Джозеф Шеридан Ле Фаню

В тусклом стекле

Эти тома автор с чувством глубокой симпатии посвящает своему давнему другу Бринсли Хоману, эсквайру

© Л. Ю. Брилова, перевод, 2004, 2019

© О. А. Варшавер, Н. А. Калошина, перевод, 1993, 2019

© С. А. Антонов, примечания, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство АЗБУКА®

Зеленый чай

Пролог

Мартин Хесселиус, врач из Германии

Я получил основательное медицинское образование и собирался практиковать в качестве терапевта или хирурга, но судьба распорядилась иначе. Обе упомянутые области медицины тем не менее интересуют меня по-прежнему. Едва вступив на избранную мной благородную стезю, я вынужден был ее покинуть, и виной тому не леность и не пустой каприз, а крохотная царапина, причиненная анатомическим скальпелем. С потерей двух пальцев, которые пришлось срочно ампутировать, еще можно было бы примириться; главное – ущерб, нанесенный здоровью, ибо с того дня я забыл, что такое хорошее самочувствие; в довершение всего мне нужно было постоянно разъезжать – жить на одном месте хотя бы в течение года доводилось нечасто.

Во время странствий я познакомился с доктором Мартином Хесселиусом и обнаружил в нем свое подобие: бродягу, врача и, более того, страстного энтузиаста медицинской науки. В отличие от меня, однако, он путешествовал по доброй воле, и, хотя в Англии богачом бы его не назвали, почитаться человеком зажиточным (как говаривали в старину) он мог вполне. В то время, когда я увидел его впервые, он был уже немолод, нас разделяло немногим менее тридцати пяти лет.

В лице доктора Мартина Хесселиуса я обрел наставника. Знания его были безграничны, интуиция потрясала. Как никто другой, доктор Хесселиус был способен сделаться кумиром в глазах юного и восторженного поклонника врачебного искусства. Мое восхищение выдержало проверку временем, выстояло против самой смерти, и в выборе объекта почитания я не ошибся – сомнений в этом нет.

Почти двадцать лет я проработал секретарем доктора Хесселиуса. Он оставил на мое попечение огромное количество рукописей; их надлежало привести в порядок, снабдить указателем и отдать в переплет. Любопытно то, как доктор излагает некоторые истории болезни. Можно подумать, что записи принадлежат двум разным людям. Обо всем увиденном и услышанном он повествует от лица человека неглупого, однако не принадлежащего к медицинскому сословию; но, покончив с подобным рассказом и выпроводив пациента через дверь собственного холла на свет божий или же через врата тьмы к обители мертвых, доктор, вновь вооружившись терминологией своей науки, переходит к анализу симптомов, постановке диагноза и прочим ученым рассуждениям.

В бумагах доктора Хесселиуса попадаются истории, которые будут интересны не только специалистам-медикам: они способны также послужить развлечению (или устрашению) обычного, далекого от медицины читателя. Нижеследующий рассказ в точности скопирован с записей доктора Хесселиуса, за исключением незначительных поправок, касающихся не сути повествования, а лишь его словесной формы. Само собой разумеется, имена действующих лиц заменены на вымышленные. Рассказчиком является сам доктор. Приводимые заметки выбраны из множества описаний болезни, составленных им шестьдесят четыре года назад, во время поездки в Англию.

Заинтересовавший меня материал изложен в нескольких письмах, адресованных другу доктора, профессору Ван Лоо из Лейдена. Адресат был по профессии не врачом, а химиком, но принадлежал к числу тех людей, которые посвящают свое свободное время изучению самых разнообразных наук: и истории, и метафизики, и медицины. Некогда вышеназванному профессору случилось даже написать пьесу.

Таким образом, рассказ отчасти утрачивает свою ценность как документ, имеющий отношение к медицинской науке, но зато выигрывает в занимательности и способен заинтересовать даже не искушенного в тонкостях врачевания читателя.

Из сопроводительной записки ясно, что письма, по-видимому, были возвращены доктору Хесселиусу после смерти профессора, в 1819 году. Некоторые из них писаны по-английски, другие – по-французски, но бóльшая часть – по-немецки. Сознаю, что мой перевод не заслуживает эпитета «изящный», но в верности оригиналу ему не откажешь. И пусть я позволил себе иные отрывки опустить, иные – подсократить, однако же не присочинил при этом ни слова.

Глава I

Доктор Хесселиус рассказывает о своей первой встрече с преподобным мистером Дженнингсом

Преподобный мистер Дженнингс высок и худ. Он средних лет; в его аккуратности, в старомодной манере одеваться проступает консервативная чопорность. Он держится, разумеется, с подчеркнутым достоинством, но без скованности, – нет, на истукана мистер Дженнингс не походит нисколько. До красавца ему далеко, однако черты лица у него правильные, и запечатлена в них безграничная доброта с примесью робости.

Я впервые увидел мистера Дженнингса однажды вечером у леди Мэри Хейдьюк. Его очевидная скромность и благожелательность располагают к нему людей при первом же знакомстве.

Гостей собралось не много, и мистер Дженнингс внес свой весьма приятный вклад в беседу. Заметно было, что он предпочитает скорее слушать, чем говорить, но речи его всегда уместны по содержанию и отточены по форме. Он ходит в любимцах у леди Мэри, которая, кажется, испрашивает у него совета по самым разным поводам и убеждена, что на свете нет человека счастливее его. Плохо же она его знает!

Преподобный мистер Дженнингс холост и, как говорят, является обладателем шестидесяти тысяч фунтов в государственных бумагах. Он не чуждается благотворительности. Его пламенное желание – подвизаться на церковной ниве, но всякий раз, когда он бывает в Уорикшире, где служит викарием, и может наконец отдаться своему святому призванию, здоровье, обычно его не подводящее, неизменно отказывает, причем весьма странным образом. Об этом мне известно со слов леди Мэри.

Да, несомненно, на мистера Дженнингса находит временами таинственная хвороба, неоднократно настигавшая его даже во время богослужения в чудесной старинной церкви в Кенлисе. Кто знает, где гнездится болезнь: в сердце или в голове. Раза три-четыре, а то и чаще, отслужив определенную часть священного ритуала, он внезапно замолкал и после некоторой паузы, судя по всему, совершенно неспособный продолжать службу, воздевал к небу глаза и руки в немой молитве, а затем, охваченный непонятным стыдом и ужасом, трепеща, сходил с кафедры и направлялся в ризницу, покинув свою недоумевающую паству на произвол судьбы. Происходили такие сцены всегда в отсутствие помощника священника. В настоящее время, отправляясь в Кенлис, мистер Дженнингс всегда заботится о том, чтобы рядом с ним в храме находилось еще одно лицо духовного звания, готовое в случае надобности принять священное бремя из его ослабевших рук.

Но стоит мистеру Дженнингсу сдать окончательно, покинуть свой приход и возвратиться в Лондон, в свой тесный дом на темной улочке в районе Пиккадилли, он чувствует себя как нельзя лучше; так полагает леди Мэри, а я придерживаюсь на этот счет особого мнения. Ну что ж, будущее покажет.

Мистер Дженнингс – джентльмен с головы до пят. Однако люди замечают в нем некоторые странности. Создается впечатление, что в нем кроется нечто непонятное. В этом отчасти повинно одно обстоятельство, о котором, насколько я понимаю, люди забывают либо просто не придают ему значения. Мне же эта особенность бросилась в глаза, причем почти сразу. У мистера Дженнингса есть манера кидать косые взгляды вниз, на ковер. Можно подумать, что он сопровождает глазами что-то движущееся. Так, разумеется, бывает не всегда, а время от времени. Но достаточно часто, чтобы, как я уже говорил, манеры мистера Дженнингса казались в определенной степени необычными. В этом соскальзывающем вниз взгляде чудятся одновременно и робость, и беспокойство.

Философствующий медик (как Вы, со свойственной Вам любезностью, меня наименовали), который при разработке теории опирается на данные, полученные в ходе своей практической деятельности, посвящает всестороннему изучению указанных данных много больше времени, чем обычный врач, и, соответственно, заметно превосходит этого последнего в том, что касается тщательности и детальности анализа: такой медик незаметно для себя самого приобретает привычку к внимательному наблюдению. Эта привычка сопровождает его повсюду, а объектом такого бесцеремонного, как полагают иные, наблюдения может стать любой, лишь бы имелась хоть малейшая надежда, что полученные таким образом данные вознаградят исследователя за его старания.

Именно упомянутая надежда и воодушевила меня, когда в небольшой приятной компании, собравшейся вечером в доме леди Мэри, я впервые встретил робкого, любезного, но сдержанного джентльмена – преподобного мистера Дженнингса. Разумеется, нижеследующие заметки включили в себя не все, что мне стало известно: детали, интересные лишь специалистам, я здесь не привожу – их можно найти в моих научных трудах.

Должен заметить, что, когда я говорю о «медицинской науке», я (и надеюсь, со временем круг моих единомышленников пополнится) употребляю этот термин в более широком смысле, чем допускает сугубо материалистический подход. Я полагаю, что окружающий нас материальный мир является конечным выражением духовного мира, его порождением и составной частью. Я считаю, что в основе человеческой личности лежит духовное начало, что дух – это организованная материя, но от материи в обычном понимании слова он отстоит столь же далеко, сколь свет или электричество; что физическое тело есть не более чем оболочка и, соответственно, смерть не кладет конец существованию человеческой личности, а всего лишь освобождает ее от физического покрова. Процесс освобождения начинается с того момента, который мы называем смертью, и завершается несколькими днями позднее пробуждением к высшей жизни.

Если поразмыслить над обрисованными выше постулатами, то обнаружится, что они имеют непосредственное отношение к медицинской науке. Однако было бы неуместно приводить здесь аргументы и анализировать следствия этой теории, признаваемой, к сожалению, лишь немногими.

И вот я, по своему обыкновению, тайком, весьма осторожно наблюдал за мистером Дженнингсом (думаю, он это заметил) и обнаружил, что он в свою очередь тоже потихоньку наблюдает за мной. Когда же леди Мэри случайно обратилась ко мне по имени, я заметил, что преподобный Дженнингс вгляделся в меня пристальней и после этого минуту-другую пребывал в задумчивости.

Затем, беседуя с одним из присутствующих, я уловил, что мистер Дженнингс не спускает с меня глаз. О причине его интереса ко мне я догадывался. Вскоре он, воспользовавшись удобным случаем, завел разговор с леди Мэри, и я, как это обычно бывает, уже не сомневался, что речь идет о моей персоне.

Священник постепенно перемещался туда, где я стоял, и вскоре между нами завязалась беседа. Когда встречаются два начитанных и много повидавших человека, можно ли сомневаться, что им найдется, о чем поговорить? Привела мистера Дженнингса ко мне отнюдь не случайность. Он знал немецкий и прочел мои «Очерки метафизической медицины» – книгу, которая скорее дает поводы для размышлений, чем устанавливает истины.

Этот весьма учтивый джентльмен, робкий и явно склонный к чтению и философствованию, который, пребывая в нашем кругу, все же казался здесь в определенной мере инородным телом, – этот человек, хранивший, как я начал подозревать, перипетии своего существования в строжайшей тайне не только от света, но и от своих ближайших друзей, осторожно взвешивал в уме ряд идей, имевших касательство ко мне.

Незаметно для него я проник в его мысли и теперь всячески старался усыпить бдительность собеседника, не выдать случайным словом, что у меня зародились кое-какие догадки по поводу как его личных обстоятельств, так и планов, связанных со мной.

После недолгой беседы на общие темы мистер Дженнингс наконец сказал:

– Меня очень заинтересовали, доктор Хесселиус, некоторые ваши работы о метафизической медицине, как вы ее называете. Я их читал на немецком лет десять-двенадцать назад. Они переведены на английский?

– Нет, уверен, что нет, в противном случае я бы об этом знал. Думаю, для перевода требуется мое согласие.

– Около двух месяцев назад я просил здешних издателей достать мне эту книгу в оригинале, на немецком, но мне сказали, что она уже разошлась.

– Да, она действительно уже несколько лет как распродана. Моему авторскому тщеславию льстит, что вы не забыли мою книжечку, хотя, – заметил я с улыбкой, – десять-двенадцать лет – достаточно большой для этого срок. Остается предположить, что либо затрагиваемые в ней предметы являются постоянной темой ваших размышлений, либо какие-то недавние события стали поводом для возобновившегося интереса к моим скромным трудам.

Эти слова и мой пристальный вопрошающий взгляд внезапно повергли собеседника в растерянность, так что он напомнил мне зардевшуюся от смущения девицу. Мистер Дженнингс уставился в пол, не зная, куда девать руки, скрестил их на груди, и на мгновение вид у него сделался не только ошеломленный, но прямо-таки виноватый.

Я воспользовался наилучшим способом преодолеть неловкость, а именно притворился, будто не заметил ее вовсе, и как ни в чем не бывало продолжал:

– Случалось, и не однажды, что у меня вновь возникал интерес к какой-либо давно оставленной теме: одна книга наводит на мысль о другой, и часто невольно приходится сломя голову гоняться за материалами, с которыми имел дело лет двенадцать назад. Если вам по-прежнему нужна моя книга, я с радостью исполню ваше желание; у меня осталось два-три экземпляра, и я почту за честь преподнести вам один из них!

– Вы чрезвычайно любезны, – отозвался мистер Дженнингс, мгновенно овладев собой. – А я уж было отчаялся; не знаю, как мне вас благодарить.

– Умоляю, ни слова более. Это, право, такая малость, что и предлагать неловко. Еще одно упоминание о благодарности, и я в порыве самоуничижения брошу книгу в огонь.

Мистер Дженнингс улыбнулся. Он осведомился, где я остановился в Лондоне, затем мы коротко поговорили о всякой всячине, после чего он удалился.

Глава II

Доктор расспрашивает леди Мэри, и она отвечает

– Я в восторге от вашего викария, леди Мэри! – воскликнул я, как только мистер Дженнингс удалился. – Он много читал, путешествовал, думал, страдал, наконец, так что из него просто обязан был выйти великолепный собеседник.

– Так оно и есть. А самое главное – он очень хороший человек, – ответила мне хозяйка дома. – Я пользуюсь его неоценимыми советами в делах, связанных со школами и прочими моими скромными начинаниями в Долбридже, и он не жалеет усилий, хлопочет, не считаясь со временем, если может быть чем-либо полезен. Вы даже представить себе не можете, сколько в нем доброты, до чего он умен.

– Приятно слышать, что мистер Дженнингс такой замечательный сосед. Я имел случай оценить его как собеседника – скромного, располагающего к себе. А к вашему описанию я тоже, сдается мне, мог бы кое-что добавить.

– Да что вы говорите!

– Во-первых, он холост.

– Да, верно. Продолжайте.

– Он писал, но теперь не пишет, забросил это занятие, вероятно, года два-три назад. Книга его была посвящена какому-то отвлеченному предмету – возможно, теологии.

– Что ж, он действительно писал книгу; не могу только припомнить о чем, но уж точно не на близкую мне тему, так что, скорее всего, вы правы. А сейчас он в самом деле больше не пишет – сомнений нет.

– И хотя он здесь сегодня не пил ничего, кроме чашечки кофе, он питает слабость к чаю – или, по крайней мере, питал, – и вкус у него экстравагантный.

– Да-да, чистая правда.

– Он пил зеленый чай, причем в больших количествах, – продолжил я.

– Ну и ну! Из-за этого зеленого чая у нас едва не доходило дело до ссор.

– Но сейчас он отказался от этой привычки?

– Да, полностью.

– А теперь еще кое-что. Знали вы его родителей?

– Обоих. Отец его умер всего лишь десять лет назад. Они жили неподалеку от Долбриджа. Мы с ними были в дружеских отношениях, – ответила леди Мэри.

– Далее: либо матери мистера Дженнингса, либо отцу – скорее всего, отцу – являлись призраки.

– Да вы волшебник, доктор Хесселиус!

– Волшебник или не волшебник, но я прав? – спросил я весело.

– Безусловно. Его отец был человек замкнутый и с причудами и вечно досаждал моему отцу пересказом своих снов. В один прекрасный день он поведал очень необычную историю – о том, как ему встретилось привидение, с которым у него завязалась беседа. Этот рассказ особенно запомнился мне по той причине, что я отчаянно боялась мистера Дженнингса-старшего. Дело происходило задолго до его смерти, во времена моего детства. Мистер Дженнингс был человек молчаливый и хмурый. Он имел обыкновение появляться в гостиной в сумерки, когда я сидела там одна. В таких случаях я воображала себе, что вижу выглядывающих у него из-за спины духов.

Я улыбнулся и кивнул.

– Ну а теперь, когда я окончательно утвердился в роли волшебника, пришла пора пожелать вам доброй ночи.

– Но как же вы все это узнали?

– По расположению планет, разумеется, как делают цыгане, – откликнулся я, и мы распрощались на веселой ноте.

На следующее утро я отослал мистеру Дженнингсу его вожделенную книжицу, приложив к ней записку. Вернувшись домой вечером, я узнал, что мистер Дженнингс наведывался сюда в мое отсутствие и оставил свою визитную карточку. Он осведомлялся, дома ли я и когда меня можно застать.

Не намеревался ли он рассказать о том, что его беспокоит, и испросить моих медицинских услуг? Надеюсь, так оно и было. Я уже успел подобрать ключ к тайне его личности. Сведения, полученные мной от леди Мэри в тот вечер, немало этому поспособствовали. И мне очень хотелось услышать подтверждение своих догадок из уст самого мистера Дженнингса. Но как побудить его к откровенности, не выходя при этом за рамки приличия? Крайне сложно. Вероятно, он и сам подумывает о беседе по душам? Сделаю все, чтобы дать ему такую возможность, и для этого, дорогой мой Ван Лоо, я намерен нанести ему завтра визит. Это будет не более чем ответная любезность с моей стороны. Таким путем я надеюсь приблизиться к цели. Удастся мой замысел или нет, об этом я вас извещу.

Глава III

Доктор Хесселиус извлекает некоторые сведения из латинских книг

Ну так вот, я побывал на Бланк-стрит. Из разговора в дверях со слугой я узнал, что мистер Дженнингс в настоящую минуту занят: беседует с неким священнослужителем из Кенлиса (прихода мистера Дженнингса). Чтобы сохранить за собой возможность явиться еще раз, я сказал, что зайду в другое время, и намеревался уже удалиться, когда слуга извинился и, окинув меня взглядом несколько более внимательным, чем пристало человеку его положения, спросил, не я ли доктор Хесселиус. Получив утвердительный ответ, слуга сказал: «Раз так, сэр, то не разрешите ли мне доложить об этом мистеру Дженнингсу, поскольку он, как мне известно, очень желает вас видеть?»

Слуга скоро вернулся и сообщил, что мистер Дженнингс просит меня подождать в его кабинете (который заменяет гостиную), где он через несколько минут ко мне присоединится.

Комната действительно заслуживала названия кабинета, даже более того – библиотеки. Высокий потолок, два высоких окна, пышные темные гардины. Помещение оказалось значительно обширней, чем можно было ожидать, и всюду, от пола до потолка, громоздились книги. Верхний ковер – а я, вступив на него, почувствовал, что под ним имеется еще один, а то и два, – турецкий. Ноги мои ступали совершенно беззвучно. Узкие окна из-за соседних книжных шкафов оказывались в глубоких нишах. А в целом комната, очень уютная, даже роскошная, выглядела мрачноватой. Добавьте сюда еще нерушимую тишину, и впечатление получится едва ли не тягостное. Впрочем, на мое тогдашнее расположение духа влияли, вероятно, еще и какие-то побочные факторы. Преподобный Дженнингс казался мне человеком необычным, и в этом на редкость безмолвном доме, на пороге абсолютно беззвучной комнаты, я был охвачен неким особым предчувствием. Полумрак, заполнившие все вокруг книги (кроме них на стенах висели только два узких зеркала) не располагали к бодрости.

В ожидании мистера Дженнингса я от нечего делать стал рассматривать книги на полках. Среди книг, стоявших корешками вверх на полу под полками, я неожиданно обнаружил полное издание «Arcana Cælestia»[1] Сведенборга. Это были очень красивые тома in folio[2] в аккуратных кожаных переплетах, приличествующих богословскому сочинению, с золочеными надписями и пунцовым обрезом. В нескольких имелись закладки. Один за другим я взгромоздил фолианты на стол и, открыв заложенные страницы, прочел высказывания на величавой латыни, которые были отмечены на полях карандашом. Некоторые из них, в переводе на английский, я привожу ниже.

«Когда открыто внутреннее око человека, око его души, тогда ему являются вещи, принадлежащие к иному миру, обычному зрению недоступные…

Мне дано было узреть внутренним оком потусторонний мир яснее, чем я вижу здешний. Это свидетельствует о том, что внешнее зрение происходит от внутреннего, а последнее в свою очередь от еще более глубокого, и так далее…

Каждого человека сопровождает не менее двух злых духов…

Духи зла и в речах проворны, но при этом язык их резок и суров. Однако не всем их речам присущи бойкость и напор: в некоторые из них порочные мысли вкраплены едва заметно.

Те злые духи, что сопутствуют человеку, суть выходцы из ада, однако в аду более не пребывают, но исторгнуты оттуда. Их место при этом между небесами и преисподней, и зовется оно миром духов. Духи, вселившиеся в человека, будучи в названном мире, от адских мук удалены, но разделяют все без изъятия помыслы и страсти человека, а следственно, и в наслаждениях с ним едины. Ввергнутые же снова в ад, они возвращаются к тому, чем были ранее…

Когда бы злым духам дано было постичь, что, связанные с человеком, они имеют притом отдельное от него существо, когда бы в их власти было перемещаться в его теле и проникать в его различные члены, то они бы измыслили тысячу способов повредить человеку, ибо в них живет лютая к нему ненависть…

И вот, зная, что я есть человек, облеченный телом, они не оставляли попыток сокрушить меня, и не только тело мое, а первее всего душу, ибо вовлечь в погибель человека ли, духа ли есть величайшая радость для посланцев ада, однако Господь неизменно оборонял меня. Узрите же, сколь опасно человеку иметь общение с духами, если не укрывает его твердыня веры…

Сопутствование человеку – старательнее всего хранимая от духов тайна; иначе, прознав об этом, они бы обратили к нему злонамеренные речи, желая погубить его…

Излюбленное услаждение адских сил – вредить человеку и увлекать его к вечной погибели».

Я обратил внимание на длинную запись в конце страницы, сделанную остро отточенным карандашом. Аккуратный почерк принадлежал мистеру Дженнингсу. Ожидая увидеть комментарии к тексту, я прочел несколько слов и остановился в удивлении, ибо обнаружил нечто совершенно иное. Записи начинались словами: «Deus misereatur mei» – «Господи, сжалься надо мной». Убедившись таким образом, что едва не вторгся в тайники чужой души, я отвел глаза, захлопнул книгу и поставил на прежнее место все тома, за исключением одного, заинтересовавшего меня, в который, как и пристало книжнику и отшельнику, ушел с головой, забыв даже думать об окружающем мире и о том, где сейчас нахожусь.

Я читал страницы, где речь идет об «олицетворениях» и «соответствиях» (таковы термины, употребляемые Сведенборгом), и дошел до того места, где говорится, что злой дух глазам любого существа, ему не родственного, предстает, по закону соответствия, в образе свирепого и ужасного зверя (fera), олицетворяющего те вожделения, которые ему присущи. Тема трактуется подробно, с описанием многих разновидностей этих зверей.

Глава IV

Книгу читали двое

Я читал, водя краем пенала по строчке, и вдруг что-то заставило меня поднять глаза.

Прямо передо мной в одном из уже упомянутых зеркал отражалась высокая фигура моего друга, мистера Дженнингса, который, склонясь над моим плечом, углубился в чтение той же страницы, что и я. Лицо его, мрачное, искаженное волнением, трудно было узнать.

Я повернулся к нему и встал. Он тоже выпрямился и, с усилием изобразив улыбку, проговорил:

– Я вошел, поздоровался, но вас было не оторвать от книги, поэтому я не удержался от любопытства и позволил себе – боюсь, бесцеремонно – взглянуть, что вы читаете. Вам ведь довелось уже много ранее ознакомиться с трудами Сведенборга?

– Да, разумеется! Сведенборгу я обязан многим, следы его влияния вы обнаружите в той книжке о метафизической медицине, к которой вы проявили столь лестный для меня интерес.

Какие старания ни прилагал мой собеседник в попытках изобразить беззаботность, по его слегка порозовевшему лицу я понял, что он взволнован.

– Едва ли это мне по плечу, я ведь плохо знаю Сведенборга, – ответил он. – Эти тома я приобрел недели две назад. Как мне показалось – судя по той малости, что я успел прочесть, – они способны повергнуть в трепет человека, ведущего уединенную жизнь. Я не хочу сказать, что это произошло со мной, – добавил он с улыбкой. – Весьма признателен за книгу. Надеюсь, вы получили мою записку?

Я произнес все те фразы, какие диктовались вежливостью и скромностью.

– Еще ни одна книга не задевала меня за живое так, как эта, – продолжал Дженнингс. – Я заметил сразу: за ней стоит нечто большее, чем изложено на бумаге. Вы знакомы с доктором Харли? – спросил он внезапно.

(Между прочим замечу, что так звался один из наиболее выдающихся врачей, практиковавших в Англии. – Издатель.)

Я успел познакомиться с доктором Харли и, поскольку имел к нему рекомендательные письма, удостоился в высшей степени любезного приема. Кроме того, пока я был в Англии, он оказал мне немалые услуги.

– Большего дурня мне, пожалуй, встречать не доводилось, – отрезал мистер Дженнингс.

Впервые я слышал от него такое резкое высказывание, да еще по поводу столь уважаемой особы. Я слегка опешил:

– В самом деле? А в чем это проявляется?

– В профессиональной области.

Я улыбнулся.

– Я вот что имею в виду, – продолжал он. – Мне представляется, что он наполовину слеп. То есть половина того, что он видит, окутана тьмой, другая же ясна и до неправдоподобия прозрачна. И хуже всего то, что такое восприятие он культивирует в себе намеренно. Мне его не понять: он постоянно увиливает. Я немного знаю Харли как врача, но в области медицины меня тянет сравнить его с паралитиком: мозг его наполовину мертв. Как-нибудь при случае – а таковой непременно представится, – я расскажу вам об этом во всех подробностях, – говорил Дженнингс с легкой дрожью в голосе. – Насколько мне известно, вы собираетесь пробыть в Англии еще не один месяц. Если в это время мне придется ненадолго отлучиться из города, не разрешите ли побеспокоить вас письмом?

– Буду счастлив, – заверил я.

– Весьма признателен. В Харли я разочаровался совершенно.

– Он склоняется в сторону материалистической школы, – заметил я.

– Материалист до мозга костей, – поправил меня Дженнингс. – И передать не могу, как раздражает такая позиция тех, кто мыслит глубже. Пожалуйста, не говорите никому из наших общих знакомых, что я захандрил. Я держу в тайне от всех, даже от леди Мэри, что обращался к доктору Харли, да и вообще к врачам. Так что прошу вас: ни слова об этом. В случае приближения приступа я напишу вам, если разрешите, а будучи в городе, обращусь напрямую.

В моей голове роились всевозможные догадки, и я невольно устремил на священника испытующий взгляд. Дженнингс на миг опустил глаза и произнес:

– Вы, без сомнения, раздумываете над вопросом, почему бы мне теперь же не сообщить вам, в чем дело, или строите гипотезы на этот счет. Можете ломать голову хоть до второго пришествия – это бесполезно.

Он покачал головой, и по его лицу солнечным лучиком мелькнула улыбка, но внезапно она скрылась за набежавшим на нее облаком, и мистер Дженнингс сквозь стиснутые зубы набрал в легкие воздух: так вдыхают люди, испытывающие сильную боль.

– Печально слышать, что вам приходится опасаться за свое здоровье; если понадобится помощь врача, обращайтесь ко мне в любую минуту. Излишне добавлять, что я не злоупотреблю вашим доверием.

Тут мистер Дженнингс перевел разговор на совершенно иные темы, и вскоре я довольно весело откланялся.

Глава V

Доктор Хесселиус получает приглашение в Ричмонд

Хотя расстались мы на мажорной ноте, но ни он, ни я к веселью расположены не были. Пусть я врач и нервы мои закалены, но иногда бывает так, что выражение человеческого лица – этого зеркала души – выводит меня из равновесия. Взгляд мистера Дженнингса преследовал меня; он настолько потряс мое воображение, что пришлось отказаться от прежних планов на вечер и отправиться в оперу, дабы развеяться.

Дня два или три я не получал известий ни от Дженнингса, ни о нем, а затем мне вручили довольно бодрую, исполненную надежд записку. Там было сказано, что ему в последние дни стало значительно лучше, – можно сказать, он совсем здоров, а потому намерен на месяц-другой вернуться в свой приход и посмотреть, что из этого получится. Он не устает благодарить небо за свое – как надеется – выздоровление.

Через день-другой я увиделся с леди Мэри, и она подтвердила то, о чем говорилось в записке. Леди Мэри сказала, что мистер Дженнингс в настоящее время находится в Уорикшире – вновь приступил к выполнению своих пасторских обязанностей в Кенлисе. Она добавила: «Я начинаю верить, что мистер Дженнингс абсолютно здоров, да и прежде не страдал ничем, кроме нервов и воображения. У нас у всех нервы не в порядке, но, думаю, от такого недуга есть средство: работа. К нему он и обратился. Не удивлюсь, если мы еще год его здесь не увидим».

И все же двумя днями позже я держал в руках письмо, посланное мистером Дженнингсом из его дома вблизи Пиккадилли:

«Дорогой сэр!

Я снова в Лондоне. Мои надежды обернулись ничем. Если буду в силах увидеться с Вами, то отправлю письмо с просьбой зайти ко мне. Теперь же я слишком плох – попросту не способен рассказать Вам все, что мне хотелось бы. Прошу, не упоминайте обо мне в разговорах с моими знакомыми. Я сейчас не в состоянии ни с кем видеться. А Вам я, с Божьей помощью, вскоре еще дам о себе знать. Пока что я собираюсь ненадолго съездить в Шропшир, к родным. Храни Вас Господь! По возвращении надеюсь встретиться с Вами, и пусть встреча наша окажется более радостной, чем это письмо».

Неделей позже я наведался к леди Мэри. Лондонский сезон подошел к концу, поэтому все знакомые леди Мэри, по ее словам, уже разъехались, а она сама намеревалась со дня на день отправиться в Брайтон. Леди Мэри сказала, что получила из Шропшира известие – от племянницы Дженнингса, Марты. Из письма она поняла только, что мистер Дженнингс чем-то обеспокоен и пребывает в подавленном настроении. Здоровые люди не принимают такие слова всерьез, но какие же муки таятся за ними иной раз!

В дальнейшем новостей о мистере Дженнингсе долго не поступало. Лишь на исходе пятой недели я получил от него письмо. Вот что там было сказано:

«Я жил за городом, сменил климат, обстановку, окружение – сменил все, кроме самого себя. Я решил – я преисполнен решимости – все Вам рассказать. Если это не нарушит Ваши планы, жду Вас у себя сегодня, завтра или послезавтра, но умоляю, приходите как можно скорее. Вы и представить себе не можете, как я нуждаюсь в Вашей помощи. У меня есть дом в Ричмонде, в тихом месте. Там я теперь и нахожусь. Надеюсь, Вы найдете время пообедать со мной, или позавтракать, или даже попить чаю. Найти меня проще простого. Слуга с Бланк-стрит, который доставит эту записку, будет ждать у Ваших дверей в коляске в любой удобный для Вас час, я же всегда на месте. Вы скажете, конечно, что мне не следует оставаться в одиночестве. Но я перепробовал все. Приходите и убедитесь сами».

Я позвал слугу и сказал, что собираюсь к мистеру Дженнингсу в тот же вечер.

Вечером, когда я по короткой сумрачной аллее из вязов подъезжал к старомодному кирпичному дому, затененному и почти совсем скрытому густой листвой, мне подумалось, что лучше бы мистер Дженнингс остановился в меблированных комнатах или в гостинице. Избрав это место, такое унылое и безмолвное, он поступил необдуманно. Дом, как я узнал, принадлежал мистеру Дженнингсу. Проведя день или два в городе, но решив почему-то, что оставаться там долее ему невмоготу, мистер Дженнингс прибыл сюда. Объяснялся этот переезд, вероятно, тем, что здесь он жил на всем готовом, был предоставлен сам себе и свободен от необходимости думать и принимать решения.

Солнце уже село, и с запада струился красноватый рассеянный свет, какой бывает только вечером, – зрелище, знакомое каждому. В холле было совсем темно, но в дальнюю гостиную, окна которой выходили на запад, проникал все тот же сумеречный свет.

Я сел и устремил взгляд в окно: деревья, в изобилии росшие окрест, были залиты медленно меркнувшим заревом, величественным и печальным. В углах комнаты уже сгустились тени; очертания предметов начали расплываться, сумрак постепенно проникал и в мое воображение, готовое к встрече с чем-то зловещим. Так я дожидался в одиночестве, пока не явился мистер Дженнингс. Открылась дверь передней комнаты, и, плохо различимая в красноватом вечернем освещении, показалась его высокая фигура. Он вошел неспешно, крадущимися шагами.

Мы обменялись рукопожатием, и Дженнингс уселся рядом со мной у окна, где было еще достаточно светло, чтобы видеть лица друг друга. Он тронул меня за рукав и, минуя околичности, сразу же приступил к рассказу.

Глава VI

Как мистер Дженнингс впервые обнаружил, что он теперь не один

Перед нами на западе слабо светился небосклон, величаво раскинулись безлюдные в те дни леса Ричмонда, а вокруг сгущался сумрак, и на неподвижном лице моего собеседника (оставаясь добрым и ласковым, оно все же изменилось: увидев его, вы сказали бы, что это лицо страдальца) покоился случайный тусклый отблеск вечерней зари; бывает так, что это неяркое сияние внезапно выхватывает из тьмы какой-нибудь предмет и на его поверхности мгновение-другое пляшут неотчетливые светлые блики. Тишина не нарушалась ничем – ни дальним громыханием экипажа, ни лаем собаки. Внутри дома также царило безмолвие – уныние холостяцкого жилища, которое посетила болезнь.

Вглядываясь в это искаженное мукой лицо, странно рдевшее на фоне темноты и похожее на портрет кисти Схалкена, я догадывался, какого рода историю мне предстоит услышать, но о конкретных подробностях не имел ни малейшего представления.

– Началось это, – произнес мистер Дженнингс, – пятнадцатого октября, тому назад три года, одиннадцать недель и два дня. Я веду точный счет, ибо каждый новый день приносит новую муку. Если вы заметите, что я упустил в своем рассказе какую-нибудь существенную подробность, скажите об этом сразу… Года четыре назад я приступил к работе, ради которой мне пришлось очень много читать и размышлять. Посвящена она была религиозной метафизике древних.

– Как же, – вставил я, – религия просвещенного, философствующего язычества, не имеющая ничего общего с идолопоклонством. Широкое и весьма интересное поле для исследований.

– Да, но опасное для разума – я имею в виду разум христианина. Язычество – единая система, включающая в себя все аспекты мировосприятия. Языческая вера вовлекает в свой порочный круг и искусство, в котором как стиль, так и предмет представляют собой не что иное, как коварное, погибельное прельщение. Господи помилуй!

Я писал и писал, я засиживался за этим занятием допоздна. Я обдумывал тему своей работы везде и всюду, куда бы ни занесли меня ноги; я пропитался ею до мозга костей. Вспомните материальную культуру язычества: в ней всегда в той или иной степени присутствует красота. Язычество восторгает и увлекает; оно заставило меня забыть об осторожности. – Он тяжко вздохнул. – Я полагаю, каждый ученый, пишущий серьезное исследование, работает, как выразился один мой приятель, на чем-нибудь: чае, к примеру, кофе или табаке. Мне кажется, при этом мы расходуем определенный материал, который должен время от времени восполняться, или же ударяемся за философскими занятиями в абстракции, и разум чересчур высоко воспаряет над телом, если не напоминать ему о связи с бренным миром при помощи каких-либо ощущений. Во всяком случае, я испытывал подобную потребность и удовлетворял ее. Моим помощником стал чай: сперва самый обычный, черный и не слишком крепкий, но пил я его в больших количествах, а со временем еще увеличил концентрацию. Никаких неприятных последствий я не испытывал. Потом принялся за зеленый чай и нашел, что он приятней: проясняет мысли и обостряет ум. Я стал пить его часто, но обычной крепости, дающей наилучший вкус. Работал я в Ричмонде, благо обстановка здесь такая спокойная. Я засиживался и писал допоздна, как раз в этой комнате, и по привычке все попивал чай – зеленый чай. Я готовил его прямо на столе, в металлическом чайничке, который подвешивал над лампой. Между одиннадцатью и двумя или тремя часами ночи, когда наступала пора ложиться спать, я устраивал чаепитие раза два-три. В городе я бывал каждый день. Я не монах и на бирюка, насколько могу судить, не похож ничуть. Час-другой мне приходилось проводить в библиотеке, отыскивая необходимые сведения и цитаты из сочинений авторитетных специалистов, но, кроме того, я, по своему обыкновению, часто встречался с друзьями и с удовольствием проводил время в их обществе – короче, наслаждался жизнью, как никогда ранее.

Я свел знакомство с владельцем нескольких редких старинных книг, изданных в Германии на средневековой латыни, и почитал себя счастливчиком оттого, что могу подержать их в руках. Мой благодетель жил в Сити, в отдаленном квартале. Однажды я засиделся у него дольше обычного. Выйдя на улицу и не увидев поблизости ни одного кеба, я поддался искушению сесть в омнибус, который ходил вблизи моего дома. Когда омнибус достиг одного старого здания (вы, возможно, обратили на него внимание, там с обеих сторон от двери растет по четыре тополя), было уже темно – темнее, чем сейчас. Со мной вместе вошел единственный, за исключением меня самого, пассажир. Мы поехали быстрей. Были сумерки. Я удобно устроился в уголке у двери и предался приятным раздумьям.

Внутри омнибуса было почти совсем темно. В углу напротив, в передней части салона, я заметил два кругляшка, светившихся красноватым отраженным (как мне показалось) светом. Расстояние между ними составляло около двух дюймов. Они напоминали две медные пуговички, какие нашивают на свои кители яхтсмены. Я принялся лениво размышлять об этой, как я полагал, безделице. Из какого источника струится этот густо-красный, хотя и неяркий свет и в чем он отражается: в стеклянных бусинах, пуговичках, безделушке? Омнибус все ехал, слегка погромыхивая, до моего дома оставалось около мили. Я еще не разрешил загадку, и вскоре мне показалось, что она труднее, чем я думал вначале, так как две светящиеся точки, внезапно дернувшись, переместились ближе к полу, оставаясь по-прежнему на одной высоте, да и расстояние между ними не изменилось. Потом они вдруг взлетели до уровня моего сиденья и исчезли из виду.

Тут любопытство разобрало меня по-настоящему, но не успел я поразмыслить, как снова увидел два тусклых огонька, и опять у самого пола. Вновь они исчезли и затем появились в том же углу, что и прежде.

Не сводя глаз с этих крохотных красных кружков, я стал потихоньку продвигаться к ним поближе.

В омнибусе было слишком мало света. Я склонился вперед, пытаясь разглядеть, что же это за огоньки. Притом и светящиеся пятнышки чуть придвинулись ко мне. Я начал различать очертания какого-то темного предмета и вскоре увидел достаточно ясно, что это небольшая черная обезьянка, которая тянула мордочку мне навстречу. Заинтересовавшие меня кружки оказались ее глазами, и мне почудилось, что она скалит зубы.

Я отпрянул, опасаясь, что обезьяна прыгнет на меня. Оставалось предположить, что кто-то из пассажиров по рассеянности забыл здесь этого уродца. Желая разведать, как настроено животное, но не решаясь воспользоваться для этого своей пятерней, я осторожно ткнул зверя зонтиком. Обезьяна не шевельнулась, а зонтик прошел сквозь нее. Да, зонтик проходил насквозь, туда и обратно, не встречая ни малейшего сопротивления.

Я бессилен дать вам понятие о том ужасе, какой тогда испытал. Убедившись, что передо мной иллюзия (как я тогда решил) и мне нельзя уже доверять своим собственным глазам, я был испуган настолько, что несколько мгновений не мог отвести взгляд от глаз зверя. Я все смотрел, а животное немного отскочило и забилось в угол. В панике, сам не помню каким образом, я очутился у двери и, высунув голову наружу, принялся глотать воздух. Глядя на стоявшие вдоль дороги деревья и фонари, я с радостью убедился, что реальность все еще существует.

Я остановил омнибус и вышел. Когда я расплачивался, кондуктор окинул меня пристальным взглядом. Надо полагать, он усмотрел нечто необычное в моей внешности и манере держаться, и это неудивительно: ни разу в жизни я не чувствовал себя столь странно.

Глава VII

Странствие: стадия первая

Когда омнибус укатил, я очутился на дороге один и принялся внимательно осматриваться, опасаясь, что обезьяна последовала за мной. К своему несказанному облегчению, я ее не обнаружил. Не могу вам передать, какое потрясение я в тот день испытал и как возблагодарил небеса, когда решил, что избавился от призрака.

Я вышел из омнибуса слишком рано: до дома оставалось еще две-три сотни шагов. Вдоль пешеходной дорожки тянется кирпичная стена, за стеной – изгородь из тиса или другого темного вечнозеленого растения, а еще дальше выстроились в ряд красивые деревья – вы их, вероятно, заметили, когда добирались сюда.

Кирпичная стена доходит мне до плеча. Случайно подняв глаза, я обнаружил обезьяну, которая на четвереньках ковыляла или кралась по стене, не отставая от меня ни на шаг. Я застыл на месте, охваченный ужасом и отвращением. Она тоже остановилась и села, положив свои длинные лапы на колени и сверля меня взглядом. Видны были только ее очертания: тьма скрадывала детали, но черному фону все же не хватало густоты, чтобы необычное свечение обезьяньих глаз стало заметным. Однако я различал эти неяркие красные огоньки. Обезьяна не скалила зубы, не проявляла никаких признаков раздражения; вид у нее был угрюмый и вялый, и она не спускала с меня глаз.

Я отпрянул и оказался на середине дороги. Это движение было невольным. Я стоял там и смотрел на обезьяну. Она сидела неподвижно.

Инстинкт подталкивал меня сделать хоть что-нибудь. Я развернулся и быстро пошел в сторону города, краем глаза следя за животным. Оно поспешило за мной.

Там, где у поворота дороги стена кончается, обезьяна соскочила на землю, двумя прыжками догнала меня и по-прежнему держалась ко мне вплотную, как привязанная, хотя я и прибавил шагу. Она жалась к моей левой ноге, и мне казалось, что я вот-вот на нее наступлю.

На дороге было пусто и тихо, тьма сгущалась с каждой минутой. Испуганный и растерянный, я остановился и повернулся кругом, в сторону дома. Пока я стоял неподвижно, обезьяна отдалилась ярдов на пять-шесть и, не сходя с места, наблюдала за мной.

Не подумайте, что я воспринимал происходящее хладнокровно. Мне, как и всем прочим, доводилось, конечно, читать о «фантомных иллюзиях», как окрестили это явление ваши коллеги-врачи. Я понял, с чем имею дело, и осознал, что случилась беда.

Подобного рода болезни, как пишут специалисты, бывают кратковременными, но могут принять и затяжной характер. Я читал о случаях, когда видение, вначале безобидное, постепенно превращалось в столь ужасное, что нервы жертвы не выдерживали. Стоя на дороге в полном одиночестве (если не считать моего хвостатого спутника), я вновь и вновь успокаивал себя словами: «То, что ты видишь, вызвано болезнью, самым обычным заболеванием, вроде оспы или невралгии. Так утверждают все медики, а философы подкрепляют их суждение доказательствами. Не будь глупцом. Ты ложился спать под утро, пищеварение у тебя вконец расстроено. Вылечишь свою нервную диспепсию, и, с Божьей помощью, все встанет на свои места». Верил ли я тому, что говорил? Ни единому слову, подобно всем другим несчастным, попавшим до меня в те же адские сети. Я напускал на себя ложную храбрость, наперекор тому, что чувствовал, более того – знал.

Я двинулся в обратный путь. Пройти предстояло всего лишь несколько сотен ярдов. Я принудил себя смириться со своим несчастьем, но оправиться от потрясения не сумел.

Ночь я решил провести дома. Зверь наступал мне на пятки, и мне припомнилось, как ведет себя уставшая лошадь или собака, когда ее тянет домой.

Пойти в город я побоялся. Я опасался встретить знакомых, так как понимал, что мне не скрыть своего волнения. Кроме того, отправиться сейчас куда-нибудь развлекаться или бродить, пока не доведу себя до изнеможения, значило чересчур круто изменить свои привычки. Обезьяна выждала у двери, пока я не поднялся по ступенькам, а когда открылась дверь, вошла следом за мной.

В тот вечер я не пил чаю. Я заменил его сигарами и бренди, разведенным водой. Замысел мой заключался в том, чтобы попытаться воздействовать на свой организм путем отказа от привычек, а именно некоторое время пожить ощущениями и поменьше рассуждать. Я поднялся сюда, в гостиную. Сел там же, где сижу сейчас. Обезьяна взобралась на столик, стоявший тогда вон там. Вид у нее был пришибленный и вялый. Я не знал, чего ожидать, и потому глядел на нее неотрывно. Она тоже смотрела на меня. Я различал блеск ее полуприкрытых глаз. Она не спит никогда и вечно сверлит меня взглядом. Так бывает всюду и всегда.

Остаток того вечера я не стану живописать в подробностях. Расскажу-ка лучше о том, как прошел весь первый год. Ведь протекал он довольно однообразно. Опишу, как выглядит обезьяна при дневном свете. Какие странности мне доводится наблюдать ночью, я поведаю позже. Это некрупная обезьянка, черная с головы до пят. Обращает на себя внимание лишь одно: сквозящая в ее облике злобность, поистине безграничная. В тот год она выглядела слабой и больной. Но под покровом хмурой апатии всегда проступала неослабевавшая враждебность. Все это время обезьяна держалась так, будто поставила себе целью наблюдать, но в то же время причинять как можно меньше беспокойства. Она не сводила с меня глаз и была рядом постоянно, при свете и в темноте, днем и ночью. Избавлял меня от нее только сон, а еще, случалось, она исчезала на несколько недель подряд, непонятно почему.

В потемках она видна не хуже, чем днем. Я говорю не только о глазах. Ее окружает ореол, напоминающий свечение тлеющих угольков. Он следует за ней неизменно.

Ее временному исчезновению предшествуют каждый раз одинаковые обстоятельства. Происходит это всегда ночью, в темноте. Обезьяна проявляет сперва признаки беспокойства, затем – ярости; она наступает на меня со сжатыми кулаками, гримасничая и трясясь, вслед за тем в камине появляется пламя. Я никогда не развожу огня в камине: мне не заснуть, если в спальне топится камин. Обезьяна, дрожа от ярости, подбирается все ближе к огню. Ее бешенство достигает наконец предела, и тогда она прыгает в камин и исчезает в каминной трубе.

Когда описанная сцена разыгралась в первый раз, я решил, что наступило избавление. Я почувствовал себя другим человеком. Прошел день, ночь – обезьяна не возвращалась. Неделя блаженства, другая, третья. Я не уставал благодарить небеса. Миновал месяц свободы, и внезапно обезьяна вернулась.

Глава VIII

Стадия вторая

Обезьяна вновь стала моим спутником, и злоба ее, дотоле дремавшая, пробудилась. Во всем прочем обезьяна оставалась прежней. Непривычная агрессивность поначалу проявлялась в ее движениях и облике, а затем нашла себе новый выход.

Первое время, знаете ли, бросались в глаза только возросшая живость и угрожающий вид обезьяны, словно в ней все время зрел какой-то людоедский замысел. И она по-прежнему не спускала с меня глаз.

– А где она сейчас? – спросил я.

– Сейчас ее нет, – отвечал мой собеседник, – она отсутствует уже ровно две недели и один день. Временами я не вижу ее месяца по два, однажды даже три. Она пропадает каждый раз самое малое на две недели, пятнадцать дней – это наименьший срок. Раз пятнадцать дней прошло, она может вернуться в любую минуту.

– А что бывает, когда обезьяна возвращается?

– Ничего особенного. Просто она опять преследует меня повсюду. Стоит отвести взгляд от книги или повернуть голову, и я снова вижу, как она за мной наблюдает, и до поры до времени от нее уже не избавиться. До сегодняшнего дня я никому об этом не рассказывал так подробно.

Я обратил внимание на то, что мистер Дженнингс возбужден, бледен как смерть и непрестанно подносит ко лбу платок. Мне показалось, что он утомился, и я предложил зайти к нему завтра утром еще раз, но он ответил:

– Я бы предпочел, чтобы вы выслушали меня сегодня, если вам не трудно. Рассказ уже подходит к концу, так что лучше разделаться с ним побыстрее. Доктор Харли не стал слушать все эти подробности. Но вы не просто врач, вы философ. Вы отводите душе то место, которое ей подобает. Если это не видение, а реальность…

Он примолк, устремив на меня беспокойный, испытующий взгляд.

– В свое время мы это обсудим, и очень подробно. Я скажу вам все, что думаю по этому поводу, – пообещал я.

– Меня это радует. Так вот, если то, что я видел, реальность, то она берет надо мной верх; мою душу гложет адская мука. Оптические нервы, сказал доктор Харли. Будто нет других каналов восприятия! Помоги мне, Боже всемогущий! Так слушайте.

Со временем обезьяна обретала все новые опасные способности. Ее злоба переросла в агрессивность. Около двух лет назад, когда некоторые разногласия, разделявшие нас с епископом, были улажены, я переехал в свой приход в Уорикшире, намереваясь всецело отдаться пастырским обязанностям. И тут случилось происшествие совершенно непредвиденное, хотя, поразмыслив, я пришел к выводу, что чего-то подобного следовало ожидать. Я говорю так вот почему…

Заметно было, что каждое слово дается теперь мистеру Дженнингсу с трудом. Он часто вздыхал, и временами казалось, что силы его на исходе. Но волноваться он перестал и походил на больного, изнемогшего в борьбе со смертью.

– Однако прежде всего надобно рассказать вам о моем приходе, Кенлисе.

Когда я добирался отсюда в Долбридж, обезьяна была рядом. Она сопутствовала мне во время поездки и ходила за мной по пятам в Кенлисе. Когда я приступил к выполнению своих обязанностей, с этой тварью произошла еще одна перемена. Она явно вознамерилась всячески мне мешать. Она была моим спутником повсюду: у аналоя, на кафедре, подле дарохранительницы. Дошло до того, что она вспрыгивала на открытую Библию и сидела там, из-за чего я не в состоянии был прочесть ни строчки. Случалось это неоднократно.

Я временно покинул Долбридж. Мне пришлось полностью довериться доктору Харли и покорно исполнять все его предписания. Он провел немало времени, размышляя над моей болезнью. Видно, мой случай показался доктору Харли интересным. Вначале лечение шло успешно. Почти на три месяца я был избавлен от своей мучительницы и считал уже, что спасен окончательно. С разрешения врача я вернулся в Долбридж.

Ехал я в почтовой карете. Я был в отменном настроении, более того – счастлив и преисполнен благодарности. Я возвращался в свой приход исцеленным (как тогда казалось), и мне не терпелось приступить к службе. Вечер был ясный и теплый, в природе царила радостная безмятежность. Помню, какое ликование переполнило мою душу, когда наконец между деревьями мелькнул шпиль кенлисской церкви. На подъезде к Кенлису церковная башня впервые оказывается на виду как раз в том месте, где пересекает дорогу небольшая речка, служащая границей прихода. Речушка протекает под землей, забранная в трубу, а там, где она на краю дороги является на поверхность, установлен камень со старинными письменами. Когда мы миновали эту точку, я откинулся на спинку сиденья и тут же обнаружил в углу кареты обезьяну.

На миг я ощутил приближение обморока, а вслед за тем меня охватил ужас. Я окликнул кучера, вышел из кареты, сел на обочину и предался немой молитве. Спокойствие отчаяния снизошло на меня. В свой приход я возвратился не один, а со спутником. Все та же напасть, что и раньше, после краткой борьбы одолела меня. Вскоре я покинул Кенлис.

Я уже говорил вам, – продолжал мистер Дженнингс, – что эта тварь стала временами проявлять агрессивность. Немного поясню. Когда я произносил молитву и даже когда мысленно обращался к Богу, обезьяну охватывала невероятная злоба. Кончилось тем, что она стала меня прерывать. Вы спросите, каким образом безъязыкий, бестелесный призрак добивался своего? Дело в том, что всякий раз, когда я мысленно возносил молитву, обезьяна оказывалась передо мной, все ближе и ближе.

Она вспрыгивала на стол, на спинку стула, на каминную полку и принималась медленно раскачиваться из стороны в сторону, не спуская с меня глаз. Эти однообразные движения непонятным образом рассеивали мысли и поглощали внимание, и вскоре я обнаруживал, что голова моя пуста. Если бы я не вскакивал, чтобы стряхнуть с себя оцепенение, я бы тронулся умом. Эта злобная тварь прибегает и к другим приемам, – продолжал священник с тяжким вздохом. – К примеру, когда я во время молитвы закрываю глаза, она подбирается все ближе и ближе и в конце концов становится видимой. Признаю, это противоречит законам физики, но что есть, то есть: я вижу ее, вижу с закрытыми глазами. От этого у меня ум заходит за разум, силы изменяют и приходится подниматься с колен. Кому довелось пережить подобное, тот знает, что такое отчаяние.

Глава IX

Стадия третья

Замечаю, доктор Хесселиус, что выслушиваете вы меня, не упуская ни единого слова, потому нет нужды просить вас с особым вниманием отнестись к продолжению моего рассказа. Все только и делают, что толкуют о зрительных нервах да о фантомных иллюзиях, словно зловредной силе, привязавшейся ко мне, недоступны иные пути воздействия, помимо органа зрения. Плохо же они ее знают. В первые два года моих мук адское видение и в самом деле оставалось не более чем оптическим образом. Но подобно тому, как вслед за нежным касанием губ наша пища испытывает на себе разрушительную мощь зубов, как в колесо машины попадает вначале кончик мизинца, а затем туда затягивает всю руку и наконец всего человека целиком, так и адская машина ухватывает кончик тончайшего нерва, а следом происходит то, что произошло со мной: она постепенно поглощает несчастного смертного полностью. Да, доктор, такова и моя участь. Я беседую с вами, я молю о помощи, а сам чувствую, что мольбы мои бессильны и призыв не будет услышан.

Он волновался все более, и я постарался успокоить его, убедить не поддаваться отчаянию.

Пока мы беседовали, наступила ночь. Пейзаж за окном слабо виднелся в лунном свете. Я сказал:

– Распорядитесь, чтобы принесли свечи, если вам не хочется сидеть в потемках. Полутьма ведь навевает странные мысли. Мне бы хотелось, чтобы, пока я не поставлю диагноз, вы вели себя, по возможности, как обычно.

– Свет ли, тьма – меня это волнует, только когда я пишу. А так пусть бы ночь никогда не кончалась. Сейчас я намереваюсь рассказать вам, что случилось год назад. Эта тварь заговорила.

– Заговорила? Что вы имеете в виду: она стала разговаривать как человек?

– Да, она произносит слова и целые предложения очень связно и отчетливо, но есть одна странность. Ее голос отличен от человеческого. Он доходит не через уши, а звучит в голове, как пение.

Ее речи меня доконают. Эта тварь не дает мне молиться, ее отчаянные богохульства вынуждают меня умолкнуть; я не могу, не в силах продолжать. О доктор, неужели мне не помогут ни врачебное искусство, ни молитва?

– Обещайте мне, дорогой сэр, не тревожить себя мыслями, не ведущими ни к чему, кроме ненужного возбуждения. Сосредоточьтесь на фактах, о них и ведите рассказ. Прежде всего, не забывайте о том, что даже если преследующее вас существо вполне реально, существует помимо вашего воображения и обладает собственной волей (а вы, судя по всему, считаете, что так оно и есть), то тем не менее повредить вам оно не способно, если таковая власть не дана ему свыше. Степень ее воздействия на ваши органы чувств зависит главным образом от вашего физического состояния – вот в чем вы, положась на Всевышнего, должны черпать надежду и утешение. Все мы живем рядом с подобными существами, ваше отличие от других состоит лишь в том, что у вас слегка повреждена защитная преграда, скрывающая от нашего зрения и слуха этот враждебный мир. Вы должны пройти новый курс терапии – ободритесь. Я обдумаю сегодня ваш рассказ и решу, что нам делать.

– Вы очень добры, сэр; вы полагаете, стоит попытаться? Есть еще надежда? Но если бы вы знали, какую власть забрала себе адская тварь. Она меня тиранит, отдает приказы, а я становлюсь все беспомощней. Господи, смилуйся надо мной!

– Вы говорите, она отдает вам приказы?

– Да-да, она все время подбивает меня на преступления: покуситься на кого-нибудь другого или на самого себя. Теперь вы убедились, доктор, что положение серьезное. Не так давно я был в Шропшире, – говорил мистер Дженнингс с поспешностью, положив руку мне на рукав и заглядывая в лицо, – и отправился с несколькими приятелями на прогулку. Мой мучитель в это время сопровождал меня повсюду. Я немножко отстал от друзей: вам ведь известно, что в окрестностях Ди места красивые, есть на что посмотреть. Наш путь пролегал мимо угольной шахты. Ствол шахты, глубиной, как говорят, полтораста футов, находится на опушке леса. Моя племянница отбилась от компании вместе со мной. О моей болезни она, разумеется, ничего не знала, кроме того что я нездоров, впал в уныние и меня не следует оставлять в одиночестве. Мы шли не спеша, а проклятая обезьяна все твердила, чтобы я бросился в шахту. Поверите ли, от страшной смерти меня спасла только мысль о том, каково будет бедной девушке стать свидетельницей такого жуткого происшествия. Я сказал ей, чтобы она догнала своих друзей, а я останусь, так как не в силах идти дальше. Она ни за что не соглашалась, и чем дольше я уговаривал, тем решительней отказывалась меня покинуть. Вид у нее был испуганный. Думаю, что-то в моем облике или поведении встревожило ее; так или иначе, но уйти она отказалась и этим в буквальном смысле спасла меня. Вы и представить себе не можете, сэр, до какой степени Сатана способен подчинить себе смертного.

Дженнингса беспрестанно била дрожь. Он жалобно застонал.

Наступила пауза, а потом я проговорил:

– Как бы то ни было, но вы были спасены. В этом видна десница Божья. Он не предал вас во власть врага рода человеческого, а значит, вам следует верить в будущее.

Глава X

Приют

Я уговорил мистера Дженнингса приказать слугам принести свечи и не оставил его, пока не убедился, что в комнате стало уютно. Я объяснил, что причина его болезни кроется исключительно в физиологических нарушениях, пусть даже и трудно уловимых. Я постарался убедить его, что давешнее спасение даровано свыше и служит свидетельством милости Божьей; мне больно слышать, сказал я, как он твердит, что Господь его отринул. Так отнестись к происшедшему – значит не просто ошибиться, а сделать вывод, впрямую противоречащий истине, ибо избавление его от смерти есть не что иное, как чудо, ниспосланное с небес. Ведь, во-первых, племянница не покинула его, несмотря на все уговоры, а во-вторых, ему было внушено неодолимое отвращение к мысли совершить страшный поступок у нее на глазах.

Когда я говорил об этом, у мистера Дженнингса на глазах выступили слезы. Мне показалось, что на него снизошло успокоение. Я заставил его пообещать, что, когда обезьяна вернется, он пошлет за мной немедленно, и повторил, что ближайшие часы всецело посвящу обдумыванию его случая и завтра расскажу, к каким пришел выводам. На том мы и распрощались.

Слуге, проводившему меня к экипажу, я сказал, что хозяин очень болен, и велел почаще заглядывать в его комнату.

Предстояло обеспечить условия для сосредоточенной, непрерывной работы.

Я добрался к себе, захватил письменные принадлежности и саквояж, сел в наемную карету и направился в расположенную в двух милях от города очень тихую и уютную гостиницу «Рога» (еще одна ее особенность – солидные, толстые стены). Там, в удобной гостиной, укрытый от возможных помех и вторжений, я намеревался провести в раздумьях остаток ночи, а если понадобится, то и утро.

(Здесь доктор Хесселиус строго научно излагает свое мнение по поводу болезни мистера Дженнингса, а также описывает нужные пациенту режим, диету и лекарственные препараты. Записи эти, содержащиеся в письме, которое он сочинил в гостинице «Рога», впрочем, довольно любопытны – кое-кто, возможно, назвал бы их загадочными. Однако я не уверен, что ученые рассуждения доктора Хесселиуса способны увлечь моего предполагаемого читателя, а раз так, то едва ли стоит помещать их на этих страницах. Следующее письмо доктор Хесселиус составил в своей городской квартире.)

Я выехал из города в гостиницу вчера в половине десятого, а возвратился сегодня в час дня. На столе в городской квартире меня ждало письмо от мистера Дженнингса. Узнав, что пришло оно не по почте, я расспросил слуг; как выяснилось, принес письмо лакей мистера Дженнингса. Когда ему сообщили, что я буду дома не раньше завтрашнего дня и никто не знает, где меня найти, слуга, растерянный и встревоженный, сказал, что ему велено без ответа не возвращаться.

Я вскрыл письмо и прочел:

«Дорогой доктор Хесселиус!

Она вернулась, не минуло и часа после Вашего отъезда. Она говорит со мной. Ей известно все, что произошло. Она знает все, знает о Вас и обозлена безмерно. Она изрыгает проклятия. Я посылаю Вам это письмо, а она знает, знает каждое слово. Я обещал Вам и потому пишу, но, боюсь, бессвязно, совсем бестолково. Мне не сосредоточиться, я выбит из колеи.

Всегда искренне Ваш,

Роберт Линдер Дженнингс».

– Когда пришло письмо? – спросил я.

– Вечером, около одиннадцати. Тот слуга опять заезжал вчера и трижды сегодня. В последний раз он был здесь час назад.

В считаные минуты я сунул в карман бумаги со своими рецептами и предписаниями, вскочил в экипаж и отправился к мистеру Дженнингсу в Ричмонд.

Вам, разумеется, понятно, что я никоим образом не считал болезнь мистера Дженнингса неизлечимой. Да он и сам был знаком (по «Метафизической медицине») с моими воззрениями на подобные случаи и пытался, хотя и совершенно ошибочным образом, применить изложенные мною принципы. Я же намеревался взяться за его лечение, опираясь на солидную научную основу. Тут были затронуты мои научные интересы, и я ничего так не жаждал, как наблюдать своего пациента в тот период, когда его вновь примется донимать «супостат».

Наконец я достиг мрачного дома мистера Дженнингса, взбежал по ступенькам и постучал. Дверь тут же открыла высокого роста женщина в черном шелковом платье. Вид у нее был нездоровый, глаза, как мне показалось, заплаканные. В ответ на мой вопрос она молча присела и махнула рукой в сторону двух мужчин, спускавшихся по лестнице. Поручив меня, таким образом, их заботам, она проворно нырнула в боковую дверь и захлопнула ее за собой.

Я обратился к тому из двоих, кто оказался ближе, но тут же с испугом заметил, что обе руки у него в крови.

Я невольно сделал шаг назад, а человек, с которым я заговорил, тихо ответил, продолжая спускаться: «Вот слуга, прошу вас, сэр».

Слуга остановился, при виде меня смутившись и онемев. Платок, которым он вытирал руки, был пропитан кровью.

– Джонс, ради бога, что произошло? – спросил я, холодея от мрачного предчувствия.

Слуга пригласил меня выйти в коридор, я тут же последовал за ним. И вот он, смертельно бледный, сказал мне то, о чем я уже с ужасом догадывался.

Его хозяин покончил с собой.

Вместе с Джонсом я поднялся в комнату мистера Дженнингса. Не могу Вам передать, что я там увидел. Несчастный перерезал себе горло бритвой. Рана была ужасна. Тело уложили в постель, придав ему подобающее положение. Огромная лужа крови на полу, между кроватью и окном, ясно указывала, где именно произошла трагедия. Пол был голый, ковры постелены только у кровати и под туалетным столиком. Мистер Дженнингс упоминал, что не любит ковров в спальне. На полу этой сумрачной, а теперь зловещей комнаты, затененной, как и весь дом, старыми вязами, чуть подрагивала тень одной из гигантских ветвей.

Я сделал знак слуге, и мы вместе спустились вниз. В соседней с холлом старомодной, отделанной деревянными панелями комнате я и выслушал все, что он смог мне рассказать. Наш разговор оказался кратким.

– По тому, что и как вы сказали, сэр, вчера ночью, я понял: хозяин занемог всерьез. Я подумал, вы боитесь припадка или чего-нибудь еще. Так что я поступил в точности, как вы распорядились. Хозяин долго не ложился, до трех и даже дольше. Он не писал, не читал, а все разговаривал сам с собой, но такое для него не редкость. В четвертом часу я помог ему раздеться. Когда я ушел, на нем был и халат, и домашние туфли. Через полчаса я потихоньку снова к нему заглянул. Он лежал в постели раздетый, а на столике рядом с кроватью стояла пара зажженных свечей. Когда я зашел, он опирался на локоть и что-то разглядывал в другом конце кровати. Я спросил, не будет ли каких-нибудь приказаний, и он ответил, что нет.

Ночью мне все время было не по себе. Я за него беспокоился, то ли после ваших распоряжений, сэр, то ли оттого, что заметил нечто непонятное.

Прошло еще полчаса, а может, чуть больше, и я снова поднялся к нему. Прислушался, но на этот раз он молчал. Я приоткрыл дверь. Обе свечи у изголовья не горели, и это было необычно. У меня была с собой свеча, и я тихонько оглядел комнату. Хозяин сидел в кресле у туалетного столика. Мне бросилось в глаза, что он снова одет. Хозяин обернулся и взглянул на меня. Я подумал: как, мол, чудно, что он встал и оделся, потушил свет и сидит вот так в темноте. Но я осмелился лишь спросить, не нужно ли ему чего-нибудь. Он сказал «нет», довольно сердито, – так мне показалось. Не прикажет ли он зажечь свечу? «Как хотите, Джонс», – ответил он. Я зажег свечи, но уходить не спешил, и тогда хозяин задал вопрос: «Скажите правду, Джонс, вы вернулись, потому что услышали, как здесь кто-то бранится?» Я не понял, о чем это он, и ответил: «Нет, сэр». – «Конечно нет, – повторил хозяин вслед за мной, – как же иначе?» Тут я сказал: «Не лучше ли будет, сэр, вам лечь в постель, ведь уже пять?» Он ответил только: «Очень может быть. Спокойной ночи, Джонс». Ну я и ушел, сэр, но через час вернулся. Дверь была затворена; он меня услышал и крикнул (видать, с постели), чтобы я сказал, чего мне нужно, и больше его не тревожил. Я лег и немного поспал. В седьмом часу я опять пошел наверх. Дверь все так же была закрыта, хозяин мне не ответил, и я подумал, что он наверняка спит, не стал его будить и до девяти наверх не возвращался. У нас заведено, что, пока хозяин утром не вызовет меня колокольчиком, сам я в спальню не захожу. Я осторожно постучал, ответа не было, – ну что ж, стало быть, он отдыхает. Но к одиннадцати я всерьез забеспокоился, и было отчего: хозяин ведь позже половины одиннадцатого в жизни не вставал. На мой стук он не откликнулся. Я колотил в дверь, кричал – все бесполезно. В одиночку выломать дверь я не смог, пришлось позвать Томаса с конюшни, мы пробились в комнату, а что там застали – вы сами видели.

Больше Джонс не знал ничего. Бедный мистер Дженнингс был по-настоящему кротким и добросердечным человеком, слуги души в нем не чаяли. Я заметил, что слуга искренне горюет.

Потрясенный, я покинул этот зловещий дом под сумрачной сенью вязов. Надеюсь не увидеть его больше никогда. Пишу Вам и чувствую себя так, словно не вполне пробудился после продолжительного ночного кошмара. Память моя с испугом отвергает происшедшее. Но я знаю, что это не сон. Это подлинная история, и речь в ней идет об отравлении, о яде, действие которого затрагивает душу и нервную систему человека и парализует ткань, разделяющую две родственные функции органов чувств: внешнее и внутреннее восприятие. И тогда мы обнаруживаем рядом с собой странные существа, и ранее, чем пробьет предустановленный час, смертный зрит бессмертного.

Заключение

Слово к страждущим

Дорогой мой Ван Лоо, причина Ваших мук кроется в болезни, подобной той, которую я только что описал. Дважды Вы испытывали на себе ее действие.

Кто, с Божьей помощью, излечил Вас? Ваш покорный слуга, Мартин Хесселиус. А лучше будет повторить вслед за одним старым добрым хирургом, жившим три сотни лет назад во Франции, следующие исполненные благочестия слова: «Я лечил, а исцелил Создатель».

Не поддавайтесь хандре, друг мой. Позвольте объяснить Вам, что к чему.

В своей врачебной практике мне довелось столкнуться, как показано в моей книге, с пятьюдесятью семью случаями видений, подобных вышеописанному (я называю их «сублимированными», «ранними» или «внутренними», не отдавая предпочтения ни одному из этих терминов).

Имеется и другой класс болезней – фантомные иллюзии, – данное название получивший вполне правомерно, но зачастую смешиваемый с этим недугом. Фантомные иллюзии – я в этом убежден – излечиваются так же просто, как насморк или легкое расстройство пищеварения.

Проверкой мыслительных способностей врача могут послужить лишь болезни, относимые к названной ранее категории. Пятьдесят семь подобных случаев встретилось мне в моей практике, и ни одним меньше. В скольких из них мое искусство оказалось бессильным? Ни в одном.

Из всех недугов, преследующих человеческий род, проще и надежней прочих излечивается именно этот: требуется лишь немного терпения и доверия к врачу. При соблюдении этих незамысловатых условий можно быть совершенно уверенным в успехе.

Припомните: в случае с мистером Дженнингсом я не успел даже приступить к лечению. Не сомневаюсь, что года через полтора, от силы два он был бы абсолютно здоров. Некоторые случаи быстро поддаются излечению, другие же носят затяжной характер. Но в конечном счете любому мыслящему и усердному медику эта задача по плечу.

Вам знаком мой трактат об основных функциях мозга. Опираясь на бесчисленные факты, я привожу там убедительные, надеюсь, доводы в пользу теории, согласно которой в нервных каналах может существовать циркуляция, подобная артериальному и венозному кровообращению. Мозг в данном случае играет ту же роль, что в системе кровообращения – сердце. Соответственно, флюид, распространяющийся в нервных волокнах одного вида, возвращается в измененном состоянии по нервам другого вида. Флюид этот по своей природе тонок, но все же материален, подобно свету и электричеству.

Всякого рода вредные привычки, одна из которых – злоупотребление некоторыми небезразличными для организма факторами (такими, как зеленый чай), ведут к тому, что нарушается либо состав этого флюида, либо – чаще – его баланс. Примите во внимание, что наличие указанного флюида является тем общим свойством, что роднит нас с духами. Избыточный нервный флюид, накапливающийся в мозгу или нервных волокнах, будучи связан с внутренним восприятием, представляет собой как бы обширную незащищенную область, через которую бесплотные духи получают доступ к нашим органам чувств; таким образом и формируется канал связи. Между обеими системами циркуляции, мозговой и сердечной, существует тесная общность. Фокусом, а точнее, орудием внешнего зрения является глаз. Внутреннее же зрение локализуется в нервной ткани и мозге, в области бровей и чуть выше. Вспомните, с какой легкостью мне удалось бесследно рассеять Ваши видения при помощи всего лишь замороженного одеколона. Не сочтите, однако, что одни и те же методы пригодны для всех пациентов и неизменно дают быстрые результаты. Холод вызывает отлив нервного флюида. Достаточно длительное воздействие холода ведет к перманентной утрате способности ощущать – иначе говоря, к онемению, – а вслед за тем наступает паралич не только ощущений, но и мышц.

Повторяю вновь с абсолютной уверенностью: я непременно добился бы того, чтобы внутреннее око, которое, сам того не желая, отверз у себя мистер Дженнингс, вначале затуманилось, а затем и затворилось. В случае белой горячки наблюдается подобная же патологическая чувствительность. Терапевтическая методика сводится к такому воздействию на телесный организм, которое позволяет устранить гиперактивность мозга как мотора нервной циркуляции и, соответственно, избыточность нервного флюида. Именно последовательное обращение к некоторым простым лечебным приемам ведет (причем неизменно) к желаемому результату. Неудач в моей практике не было.

Бедный мистер Дженнингс свел счеты с жизнью. Но виновна в этой катастрофе совершенно иная болезнь, наложившаяся, так сказать, на вышеописанную. Его случай, без сомнения, следует отнести к сложным. Истинной причиной его гибели послужило не что иное, как наследственная суицидомания. Не могу назвать бедного мистера Дженнингса своим пациентом, так как не успел даже приступить к лечению, а, кроме того, как я убежден, с его стороны отсутствовало необходимое условие успешной борьбы с болезнью: полное и безграничное доверие к врачу. Если же пациент заранее принимает сторону не болезни, а врача, в благоприятном исходе сомневаться не приходится.

Давний знакомый

Пролог

Случаев, более или менее сходных с описанным мною в рассказе «Зеленый чай», мне известно двести тридцать или около того. Из них я выбрал один и привожу его ниже под названием «Давний знакомый».

Доктор Хесселиус пожелал присовокупить к настоящему манускрипту ряд своих собственных замечаний на нескольких листочках бумаги, исписанных мелкими, размером чуть больше печатных, буквами. Вот что он пишет:

«Что касается добросовестности, то лучшего рассказчика, чем достопочтенный ирландский священник, от которого я получил бумаги с описанием случая мистера Бартона, едва ли можно пожелать. Для медика, однако, такого отчета недостаточно. Чтобы вынести свое суждение с уверенностью, мне желательно было бы ознакомиться с рассказом сведущего врача, наблюдавшего развитие болезни и пользовавшего пациента начиная с ранних стадий ее течения и до конца. Мне следовало бы знать о возможной наследственной предрасположенности мистера Бартона; не исключено, что по каким-либо ранним симптомам удалось бы проследить корни болезни в более отдаленном прошлом, чем это доступно сейчас.

Упрощая, можно свести все подобные случаи к трем основным видам. Приводимая мной классификация опирается на первичное различие между субъективным и объективным. Некоторые из тех, кто утверждал, что их восприятию представлялись некие сверхъестественные явления, всего лишь визионеры, жертвы иллюзий, порожденных болезнью мозга или нервов. В других случаях не приходится сомневаться во вмешательстве внешних, скажем так, духовных сил. И наконец, бывают тягостные состояния смешанного происхождения, когда внутреннее восприятие больных и в самом деле обострено, но оно становится и остается таковым по причине болезни. Болезнь эту можно в определенном смысле сравнить с потерей наружного слоя кожи, с обнажением тех поверхностей, которые, ввиду их особой восприимчивости, природа снабдила защитной оболочкой. Нарушение этого покрова сопровождается постепенной утратой чувствительности к нежелательным воздействиям. Что касается мозга и тех нервов, которые имеют непосредственное отношение к его функционированию и к чувственному восприятию, то мозговое кровообращение периодически подвергается тем самым расстройствам, имеющим характер вибраций, которые я детально изучил и описал в своем исследовании (манускрипт под номером А 17). Указанные расстройства, как я доказываю, не имеют ничего общего с приливами крови – феноменом, которому посвящено исследование под номером А 19. Будучи чрезмерными, упомянутые нарушения неизменно сопровождаются иллюзиями.

Если бы я имел возможность осмотреть мистера Бартона и выяснить все детали, нуждающиеся в уточнении, мне не стоило бы ни малейшего труда соотнести известные мне феномены с вызвавшей их болезнью. В данном же случае мой диагноз поневоле не выходит за рамки предположений».

Это пишет доктор Хесселиус и приводит прочие рассуждения, понятные лишь специалистам в области медицинской науки.

А рассказ преподобного Томаса Герберта, в котором содержится все, что известно об интересующем нас случае, приводится в нижеследующих главах.

Глава I

Шаги

В то время я был молод и близко знаком с некоторыми из действующих лиц этой странной истории; вот почему впечатление от событий, с нею связанных, было глубоким и длительным. Постараюсь теперь изложить все эти события в точности, соединяя, разумеется, в рассказе данные, почерпнутые из разных источников, и пытаясь, насколько возможно, рассеять тьму, которая с начала и до конца окутывает эту историю.

Году приблизительно в 1794-м младший брат некоего баронета – назову его сэр Джеймс Бартон – возвратился в Дублин. Капитан Бартон заслужил отличия во флоте, командуя одним из фрегатов его величества почти все время, пока длилась американская Война за независимость. Капитану Бартону было года сорок два – сорок три. Он умел, когда хотел, быть умным и приятным собеседником, но обычно вел себя сдержанно, иногда даже казался угрюмым.

На людях, однако, он выглядел светским человеком и джентльменом. Он не приобрел той шумной грубоватости в общении, которую порой усваивают моряки; напротив, его поведение отличалось непринужденностью, спокойствием, даже лоском. Роста он был среднего, сложения довольно крепкого; лицо выдавало склонность к размышлениям и почти всегда носило отпечаток серьезности и меланхолии. Будучи, как я уже говорил, человеком превосходно воспитанным, отпрыском благородного семейства и обладателем крупного состояния, капитан Бартон не нуждался, разумеется, в дальнейших рекомендациях, чтобы быть допущенным в лучшее общество Дублина.

Любовью к роскоши мистер Бартон не отличался. Он занимал апартаменты на одной из фешенебельных в то время улиц в южной части города, но держал всего лишь одну лошадь и одного слугу. Слывя вольнодумцем, он тем не менее вел упорядоченную, высокоморальную жизнь, не был склонен ни к игре, ни к выпивке, ни к каким-либо другим порокам. Он был погружен в себя, ни с кем близко не сходился, друзей не заводил. Общество, судя по всему, привлекало его скорее веселой, бездумной суетой, чем возможностью обменяться с кем-либо своими мыслями и настроениями.

В результате Бартон прослыл человеком бережливым, благоразумным и замкнутым, имевшим хорошие шансы устоять против хитрых уловок и прямых атак и сохранить свое холостяцкое положение. Казалось, что он доживет до глубокой старости и умрет богатым, завещав свои деньги какой-нибудь больнице.

Вскоре, однако, стало ясно, что жизненные планы мистера Бартона были поняты в корне неверно. В тот год в свете появилась некая молодая леди (назовем ее мисс Монтегю), введенная туда ее тетей, леди Л., вдовой. Мисс Монтегю была неоспоримо красива и превосходно воспитана. Обладая природным умом и изрядной долей веселости, она сделалась на время любимицей общества.

Тем не менее популярность на первых порах не приносила ей ничего, кроме эфемерного восхищения окружающих, пусть лестного, но ни в коей мере не сулившего скорого брака, ибо, к несчастью для упомянутой молодой леди, было известно, что, кроме привлекательности, ровно никаких земных благ у нее за душой не имеется. При таких обстоятельствах появление у бедной мисс Монтегю признанного поклонника в лице мистера Бартона не могло не вызвать сенсации.

Его ухаживания, как и следовало ожидать, были встречены благосклонно, и в скором времени каждому из полутора сотен близких друзей старой леди Л. было сообщено персонально, что капитан Бартон действительно предложил мисс Монтегю, с одобрения ее тетушки, руку и сердце; что, более того, ответ был положительным – при условии согласия отца невесты, который следовал на родину из Индии и собирался прибыть в ближайшие две-три недели.

Браку ничто не препятствовало, отсрочка представлялась не более чем формальностью, так что помолвка считалась делом решенным, и леди Л., верная старомодному декоруму, которым ее племянница, разумеется, охотно бы пренебрегла, удержала девушку от дальнейшего участия в городских увеселениях.

Капитан Бартон бывал в доме частым гостем, порой засиживался подолгу и на правах нареченного жениха пользовался всеми преимуществами тесного, непринужденного общения с невестой. Таковы были отношения между действующими лицами моей повести к тому времени, когда на нее пала тень грядущих загадочных событий.

Леди Л. обитала в красивом доме на севере Дублина, а квартира капитана Бартона, как уже было упомянуто, располагалась на юге. Оба жилища разделяло значительное расстояние, и капитан Бартон завел себе привычку, проведя вечер в обществе старой леди и ее прекрасной воспитанницы, возвращаться домой пешком в одиночестве.

Кратчайший маршрут таких ночных прогулок пролегал вдоль одной довольно длинной недостроенной улицы из одних фундаментов: стены домов только-только начали возводить.

Однажды вечером, вскоре после обручения с мисс Монтегю, капитан Бартон дольше обычного пробыл у своей невесты и леди Л. Беседа велась об откровении свыше. Капитан Бартон оспаривал все доказательства с упорством законченного скептика. В те дни в высшее общество уже проложили себе дорогу так называемые французские принципы – в особенности те из них, что перекликаются с либерализмом. Не избежали этой заразы и старая леди с ее воспитанницей. Вот отчего взгляды мистера Бартона не были сочтены серьезным препятствием для предполагаемого брака. Разговор тем временем перешел на сверхъестественные и загадочные явления, причем и тут мистер Бартон прибегал все к тем же не лишенным язвительности аргументам. Несправедливо было бы обвинять его в желании покрасоваться: доктрины, которые отстаивал капитан Бартон, являлись основой его собственных, если можно так выразиться, верований. Из всех странных обстоятельств, затронутых в моей повести, не последнюю роль играет тот факт, что жертва напастей, которые я собираюсь описать, в силу лелеемых годами принципов упорно отвергала возможность так называемых сверхъестественных явлений.

Было глубоко за полночь, когда мистер Бартон распрощался и пустился в свой одинокий обратный путь. Он достиг уже той безлюдной дороги, где над фундаментами едва возвышались незаконченные стены будущих домов. Лила туманный свет луна, и под ее тусклыми лучами дорога, по которой шел Бартон, казалась еще мрачнее; царило полное, непонятным образом волновавшее душу безмолвие, не нарушавшееся ничем, кроме шагов Бартона, неестественно громких и отчетливых.

Он шел так некоторое время, а затем внезапно заслышал другие шаги, размеренно ступавшие, казалось, метрах в десяти позади него.

Ощущение, что кто-то следует за тобой по пятам, всегда неприятно, а особенно в столь уединенном месте. Капитан Бартон не выдержал и резко обернулся, рассчитывая оказаться лицом к лицу с преследователем, но, хотя луна светила довольно ярко, ничего подозрительного на дороге не обнаружилось.

Стук не был отзвуком его собственных шагов: Бартон убедился в этом, потопав и быстро пройдясь взад-вперед в безуспешных попытках разбудить эхо. Не будучи ни в коей мере склонным к фантазиям, Бартон все же вынужден был приписать шаги игре своего воображения и счесть их иллюзией. Рассудив таким образом, он вновь пустился в путь. Но едва он сошел с места, как сзади опять послышались таинственные звуки, и на этот раз, словно в доказательство того, что с эхом они не имеют ничего общего, шаги то постепенно замирали, почти совсем останавливаясь, то переходили в бег, а затем опять замедлялись.

Как и в первый раз, капитан Бартон резко обернулся, но результат был прежним: на одинокой дороге не виднелось ровным счетом ничего. Он пошел обратно по своим следам, рассчитывая обнаружить причину смутивших его звуков, но безуспешно.

При всем своем скептицизме Бартон почувствовал, что им постепенно овладевает суеверный страх. Не в силах отделаться от этих непривычных ощущений, Бартон опять двинулся вперед. Таинственные звуки не возобновлялись, но, когда он достиг того места, где ранее повернул назад, шаги послышались вновь, время от времени учащаясь, отчего казалось, что невидимый преследователь вот-вот наткнется на устрашенного пешехода.

Капитан Бартон в очередной раз остановился. Непостижимость происходившего вызывала у него непонятные, мучительные чувства, и, невольно взволновавшись, он резко крикнул: «Кто там?» Собственный голос, прозвучавший в полной тишине и сменившийся столь же глубоким безмолвием, показался Бартону удручающе унылым, и им овладела сильнейшая, дотоле ему неведомая тревога.

Шаги преследовали Бартона до самого конца одинокой улицы, и ему потребовалось немало гордого упрямства, чтобы с перепугу не пуститься бежать со всех ног. Только достигнув своей квартиры и усевшись у камелька, он успокоился настолько, что смог восстановить в памяти и обдумать свое обескураживающее приключение. Самой малости, в сущности, достаточно, чтобы поколебать гордыню скептика и доказать власть над нами старых добрых законов природы.

Глава II

Наблюдатель

Когда на следующее утро, за поздним завтраком, мистер Бартон обдумывал ночное происшествие – скорее критически, чем с суеверным страхом, ибо бодрящий дневной свет быстро вытесняет мрачные впечатления, – слуга положил на стол перед ним письмо, только что принесенное почтальоном.

В надписи на конверте не обнаружилось ничего примечательного, за исключением того, что почерк был Бартону неизвестен. Возможно, надпись была сделана измененным почерком: высокие буквы клонились влево. Несколько взвинтив себя всевозможными догадками, как часто бывает в подобных случаях, Бартон, прежде чем вскрыть печать, с минуту изучал адрес. Затем он вынул и прочел письмо, написанное той же рукой:

«Мистер Бартон, бывший капитан „Дельфина“, предупреждается об опасности. Он поступит мудро, если будет избегать ***-стрит. – Тут было названо место вчерашнего приключения. – Если он не прекратит ходить там, то быть беде – пусть запомнит это раз навсегда, ибо ему следует страшиться

Наблюдателя».

Капитан Бартон читал и перечитывал это странное послание, изучал его то так, то этак, под разными углами, рассматривал бумагу, на которой оно было написано, и заново вглядывался в почерк. Ничего не добившись, он обратил внимание на печать. Это был просто кусок воска, на котором слабо виднелся случайный отпечаток пальца.

Ни малейшей зацепки, ничего, что могло привести хотя бы к догадке о происхождении письма. Казалось, цель автора – оказать услугу, и в то же время он объявлял себя тем, кого «следует страшиться». Всё вместе – и письмо, и его автор, и истинные цели последнего – представляло собой неразрешимую головоломку, к тому же самым неприятным образом напоминавшую о событиях минувшей ночи.

Повинуясь какому-то чувству – возможно, гордости, – мистер Бартон даже своей нареченной невесте не обмолвился ни словом об описанных выше происшествиях. На первый взгляд пустячные, они оставили в душе капитана крайне неприятный осадок, и исповедоваться в том, что упомянутая молодая леди могла бы счесть свидетельством слабости, ему не хотелось. Письмо вполне могло оказаться всего лишь шуткой, а загадочные шаги – галлюцинацией или трюком. Но хотя Бартон и вознамерился отнестись ко всей этой истории как к чепухе, не стоящей внимания, подспудно его мучили сомнения и догадки, донимали смутные страхи. И разумеется, Бартон долгое время избегал улицы, упомянутой в письме как место, где его поджидает беда.

В последующую неделю ничто не напомнило капитану Бартону о содержании воспроизведенного мною письма, и его тревоги постепенно изгладились из памяти.

Однажды вечером, когда названный промежуток времени уже истек, мистер Бартон возвращался из театра, расположенного на Кроу-стрит. Усадив мисс Монтегю и леди Л. в их коляску, он немного поболтал с двумя-тремя знакомыми.

Расставшись с ними у колледжа, Бартон продолжил путь в одиночестве. Был уже час ночи, и улицы совершенно опустели. Пока приятели были рядом, он временами с болезненным чувством улавливал звуки шагов, которые, казалось, следовали за ними по пятам.

Раз или два он беспокойно оборачивался, опасаясь вновь столкнуться с теми загадочными и неприятными явлениями, которые на прошлой неделе выбили его из колеи, и очень надеясь обнаружить какую-нибудь естественную причину непонятных звуков. Но улица была пуста – вокруг ни души.

Продолжая путь домой в одиночестве, капитан Бартон по-настоящему испугался, когда яснее, чем прежде, уловил хорошо знакомые звуки, от которых его теперь бросало в дрожь.

Чужие шаги, стихая и возобновляясь одновременно с его собственными, сопровождали Бартона вдоль глухой стены, окружавшей парк при колледже. Поступь невидимки была, как и прежде, неровной: то медлила, то на протяжении двух десятков ярдов ускорялась почти до бега. Снова и снова Бартон оборачивался, поминутно бросал украдкой взгляд через плечо, но никого не видел.

Неуловимый и незримый преследователь довел Бартона до белого каления; когда капитан наконец оказался дома, его нервы были так взвинчены, что ему не скоро удалось заснуть, и до самого рассвета он даже не ложился.

Разбудил его стук в дверь. Слуга протянул ему несколько писем, пришедших только что по почте. Одно из них мгновенно привлекло внимание Бартона: беглый взгляд на это письмо тут же стряхнул с него остатки сна. Он сразу узнал почерк и прочел следующее:

«Скрыться от меня, капитан Бартон, – все равно что убежать от собственной тени. Что бы ты ни делал, я буду являться каждый раз, когда вздумаю на тебя взглянуть, и ты тоже меня увидишь, прятаться я не собираюсь, и не думай. Отдыхай себе спокойно, капитан Бартон, ведь если совесть у тебя чиста, то с чего бы тебе бояться

Наблюдателя?»

Едва ли нужно говорить о том, с какими чувствами изучал Бартон это странное послание. Несколько дней всем было заметно, что вид у капитана отсутствующий и расстроенный, но о причине этого не догадывался никто.

По поводу призрачных шагов, следовавших за ним по пятам, еще можно было сомневаться, но письма не были иллюзией, а их приход уж очень странно совпал с появлением таинственных звуков.

Смутно, инстинктивно разум Бартона связал нынешние приключения с некоторыми страницами из прошлой жизни – теми самыми, о которых капитану очень не хотелось вспоминать.

Однако случилось так, что, помимо приближавшейся свадьбы, капитана Бартона занимали тогда – вероятно, к счастью для него – дела, связанные с важным и долговременным судебным процессом, который касался прав собственности. Процесс поглотил его внимание целиком, деловая суета и спешка рассеяли снедавшее Бартона уныние, и в короткий срок он вновь приободрился.

Тем не менее все это время Бартона продолжали снова и снова пугать уже знакомые звуки, которые слышались ему в уединенных местах как ночью, так и днем. На этот раз, однако, они были слабыми и отрывочными, и зачастую он с немалой радостью убеждался, что их вполне можно приписать разгоряченному воображению.

Однажды вечером Бартон направлялся к зданию палаты общин вместе со знакомым нам обоим членом парламента. Это был один из тех редких случаев, когда мне довелось общаться с капитаном Бартоном. Шагая рядом с ним, я заметил, что вид у него отсутствующий. Его замкнутость и молчаливость, казалось, свидетельствовали о том, что над ним тяготеет какая-то всепоглощающая забота.

Позже я узнал, что все это время он слышал за спиной знакомые шаги.

Однако больше такое не повторилось. Наваждению, уже измучившему Бартона, предстояло теперь перейти в новую, совершенно иную стадию.

Глава III

Объявление

Однажды вечером мне пришлось стать свидетелем первого из тех происшествий, которые впоследствии сыграли в судьбе Бартона роковую роль; но, если бы не дальнейшие события, я едва ли бы его запомнил.

В тот миг, когда мы входили в пассаж у Колледж-Грин, какой-то человек (о котором я помню только, что он был невысок ростом, похож на иностранца и на нем была дорожная меховая шапка) резко, по-видимому в крайнем возбуждении, устремился прямо на нас, быстро и яростно бормоча что-то себе под нос.

Этот престранный субъект, приблизившись вплотную к Бартону, который шел впереди всех (нас было трое), остановился и несколько мгновений сверлил его угрожающим, исполненным бешеной злобы взглядом; затем отвернулся, начал удаляться той же странной походкой и исчез в боковой галерее. Хорошо помню, что внешность и поведение этого человека немало меня поразили: от него исходило смутное, но непреодолимое ощущение опасности. Подобного я не испытывал ни разу в присутствии человеческого существа. Происшествие, однако, ничуть не вывело меня из равновесия – ничего страшного, просто попалось на глаза на редкость злобное, почти безумное лицо.

Крайне удивила меня при этом реакция капитана Бартона. Я знал его как человека храброго, в минуту истинной опасности всегда державшегося со спокойным достоинством. Тем более странным показалось мне тогда его поведение. Когда незнакомец приблизился, Бартон отступил на шаг или два и молча схватился за мою руку, видимо не помня себя от ужаса. Потом, когда коротышка, грубо оттолкнув меня, исчез, Бартон сделал несколько шагов ему вслед, остановился в растерянности и опустился на скамью. Ни разу мне не доводилось видеть лицо бледнее и изможденнее.

– Боже мой, Бартон, что с вами? – спросил наш спутник, встревоженный его видом. – Вы ушиблись или, может быть, нездоровы? Что стряслось?

– Что он сказал? О чем он, я не расслышал? – спрашивал Бартон, не обращая ни малейшего внимания на слова ***.

– Ерунда! – отвечал тот, крайне изумленный. – Кого это интересует? Вы нездоровы, Бартон, решительно нездоровы! Позвольте я возьму для вас экипаж.

– Нездоров? Да нет, я здоров, – сказал Бартон, с явным усилием стараясь взять себя в руки, – но, говоря по правде, устал. Немного перетрудился, да и перенервничал. Я был, знаете ли, в суде лорда-канцлера. Когда процесс подходит к концу, всегда волнуешься. Мне весь вечер было не по себе, а сейчас мне уже лучше. Ну, пойдемте же, пойдемте!

– Нет-нет. Послушайте меня, Бартон, отправляйтесь домой: вам необходимо отдохнуть, у вас совершенно больной вид. Я настаиваю, чтобы вы разрешили мне проводить вас домой, – говорил приятель капитана.

Я присоединился к уговорам, тем более что Бартон явно был готов сдаться. Он расстался с нами, отклонив предложенную помощь. Я не настолько близко знал ***, чтобы обсуждать с ним происшедшее, но после обычного в таких случаях обмена сочувственными замечаниями понял: сказанное Бартоном не убедило его точно так же, как и меня, и мы оба подозревали, что для загадочного поведения нашего приятеля имелись какие-то тайные причины.

На следующий день я зашел к Бартону справиться о его здоровье и узнал от слуги, что, вернувшись накануне вечером домой, хозяин не покидал своей комнаты, однако он испытывает всего лишь легкое недомогание и надеется, что через несколько дней будет опять на ногах. В тот же вечер он послал за доктором Р., имевшим тогда большую практику в дублинском обществе, и у них состоялась, как говорят, весьма странная беседа.

Бартон рассказывал о своем недомогании равнодушно и отрывисто и казался, как ни странно, мало заинтересованным в лечении, – во всяком случае, он дал понять, что существуют предметы, которые занимают его несравненно больше, чем теперешнее нездоровье. Он жаловался на возникавшее иногда учащенное сердцебиение и головную боль.

Доктор Р. спросил между прочим, не испытывает ли он почему-либо беспокойство или тревогу. На это Бартон быстро и не без раздражения дал отрицательный ответ. Доктор вслед за тем объявил, что ничего у него не находит, кроме легкого расстройства пищеварения, выписал соответствующий рецепт и уже собирался откланяться, когда Бартон, словно внезапно о чем-то вспомнив, удержал его:

– Извините, доктор, едва не забыл. Не разрешите ли задать вам пару вопросов, касающихся медицины? Возможно, вы сочтете их странными и бестолковыми, но речь идет о пари, так что вы, надеюсь, меня простите.

Врач выразил готовность удовлетворить его любопытство.

Бартон, по всей видимости, не знал, с чего начать расспросы, и с минуту молчал, затем подошел к книжному шкафу, вернулся на место, сел и произнес:

– Вопросы покажутся вам ребяческими, но ответ мне необходим, чтобы выиграть пари, поэтому я их и задаю. Прежде всего, меня интересует столбняк. Если у человека была эта болезнь и он, как представляется, от нее умер – во всяком случае, обычный, средней руки врач заявил, что он мертв, – то может ли такой человек в конечном счете оказаться живым?

Врач улыбнулся и покачал головой.

– Но ведь бывают и ошибки? – снова заговорил Бартон. – Что, если речь идет о невежественном шарлатане: не мог ли он ошибиться, приняв какое-либо свойственное этой болезни состояние за смерть?

– Кто хоть раз в жизни видел смерть, – ответил врач, – тот никогда не спутает ее со столбняком.

Несколько минут Бартон размышлял.

– Задам вам вопрос, возможно еще более наивный. Скажите, не бывает ли в иностранных госпиталях – скажем, в неаполитанских – беспорядка и путаницы, например ошибок при регистрации больных и прочее?

Доктор Р. признал свою некомпетентность в этом вопросе.

– Хорошо, доктор, тогда последнее. Вероятно, я вас насмешу, но, так или иначе, прошу ответить. Существует ли среди всех человеческих болезней такая, от которой человек уменьшается в росте и объеме – то есть остается в точности подобен сам себе, но в других пропорциях, с другим ростом и размерами; хотя бы одна болезнь, пусть самая редкая, самая малоизвестная, может привести к таким изменениям?

Ответом были улыбка и самое решительное «нет».

– Тогда скажите, – проговорил Бартон отрывисто, – если у человека имеются причины опасаться, что на него нападет сумасшедший, разгуливающий на свободе, может ли он добиться ордера на задержание и арест этого сумасшедшего?

– Вопрос скорее по адвокатской части, чем по медицинской, – ответил доктор Р., – но, думаю, если обратиться к властям, дело нетрудно уладить законным порядком.

На этом врач распрощался, но в дверях холла вспомнил, что оставил наверху свою трость, и вернулся. Появление его привело к некоторой неловкости, потому что листок бумаги, в котором он узнал свой рецепт, медленно сгорал в камине, а Бартон сидел рядом, нахмурившийся и приунывший.

Доктор Р. был слишком тактичным человеком, чтобы заострять на этом внимание, но увиденное убедило его в одном: недуг гнездился не в теле капитана Бартона, а в душе.

Несколько дней спустя в дублинских газетах появилось следующее объявление:

«Если Сильвестр Йелланд, ранее служивший матросом на фрегате его величества „Дельфин“, или его ближайшие родственники обратятся к мистеру Хьюберту Смиту, поверенному, в его конторе на Дейм-стрит, то они (или он) узнают нечто весьма для них (или для него) полезное. Встреча может состояться в любое время, вплоть до двенадцати часов ночи, – в случае если заинтересованные стороны желают избежать любопытных глаз; при необходимости гарантируется строжайшая секретность всех переговоров».

Как я уже упоминал, «Дельфин» был тем самым судном, которым командовал капитан Бартон. Сопоставив этот факт с усилиями автора при помощи афиш и газет распространить свое необычное обращение как можно шире, доктор Р. предположил, что обеспокоенность Бартона каким-то образом связана с лицом, упомянутым в тексте, и что автор последнего не кто иной, как сам Бартон.

Нет нужды добавлять, что это было не более чем догадкой. Посредник сохранил в тайне все сведения, могущие пролить свет на то, кто является его нанимателем и какова его истинная цель.

Глава IV

Бартон беседует со священником

Мистер Бартон, хотя и походил в последнее время на ипохондрика, был еще очень далек от того, чтобы подпасть под это определение. Веселым его характер, разумеется, трудно было назвать, но ровным – пожалуй. Унынию он не поддавался.

Соответственно, вскоре он обратился к своим прежним привычкам, и одним из первых признаков душевного подъема стало его появление на торжественном обеде франкмасонов, ибо он принадлежал к этому достойному братству. Бартон, вначале мрачный и отрешенный, выпил много больше, чем обыкновенно, – возможно, с целью разогнать собственные тревожные мысли, – и под влиянием хорошего вина и приятной компании постепенно сделался разговорчивым (чего с ним ранее не случалось), даже болтливым.

Непривычно возбужденный, он покинул общество приблизительно в половине одиннадцатого, и, так как праздничная атмосфера весьма располагает к галантности, ему в голову пришла мысль отправиться к леди Л. и провести остаток вечера с ней и со своей нареченной невестой.

И вот вскоре он оказался на ***-стрит и завел веселую беседу с обеими дамами. Не следует думать, что капитан Бартон преступил пределы, предписываемые благоразумием: выпил он ровно столько вина, чтобы дух возвеселился, но при этом не пошатнулся разум и не изменили хорошие манеры.

Испытывая чрезвычайный душевный подъем, Бартон совсем забыл или отбросил от себя смутные опасения, так долго над ним тяготевшие и до известной степени отдалившие его от общества. Но со временем искусственно возбужденная веселость пошла на убыль, и мучительные ощущения постепенно вернулись; Бартон сделался таким же рассеянным и встревоженным, как раньше.

Наконец он распрощался, мучимый предчувствием беды и перебирая в уме бессчетное множество смутных опасений. Остро ощущая их тяжесть, он тем не менее пытался заставить себя пренебречь ими или сделать вид, что пренебрегает.

Именно гордое сопротивление тому, что он считал слабостью, и подтолкнуло его в данном случае на путь, приведший к приключению, о котором я собираюсь вам поведать.

Мистер Бартон без труда мог бы нанять экипаж, но понял, что острое желание это сделать вызвано не чем иным, как суеверными страхами (так он предпочитал называть свои чувства).

Он мог бы избрать и другой путь домой (не тот, о котором говорилось в таинственном предостерегающем письме), но и от этой идеи отказался по той же причине; с упорством почти отчаянным Бартон вознамерился довести дело до кризиса (не важно, какого именно), если для давешних страхов имелось какое-либо реальное основание, если же нет, то получить удовлетворительные доказательства их иллюзорности; поэтому он избрал свой старый маршрут, как и в ту памятную ночь, когда началось странное наваждение. По правде говоря, даже штурман, впервые ведущий судно под прицелом неприятельской батареи, не подвергает свою решимость столь суровому испытанию, какому подвергал себя капитан Бартон, когда ступил, сдерживая дрожь, на одинокую тропу, где (как он чувствовал, несмотря на все усилия сопротивлявшегося рассудка) затаилось какое-то злобное, враждебное существо.

Он шел размеренно и быстро, ожидая вот-вот услышать странные шаги, но все было тихо, и он уже начал успокаиваться. Три четверти пути были благополучно пройдены, а впереди виднелся длинный ряд мерцавших масляных фонарей, которые освещали оживленную улицу.

Чувство облегчения, однако, покинуло Бартона очень скоро: позади него, ярдах в ста, прозвучал выстрел из мушкета, и у самой его головы просвистела пуля. Первым его побуждением было броситься назад и настичь убийцу, но, как мы уже говорили, по обе стороны улицы были заложены фундаменты будущих домов, а за ними простирались обширные пустыри, усеянные мусором и брошенными печами для обжига кирпичей; причем все вокруг уже затихло, словно ни единый звук и не встревожил эти уродливые и безлюдные места. Понятно, что в такой обстановке искать убийцу в одиночку, без помощи со стороны, было бесполезно – тем более в полной тишине, которую не нарушал даже стук удалявшихся шагов.

Капитан Бартон – возбужденный, что естественно для человека, на которого только что было совершено покушение и который едва избег смерти, – повернулся и, не переходя на бег, быстро зашагал вперед.

Он повернулся, как я уже сказал, несколько секунд помедлив, и пустился в поспешное отступление, но тут же внезапно наткнулся на знакомого маленького человечка в меховой шапке. Встреча продолжалась всего лишь несколько мгновений. Коротышка шел той же неестественной походкой, что и раньше, с тем же выражением угрозы на лице, а когда поравнялся с Бартоном, тому послышался злобный шепот: «Жив, все еще жив!»

Душевное состояние мистера Бартона настолько отразилось на его здоровье и внешнем виде, что всем это бросалось в глаза.

По причинам, известным только ему самому, Бартон не предпринял никаких шагов, чтобы уведомить власти о едва не удавшемся покушении; напротив, он ревниво хранил его в тайне; лишь несколькими неделями позже, когда душевные муки заставили его наконец искать совета и помощи, он под строжайшим секретом доверился одному джентльмену.

Однако бедный Бартон, невзирая на хандру, вынужден был делать все, чтобы являть в свете лик человека довольного и счастливого, ибо ничто не могло оправдать в глазах общества отказа от тех приятных обязанностей, которые диктовались отношениями, связывавшими его и мисс Монтегю.

Бартон так ревниво хранил в тайне свои душевные муки и обстоятельства, их вызвавшие, что возникало подозрение: быть может, причина странного преследования ему известна и ее приходится скрывать.

Рассудок, погруженный, таким образом, в себя, терзаемый тревогой, не решавшийся довериться ни единой человеческой душе, день ото дня все более возбуждался и, разумеется, все более поддавался воздействию со стороны нервной системы. При этом Бартон все чаще оказывался лицом к лицу с тайными видениями, которые с самого начала обрели над ним страшную власть.

Как раз в то время Бартон нанес визит знаменитому тогда проповеднику, доктору *** (он был с ним немного знаком), и воспоследовала весьма необычная беседа.

Когда доложили о приходе Бартона, проповедник сидел в своем кабинете в колледже, окруженный богословскими трудами, и размышлял.

Манеры вошедшего свидетельствовали о растерянности и волнении. Это, а также бледное, изнуренное лицо посетителя навели ученого на грустную мысль: его гость недавно испытывал поистине жестокие муки, ведь что же еще могло вызвать перемены столь разительные – прямо сказать, пугающие.

После обычного обмена приветствиями и общими замечаниями капитан Бартон, заметив, вероятно, что его визит изумил хозяина (доктор не сумел это скрыть), прервал краткую паузу словами:

– Мой приход сюда может показаться странным, доктор, и, вероятно, едва ли оправданным, если учесть, как мало мы знакомы друг с другом. При обычных обстоятельствах я ни за что не осмелился бы вас побеспокоить. Не считайте мой визит праздным или бесцеремонным вторжением. Уверен, вы так не подумаете, когда узнаете, какие муки я терплю.

Доктор прервал его уверениями, каких требует в подобных случаях вежливость, а затем Бартон продолжил:

– Я намерен злоупотребить вашей снисходительностью, чтобы спросить у вас совета. Я говорю «снисходительность», но мог бы сказать больше: я вынужден взывать к вашей человечности, сочувствию, ибо я невыносимо страдал и страдаю.

– Дорогой сэр, – отозвался служитель церкви, – я воистину был бы глубоко удовлетворен, если бы мог утишить ваши духовные терзания, но…

– Я знаю, чтó вы собираетесь сказать, – быстро прервал его Бартон. – Я неверующий, а значит, не способен воспользоваться помощью церкви; но не считайте это само собой разумеющимся. Во всяком случае, из того, что у меня нет твердых религиозных убеждений, не стоит делать вывод, будто я не испытываю глубокого – очень глубокого – интереса к религии. События последних дней заставили меня обратиться к изучению вопросов, связанных с верой, так непредвзято и с таким открытым сердцем, как никогда ранее.

– Ваши трудности, я полагаю, связаны с доказательствами откровения, – подсказал священник.

– Нет, не совсем; собственно, как ни стыдно в этом признаваться, я не обдумал своих возражений настолько, чтобы связно их изложить, но… есть один предмет, к которому я питаю особый интерес.

Он снова примолк, и доктор попросил его продолжать.

– Дело вот в чем, – заговорил Бартон. – Сомневаясь относительно того, что принято называть откровением, я глубоко убежден в одном: помимо нашего мира существует мир духов, по большей части из милосердия от нас сокрытый, но он может приоткрыться, и временами, к нашему ужасу, так и происходит. Я уверен – я знаю точно, – продолжал Бартон, все более волнуясь, – что Бог существует – Бог грозный – и что за виной неисповедимым, поразительным образом следует воздаяние от сил ужасных и непостижимых уму; что существует мир духов – Боже правый, мне пришлось в этом убедиться! – мир злобный, безжалостный и всемогущий, заставляющий меня переживать муки ада! Да, жестокие пытки преисподней!

Пока Бартон говорил, он впал в такое неистовство, что богослов был поражен, более того – испуган. Взволнованная порывистость речи, а главное, невыразимый ужас, запечатлевшийся в чертах Бартона, составляли резкий, болезненный контраст его обычному холодному и бесстрастному самообладанию.

Глава V

Бартон излагает свое дело

– Дорогой сэр, – произнес доктор *** после недолгого молчания, – я вижу, что вы и в самом деле глубоко несчастны, но осмелюсь предсказать, что вашей нынешней хандре найдется вполне материальное объяснение, и с переменой климата, а также с помощью подкрепляющих средств вы развеселитесь и приободритесь. В конце концов, не так уж далека от истины старая теория, которая утверждает, что чрезмерное преобладание того или иного душевного настроя связано с чрезмерной активностью или, наоборот, вялостью того или иного телесного органа. Поверьте, немного диеты, физических упражнений и прочих полезных для здоровья мер под опекой знающего врача, и вы снова придете в себя.

– Доктор, – сказал Бартон, содрогнувшись, – я не могу обольщаться подобными надеждами. Мне остается лишь уповать на то, что некая иная духовная сила, более могущественная, чем та, которая меня терзает, возьмет верх над последней и спасет меня. Если это невозможно, тогда я пропал – окончательно пропал.

– Но мистер Бартон, припомните, – стал уговаривать его собеседник, – что и другие страдали так же, как вы, и…

– Нет, нет же! – прервал его Бартон с раздражением. – Нет, сэр. Я не суеверный, далеко не суеверный человек. Я был склонен – возможно, даже чересчур – к обратному: поощрял в себе скептицизм и недоверчивость, но я не принадлежу к тем, кого не убеждает вообще ничто, кто способен пренебречь многократно повторяемым, постоянным свидетельством своих собственных чувств, и теперь наконец я вынужден поверить; мне не убежать, не скрыться от подавляющей очевидности: мне является, меня преследует по пятам демон!

Всепоглощающий ужас исказил черты Бартона, когда он, обратив к собеседнику унылое, мертвенно-бледное лицо, излил таким образом свои чувства.

– Помоги вам Господь, мой бедный друг, – произнес потрясенный доктор. – Помоги вам Господь, ибо вы воистину страдалец, какова бы ни была причина ваших мук.

– Да поможет мне Господь! – сурово откликнулся Бартон. – Но поможет ли Он мне, поможет ли?

– Молитесь Ему, молитесь с верой и смирением, – ответствовал доктор ***.

– Молитесь! – снова повторил Бартон. – Я не могу молиться; легче сдвинуть гору усилием воли. Для молитвы мне недостает веры; что-то во мне сопротивляется молитве. Я не в силах последовать вашему совету – это невозможно.

– Только попытайтесь, и вы убедитесь в обратном.

– Попытайтесь! Я пытался и приводил себя в смятение, а иногда – в ужас. Я пытался снова и снова, и все было бесполезно, более чем бесполезно. Устрашающая, невыразимая идея вечности и бесконечности подавляет, загоняет в безумие мой мозг, когда я принимаюсь размышлять о Создателе, – я пугаюсь и отступаю. Говорю вам, доктор, если мне суждено спасение, то иным путем. Идея вечного Творца для меня неприемлема, моему рассудку не вынести этой мысли.

– Тогда скажите, дорогой сэр, – вопросил собеседник, – какой поддержки вы от меня ждете, что надеетесь узнать? Могу ли я что-нибудь сказать или сделать для вашего спасения?

– Сперва выслушайте меня, – проговорил капитан Бартон с подавленным видом, силясь обуздать свое волнение, – выслушайте, и я вам расскажу в подробностях о том наваждении, из-за которого моя жизнь сделалась непереносимой и которое заставило меня убояться смерти и потустороннего мира так же сильно, как я возненавидел посюсторонний.

Бартон повел затем рассказ о тех происшествиях, которые уже вам известны, и продолжил таким образом:

– Это стало делом обычным – привычкой. Я не имею в виду, что вижу его во плоти, – слава Богу, такое дозволяется не каждый день. Хвала Создателю, от этого ужаса мне милосердно даруется хотя бы отдых, раз уж не дано избавления. Но от сознания, что злобный дух повсюду меня преследует, мне не отделаться ни на минуту. Мне вослед несутся богохульства, крики отчаяния, на меня изливается отвратительная, безумная ненависть. Эти страшные звуки раздаются всякий раз, когда я заворачиваю за угол; эти выкрики доносятся до меня ночью, когда я сижу один в своей комнате; они преследуют меня повсюду, обвиняют в отвратительных преступлениях и – Боже милосердный! – грозят неминуемой местью и вечными муками. Тсс… Слышите? – вскричал Бартон с жуткой торжествующей усмешкой. – Слушайте, слушайте, теперь-то вы мне верите?

К священнику подкрался леденящий ужас, когда в вое внезапно поднявшегося ветра он различил как будто приглушенные неясные восклицания, в которых угадывались ярость и злобная насмешка.

– Ну, что вы об этом думаете? – выкрикнул наконец Бартон, хватая ртом воздух.

– Я слышал шум ветра. Что же мне думать, ничего особенного в этом нет.

– «Князь, господствующий в воздухе», – пробормотал Бартон, содрогаясь.

– Ну-ну, дорогой сэр. – Ученый пытался ободрить сам себя, ибо даже сейчас, среди бела дня, в нервном возбуждении, жестоко терзавшем посетителя, с беспокойством ощущал что-то заразительное. – Вам не следует поддаваться этим диким фантазиям, сопротивляйтесь порывам воображения.

– Как же, «противостаньте дьяволу, и убежит от вас», – отозвался Бартон по-прежнему мрачно. – Но как сопротивляться? В этом вся трудность. Что… что мне делать? Что я могу сделать?

– Дорогой сэр, все это фантазии, – отвечал книжник, – вы терзаете сами себя.

– Нет-нет, сэр, с фантазиями это не имеет ничего общего, – возразил Бартон с оттенком суровости в голосе. – Эти адские звуки, которые и вы, точно так же как я, только что слышали, – фантазии? Как бы не так! Нет, нет.

– Но вы видели этого человека неоднократно. Почему вы не заговорили с ним, не задержали его? Не поторопились ли вы – если не сказать больше – предположить вмешательство сверхъестественных сил, в то время как все происшедшее поддается более простому объяснению, стоит только надлежащим образом поразмыслить?

– Есть некоторые обстоятельства, связанные с этим… этим явлением, – не стану объяснять, в чем они заключаются, но я вижу в них доказательства его зловещей природы. Я знаю: существо, которое меня преследует, – не человек. Говорю вам, я это знаю и мог бы вам доказать. – Бартон помолчал, а потом добавил: – А заговорить с ним я не решаюсь, не могу; при виде его я становлюсь беспомощен, сама смерть взирает на меня. Я оказываюсь пред лицом торжествующей адской силы, воплощенного зла. Решимость, чувства, память – все изменяет мне. О боже! Боюсь, сэр, вы сами не знаете, о чем говорите. Пощадите, силы небесные, сжальтесь надо мной!

Бартон оперся локтем о стол, прикрыл рукой глаза, словно заслоняясь от какого-то жуткого образа, и принялся вновь и вновь взывать к небесам.

– Доктор ***, – сказал он, внезапно вставая и умоляюще глядя священнику прямо в глаза, – я уверен, вы сделаете для меня все, что только возможно. Вы знаете теперь о постигшем меня бедствии. Самому мне не спастись, у меня нет надежды, я совершенно бессилен. Заклинаю вас, обдумайте мою историю, и, если способна тут помочь чужая молитва, заступничество доброго человека или что-либо иное, на коленях именем Всевышнего прошу: протяните мне руку помощи перед лицом смерти. Вступитесь за меня, сжальтесь; я знаю, вы это сделаете, вы не сумеете мне отказать. Именно затем я и пришел сюда. Даруйте мне напоследок проблеск – малейший проблеск – надежды, а я наберусь храбрости, чтобы выносить час за часом тот кошмар, в который превратилось мое существование.

Доктор *** заверил Бартона, что может только молиться за него от всего сердца и не преминет так и поступить. Их прощание было поспешным и грустным. Бартон быстро сел в ожидавшую его у дверей коляску, задернул шторы и двинулся в путь, а доктор *** вернулся в свою комнату, чтобы на досуге поразмыслить о странном разговоре, прервавшем его ученые штудии.

Глава VI

Новая встреча

Трудно было ожидать, что странная метаморфоза, приключившаяся с капитаном Бартоном, не сделается в итоге темой для пересудов. Теорий, объяснявших загадку, было выдвинуто несколько. Одни подозревали тайные денежные потери, другие – нежелание выполнять обязательства, принятые на себя, судя по всему, чересчур поспешно; наконец, третьи – зарождавшуюся душевную болезнь. Последняя гипотеза была признана наиболее вероятной и чаще других склонялась досужими языками.

Как бы ни были малозаметны поначалу признаки происшедшей перемены, от внимания мисс Монтегю они, разумеется, не ускользнули. Близкое общение с будущим мужем, а также естественный к нему интерес давали ей как повод, так и возможность пустить в ход свою проницательность и наблюдательность – дары, особо характерные именно для женского пола.

Визиты жениха сделались со временем столь нерегулярными, а его рассеянность и беспокойство – столь заметными, что леди Л. после неоднократных намеков высказала наконец свое недоумение вслух и потребовала объяснений.

Объяснения были даны, и поначалу они развеяли худшие тревоги старой леди и ее племянницы, но, поразмыслив немного о вновь открывшихся странных обстоятельствах, которые поистине пагубным образом сказались на состоянии духа и даже рассудке несчастного, обе дамы растерялись.

Генерал Монтегю, отец молодой леди, наконец-то прибыл. Он был немного знаком с Бартоном лет десять-двенадцать тому назад, наслышан о его состоянии и связях и склонялся к тому, что Бартон – идеальная, в высшей степени желанная партия для его дочери. Выслушав рассказ о преследовавшем Бартона призраке, он рассмеялся и поспешил отправиться к предполагаемому зятю.

– Мой дорогой Бартон, – начал генерал весело после краткой беседы о том о сем, – сестра рассказывает, что вас гложет какой-то ни на что не похожий червячок.

Бартон переменился в лице и глубоко вздохнул.

– Ну-ну, это уж никуда не годится, – продолжал генерал. – Вы смахиваете на человека, которого ждет виселица, а не алтарь. Этот червячок вам прямо-таки выел все нутро.

Бартон попытался перевести разговор на другую тему.

– Нет-нет, так не пойдет, – заявил гость со смехом, – раз уж я решил быть откровенным, то выскажу все, что думаю про эти ваши страсти-мордасти. Уж не сердитесь, но жалко смотреть, как вы в вашем возрасте до того запуганы, что сделались пай-мальчиком, словно ребенок, которого застращали букой. Да и было бы чего бояться, а то ведь смех один, как я слышал. В самом деле, когда мне об этом рассказали, я расстроился, но притом сразу понял, что стоит постараться, повести дело с толком, и за неделю, а то и скорее, все прояснится.

– Ах, генерал, вы не знаете… – начал Бартон.

– Знаю достаточно, чтобы не сомневаться в успехе, – прервал его старый вояка. – Я знаю, всем вашим неприятностям виной человечек в шапке, пальто и красной фуфайке, со злобной физиономией, который вам по временам является, таскается за вами, набрасывается на вас на перекрестках и доводит до припадков. Так вот, дружище, я берусь поймать этого злосчастного фигляра и либо собственными руками сделаю из него котлету, либо не пройдет и месяца, как его протащат по городу за повозкой, избивая кнутом.

– Если бы вы знали то, что известно мне, – произнес Бартон мрачно и взволнованно, – вы бы так не говорили. Я не настолько слаб, чтобы выносить суждение при отсутствии неопровержимых доказательств. Эти доказательства заключены здесь, здесь. – Он похлопал себя по груди и с тяжким вздохом принялся ходить взад-вперед по комнате.

– Ну-ну, Бартон, что угодно готов прозакладывать, я в два счета поймаю этого призрака, и даже вам все станет ясно.

Генерал продолжал в том же духе, но внезапно вынужден был в испуге умолкнуть, когда Бартон, стоя у окна, отшатнулся, словно оглушенный ударом, и указал рукой на улицу. Лицо и даже губы Бартона побелели, он бормотал: «Там… Боже мой, там!»

Генерал Монтегю невольно вскочил на ноги и, выглянув в окно гостиной, увидел фигуру, в точности отвечавшую – насколько он успел рассмотреть – описанию того человека, который упорно являлся, чтобы мучить его друга.

Коротышка как раз отходил от ограды низкого дворика, на которую только что опирался. Старый джентльмен не задержался у окна, а схватил трость и шляпу и, пылая надеждой схватить таинственного незнакомца и наказать его за дерзость, сломя голову бросился вниз по лестнице.

На улице генерал осмотрелся, но человека, которого только что видел так отчетливо, не обнаружил. Пыхтя он помчался к ближайшему углу, где рассчитывал застигнуть удалявшуюся фигуру, но ничего похожего ему на глаза не попалось. Он носился взад-вперед от одного перекрестка к другому, потеряв голову, пока любопытные взгляды и смеющиеся лица прохожих не подсказали ему, что поиски потеряли всякий смысл. Он резко остановился, опустил свою угрожающе поднятую в порыве ярости трость, поправил шляпу, принял спокойный вид и пошел назад, в глубине души разозленный и взбудораженный. Вернувшись, он обнаружил, что Бартон бледен и дрожит с головы до пят. Несколько секунд оба молчали, но каждый при этом думал о своем. Наконец Бартон прошептал:

– Вы это видели?

– Это? Ну да, его, то есть того самого… да, видел, – отвечал Монтегю с раздражением. – Но что толку? Он бегает быстрее ветра. Я хотел его поймать, но он смылся, не успел я еще добежать до двери. Но не важно, в следующий раз я наверняка успею, и, ей-богу, придется ему отведать моей трости.

Что бы ни предпринимал генерал Монтегю, как ни увещевал он будущего зятя, мучения Бартона продолжались, и все по той же необъяснимой причине: его повсюду преследовало, на каждом шагу подстерегало существо, возымевшее над ним столь страшную власть.

Нигде и никогда не был он в безопасности: отвратительное видение преследовало его с упорством поистине дьявольским.

Уныние и беспокойство с каждым днем овладевали Бартоном все больше. Беспрестанные душевные муки стали серьезно сказываться на его здоровье, и леди Л. и генерал Монтегю легко уговорили его предпринять короткую поездку на континент в надежде, что смена обстановки прервет цепь ассоциаций, связанных со знакомыми местами. Именно в этих ассоциациях, как предполагали те из друзей Бартона, кто с наибольшим скептицизмом относился к возможности сверхъестественного вмешательства, и крылась причина вновь и вновь возникавших нервных иллюзий.

Генерал же Монтегю не сомневался, что существо, являвшееся его будущему зятю, ни в коей мере не было плодом воображения, а напротив, состояло из плоти и крови и одушевлялось решимостью преследовать несчастного джентльмена, намереваясь, судя по всему, сжить его со света.

В этой гипотезе также не заключалось ничего приятного, но было ясно: если удастся убедить Бартона в том, что сверхъестественные, как он считал, феномены на самом деле таковыми не являются, происходящее не станет более наводить на него такой ужас и губительное воздействие на его душевное равновесие и здоровье прекратится. Если бы во время путешествия, с переменой обстановки досаждавшие Бартону явления исчезли, он мог бы сделать вывод, что они ничего сверхъестественного в себе не содержат.

Глава VII

Бегство

Сдавшись на уговоры, Бартон в обществе генерала Монтегю отправился из Дублина в Англию. В почтовой карете они быстро добрались до Лондона, а затем до Дувра, откуда с попутным ветром отплыли на пакетботе в Кале. С тех пор как они покинули берега Ирландии, генерал день ото дня все больше верил в благотворное воздействие поездки на душевное здоровье своего спутника: в пути Бартона, к несказанной его радости, ни разу не посещали прежние кошмары, из-за которых он постепенно погрузился в глубины отчаяния.

Настал конец мукам, от которых Бартон уже не чаял избавиться, и он вновь почувствовал себя в безопасности. Все это воодушевляло, и, наслаждаясь своим, как он полагал, избавлением, Бартон предавался счастливым мечтам о будущем, в которое еще недавно не решался заглядывать. Короче говоря, Бартон и его будущий тесть втайне уже поздравляли себя с тем, что о неотступном мучительном наваждении, преследовавшем капитана, можно теперь забыть.

Стоял прекрасный день, и на пристани столпилось множество зевак, пришедших поглазеть на суету, которая сопровождала прибытие пакетбота. Когда Монтегю, немного опередивший Бартона, пробирался сквозь толпу, какой-то небольшого роста человек тронул его за рукав и заговорил на диалекте:

– Месье слишком спешит; так он потеряет в толпе больного джентльмена, что идет следом. Ей-богу, бедный джентльмен вот-вот упадет без чувств.

Монтегю быстро обернулся и увидел, что Бартон и в самом деле смертельно бледен. Монтегю поспешил к нему.

– Дружище, вам нехорошо? – спросил встревоженный генерал.

Монтегю пришлось повторить этот вопрос не один раз, пока Бартон не выдавил из себя:

– Я его видел… там… я видел его!

– Его? Этого негодяя… Где он? – выкрикивал генерал, оглядывая толпу.

– Я его видел. Но его уже нет, – повторил Бартон слабым голосом.

– Но где… где вы его видели? Да говорите же, ради бога! – неистовствовал генерал.

– Только что… здесь, – последовал ответ.

– Но как он выглядит? Во что одет? Да быстрее же! – подгонял своего спутника взволнованный генерал, готовый молнией метнуться в толпу и схватить обидчика за шиворот.

– Он взял вас за руку, что-то шепнул и указал на меня. Господи, сжалься надо мной, мне нет спасения. – В приглушенном голосе Бартона слышалось отчаяние.

Подстегиваемый надеждой и яростью, Монтегю уже ринулся в толпу, но, хотя необычное обличье незнакомца живо запечатлелось в его памяти, никого, хотя бы отдаленно похожего на эту странную фигуру, ему отыскать не удалось.

В бесплодных поисках генерал воспользовался помощью нескольких случайных свидетелей, полагавших, что речь идет об ограблении. Но и их усердие ни к чему не привело, и генерал, запыхавшийся и сбитый с толку, вынужден был в конце концов сдаться.

– Бесполезно, дорогой друг, – произнес Бартон слабым голосом. Бледный как полотно, он походил на человека, которому нанесли смертельный удар. – Его не одолеть. Кем бы он ни был, но страшные узы отныне приковали меня к нему… мне нет спасения… нет избавления во веки веков!

– Ерунда, мой дорогой Бартон, не говорите так, – возразил генерал, колеблясь между гневом и страхом. – Послушайте меня, не горюйте, мы еще схватим этого негодяя, немножко терпения, и дело в шляпе.

Однако с того дня не стоило и пытаться внушить Бартону хоть какую-нибудь надежду; он пал духом окончательно.

Неосязаемое, ничтожное, казалось бы, воздействие быстро лишало его жизненных сил, губило разум и здоровье. Он хотел теперь только одного – вернуться в Ирландию, где, как он полагал и почти надеялся, его ждала скорая смерть.

И вот он достиг Ирландии, но первым, что он увидел на берегу, снова было лицо его страшного, неумолимого преследователя. Не только радость жизни, не только упования покинули Бартона – он лишился также и свободы воли. Теперь все решали за него друзья, озабоченные его благополучием, а он только безропотно подчинялся.

Отчаявшийся и безвольный, он послушно проделывал все, что они советовали. А те придумали последнее средство: поселить Бартона в доме леди Л. вблизи Клонтарфа и поручить заботам врача. Врач, между прочим, упорно стоял на том, что вся история не более чем следствие нервной болезни. Было решено, что Бартон должен неотлучно находиться в доме, причем исключительно в тех комнатах, окна которых выходили во внутренний дворик, ворота же дворика надлежало тщательно запирать.

Указанные меры предосторожности были рассчитаны на то, чтобы в поле зрения капитана не попало случайно какое-нибудь постороннее живое существо; как полагали, в каждом встречном, имевшем хотя бы отдаленное сходство с тем образом, который нарисовало ему вначале воображение, Бартону мерещился его преследователь.

Месяц-другой полного затворничества, с соблюдением вышеописанных условий, и – как рассчитывали друзья – цепь кошмаров будет прервана, а затем рассеются постепенно и укоренившиеся в сознании больного страхи и ассоциации, которые питали болезнь и препятствовали излечению.

Самые радужные надежды связывались с жизнерадостной обстановкой и с неусыпными заботами друзей. Против такого средства и самая упорная ипохондрия устоять не способна.

И вот бедняга Бартон, не надеясь окончательно избавиться от ужаса, отравившего все его существование, поселился в обществе леди Л., генерала Монтегю и своей невесты в новых апартаментах, куда посторонний, которого он так страшился, ни под каким видом не мог проникнуть.

Вскоре неуклонное следование принятому образу действий дало плоды: медленно, но верно к больному стало возвращаться как телесное, так и душевное благополучие. Это не означало, однако, что дело двигалось к полному выздоровлению. Напротив, всякий, кто знал Бартона до его странной болезни, был бы потрясен происшедшей в нем переменой.

При всем том и незначительного улучшения было довольно, чтобы преисполнить благодарностью и восторгом доброжелателей Бартона, в особенности молодую леди, заслуживавшую, пожалуй, не меньшего сочувствия, чем он сам, – и за привязанность к нему, и за то двусмысленное положение, в котором она оказалась ввиду продолжительной болезни жениха.

Прошла неделя, две, месяц – ненавистный преследователь более не появлялся. Пока что лечение шло как нельзя более успешно. Цепь ассоциаций удалось прервать; груз, обременявший измученную душу, был снят, и при таких благоприятных обстоятельствах больной вновь ощутил себя членом человеческого сообщества и начал испытывать если не радость жизни, то хотя бы интерес к ней.

Именно в это время леди Л., владевшая, подобно большинству старых дам того времени, фамильными рецептами и претендовавшая на немалые познания в медицине, послала свою горничную в огород, снабдив ее списком трав, которые надлежало со всем тщанием собрать и доставить хозяйке для известных этой последней надобностей. Горничная, однако, вскоре вернулась, переполошенная и испуганная, выполнив поручение едва ли наполовину. Оправдывая свое бегство и страх, она поведала вещи столь странные, что у старой леди голова пошла кругом.

Глава VIII

Умиротворенный

По словам горничной, она, выполняя поручение хозяйки, отправилась, куда ей было велено, и приступила к отбору трав из тех, что буйно разрослись в забытом уголке огорода. За этим приятным занятием она сама не заметила, как стала напевать одну старинную песенку, – «чтобы не соскучиться», как она пояснила. Вскоре, однако, ей пришлось умолкнуть, потому что послышался чей-то злобный смех. Она подняла глаза и через живую изгородь, окружавшую сад, увидела какого-то маленького человечка на редкость неприятного обличья. Незнакомец (в лице его читались злоба и ненависть) стоял напротив нее, по ту сторону кустов боярышника, которые ограждали сад.

Горничная рассказывала, что застыла на месте ни жива ни мертва, а человечек тем временем дал ей поручение к капитану Бартону. Как ей отчетливо вспоминалось, смысл сказанного сводился к следующему: пусть, дескать, капитан Бартон, как раньше, выходит погулять и покалякать с друзьями, в противном же случае дождется, что гости нагрянут прямо к нему.

В довершение всего незнакомец с угрожающим видом спустился в канаву, которая опоясывала изгородь снаружи, схватился за стволы боярышника и сделал вид, будто собирается пробраться через изгородь, – судя по всему, это не составило бы для него большого труда.

Девушка, конечно, не стала ожидать дальнейшего развития событий: уронив на землю свой драгоценный чабрец и розмарин, она сломя голову кинулась в дом. Леди Л. наказала ей под угрозой немедленного увольнения никому ни слова не говорить о происшедшем, а сама тем временем разослала слуг на поиски незнакомца. Обыскали сад и близлежащие поля, но, как обычно, безуспешно. Охваченная дурными предчувствиями, леди Л. рассказала о случившемся брату. Эта история долгое время хранилась в тайне – в особенности, разумеется, от Бартона, чье здоровье медленно, но верно шло на поправку.

Между тем Бартон начал иногда прогуливаться во дворе, упомянутом мною выше. Двор был обнесен сплошной высокой стеной, полностью скрывавшей от глаз улицу. Бартон чувствовал себя здесь в безопасности и мог бы и дольше наслаждаться покоем, если бы один из конюхов не ослушался по беспечности хозяйских распоряжений. Двор сообщался с улицей через деревянные ворота, в которых имелась калитка. С внешней стороны их защищала железная решетка. Было дано строжайшее указание тщательно запирать оба замка. Несмотря на это, однажды, когда Бартон, как обычно, медленно мерил шагами тесный двор и собирался, упершись в стену, повернуть назад, он увидел, что деревянная калитка распахнута настежь, а через железную решетку на него неотрывно смотрят глаза его мучителя. Несколько секунд он стоял неподвижно – онемевший и бледный – под чарами этого ужасного взгляда, а потом без чувств рухнул на плиты двора.

Там его вскоре и нашли, а затем отнесли в комнату, которую ему не суждено уже было покинуть живым. С тех пор в его характере произошла разительная и необъяснимая перемена. Новый капитан Бартон не походил на прежнего, возбужденного, впавшего в отчаяние; да, произошла странная метаморфоза: в душе Бартона воцарилось непонятное умиротворение, предвестие могильного покоя.

– Монтегю, друг мой, борьба уже близится к концу, – сказал Бартон невозмутимым тоном, но с благоговейным страхом в недвижном взоре. – Мир духов, до сих пор каравший меня, дарует мне ныне малую толику утешения. Теперь я знаю – избавление не за горами.

Монтегю попросил его продолжать.

– Да, – произнес Бартон кротким голосом, – срок искупления почти уже истек. Скорбь моя, вероятно, пребудет со мною вечно, но муки прекратятся очень скоро. Мне даровано утешение, и все превратности, что еще выпадут на мою долю, я снесу с покорностью, более того – с надеждой.

– Мне радостно слышать, дорогой Бартон, такие благостные речи, – отозвался Монтегю, – спокойствие и веселость как раз и требуются, чтобы воспрянуть духом.

– Нет-нет, этому не бывать, – последовал печальный ответ, – к жизни мне уже не возродиться. Я скоро умру. Мне предстоит еще один лишь раз увидеть его, и все будет кончено.

– Это он вам так сказал?

– Он? Нет-нет, ему ли приносить мне добрые известия, а это весть добрая и желанная. Как величаво и мелодично она прозвучала, с какой непередаваемой любовью и печалью! Но об этом я умолчу, чтобы не сказать лишнего о событиях и людях недавнего прошлого. – Бартон говорил, а по щекам его катились слезы.

– Ну-ну, – произнес Монтегю, не знавший истинной причины волнения Бартона, – не стоит отчаиваться. Ведь дело выеденного яйца не стоит: причудилась раз-другой какая-то ерунда, или, на худой конец, вмешался какой-то хитрый негодяй, который упивается своей властью над вами и любит ее испытывать: подлый мошенник на вас обозлился и сводит счеты таким образом, не осмеливаясь действовать как подобает мужчине.

– Обозлился… Да, так оно и есть, – Бартон внезапно задрожал всем телом, – именно обозлился, как вы говорите, и не зря. О боже! Когда при попущении Божественного правосудия воздаяние измышляет враг рода человеческого, когда он вкладывает карающий меч в руки существа потерянного, жертвы греха, когда этот последний своей гибелью обязан именно тому, кто ныне отдан ему во власть, – тогда воистину муки и мытарства ада можно изведать здесь, на земле. Однако небеса сжалились надо мной: у меня наконец появилась надежда, и если в смертный час я буду избавлен от того ужасающего образа, который обречен видеть вседневно, то закрою глаза с радостью в душе. Но хотя смерть для меня желанная гостья, меня охватывает неизъяснимый страх, панический ужас, когда я думаю о последней встрече с этим… этим демоном, который привел меня на край бездны и готовится столкнуть вниз. Мне предстоит увидеть его еще раз, и заключительная встреча будет самой страшной из всех.

Когда Бартон произносил эти слова, его била такая сильная дрожь, что Монтегю при виде столь внезапного и крайнего смятения встревожился и поспешил перевести разговор на прежнюю тему, оказавшую на больной рассудок его друга успокоительное действие.

– Это был не сон, – сказал Бартон, немного помолчав, – это было какое-то иное состояние. Окружающая обстановка, при всей ее непривычности и странности, выглядела так же ясно и живо, как то, что мы видим сейчас. Это была реальность.

– И что же вам явилось? – последовал нетерпеливый вопрос.

– Я медленно, очень медленно приходил в сознание после обморока (это произошло, когда мне попался на глаза он), – продолжал Бартон, словно не слыша собеседника. – Оказалось, что я лежу на берегу большого озера, вдали со всех сторон виднеются окутанные туманом холмы, и все вокруг залито нежным розовым светом. Это было зрелище, исполненное необычайной печали и одиночества, но подобной красоты мне не доводилось видеть нигде. Моя голова покоилась на коленях какой-то девушки, и та пела песню, в которой – то ли словами, то ли мелодией – говорилось обо всей моей жизни: о прошедшем, равно как и о будущем. Во мне пробудились давно забытые чувства, и из глаз моих полились слезы; виной тому были и таинственная красота песни, и неземная нежность голоса. А ведь мне был знаком этот голос – о, как он мне запомнился! Скованный чарами, я слушал и наблюдал, не шевелясь и едва дыша, и – увы! – не догадывался перевести взгляд с дальних предметов на близкие: столь прочно, хотя и нежно завладело мной волшебство. А потом и песня, и пейзаж стали медленно растворяться в воздухе, пока вновь не воцарились темнота и безмолвие. Вслед за тем я вернулся в здешний мир, приободрившись (вы это заметили), ибо многое мне простилось. – Бартон снова залился слезами и плакал долго и горько.

С того дня, как мы уже говорили, Бартон почти безраздельно предался глубокой и спокойной печали. Но время от времени спокойствие изменяло ему. Бартон, нимало не сомневаясь, ожидал еще одной, последней встречи со своим преследователем, причем столь ужасной, что она затмит все предыдущие. Предвидя будущие несказанные муки, он неоднократно впадал в такие пароксизмы самого жалкого страха и отчаяния, что всех домашних охватывал суеверный ужас. Даже те из них, кто вслух отрицал возможность вмешательства потусторонних сил, среди ночного безмолвия нередко отдавали тайную дань малодушию, и никто не сделал попытки отговорить Бартона, когда тот принял (и стал неукоснительно выполнять) решение затвориться отныне в своей комнате. Шторы здесь были всегда тщательно задернуты; почти неотлучно, день и ночь, при Бартоне находился слуга: даже кровать его помещалась в комнате хозяина.

На этого человека, преданного и достойного доверия, в дополнение к обычным обязанностям слуги – необременительным, так как Бартон не любил пользоваться посторонней помощью, – возлагалась также задача следить за соблюдением тех простых мер предосторожности, благодаря которым его хозяин надеялся обезопасить себя от «Наблюдателя». Кроме упомянутых мер, сводившихся в первую очередь к тому, чтобы тщательно закрывать двери и задергивать шторы на окнах, дабы хозяин не подвергся зловредному воздействию извне, слуге было вменено в обязанность ни в коем случае не оставлять хозяина одного, ибо мысль о полном одиночестве, пусть даже кратковременном, сделалась для Бартона столь же невыносимой, сколь и идея отказаться от затворничества и вернуться к светской жизни. Бартон инстинктивно предчувствовал событие, которому суждено было свершиться в скором времени.

Глава IX

Requiescat[3]

Не знаю, нужно ли говорить, что в сложившихся обстоятельствах о выполнении матримониальных обязательств речь не заходила. Между молодой леди и Бартоном существовала слишком большая разница в летах и, конечно, в привычках, чтобы ожидать от невесты бурной страсти или нежных чувств. Да, она была опечалена и встревожена, но сердце ее отнюдь не было разбито.

Как бы то ни было, мисс Монтегю посвятила немало времени и терпения безуспешным попыткам подбодрить несчастного больного. Она читала ему вслух, вела разговоры, но было очевидно, что все его усилия, все старания вырваться из цепких когтей страха совершенно бесплодны.

Молодые дамы обычно с большой благосклонностью относятся к домашним животным. В число любимцев мисс Монтегю входила красивая старая сова, которую в свое время садовник поймал в плюще, обвивавшем развалины конюшни, и почтительно преподнес юной госпоже.

При выборе фаворита люди руководствуются не разумом, а капризом. Примером тому может послужить нелепое предпочтение, которого с первого же дня удостоила зловещую и несимпатичную птицу ее хозяйка. Эту маленькую причуду мисс Монтегю не стоило бы и упоминать, если бы не роль, которую она, как ни странно, сыграла в заключительной сцене моей истории.

Бартон, дотоле разделявший пристрастия своей невесты, с первого дня проникся к ее любимице отвращением столь же яростным, сколь и необъяснимым. Ему нестерпимо было находиться с совой в одной комнате. Он ненавидел и боялся ее со страстью поистине смешной. Людям, не знакомым с подобными чувствами, эта антипатия покажется невероятной.

Дав таким образом предварительные пояснения, я начну в подробностях описывать заключительную сцену, последнюю в ряду странных событий. Однажды зимой, ночью, когда стрелки часов близились к двум, Бартон, как обычно в это время суток, лежал в постели. Слуга, упомянутый нами выше, занимал кровать поменьше в той же комнате; спальня была освещена. И вот слугу внезапно разбудил голос хозяина:

– Никак не могу выбросить из головы проклятую птицу, все кажется, что она выбралась на свободу и прячется где-то здесь, в углу. Она мне только что приснилась. Вставай, Смит, поищи ее. Не сон, а настоящий кошмар!

Слуга поднялся с постели и стал осматривать комнату. Вскоре ему почудились хорошо знакомые звуки, более походившие на хрип, чем на птичий посвист. Именно такими звуками совы, притаившись где-нибудь, спугивают ночное безмолвие.

Уверившись в близости ненавистного хозяину создания (звук доносился из коридора, куда выходила комната Бартона), слуга понял, где продолжать поиски. Он приотворил дверь и шагнул за порог, намереваясь прогнать птицу. Но стоило ему отойти от двери, как та потихоньку захлопнулась, видимо под действием легкого сквозняка. Вверху, однако, находилось окошечко, пропускавшее в коридор свет, и, поскольку в комнате горела свеча, слуге не пришлось блуждать в потемках.

В коридоре он услышал, что хозяин зовет его (очевидно, тот, лежа в постели с задернутым пологом, не заметил, как слуга вышел) и велит поставить свечу на столик у кровати. Слуга был уже довольно далеко и потому, чтобы не разбудить домашних, молча поспешил обратно, стараясь ступать бесшумно. И вдруг, к своему изумлению, он услышал, как чей-то спокойный голос откликнулся на зов. Взглянув на окошко над дверью, слуга обнаружил, что источник света медленно перемещается, словно в ответ на приказание хозяина.

Парализованный страхом, к которому примешивалось любопытство, слуга стоял у порога ни жив ни мертв, не решаясь открыть дверь и войти. Послышалось шуршание полога, тихий голос, словно бы баюкавший ребенка, и тут же прерывистые восклицания Бартона: «Боже! Боже мой!» – и так несколько раз. Наступила тишина, потом ее вновь прервал убаюкивающий голос, и наконец раздался жуткий душераздирающий вопль, исполненный предсмертной тоски. В неописуемом ужасе слуга бросился к двери и налег на нее всем телом. Но то ли он в волнении неправильно повернул ручку, то ли дверь действительно была заперта изнутри, – так или иначе, войти ему не удавалось. Он тянул и толкал, а в комнате все громче и неистовей повторялись вопли, сопровождавшиеся теми же приглушенными звуками.

Похолодевший от страха, едва сознавая, что делает, слуга помчался по коридору прочь. На верхней площадке лестницы он наткнулся на перепуганного генерала Монтегю. Едва они встретились, жуткие крики стихли.

– Что это? Кто… где твой хозяин? – бессвязно восклицал Монтегю. – Что, что там… Ради бога, что случилось?

– Боже милосердный, все кончено, – проговорил слуга, кивая в сторону комнаты хозяина. – Он мертв, сэр, ручаюсь, что он умер.

Не дожидаясь дальнейших объяснений, Монтегю поспешил к комнате Бартона. Слуга следовал за ним по пятам. Монтегю повернул ручку, и дверь отворилась. Тут же, издав протяжный потусторонний крик, внезапно сорвалась с дальнего конца кровати зловещая птица, за которой охотился слуга. Она едва не задела в дверном проеме генерала и его спутника, по дороге загасила свечу в руках Монтегю и, пробив слуховое окно, растворилась в окружающей тьме.

– Вот она где, господи помилуй, – шепнул слуга, прервав напряженное молчание.

– Черт бы побрал эту птицу, – пробормотал Монтегю, не сумевший скрыть свой испуг при внезапном появлении совы.

– Свеча не на месте, – заметил слуга после еще одной паузы, указывая на горящую свечу. – Смотрите, ее кто-то поставил рядом с кроватью.

– Отдерни-ка полог, приятель, нечего попусту стоять и глазеть. – Голос генерала звучал тихо, но сурово.

Слуга замешкался в нерешительности.

– Тогда подержи, – сказал Монтегю, торопливо сунув ему в руку подсвечник, приблизился к кровати и сам откинул полог. Свет упал на бесформенную фигуру, полусидевшую в изголовье. Несчастный откинулся назад, стараясь, казалось, вжаться в стенную панель; руки его все еще цеплялись за одеяло.

– Бартон, Бартон, Бартон! – Голос генерала прерывался от волнения, к которому примешивался благоговейный трепет. Генерал взял свечу и поднес ее к лицу Бартона, застывшему и побелевшему. Челюсть Бартона отвисла, открытые глаза незряче вперились в пространство.

– Боже всемогущий, он мертв! – вырвалось у генерала при виде этого страшного зрелища.

Минуту-другую оба стояли молча.

– И уже похолодел, – шепнул Монтегю, потрогав руку мертвеца.

– Смотрите, смотрите, сэр, – содрогаясь, прервал слуга вновь наступившее молчание, – чтоб мне провалиться, что-то лежало здесь, у него в ногах! Вот здесь, сэр, здесь.

Он указывал на глубокую вмятину в постели – по-видимому, след от какого-то тяжелого предмета.

Монтегю безмолвствовал.

– Пойдемте отсюда, сэр, ради бога, пойдемте, – прошептал слуга, схватив генерала за рукав и испуганно осматриваясь. – Ему уже ничем не поможешь. Пойдемте, бога ради!

Тут же послышались шаги: к комнате приближалось несколько человек. Монтегю поспешно приказал слуге остановить их, а сам попытался высвободить из мертвой хватки покойника одеяло и по возможности придать жуткой фигуре лежачее положение. Затем он, тщательно задернув полог, вышел навстречу домашним.

Вряд ли имеет смысл прослеживать дальнейшую судьбу второстепенных персонажей моего повествования; достаточно сказать, что ключа к разгадке таинственных событий сыскать так и не удалось. Ныне, когда утекло уже немало воды после завершающего эпизода этой странной и необъяснимой истории, трудно надеяться, что время прольет на нее новый свет. Пока не наступит день, когда на земле не останется более ничего сокровенного, она пребудет под покровом неизвестности.

В прошлой жизни капитана Бартона обнаружилось лишь одно происшествие, которое молва связала с муками, пережитыми им в его последние дни. Он и сам, судя по всему, рассматривал случившееся с ним как кару за некий совершенный в свое время тяжкий грех. Об упомянутом событии стало известно, когда со дня смерти Бартона прошло уже несколько лет. При этом родственникам Бартона пришлось пережить немало неприятных минут, а на его собственное доброе имя была брошена тень.

Оказалось, что лет за шесть до возвращения в Дублин капитан Бартон, будучи в Плимуте, вступил в незаконную связь с дочерью одного из членов своей команды. Отец сурово – более того, жестоко – покарал несчастное дитя за слабость. Рассказывали, что девушка умерла от горя. Догадываясь, что Бартон был соучастником ее греха, отец стал вести себя по отношению к нему подчеркнуто дерзко. Возмущенный этим, а главное, безжалостным обхождением с несчастной девушкой, Бартон неоднократно пускал в ход те непомерно жестокие меры поддержания дисциплины, какие дозволяются военно-морским уставом. Когда судно стояло в неаполитанском порту, моряку удалось бежать, но вскоре, как рассказывали, он умер в городском госпитале от ран, полученных во время очередной кровавой экзекуции.

Связаны эти события с дальнейшей судьбой капитана Бартона или нет, сказать не берусь. Однако весьма вероятно, что сам Бартон такую связь усматривал. Но чем бы ни объяснялось таинственное преследование, которому он подвергся, в одном сомневаться не приходится: что за силы здесь замешаны, никому не дано узнать вплоть до Судного дня.

Постскриптум издателя

Приведенный выше текст является ipsissima verba[4] рассказа добрейшего старого священника, за подписью которого он и поступил доктору Хесселиусу. Порой он скован, порой многословен, однако, как мне показалось, будет лучше, если я сохраню за собой право уверить читателя в том, что, отдавая в печать манускрипт столь поразительного содержания, издатель не изменил в нем ни единого слова. [Опубликованные бумаги доктора Хесселиуса].

Судья Харботтл

Пролог

Отчет о данном случае доктор Хесселиус сопроводил единственной надписью: «Сообщение Хармана» – и простой ссылкой на свой выдающийся труд – эссе «О внутреннем восприятии и условиях его раскрытия».

Ссылка указывает на том I, раздел 317, примечание Za. В этом примечании говорится: «О поразительной истории достопочтенного судьи Харботтла повествуют два источника: сообщение, полученное мной от миссис Триммер из Танбридж-Уэллса, датируемое июнем 1805 года, и значительно более поздний рассказ Энтони Хармана, эсквайра. Я решительно предпочитаю первый: прежде всего, он подробнее, взвешеннее и, как мне кажется, выдает бóльшую осведомленность; кроме того, в него вставлены письма доктора Хедстоуна – ценнейший материал, помогающий лучше разобраться в природе данного случая. Из всех известных мне примеров открытия внутреннего восприятия лишь очень немногие задокументированы столь же надежно. К тому же данный случай сопровождался феноменом, который встречается настолько часто, что можно говорить о нем как о законе, определяющем подобные странные явления; то есть мы убеждаемся в очередной раз, что подобное вторжение мира духовного в мир обычный бывает, я бы сказал, заразительным. Едва воздействие духовного мира коснулось одного пациента, как возникшая энергия начала распространяться во все стороны, в разной степени влияя на прочих. Раскрылось внутреннее зрение у ребенка, и то же произошло с матерью, миссис Пайнвек, а у судомойки прорезался еще и внутренний слух. Последующие явления объясняются законом, который описан в томе II, разделы с 17-го по 49-й. Возникает связующий центр, который соединяет – или иногда воссоединяет – нескольких субъектов; насколько долго он может существовать, указано, как мы видим, в разделе 37. Максимум составляет несколько дней, минимум – какие-то секунды. Действие этого закона наглядно проявляется в некоторых случаях помешательства, падучей, каталепсии, а также одержимости – необычных и мучительных, однако не влекущих за собой потерю дееспособности».

Сообщение миссис Триммер из Танбридж-Уэллса, которое доктор Хесселиус считает лучшим из двух источников, описывающих случай судьи Харботтла, я не смог найти в его бумагах. В письменном столе обнаружилась, правда, записка, согласно которой письмо миссис Триммер было отдано на время доктору Ф. Хейну. К этому высокоученому джентльмену я, соответственно, и обратился, и получил ответ, содержавший многократные уверения в том, что корреспондент встревожен и огорчен возможной пропажей столь «ценного манускрипта», а также давнюю записку доктора Хесселиуса, которая полностью снимала ответственность с его коллеги, поскольку бумаги были благополучно возвращены владельцу. Таким образом, мне остается удовольствоваться для данного сборника только рассказом мистера Хармана. У покойного доктора Хесселиуса в том же примечании, которое я ранее цитировал, сказано: «Что касается фактов, не имеющих отношения к медицине, версия мистера Хармана в точности соответствует версии миссис Триммер». Сугубо научная сторона данного случая едва ли будет интересна рядовому читателю, и не исключаю, что, даже имея под рукой оба рассказа, я отдал бы предпочтение варианту мистера Хармана, который и приведен полностью на нижеследующих страницах.

Глава I

Дом судьи

Три десятка лет тому назад один старик, которому я ежеквартально платил небольшую ренту с какой-то своей недвижимости, в очередной раз пришел ко мне за деньгами. Вел он себя сухо и сдержанно, имел печальный вид человека, знавшего лучшие дни, и держался во всех отношениях достойно. Именно таким людям мы больше всего доверяем, когда слышим истории о привидениях.

И подобную историю он мне, пусть с заметной неохотой, и поведал; началось с того, что он счел нужным объяснить обстоятельство, на которое я иначе не обратил бы внимания: обычно он являлся через неделю после назначенной даты платежа, и теперь пришел через пять дней. Причиной было его внезапное решение сменить жилье, отчего ему пришлось чуть раньше внести за него плату.

Жил он на сумрачной улице в Вестминстере, в просторном старом доме, очень теплом, потому что стены были сплошь одеты панелями, количество окон не превышало необходимое, ставни были плотные, а переплеты частые.

На окнах висели объявления, что дом продается или сдается внаем. Но ими, похоже, никто не интересовался.

Заведовала им сухощавая смотрительница в порыжевших черных шелках, которая все больше молчала и всматривалась в тебя большими тревожными глазами, словно пытаясь прочитать, что ты заметил, проходя по темным комнатам и коридорам; под ее началом состояла лишь одна служанка «на все руки». Мой бедный знакомец предпочел поселиться в этом доме из-за поразительно низкой платы. Он прожил там почти год единственным квартирантом, и его покой ничто не нарушало. В его распоряжении было две комнаты: гостиная и спальня с чуланом, где он хранил под замком свои книги и бумаги. Однажды жилец, заперев еще и входную дверь, улегся в постель. Ему не спалось, он зажег свечу, немного почитал и затем отложил книгу. Старинные часы на верхней площадке лестницы пробили один раз, и тут же, к испугу жильца, дверь чулана, которую он вроде бы запер, тихонько открылась и в комнату вошел на цыпочках мрачного вида незнакомец лет пятидесяти – худой, темноволосый, в траурном одеянии давно устаревшего фасона, какие встречаются на гравюрах Хогарта. За ним следовал тучный старик с испещренной бурыми пятнами кожей, черты которого, застывшие, как у трупа, недвусмысленно выдавали плотоядную, исполненную злобных страстей натуру.

Помимо халата из травчатого шелка и кружевных гофрированных манжет, жилец приметил золотое кольцо, украшавшее палец старика, и бархатную шапочку, какие в век париков джентльмены носили дома.

В убранной золотом и кружевом руке зловещего старика виднелась свернутая веревка. Из дальнего левого угла комнаты, где находилась по соседству с окном чуланная дверь, оба незнакомца двинулись наискосок к двери в коридор, миновав по пути сначала изножье кровати, а потом едва не задев правым боком изголовье.

Что испытал мой собеседник, наблюдая эти фигуры с близкого расстояния, он мне не поведал. Сказал лишь, что не помышляет отныне не только ночевать в этой комнате, но и пересекать ее порог в одиночку даже при свете дня. Утром он убедился, что обе двери – и чуланная, и коридорная – надежно заперты, как было, когда он ложился в постель.

В ответ на мой вопрос собеседник уверил, что, судя по всему, ночные посетители его не замечали. Они не скользили по воздуху, а ступали, как живые люди, но только беззвучно, и он ощутил, как дрожит под их шагами пол. Разговор о призраках явно был ему в тягость, и я прекратил расспросы.

Однако в его истории я заметил такие странные совпадения, что решил той же почтой отправить письмо одному своему другу, много меня старше, жившему тогда в отдаленном уголке страны, поскольку, как я знал, он располагал нужными мне сведениями. Он сам неоднократно обращал мое внимание на этот старый дом и рассказал вкратце его странную историю, теперь же я просил изложить ее подробней.

Мое любопытство было удовлетворено; воспроизведу ниже в основных чертах содержание его ответного письма.

Из Вашего послания (писал мой друг) я понял, что Вы хотите знать подробности о поздних годах жизни мистера Харботтла, одного из судей суда общих тяжб. Несомненно, Вы имеете в виду тот поразительный период его биографии, который надолго сделался предметом всевозможных «зимних сказок» и метафизических спекуляций. По случайности мне об этой загадочной истории известно больше, чем кому-либо другому.

В последний раз я осматривал это старинное фамильное гнездо более трех десятков лет назад, во время своего очередного приезда в Лондон. Как я слышал, за прошедшие годы та часть Вестминстера была существенно благоустроена, для чего многие сооружения предварительно пришлось снести. Будь я уверен, что этого дома больше не существует, ничто не помешало бы мне назвать улицу, где он стоял. Дальнейший рассказ может сказаться на стоимости его аренды, поэтому во избежание неприятностей мне лучше будет утаить эти сведения.

Как давно было возведено здание, я сказать не могу. Его относят к времени правления Якова I и строителем называют Роджера Харботтла, который занимался торговлей с Турцией. Я плохо разбираюсь в этих делах, но, поскольку все же побывал в доме, пусть и в период упадка и запустения, могу описать в общих чертах, что он собой представлял. Он был построен из темно-красного кирпича, дверной и оконные проемы отделаны пожелтевшим от старости камнем. Фасад на несколько футов отступал в глубину от общей линии, широкая лестница вела меж затейливых чугунных перил к двери, на которой под рядом светильников, среди завитков и узорных листьев, красовались две гигантские «гасилки», похожие на конические колпачки фейри, – в старину ими пользовались, чтобы потушить факел, лакеи, высадившие господ из портшеза или коляски у крыльца. Холл, с большим камином, был до самого потолка обшит панелями. С каждой стороны помещались две или три нарядные комнаты со старомодной обстановкой. Окна в них были высокие, с частым переплетом. За аркой в конце холла вы попадали на парадную лестницу – широкую и основательную. Имелась и черная лестница. Общая площадь окон, по современным меркам, была недостаточной для освещения такого большого здания. Когда я его впервые увидел, он уже долго пустовал и, помимо того, имел мрачную репутацию дома с привидениями. На потолках, по углам карнизов висела паутина, всюду лежал толстый слой пыли. К оконным стеклам в дождевых разводах и пыли уже полвека никто не притрагивался, и оттого сумрак внутри еще больше сгустился.

Впервые меня привел в особняк мой отец в 1808 году. Мне было тогда около двенадцати лет, и, как все дети этого возраста, я обладал впечатлительным воображением. Я озирался по сторонам, и сердце мое трепетало. Мы находились на месте тех самых событий, о которых я со сладостным ужасом слушал дома рассказы у камелька.

Мой отец, долго проживший холостяком, вступил в брак уже на пороге седьмого десятка. Ребенком он не меньше десяти раз видел мистера Харботтла в судейском кресле, при мантии и парике. Было это незадолго до смерти судьи, случившейся в 1748 году, и его внешность глубоко и неприятно подействовала не только на воображение, но и на нервы отца.

Судья к тому времени достиг возраста примерно шестидесяти семи лет. У него было широкое багровое лицо с большим угреватым носом, пронзительные, яростные глазки и безжалостно-суровая линия рта. Мой в ту пору юный отец подумал, что в жизни еще не видывал лица внушительнее, тем более что в очертаниях лба прослеживалась недюжинная сила ума. В громком резком голосе постоянно звучали нотки сарказма – излюбленного оружия Харботтла во время судебных заседаний.

За старым джентльменом закрепилась репутация первейшего в Англии злодея. Даже в суде он позволял себе насмешничать и глумиться над окружающими. Рассказывали, что процессы он проводил, как ему вздумается, без оглядки на адвокатов, представителей власти и даже присяжных; лесть, угрозы, ложь – все это помогало ему сбивать людей с толку и подчинять себе. Он был слишком хитер, чтобы нарушать букву закона, однако же его боялись и считали человеком бессовестным, что судью нисколько не волновало. Тем, кто разделял его досуги, это тоже было безразлично.

Глава II

Мистер Питерс

Однажды вечером, в парламентскую сессию 1746 года, старик-судья отправился в портшезе в палату лордов, чтобы подождать там результатов голосования, важного для него самого и для всего судейского сословия.

Получив нужные сведения, он собрался было подобным же образом вернуться в свой дом, расположенный поблизости, однако вечер был настолько погожий, что судья передумал, велел отнести портшез домой, а сам в сопровождении двоих лакеев с факелами отправился пешком. Ходок из него был неважный – мешала подагра. От дома его отделяли две или три улицы, и этот путь он прошел не быстро.

Следуя по одной из тесных, с высокими домами, улочек, где в этот поздний час царила полная тишина, судья обогнал старого джентльмена, который передвигался еще медленнее его и выглядел весьма необычно.

Кроме бутылочно-зеленого кафтана и плаща с капюшоном, бросались в глаза крупные пуговицы из камня и широкополая, с низкой тульей, шляпа, из-под которой виднелся большой пудреный парик. Сильно сутулясь и опираясь на клюку, прохожий еле-еле ковылял на шатких ногах.

– Прошу прощения, сэр, – проговорил старик дребезжащим голосом, когда толстяк-судья с ним поравнялся, и тронул его за рукав.

Приглядевшись, мистер Харботтл убедился, что имеет дело с джентльменом, причем, судя по одежде, отнюдь не бедным.

Остановившись, судья отозвался своим обычным резким и повелительным тоном:

– Да, сэр, чем могу служить?

– Не скажете ли, сэр, как пройти к дому судьи Харботтла? Мне нужно сообщить ему нечто чрезвычайно важное.

– Могли бы вы сообщить это при свидетелях? – спросил судья.

– Напротив, это дело не для посторонних ушей, – все тем же дрожащим голосом, но решительно заявил старик.

– Раз так, сэр, вам нужно будет пройти еще несколько шагов до моего обиталища, где мы сможем побеседовать приватно, поскольку я и есть судья Харботтл.

Это приглашение немощный джентльмен в белом парике охотно принял и вскоре оказался в парадной зале (как тогда выражались) дома судьи, наедине с этим хитрым и опасным блюстителем закона.

Выбившись из сил, он не мог заговорить, пока не отсидится; после этого у него случился приступ кашля, а далее – удушья. Так прошло две-три минуты, которыми судья воспользовался, чтобы кинуть свой роклор на спинку кресла и водрузить сверху треуголку.

Почтенный пешеход в белом парике вскоре снова обрел дар речи. Некоторое время двое беседовали за закрытыми дверями.

В гостиных ждали посетители, смеялись мужчины, потом из холла на верхнем этаже отчетливо донеслось женское пение под клавесин: на ту ночь старый судья Харботтл назначил одну из своих обычных вечеринок – развлечение столь сомнительного рода, что у человека богобоязненного волосы встали бы дыбом.

Старый джентльмен в белом пудреном парике, который спускался на его сутулые плечи, должно быть, сумел очень заинтересовать судью, иначе тот ни за что не позволил бы на четверть часа и более оторвать себя от столь милых его сердцу увеселений в компании, где все подчинялось его власти и, можно даже сказать, произволу.

Лакей, который провожал престарелого джентльмена к выходу, заметил, что при прощании лицо судьи, вместе с угрями и всем прочим, заливала грязно-желтая бледность, руки тряслись, глаза беспокойно бегали. Слуга понял, что разговор шел об очень серьезных предметах и судья сильно напуган.

Вместо того чтобы вскарабкаться по лестнице на верхний этаж, где его ожидали непристойные утехи, вульгарное общество и большая фарфоровая чаша с пуншем (ее еще использовал этот добряк, прежний епископ Лондонский, при крещении деда судьи, ныне же с краев чаши свешивались позвякивающие серебряные черпаки и спиральки лимонной цедры), – повторяю, вместо того чтобы вскарабкаться по широкой лестнице в сей притягательный колдовской грот, он притиснул свой носище к оконному стеклу и стал следить за тем, как дряхлый старик, цепляясь за чугунные перила, одолевает ведущие к тротуару ступени.

Едва захлопнулась входная дверь, как холл огласился отборной бранью, которой старый судья подкреплял свои поспешные распоряжения; в наши дни такую изрыгают иной раз бывалые полковники, топая в запальчивости ногой и размахивая кулаками. Он потребовал, чтобы лакей догнал старого джентльмена в белом парике и предложил проводить его до дома, а после не возвращался, пока не узнает, где тот живет, как зовется и все прочее.

– А не справишься, разрази тебя гром, с ливреей можешь распрощаться!

Рослый лакей, прихватив тяжелую трость, ринулся к двери, скатился по ступеням и стал вертеть головой в поисках примечательной и столь легко опознаваемой фигуры.

О его дальнейших приключениях я пока умолчу.

Во время аудиенции, данной ему в отделанной на парадный манер комнате, старик рассказал судье очень странную историю. Он мог сам быть заговорщиком, мог – безумцем; а может, его история была чистейшей правдой.

Оставшись с судьей наедине, престарелый джентльмен в бутылочно-зеленом кафтане пришел в волнение. Он сказал:

– Не знаю, известно ли вам, милорд, что в тюрьме города Шрусбери находится узник, обвиняемый в подделке векселя на сто двадцать фунтов. Зовут его Льюис Пайнвек, и он местный бакалейщик.

– Правда? – спросил судья, которому все это было прекрасно известно.

– Да, милорд, – подтвердил старик.

– Тогда не вздумайте говорить ничего, чтобы повлиять на это дело. А не то, ей-богу, я распоряжусь взять вас под стражу, ведь разбирать его поручено мне, – предупредил судья, по своему обыкновению, грозным голосом и устрашающе хмуря брови.

– Это не входит в мои намерения, милорд; я ничего не знаю ни об этом человеке, ни о его деле, да и знать не хочу. Но до меня дошли сведения, которые вам могут пригодиться.

– И что это за сведения? – осведомился судья. – У меня мало времени, сэр, так что попрошу вас не медлить.

– Мне стало известно, милорд, что в настоящее время готовится тайный трибунал, который будет рассматривать поведение судей и в первую очередь, милорд, ваше поведение. Речь идет о гнусном заговоре.

– И кто в нем участвует? – вопросил судья.

– Имен я пока не знаю. Известен только сам факт, милорд, и в нем нет сомнений.

– Я позабочусь, чтобы вас вызвали в Тайный совет, сэр, – проговорил судья.

– Этого я как раз больше всего желаю, но только не сейчас, а через день или два, милорд.

– Почему?

– Как я уже сказал вашей светлости, я пока не знаю ни одного имени, однако можно рассчитывать, что дня через два-три у меня в руках будет список главных участников и некоторые другие бумаги, относящиеся к заговору.

– Только что вы сказали «день-два».

– Приблизительно, милорд.

– Это якобитский заговор?

– В основном, думаю, да.

– Ага, стало быть, заговор политический. Но я не занимался политическими процессами ни прежде, ни сейчас. Тогда какое все это имеет ко мне отношение?

– По моим сведениям, милорд, иными из заговорщиков движет жажда личной мести некоторым судьям.

– И как они называют свой трибунал?

– Высокий апелляционный суд, милорд.

– А кто вы такой, сэр? Как вас зовут?

– Хью Питерс, милорд.

– Судя по имени, вы виг?

– Да, милорд.

– Где вы проживаете, мистер Питерс?

– На Темз-стрит, милорд, там на противоположной стороне – «Три короля».

– Целых три? Берегитесь, мистер Питерс, как бы и одного для вас не стало слишком много! И как же вы – честный виг, по вашим собственным словам, – оказались посвящены в якобитский заговор? Вот что вы мне объясните.

– Один человек, который мне небезразличен, был вовлечен в заговор, но, узнав, что планы заговорщиков далеко не так безобидны, как его уверяли, решил донести на них властям.

– Мудрое решение, сэр. А что он сообщает про участников? Кто эти заговорщики? Он их знает?

– Только двоих, милорд, но на днях его введут в собрание, и тогда у него будет и список, и более полные сведения об их планах: но прежде всего, пока его не заподозрили, он хочет выведать, чему они присягали, когда и где собираются. А когда он все узнает, к кому, по-вашему, милорд, ему стоит обратиться?

– Прямо к генеральному атторнею. Но вы сказали, сэр, это дело касается в том числе и меня? А что насчет этого заключенного, Льюиса Пайнвека? Он один из них?

– Не могу сказать, милорд, но у меня есть причины полагать, что вашей светлости лучше не браться за его дело. В противном случае вы, боюсь, проживете недолго.

– Насколько я могу судить, мистер Питерс, от этой истории сильно попахивает кровью и государственной изменой. Генеральный атторней знает, что делать в таких случаях. Когда мы снова увидимся, сэр?

– С вашего позволения, милорд, завтра – либо перед заседанием суда с участием вашей светлости, либо после. Я пришел бы сообщить вашей светлости о ходе событий.

– Приходите обязательно, мистер Питерс, завтра в девять утра. И смотрите, сэр, не вздумайте меня обмануть; если вы все же попытаетесь это сделать, то, Богом клянусь, я засажу вас в тюрьму!

– Да какой обман, милорд! Если бы не желание вам услужить и очистить свою совесть, разве потащился бы я в такую даль, чтобы поговорить с вашей светлостью!

– Хотелось бы вам верить, мистер Питерс; очень хотелось бы, сэр.

На том они расстались.

«То ли загримировался, то ли тяжело болен», – подумал старик-судья.

Когда гость с глубоким поклоном повернулся к двери, на его лицо упал свет и оно показалось судье неестественно белым.

– Черт его дери! – выругался судья, поднимаясь по лестнице. – Подпортил мне ужин.

Но если даже это было так, никто, кроме самого судьи, помехи не заметил; напротив, все явно остались довольны вечером.

Глава III

Льюис Пайнвек

Тем временем лакей, посланный вдогонку за мистером Питерсом, легко настиг этого немощного джентльмена. Заслышав шаги за спиной, старик обернулся, но при виде знакомой ливреи все его тревоги явно улеглись. С благодарностью приняв предложенную помощь, он оперся своей дрожащей рукой на руку слуги. Но, пройдя немного, старик внезапно остановился и произнес:

– Боже, не иначе как обронил! Вы ведь слышали, как она упала. Боюсь, глаза у меня слабоваты и спина плохо сгибается, но, если вы поищете, половина ваша. Это гинея, я нес ее в перчатке.

На улице было тихо и пусто. Лакей встал, как он выразился, на карачки и принялся осматривать тротуар в указанном стариком месте, и тут же мистер Питерс, который вроде бы совсем ослабел и едва дышал, вдруг огрел его что есть силы раз и другой по затылку чем-то тяжелым и, оставив свою бесчувственную жертву истекать кровью в канаве, повернул направо и с быстротой молнии скрылся из виду.

Через час, когда ночной сторож доставил окровавленного пострадавшего, у которого все еще кружилась голова, домой, судья Харботтл накинулся на лакея с бранью, заявил, что тот был пьян, пригрозил обвинением в предательстве хозяина за деньги, а под конец напророчил ему прямую дорожку от Олд-Бейли, за задком телеги, к Тайберну и плетку палача.

Несмотря на свой показной гнев, судья был доволен. Несомненно, он имел дело с профессиональным лжесвидетелем, которого наняли, чтобы его запугать. Хитрость не удалась.

«Апелляционный суд», каким его описал фальшивый Хью Питерс, то есть с полномочиями на смертоубийство, не сулил ничего доброго «судье-вешателю» вроде достопочтенного мистера Харботтла. Этот злобный и саркастичный представитель английской системы правосудия – в ту пору довольно жестокой, мерзкой и фарисейской – имел особые причины желать, чтобы именно его назначили вести процесс того самого Льюиса Пайнвека, ради которого и был предпринят описанный дерзкий розыгрыш. Он хотел этого всей душой и никому на свете не уступил бы сей лакомый кусок.

Конечно, о Льюисе Пайнвеке, насколько могло судить общественное мнение, судья знать ничего не знал. Стало быть, он будет вести процесс, по своему обыкновению, без страха и пристрастия.

Но разве мог Харботтл забыть сухопарого, облаченного в траур владельца дома в Шрусбери, у которого судья снимал квартиру вплоть до того момента, когда внезапно открылась скандальная правда о дурном обращении хозяина с женой? Этого смиренного на вид бакалейщика, его бесшумную походку, худое красно-коричневое лицо, длинный, острый, немного скошенный в сторону нос, пару пытливых темно-карих глаз под черными черточками бровей и тонкие, чуть искривленные в неприятной усмешке губы?

Разве этот негодник не держал на судью зуб? Разве не начал в последнее время причинять беспокойство? И звали его разве не Льюис Пайнвек – в прошлом бакалейщик из Шрусбери, а ныне тюремный узник в этом же городе?

Никогда в жизни судья Харботтл не испытывал угрызений совести, что позволяет читателю при желании причислить его к добрым христианам. Это верно, но тем не менее лет пять-шесть тому назад судья причинил названному бакалейщику – или мошеннику, если угодно, – тяжкую обиду, хотя тревожило сейчас ученого судью отнюдь не это, а возможный скандал и последующие неприятности.

Как юрист, он не мог не знать, что человек, прошедший путь от собственной лавки до тюремной скамьи, в девяносто девяти случаях из ста оказывается виновным.

Будь всем судьям присущи слабость и сомнения, как одному инакомыслящему из числа его ученых собратьев, по большим дорогам невозможно было бы ездить, а преступный мир торжествовал бы. Старик Харботтл был тот человек, перед которым трепетали злоумышленники, кто ради спасения невинных лил очищающим потоком преступную кровь – в полном соответствии с поговоркой, которую судья то и дело повторял: «Кто врага приголубит, тот город погубит».

Отправив этого малого на виселицу, он наверняка не ошибется. Взглядом, привычным читать в чертах подсудимых, он четко различил на лбу бакалейщика надпись «злодей». Конечно, судить его должен Харботтл, и никто другой.

На следующее утро в кабинет судьи заглянула все еще не утратившая красоты женщина в кружевах и кольцах, в украшенном голубыми ленточками чепце и сáке из травчатого шелка, чересчур расфуфыренная для домоправительницы почтенного служителя закона и тем не менее именно в этой должности и состоявшая, и, убедившись, что хозяин один, вошла внутрь.

– Вот еще одно письмо от него; пришло утренней почтой. Неужели ты ничего не можешь для него сделать? – спросила она вкрадчивым тоном, обняв хозяина за шею и нежно теребя тонкими пальчиками мочку его багрового уха.

– Отчего же, могу, – отозвался судья Харботтл, не поднимая глаз от лежавшей перед ним бумаги.

– Я знала, что ты мне не откажешь.

Похлопав себя подагрической лапищей по левой стороне груди, судья отвесил иронический поклон.

– Так что ты сделаешь?

– Повешу его, – проговорил судья со смешком.

– Нет-нет, малыш, это ты не всерьез, – проворковала домоправительница, глядясь в висевшее не стене зеркало.

– Провалиться мне на этом месте, но ты, похоже, полюбила наконец собственного мужа! – воскликнул судья Харботтл.

– Провалиться мне на этом месте, ты, похоже, начал меня к нему ревновать, – рассмеялась в ответ женщина. – Но нет, я всегда его терпеть не могла; меня с ним давно ничто не связывает.

– А его с тобой, видит бог! Присвоил себе твои деньги, серьги и серебряные ложки, и это было все, чего он от тебя хотел. Выгнал тебя за порог, а когда узнал, что ты благополучно устроилась и заново обзавелась гинеями, серьгами и серебром, подумал: оберу-ка ее заново, а потом дам еще пяток лет, чтобы скопила для меня новую поживу. Не говори только, будто желаешь ему добра: я все равно не поверю.

С развязным смешком домоправительница игриво пошлепала грозного Радаманта по щекам.

– Он хочет, чтобы я послала ему денег на адвоката. – Взгляд женщины пробежал по картинам на стенах и возвратился к зеркалу; судя по всему, положение мужа ее не особенно заботило.

– Вот ведь наглый негодяй! – прогрохотал старик-судья, откидываясь на спинку кресла – в точности как привык вести себя in furore [5]в зале суда; рот его был сурово сжат, глаза чуть не вылезали из орбит. – Вздумаешь послать ему ответ с моего адреса, придется тебе адресок поменять. И не смей мне перечить, моя чаровница. Нечего дуться и хныкать, проку от этого не будет, заруби себе на носу. Ты и гроша ломаного не дашь за этого паршивца. Все, что тебе нужно, – это затеять скандал. Жить без этого не можешь – где ты, там и трезвон. Вон, негодница, сию же минуту вон! – повторил судья, притопнув ногой, и не зря, потому что в парадную дверь как раз постучали.

Едва ли нужно говорить, что достопочтенный Хью Питерс больше не появлялся. Судья никогда о нем не упоминал. Но пусть судья немало потешался над несостоятельной интригой, которую он с легкостью развеял в прах, посетитель в белом парике, а также беседа с ним в темной гостиной, как ни странно, все не шли у него из головы.

Зоркий глаз мистера Харботтла приметил, что за исключением грима на лице и прочих уловок, которые принято использовать в театре, фальшивый старик, легко одолевший высоченного лакея, во всем сходствовал с Льюисом Пайнвеком.

Судья Харботтл поручил своему помощнику, во-первых, известить королевского солиситора, что в городе появился человек, удивительно похожий на заключенного шрусберийской тюрьмы по имени Льюис Пайнвек, а во-вторых, безотлагательно списаться с тюремным начальством и выяснить, не подменил ли кто-то собой узника и не вырвался ли он тем или иным способом на свободу.

Узник, однако, оказался на месте, и в его личности сомневаться не приходилось.

Глава IV

Остановка судебного заседания

В должное время мистер Харботтл отправился на выездную сессию суда, и в должное время судьи прибыли в Шрусбери. В те дни новости распространялись медленно и газеты, подобно повозкам и дилижансам, торопливостью не отличались. Миссис Пайнвек осталась вести хозяйство в опустевшем доме: бóльшая часть слуг отбыла вместе с судьей, который давно уже отказался от передвижения верхом в пользу кареты.

Семейная жизнь миссис Пайнвек состояла из сплошной грызни и препирательств, виной чему во многих случаях бывала она сама; годами супруги не выказывали друг другу ни любви, ни симпатии, ни даже простого снисхождения, и все же теперь, когда Пайнвеку грозила смерть, в душе супруги внезапно зашевелилось что-то вроде жалости. Она понимала, что сейчас в Шрусбери решается его судьба. Миссис Пайнвек не любила мужа, – сомнений в этом у нее не было; но могла ли она предвидеть еще полмесяца назад, что в этот тревожный час будет испытывать такое волнение?

Ей было известно, на какой день назначен суд. Мысли об этом не покидали ее ни на минуту, и к вечеру она совсем лишилась сил.

Прошло два-три дня, и миссис Пайнвек знала, что заседание должно было уже состояться. Реки между Лондоном и Шрусбери вышли из берегов, и новости все не поступали. Женщине хотелось, чтобы половодье никогда не кончалось. Ожидание терзало ее: страшно было сознавать, что решение вынесено, но не дойдет до ее слуха, пока не отступят своевольные реки, а еще страшнее – что реки в конце концов отступят и Лондон дождется новостей.

В душе домоправительницы теплилась слабая надежда на милосердие судьи, но главным образом она уповала на случай. Она ухитрилась отослать мужу необходимые деньги. Он не должен был остаться без помощи энергичного и умелого адвоката.

Наконец новости пришли – разом все, накопившиеся за долгое время: письмо из Шрусбери от подруги, отчеты об исполнении судебных решений, отправленные судье, и, самое главное, «Морнинг адвертайзер», где кратко, четко и внятно излагались столь ожидаемые сведения о выездной сессии суда в Шрусбери. Подобно нетерпеливому читателю романа, который первым делом заглядывает на последнюю страницу, миссис Пайнвек уставилась безумными глазами на перечень казненных.

Двое получили отсрочку, семеро были повешены, и там имелась строка:

«Льюис Пайнвек – подделка векселя».

Миссис Пайнвек перечитала ее раз пять, пока не убедилась, что поняла смысл сказанного. Вот как выглядел весь абзац:

«Приговорены к смерти – семеро.

Казнены в соответствии с приговором, в пятницу 13-го сего месяца:

Томас Праймер, иначе Миляга – дорожный разбой;

Флора Гай – кража на сумму 11 шиллингов 6 пенсов;

Артур Паунден – кража со взломом;

Матильда Маммери – дебош;

Льюис Пайнвек – подделка векселя».

Дойдя до этого места, женщина принималась читать заново и чувствовала, как внутри у нее все холодеет.

В доме судьи миловидная, пышущая здоровьем домоправительница была известна как миссис Карвелл, поскольку вернула себе девичью фамилию.

Кто она и откуда, знал только хозяин. Ее вступление в должность было обставлено очень хитро. Никому не пришло в голову, что между нею и старым распутником в алой мантии с горностаем существовал предварительный сговор.

Флора Карвелл проворно взбежала по лестнице, наткнулась в коридоре на свою дочку, которой только-только исполнилось семь, схватила ее на руки и отнесла в спальню; там, не вполне понимая, что делает, села и поставила девочку перед собой. Говорить она не могла. Глядя в удивленные глаза ребенка, она отчаянно зарыдала.

Она думала, судья сможет спасти ее мужа. И он действительно мог. В те минуты женщиной владела ярость; она осыпáла девочку ласками и поцелуями, а та, не понимая, в чем дело, растерянно на нее таращилась.

У малышки умер отец, а она ничего не знала. Ей всегда говорили, что папы давно нет в живых.

Женщина грубая, невежественная, суетная и необузданная не умеет ни ясно мыслить, ни даже чувствовать, но слезы миссис Карвелл говорили не только об ужасе, но и о раскаянии. Ей страшно было смотреть на свое малолетнее дитя.

Но миссис Карвелл была из тех натур, что живут не чувствами, а говядиной и пудингом, а потому нашла утешение в пунше; особа примитивная и плотская, она избегала длительных треволнений, пусть даже связанных с обидой; если ей и случалось печалиться о непоправимом, то этой печали хватало часа на два-три, не более.

Вскоре судья Харботтл вернулся в Лондон. Болезни не донимали старого эпикурейца; единственное исключение составляла подагра. На робкие упреки молодой женщины он отвечал насмешками, уговорами и угрозами, и за короткое время Льюис Пайнвек окончательно стерся из ее памяти, а судья мысленно поздравил себя с тем, как ловко он избавился от обузы, которая со временем могла бы серьезно омрачить его существование.

Почти сразу после возвращения судья, о чьих приключениях я веду рассказ, был назначен вести уголовные процессы в Олд-Бейли. Однажды на слушании дела о подлоге он начал, как обычно глумясь над обвиняемым и призывая на его голову громы и молнии, зачитывать заключительное обращение к присяжным, но внезапно остановил поток красноречия и вместо жюри уставился на кого-то в зале.

Среди рядовой публики, стоя следившей за ходом заседания, слегка выделялся ростом один слушатель: невзрачный, сухощавый, в потрепанном черном платье, со смуглым худым лицом. За миг до того, как он попался на глаза судье, этот человек передал судейскому чиновнику какую-то записку.

К своему удивлению, судья распознал в нем черты Льюиса Пайнвека. С той же едва заметной тонкогубой улыбкой, тот как будто совсем не замечал, что его удостоил вниманием сам судья. Задрав подбородок, слушатель скрюченными пальцами расправлял свой плохонький галстук и медленно поворачивал из стороны в сторону голову, открывая взору судьи вздутую синеватую полосу на шее – след от веревки, как тому подумалось.

В числе немногих этот человек занимал место на приступке, откуда можно было лучше рассмотреть происходящее в зале. Потом он сошел вниз, и судья потерял его из виду.

Энергичным взмахом руки судья указал, в каком направлении скрылся этот человек. Повернулся к приставу, но заговорить не смог, а только шумно выдохнул. Прокашлялся и велел удивленному чиновнику задержать того, кто прервал ход судебного заседания.

– Он только что был здесь, пошел вот туда. Возьмите его под стражу и приведите ко мне. Даю десять минут, а не то сдеру с вас мундир и оштрафую шерифа! – бушевал судья, зыркая по сторонам в поисках названного служителя закона.

Адвокаты, поверенные, праздные наблюдатели – все смотрели туда, куда указывала трясущаяся узловатая рука судьи Харботтла. Стали обмениваться впечатлениями. Никто не видел нарушителя порядка. Многие задавались вопросом, все ли ладно у судьи с головой.

Поиски закончились ничем. Его светлость, завершая заседание, присмирел; когда присяжные удалились, он стал рассеянно озирать зал и, судя по его виду, не дал бы и ломаного гроша за то, чтобы узреть, как повесят заключенного.

Глава V

Калеб Смотритель

Судье пришло письмо, и если бы он знал, от кого оно, то, несомненно, приступил бы к чтению тотчас же. Но он просто пробежал глазами адрес:

«Достопочтенному лорду-судье

Элайдже Харботтлу,

одному из судей его величества

при уважаемом Суде общих тяжб».

Сунув письмо в карман, судья о нем забыл и только дома извлек из этого объемистого хранилища вместе с кипой других бумаг.

В библиотеке, облачившись в халат из плотного шелка, судья принялся за просмотр и, когда до послания дошла очередь, обнаружил внутри, кроме заполненного убористым конторским почерком листка, кусок пергамента размером приблизительно с книжную страницу, исписанный «секретарской рукой» – так вроде бы называли в те дни угловатый почерк, принятый в судебных документах. В письме было сказано:

«Господину судье Харботтлу.

Милорд,

по поручению Высокого апелляционного суда, дабы дать Вашей светлости возможность лучше подготовиться к защите, ставлю Вас в известность, что утвержден проект обвинительного акта, согласно которому на Вашу светлость возлагается ответственность за убийство некого Льюиса Пайнвека из Шрусбери, *** числа прошлого месяца несправедливо осужденного за подделку векселя, для чего Ваша светлость злонамеренно перетолковывали свидетельские показания, недопустимо давили на присяжных, а также осознанно принимали заведомо недопустимые доказательства, каковые действия повлекли за собой смерть истца, подавшего жалобу в Высокий апелляционный суд.

Далее, мне поручено уведомить Вашу светлость, что суд по данному делу назначен на десятое число следующего месяца, о чем распорядился достопочтенный Двукрат, лорд главный судья вышеуказанного, а именно Высокого апелляционного суда, и переносу эта дата не подлежит. Кроме того, дабы исключить какие-либо неожиданности и недоразумения, я должен предупредить Вашу светлость, что Ваше дело будет рассматриваться в означенный день первым и что указанный Высокий апелляционный суд заседает день и ночь не прерываясь, и по распоряжению указанного суда я прилагаю к письму копию (выдержки) материалов дела, за исключением проекта обвинительного акта, об основном содержании которого, однако, Вашей светлости уже известно из данного уведомления. И далее, мне надлежит поставить Вас в известность, что в том случае, если жюри присяжных найдет Вашу светлость виновным, достопочтенный лорд главный судья вынесет Вам смертный приговор и назначит день казни на следующее десятое число, то есть спустя ровно месяц после заседания суда».

В конце стояла подпись: «Калеб Смотритель, помощник королевского солиситора в „Королевстве Жизни и Смерти“».

Судья просмотрел пергамент.

– Будь я проклят, на кого рассчитан этот балаган? Тоже мне, нашли простачка!

Грубые черты судьи искривились в привычной усмешке, но кровь отхлынула от его лица. Что, если заговор все же существует? Это с трудом укладывалось в голове. Чего они хотят – застрелить его в карете или просто напугать?

На недостаток физической храбрости судья пожаловаться не мог. Он не боялся разбойников с большой дороги и в бытность адвокатом много раз дрался на дуэлях из-за того, что, выступая в суде, давал волю своему злому языку. Никто не усомнился бы в его бойцовских качествах. Но в случае с Пайнвеком судья оказался в уязвимом положении. Ибо как быть с кареглазой миссис Флорой Карвелл, его разряженной в пух и прах красоткой-домоправительницей? Всякий житель Шрусбери, если его расспросить, легко признает в ней миссис Пайнвек. И разве сам судья во время процесса не приложил максимум стараний, пустив в ход всю свою риторику? Разве не сделал он все возможное, чтобы усложнить заключенному защиту? Разве не догадывался, что думали об этом участники процесса? В таком скандальном положении не оказывался еще ни один служитель фемиды.

Все это, конечно, тревожило, но и только. День или два после этого судья хмурился и чаще обычного ворчал.

Он спрятал бумаги под замок, а через неделю, сидя в библиотеке, спросил домоправительницу:

– У твоего мужа был брат?

От столь внезапного обращения к заупокойной теме миссис Карвелл буквально «взвизгнула поросенком», как любил шутливо выражаться судья. Нынче, однако, ему было не до веселья, и он сурово рявкнул:

– Хватит, мадам, надоело. Уйми свой визг и отвечай на вопрос.

Из ответа он узнал, что братьев у Пайнвека нет. Один был, но умер на Ямайке.

– Откуда ты знаешь, что он умер? – спросил судья.

– Он мне так сказал.

– Покойник, что ли?

– Нет, Пайнвек.

– И это все? – ухмыльнулся судья.

Он погрузился в раздумья. День проходил за днем. Настроение у судьи испортилось, на душе скребли кошки. Он не ожидал, что эта история столь сильно на него подействует. Но так обычно и бывает перед лицом скрытого страха, а поведать свою тайну он не мог никому.

Наступило девятое число, и это радовало судью Харботтла. Он знал, что ничего не произойдет. Но тревога не отпускала, а завтра можно будет успокоиться.

[А что насчет послания, которое я цитировал выше? При жизни судьи его никто не видел, после смерти – тоже. Харботтл рассказывал о нем доктору Хедстоуну, а кроме того, была найдена, по всей вероятности, копия, снятая самим судьей. Оригинала не обнаружили. Была ли это копия бреда, проявление душевной болезни? По-моему, да.]

Глава VI

Под арестом

Тем вечером судья Харботтл смотрел спектакль в театре Друри-Лейн. Он принадлежал к разряду гуляк, которые, не смущаясь поздним временем, готовы бродить по городу в поисках удовольствий. Он сговорился с двумя приятелями из Линкольнс-Инн, что после представления они все вместе поедут в его карете и отужинают у него дома.

В театре судья сидел не с приятелями, а в собственной ложе, но компания должна была встретиться с ним у дверей и сесть в карету. И теперь мистер Харботтл, который не любил ждать, нетерпеливо посматривал в окошко.

Его стала одолевать зевота.

Велев лакею стеречь господ адвокатов Тейвиса и Беллера, которые вот-вот должны появиться, он снова зевнул, положил на колени треуголку, закрыл глаза, уютно устроился в уголке, плотнее закутался в накидку и стал думать о прелестной миссис Абингтон.

А поскольку он, подобно морякам, легко, в два счета, засыпал, ему пришло в голову, что неплохо бы чуток вздремнуть. А то эти господа слишком долго заставляют себя ждать.

Но вот судья различил их голоса. Чертовы адвокатишки, по своему обыкновению, зубоскалили над чем-то и обменивались шутливыми колкостями. Карета дернулась и качнулась – вошел первый, снова дернулась – вошел второй. Хлопнула дверца, экипаж с тряской и грохотом покатил по мостовой. Судья был немного сердит. Он и не подумал выпрямиться и открыть глаза. Пусть считают, что он спит. Заметив это, они стали потешаться над ним не так добродушно, как он рассчитывал. Судья решил, что продолжит притворяться, а у дверей дома выдаст приятелям по первое число.

Часы пробили полночь. Беллер и Тейвис молчали как неживые, а ведь обычно языки у них мололи без умолку.

Внезапно судью грубым рывком переместили из уголка на середину сиденья. Открыв глаза, он обнаружил справа и слева двоих спутников.

Не успело у него с языка сорваться проклятье, как он понял, что это незнакомцы: разбойного вида, при пистолетах, одетые как сыщики с Боу-стрит.

Судья потянул за сигнальный ремень. Кучер остановил карету. Судья огляделся. Домов вокруг не было; за окошком, справа и слева, лежала в ярком лунном свете безжизненная черная пустошь, где торчали там и сям группы гнилых деревьев, простиравших к небу причудливо сплетенные ветви, так что казалось, они радуются приходу судьи, в жутком приветствии растопыривая пальцы.

К окошку подошел лакей. Его длинное лицо и запавшие глаза были знакомы судье. Он узнал Дингли Чаффа, пятнадцать лет назад состоявшего у него на службе; судья в припадке ревности выгнал его взашей и обвинил в краже ложек. Чафф умер в тюрьме от сыпного тифа.

Судья отшатнулся в крайнем изумлении. Его вооруженные спутники молча подали знак, и карета продолжила путь через незнакомые верещатники.

Тучный, страдавший подагрой старик в ужасе раздумывал над тем, как спастись. Но он уже был не так силен, как в свои лучшие годы. На пустоши царило безлюдье, ждать помощи было не от кого. Даже если он ошибся и странные служители, его сопровождавшие, не имели ничего общего с Боу-стрит, он все же полностью пребывал под их властью, а они подчинялись его похитителям. Пока что у него не было другого выхода, кроме как смириться.

Внезапно карета резко сбавила ход, и пленник сумел обстоятельно рассмотреть через окошко зловещее зрелище.

На обочине возвышалась гигантская виселица; вершина ее представляла собой треугольник из мощных балок, и с каждой из них свисало, покачиваясь, от восьми до десяти закованных в цепи тел – иной раз просто скелетов, с которых спали обветшавшие саваны. К верхушке вела длинная лестница, внизу, на торфяной почве, валялись кости.

На одной из темных балок, которые составляли треугольник смерти, увешанный рядами бедняг в оковах, – а именно, той, что была ближе к дороге, – вольготно расположился, с трубкой в зубах, палач, словно бы взятый со знаменитой гравюры «Ленивый подмастерье», разве что на куда более высоком насесте; он неспешно брал кости из лежавшей рядом кучки и швырял их в скелеты, сбивая на землю то ребро, то руку, то половину ноги. Зоркий наблюдатель различил бы, что он высок и сухощав и что, постоянно свисая – правда, в другом смысле – со своего помоста и неотрывно глядя на землю, он приобрел чудовищно гротескный вид: нос, губы, подбородок – все растянуто и болтается мешком.

При виде кареты палач вынул изо рта трубку, встал, изобразил на своем помосте дурацкое подобие церемонного поклона и потряс в воздухе новой веревкой, прокричав голосом тонким и отдаленным, как крик парящего над виселицей ворона:

– Веревка для судьи Харботтла!

Карета покатила с прежней скоростью.

О такой высокой виселице судье не мечталось даже в самые веселые минуты. Он подумал, что бредит. А лакей-мертвец! Харботтл затряс головой и заморгал, но, если он и пребывал в бреду, очнуться ему не удалось.

Грозить негодяям было бесполезно. Brutum fulmen[6] могло навлечь на его голову ответный, причем настоящий гром.

Изображать покорность, только бы вырваться из их рук, а уж тогда судья весь мир перевернет, чтобы отыскать их и схватить.

Неожиданно карета обогнула угол обширного белого здания и заехала под porte-cochère[7].

Глава VII

Главный судья Двукрат

Судья очутился в коридоре, где горели закопченные масляные лампы, среди голых каменных стен, похожих на тюремные. Прежние стражники передали его другим. Повсюду расхаживали с мушкетами на плече костлявые, гигантского роста солдаты. Глядя прямо перед собой, они яростно скалились, но не издавали ни звука; слышался только топот их сапог. Харботтл замечал, как они мелькали на поворотах и в конце коридора, но ни разу не оказался рядом с ними.

Пройдя через узкую дверку, он очутился в просторном судебном помещении, на скамье подсудимых; напротив него сидел судья в алой мантии. Этот храм Фемиды ничем не отличался в лучшую сторону от ему подобных. Хотя свечей было достаточно, зал выглядел мрачно. Только что завершилось слушание предыдущего дела, и в двери у скамьи присяжных как раз мелькнула спина последнего члена жюри. Барристеров присутствовало около дюжины: одни что-то строчили, другие изучали бумаги, третьи взмахом пера подавали знаки своим поверенным, каковых тоже имелось достаточно; сновали туда-сюда клерки и чиновники суда, регистратор подавал судье какой-то документ, пристав через головы толпы протягивал на конце своего жезла записку королевскому адвокату. Если это был тот самый Высокий апелляционный суд, что заседает день и ночь не прерываясь, не приходилось удивляться бледному, изнуренному виду всех, кто здесь находился. Бескровные черты присутствующих были неописуемо мрачны, никто не улыбался, на лице каждого лежала печать тайной или явной муки.

– Король против Элайджи Харботтла, – возгласил чиновник.

– Присутствует ли в суде апеллянт Льюис Пайнвек? – вопросил главный судья Двукрат громовым голосом, который сотряс всю деревянную отделку помещения и отозвался гулким эхом в коридорах.

Со своего места у стола поднялся Пайнвек.

– Предъявите арестанту обвинение! – прогремел главный судья, и Харботтл ощутил, как задрожали в такт страшному голосу скамья подсудимых, пол и ограждение.

Арестант in limine[8] объявил самозваный суд позорищем, не существующим с точки зрения закона; по его словам, даже если бы этот суд был учрежден законно (у главного судьи округлились глаза), он не правомочен рассматривать жалобы на исполнение им, судьей Харботтлом, своих обязанностей.

Тут главный судья внезапно расхохотался, и все, кто был в зале, обернувшись к арестанту, подхватили этот смех; гул нарастал, делаясь оглушительным; куда ни посмотри, всюду тебя ослеплял блеск глаз и губ, всюду мерещилась одна на всех ухмылка, хотя ни в одном из обращенных к Харботтлу лиц не было заметно никаких следов веселья. Хохот смолк так же мгновенно, как начался.

Было зачитано обвинительное заключение. Судья Харботтл в самом деле произнес защитительную речь! Он отрицал свою вину. Привели к присяге жюри. Процесс продолжился. У Харботтла голова шла кругом. Это не могло происходить в реальности. Судья думал, что либо сходит с ума, либо уже сошел.

Одно обстоятельство не могло не поразить его. Главный судья Двукрат, со своей манерой отвечать подсудимому ухмылками и издевками и запугивать его оглушительным ревом, представлял собой раздутое – по меньшей мере вдвое – подобие самого Харботтла, вплоть до выпученных от ярости глаз на багровом лице.

Никакие аргументы, ссылки, заявления арестанта ни на миг не замедлили ход процесса, неуклонно стремившегося к трагической развязке.

Казалось, главный судья ощущал свою власть над присяжными и откровенно ею упивался. Он обводил их взглядом, кивал, он как будто установил с ними полное взаимопонимание. В том углу зала, где они сидели, не хватало освещения. Присяжные походили на ряды теней; арестант различал в темноте дюжину пар холодно поблескивавших белков, и каждый раз, когда главный судья, обращаясь к жюри с издевательски коротким напутствием, скалил зубы и язвил, по согласному движению этих глаз можно было догадаться, что присяжные кивают ему в ответ.

Напутствие было зачитано, великан-судья, отдуваясь и меряя арестанта злорадным взглядом, откинулся на спинку кресла. Все присутствующие повернулись к человеку на скамье подсудимых, в их глазах читалась неколебимая ненависть. От скамьи присяжных, где среди полной тишины шепотом переговаривалась дюжина собратьев, доносились протяжные шелестящие звуки; затем судейский чиновник задал вопрос: «К какому решению вы пришли, господа присяжные: виновен или невиновен?» – и грустный голос изрек вердикт: «Виновен».

Перед глазами арестанта стала постепенно сгущаться тьма, и скоро он уже ничего толком не различал, кроме светящих глаз, обращенных к нему со всех сторон и из всех углов, со скамей и галереи. Арестант, конечно, мог бы в заключительном слове привести веские причины, почему его нельзя приговорить к смерти, но лорд главный судья пренебрежительно, словно отгоняя дым, отмахнулся и продолжил зачитывать вердикт: казнь назначалась на десятое число следующего месяца.

Прозвучало распоряжение увести арестованного, и растерянный, ошеломленный зловещим фарсом Харботтл покинул скамью подсудимых. Лампы как будто все разом погасли, остались там и сям печки и очаги с углем, которые бросали слабые красные отсветы на стены коридоров, по которым он следовал. Сделались особенно заметны неровности и трещины циклопических камней, из которых они были сложены.

Судью ввели в сводчатую кузню, где двое голых по пояс работников, с бычьими затылками, гигантскими руками и мощными бицепсами, ковали раскаленные докрасна цепи; удары молотов походили на раскаты грома.

Кузнецы на минуту опустили молоты и, опершись на них, уставились на арестанта яростными, налитыми кровью глазами.

– Вынимай кандалы Элайджи Харботтла, – сказал старший своему сотоварищу, и тот клещами выхватил из раскаленной печи железяку, которая там поблескивала.

– Один конец пристегнем, – проговорил старший, беря в руку остывший конец, мертвой хваткой зажал в другой руке ногу судьи и замкнул браслет у него на лодыжке. И с ухмылкой добавил: – Другой куется.

Железная полоска, которой предстояло стать обручем для второй ноги, лежала, все еще раскаленная, на каменном полу, и по ее поверхности пробегали искры.

Младший кузнец обхватил лапищами вторую ногу старика-судьи и крепко прижал его ступню к каменному полу, меж тем старший в одно мгновение, мастерски орудуя щипцами и молотом, приладил раскаленный обруч к лодыжке судьи так тесно, что плоть задымилась и пошла пузырями, а старик Харботтл испустил пронзительный вопль, от которого, казалось, содрогнулись даже камни и зазвенели цепи на стене.

Цепи, своды, кузнецы, кузня – все в один миг исчезло, но боль не утихла. Лодыжку, над которой потрудились адские кузнецы, жгло и корежило.

Вопли судьи всполошили его приятелей Тейвиса и Беллера, прервав их шутливую беседу, темой которой было слушавшееся тогда дело о модном браке. Судью терзала не только боль, но и паника. Завидев уличные фонари и ярко освещенную дверь собственного дома, он немного успокоился.

– Боль адская, – простонал он, стиснув зубы, – нога огнем горит. Кто это сделал? Ах да, подагра… подагра! – воскликнул он, окончательно пробуждаясь. – Сколько же часов мы едем из театра? Что, черт побери, с нами в пути приключилось? Долго я спал? Добрых полночи?

Но задержек в пути не было, карета не сбавляла скорость.

Судью терзала подагра, к тому же его лихорадило. Приступ был краткий, но мучительный, и недели через две, когда судье полегчало, его буйное жизнелюбие к нему не вернулось. То, что он предпочитал называть бредом, не шло у него из головы.

Глава VIII

В дом кто-то проник

Окружающие заметили, что судье не по себе. Доктор рекомендовал ему двухнедельную поездку в Бакстон.

Стоило судье задуматься, как в голову ему приходило недавнее видение и звучали слова приговора: «Через один календарный месяц от сегодняшней даты», а далее обычное: «Будете повешены за шею, пока не умрете» и так далее. «Это будет десятого – и не похоже, что меня повесят. Я знаю цену снам и смеюсь над ними, но этот прочно засел в мыслях, словно предзнаменование беды. Скорей бы назначенный день прошел и забылся. И от подагры бы отделаться. Вернуть бы себя прежнего. Нервишки шалят, вот и все». Он снова и снова перечитывал, сопровождая насмешками, пергамент и письмо, сообщившие о суде; образы из сна – и люди, и обстановка – вставали перед глазами в самых неподходящих местах, мгновенно унося его из реальности в мир теней.

Судья утратил и свою стальную энергию, и шутливый нрав. Сделался замкнут и молчалив. В юридическом сообществе эта перемена не осталась незамеченной. Друзья решили, что он болен. Доктор заявил, что Харботтла мучает ипохондрия и скопление солей, и порекомендовал Бакстон, исстари бывший любимым курортом подагриков.

Судью терзали страх и уныние, и однажды он позвал домоправительницу к себе в кабинет на чашку чая и рассказал ей о странном сне, привидевшемся по дороге домой из театра Друри-Лейн. Постепенно он погружался в то беспросветное состояние, при котором человек перестает доверять обычным советам и обращается за помощью к разного рода сказочникам, астрологам и шарлатанам. Не означает ли этот сон, что десятого у него случится удар и он умрет? Домоправительница так не думала. Напротив, по ее мнению, сон, несомненно, предвещал удачу, которая ждет судью в этот день.

Судья встрепенулся, впервые за много дней ненадолго пришел в себя и своей не то чтобы бархатной рукой потрепал домоправительницу по щеке.

– Душечка, очаровательница! Милая плутовка! Я и забыл. Ты ведь знаешь, юный Том – желтокожий Том, мой племянник, – лежит больной в Хэррогейте; так почему бы ему в один прекрасный день не отправиться на тот свет, а мне бы тогда досталось состояние! Смотри-ка, вчера я спрашивал доктора Хедстоуна, не грозит ли мне удар, и он посмеялся и уверил: уж кто-кто, а я точно от удара не помру.

Судья послал почти всю свою прислугу в Бакстон – готовить жилье и прочее к его приезду. Сам он собирался отправиться следом денька через два.

Было девятое число; пройдут следующие сутки – и над видением и всякими дурными знаками можно будет посмеяться.

Вечером девятого в дверь к судье постучался лакей доктора Хедстоуна. Доктор взбежал по темной лестнице в гостиную. Был март, близились сумерки, в дымовой трубе громко свистел восточный ветер. В камине весело полыхали дрова. Темная комната, наполненная красным свечением, судья Харботтл в парике, какие тогда называли бригадирскими, и в красном роклоре – все выглядело так, словно занимался пожар.

Ноги судьи покоились на скамеечке, большое багровое лицо было обращено к камину, и вся фигура как будто вздымалась и опадала вместе со вспышками огня. Настроение у него снова испортилось, он думал о том, чтобы подать в отставку, и о множестве других неприятных предметов.

Но доктор, этот энергичный сын Эскулапа, не захотел слушать брюзжание, а заявил, что у судьи скопились соли и, пока это так, он не способен судить даже о собственных делах, а потому с ответами на свои печальные вопросы должен повременить недели две.

А до того судье надлежало всячески соблюдать осторожность. При таком избытке солей следует избегать всего, что может спровоцировать приступ, пока воды Бакстона не сделают свое очищающее дело.

Возможно, доктор не был настроен столь оптимистично, как старался показать: он прописал больному отдых и посоветовал отправиться в постель немедля.

Мистер Джернингем, слуга, уложил судью в постель, дал ему капли и, по распоряжению хозяина, остался в спальне ждать, пока тот заснет.

Трое свидетелей рассказали о событиях той ночи очень странные истории.

Домоправительница, которой за хлопотами было не до ребенка, разрешила дочке одной побегать по комнатам и посмотреть картины и фарфор, наказав только, как обычно, чтобы та ничего не трогала. Девочка резвилась, пока не поблекли последние отсветы заката, и, лишь убедившись, что в сгустившихся сумерках не может различить цвета статуэток на каминной полке и в кабинете, вернулась в комнату матери.

Описав первым делом фарфор, картины и два больших парика судьи, хранившиеся в гардеробной за библиотекой, девочка поведала о крайне необычном приключении.

В холле стоял, как было принято в те времена, портшез, обитый басменной кожей с золочеными гвоздиками, которым время от времени пользовался хозяин дома. В тот вечер дверцы старинного средства передвижения были заперты, окошки закрыты, шторы из красного шелка опущены, но одна не до конца, и любопытная девочка сумела снизу заглянуть внутрь.

Через открытую дверь задней комнаты проникал последний косой луч уходящего солнца, и сквозь алую штору портшеза просачивался тусклый свет.

Девочка была удивлена, обнаружив, что внутри сидит худой мужчина в черном – смуглый, с резкими чертами, немного кривым, как ей показалось, носом. Застывший взгляд карих глаз незнакомца был устремлен вперед, рука опиралась о бедро и весь он своей полной неподвижностью напоминал восковую фигуру, которую девочка видела однажды на ярмарке в Саутуорке.

Детям так часто внушают, будто взрослым свойственна высшая мудрость и малолетним лучше помалкивать и воздерживаться от вопросов, что в конце концов они начинают принимать как должное все, что видят вокруг; вот и дочка домоправительницы расценила присутствие в портшезе темнолицего незнакомца как нечто само собой разумеющееся.

Лишь когда мать вместо ответа на вопрос, кто этот человек, принялась испуганно выяснять, как он выглядел, девочка поняла, что столкнулась с какой-то загадкой.

Миссис Карвелл сняла с крючка над лакейской полкой ключ от портшеза, взяла дочку за руку, прихватила свечу и отправилась в холл. Не дойдя до портшеза, женщина остановилась и отдала свечу ребенку.

– Посмотри снова, Марджери, есть ли там кто-нибудь, – шепнула она, – и постарайся посветить внутрь свечкой.

Девочка, на сей раз с пресерьезной миной, посмотрела и поспешила сообщить, что незнакомец исчез.

– Посмотри снова, хорошенько, – потребовала мать.

Девочка не сомневалась, и миссис Карвелл, в кружевном домашнем чепце с вишневыми лентами, с темно-каштановыми, еще не напудренными волосами, что подчеркивало ее бледность, отперла дверцу и убедилась, что внутри пусто.

– Вот видишь, детка, тебе почудилось.

– Смотри, мама, смотри! Он зашел за угол.

– Куда? – Миссис Карвелл попятилась на шаг.

– В ту комнату.

– Да ну тебя, детка! Это была тень. – Миссис Карвелл рассердилась, потому что ей стало страшно. – Я махнула свечой. – И все же входить в указанную ребенком открытую дверь ей совсем не хотелось, и вместо этого она схватила один из стоявших в углу шестов от портшеза и с силой постучала им об пол.

Встревоженные непонятным грохотом, снизу прибежали повариха и две кухарки.

Вместе они обыскали комнату, но не нашли ни малейших признаков того, что там кто-то побывал.

Кое-кто может предположить, что этот странный эпизод придал мыслям миссис Карвелл новое направление, чем и объясняется весьма странная галлюцинация, явившаяся ей двумя часами позднее.

Глава IX

Судья покидает дом

Миссис Флора Карвелл поднималась по широкой лестнице, неся на серебряном подносике фарфоровую чашу с поссетом для судьи.

Случайно глянув на верхнюю площадку, огражденную массивными дубовыми перилами, домоправительница увидела, что на них небрежно опирается очень странного вида незнакомец, высокий и сухощавый, с трубкой в руке. Таращась непонятно на что, он перегибался через перила, причем его нос, губы и подбородок чудовищно вытянулись и висели мешком. В другой руке у незнакомца был моток веревки, конец ее соскользнул со сгиба локтя и свесился в лестничный проем.

Миссис Карвелл, не сразу заподозрившая, что это не живой человек, приняла его за работника, нанятого упаковать багаж судьи, и громко спросила, что он там делает.

Вместо ответа незнакомец развернулся, таким же, как у миссис Карвелл, неспешным шагом пересек коридор и вошел в комнату напротив, куда за ним последовала домоправительница. Это было пустое, без мебели и ковров, помещение. На голом полу стоял открытый сундук, рядом валялся моток веревки; но людей, кроме миссис Карвелл, в комнате не было.

Миссис Карвелл в панике заключила, что ей явилось то же привидение, что и дочке. Наверное, когда к ней вернулась способность рассуждать, она даже испытала облегчение от этой мысли – ведь в описании дочки незнакомец и лицом, и фигурой, и одеждой жутко напоминал Пайнвека, но человек, которого видела домоправительница, определенно был не Пайнвек.

Напуганная чуть не до истерики, боясь оглянуться, миссис Карвелл сбежала по лестнице к себе, созвала компанию слуг, рыдала, рассказывала, выпила не одну порцию подкрепляющего, снова рыдала и снова рассказывала, и так до десяти – обычного часа отхода ко сну в те стародавние времена.

Когда прочие слуги – а их, как я сказал, в доме оставалось не много – разошлись по кроватям, в кухне задержалась судомойка, которой нужно было что-то отскоблить и «отшпарить». Это была не склонная к пустым страхам черноволосая девица, низколобая и широколицая. Призраков она «не ставила ни в грош», а к истерике домоправительницы отнеслась к глубоким презрением.

Суета в старом доме улеглась. Близилась полночь, тишину нарушали только приглушенные завывания и свист студеного ветра, гулявшего то по крышам, среди труб, то вдоль узких улиц.

На обширном пространстве кухонного этажа царили густая темень и одиночество; во всем доме не бодрствовал никто, кроме скептически настроенной судомойки. Она что-то напевала себе под нос, временами замирала и прислушивалась, а потом опять бралась за работу. Под конец ее подстерегал испуг еще больший, чем даже домоправительницу.

На кухонном этаже имелся чулан, и оттуда, словно бы из-под земли, донеслись тяжелые удары, от которых под судомойкой затрясся пол. Они следовали через равные промежутки времени, по десятку или по дюжине раз подряд. Девушка тихонько выскользнула в коридор, и тут ее ждало нечто непонятное: из двери чулана исходило тусклое свечение, как будто от горящих углей.

Судомойке показалось, что комната наполнена дымом.

Внутри она с трудом разглядела какого-то жуткого человека, который, склоняясь над кузнечным горном, колотил тяжелым молотом по кольцам и заклепкам цепи.

Удары он наносил быстро и с большой силой, но звучали они глухо и отдаленно. Потом кузнец остановился и указал на пол, где, как различила сквозь дым судомойка, лежало что-то вроде мертвого тела. Больше она не увидела ничего, но слуг, ночевавших неподалеку, разбудил ее отчаянный вопль, и они нашли девушку без сознания на плитах пола, рядом с дверью, за которой ей только что явилось страшное видение.

Выслушав бессвязные уверения судомойки, что она видела лежавший на полу труп судьи, двое слуг перепугались и для начала обыскали нижний этаж, а потом не без робости поднялись наверх – узнать, все ли ладно с хозяином. В постели его не было, однако он не покидал спальню. На столике у кровати горели свечи, судья как раз поднялся на ноги и одевался. В своей привычной манере он отругал слуг на чем свет стоит, сказал, что занят делами и враз выгонит на улицу того мерзавца, который осмелится опять его побеспокоить.

И слуги оставили болящего в покое.

Утром по улице прокатился слух, что судья умер. Из расположенного поблизости дома адвоката Трейверса послали служанку осведомиться о здоровье соседа.

Девушка, открывшая ей дверь, была бледна и несловоохотлива и сказала только, что судья болен. С ним произошел несчастный случай, и в семь утра его посетил доктор Хедстоун.

Взгляды в сторону, уклончивые ответы, бледные лица и невеселый вид обитателей дома говорили о том, что их тяготит какая-то тайна, которую они до поры до времени вынуждены хранить. Разоблачение произошло, когда прибыл коронер и скандальную историю, случившуюся в доме, уже невозможно было скрывать. В то утро судью Харботтла обнаружили висящим в петле, привязанной к перилам верхней площадки парадной лестницы. Он был мертв.

Ни малейших признаков борьбы или сопротивления найдено не было. Никто не слышал ни криков о помощи, ни какого-либо другого подозрительного шума. Согласно медицинскому свидетельству, судья был в угнетенном состоянии и вполне мог покончить с собой. Присяжные, соответственно, сделали вывод, что имело место самоубийство. Однако тем, кто слышал от судьи его удивительную историю – а таковых было по меньшей мере двое, – показалось странным то совпадение, что несчастье произошло не когда-нибудь, а утром десятого марта.

Спустя несколько дней судью с большой помпой проводили в последний путь, так что, говоря словами Писания, «умер и богач, и похоронили его».

Комната в гостинице «Летящий дракон»

Пролог

Любопытный случай, который я намереваюсь здесь изложить, не единожды упомянут и описан достаточно подробно в выдающемся очерке доктора Хесселиуса о тайных снадобьях Средневековья.

В этом очерке, носящем название «Mortis Imago»[9], детальнейшим образом разбирается действие Vinum letiferum, Beatifica, Somnus Angelorum, Hypnus Sagarum, Aqua Thessalliæ[10] и примерно двух десятков других настоев и дистиллятов, хорошо известных ученым мужам еще восемь веков назад; два из этих снадобий, указывает автор, до сих пор в ходу среди воровской братии – и, как мы иногда узнаем из полицейских сводок, пользуются спросом по сей день.

По моим прикидкам, очерк «Mortis Imago» должен занять в собрании трудов доктора Мартина Хесселиуса два полных тома, девятый и десятый.

Отмечу в заключение, что очерк изобилует отсылками к средневековым романам и балладам, из коих интереснейшие, как это ни удивительно, связаны с Египтом.

Выбирая всего один из множества описанных автором случаев, я руководствовался тем, что остальные – хотя и не менее поразительные – теряют свои достоинства вне научного трактата; этот же, напротив, представляется мне весьма поучительным именно в форме простого рассказа, каковой я и предлагаю вашему вниманию.

Глава I

На дороге

Летом 1815 года, когда случилось со мною все нижеописанное, мне как раз исполнилось двадцать три и я только что унаследовал значительную сумму в консолях и прочих ценных бумагах. Первое отречение Наполеона распахнуло континентальную Европу пред толпами английских экскурсантов, гонимых, несомненно, неутолимой жаждою познания; и, как только гений Веллингтона при Ватерлоо устранил последнее несущественное препятствие в виде известных Ста дней, я тоже влился в этот общий философический поток.

Я ехал на перекладных из Брюсселя в Париж – вероятно, тем самым маршрутом, каким неделями ранее продвигались союзные войска; теперь же по дороге тянулась бесконечная вереница карет и экипажей – впереди и сзади, сколько мог видеть глаз, висели над землею облачка пыли от их колес. По пути то и дело встречались нам пары или четверки изнуренных лошадок, которые, отработав, возвращались к своим постоялым дворам. Воистину тяжелые времена настали для этих скромных тружениц почтовой службы: казалось, весь мир ехал на перекладных в Париж.

Мне, разумеется, следовало посвящать все возможное внимание новым местам, однако голова моя была так полна Парижем и надеждами, что глядеть на проплывавшие мимо пейзажи недоставало ни терпения, ни любопытства. Но, полагаю, я не очень ошибусь, если скажу, что милях в четырех от живописного городка, название которого, как и многих более важных пунктов моего путешествия, я запамятовал, и часа за два до захода солнца мы поравнялись с потерпевшей крушение каретою.

Сам экипаж не опрокинулся; однако обе передние лошади завалились набок. Форейторы спешились, двое слуг с уверенным видом знатоков суетились рядом. В окне безнадежно застрявшей таким образом кареты мелькнули волан прелестной шляпки и женское плечико. Очарованный, я решился сыграть роль доброго самаритянина: остановил лошадей, выпрыгнул из кареты и передал через моего слугу, что буду рад оказать любую необходимую помощь. Дама обернулась, но – увы! – лицо ее скрывала густая черная вуаль, так что я не разглядел ничего, кроме узора брюссельских кружев.

Почти в то же мгновение даму в окошке кареты сменил тщедушный старик. Ему, видимо, нездоровилось, ибо, несмотря на жаркий день, он был до самого носа укутан черным шарфом, скрывавшим всю нижнюю часть лица. Однако он выпростался на минуту из своего кокона, дабы излить на меня поток истинно французских благодарностей и учтиво взмахнуть шляпой, под которой обнаружился черный парик.

Помимо умения боксировать, без которого в те времена не обходился ни один уважающий себя английский джентльмен, к числу немногих моих достоинств я относил знание французского; поэтому смею надеяться, что ответ мой прозвучал достаточно грамотно. После наших долгих взаимных поклонов голова старика исчезла, и на ее месте снова появилась прелестная скромная шляпка.

Дама, должно быть слышавшая, как я обращался к слуге, решила поблагодарить меня на английском. При этом она так восхитительно коверкала английские слова, а голосок ее был так нежен, что я еще больше возненавидел черную вуаль, скрывавшую от меня предмет моего романтического интереса.

Примечателен был изображенный на обшивке кареты герб. Мне особенно запомнилась фигура аиста, карминной краскою выведенная «по золоту щита», как принято говорить в геральдике. Птица стояла на одной ноге, а в когтях другой сжимала камень – странная эта поза, если не ошибаюсь, символизирует бдительность. Были там и фигуры, державшие щит, однако они быстро выветрились из моей памяти.

Изысканные манеры хозяев, вышколенность слуг, щегольское убранство экипажа, герб со щитом – все свидетельствовало о знатности сидевших в карете особ.

От этого, как вы понимаете, дама отнюдь не проигрывала в моих глазах. О магия титула! Как она дразнит, как будоражит воображение! Притом я говорю не о гордецах и не о тех, кто только и мечтает пролезть в высшее общество, вовсе нет. Титул – верный союзник истинной любви; высокое звание внушает невольную мысль о возвышенности нашего предмета. Любезное словечко, походя брошенное господином, волнует сердце хорошенькой коровницы больше, нежели многолетняя преданность влюбленного в нее соседа-простолюдина; и то же происходит во всех слоях общества. Воистину, мир несправедлив!

Впрочем, мой интерес подстегивало еще одно обстоятельство. Я считал, что весьма недурен собою. И был, вероятно, недалек от истины; во всяком случае, рост мой бесспорно составлял без малого шесть футов. Зачем, по-вашему, даме понадобилось самолично меня благодарить? Разве ее супруг – если то был супруг – недостаточно расшаркался за них обоих? Чутье подсказывало мне, что дама смотрит на меня благосклонно: даже через вуаль я ощущал притягательную силу ее взгляда.

Тем временем она уже удалялась, шлейф пыли от ее колес золотился на солнце, я же провожал ее пылким взором, вздыхая о растущем меж нами расстоянии.

Я велел форейторам ни в коем случае не обгонять, но и не терять из поля зрения карету и непременно остановиться там же, где она. Мы вскоре въехали в небольшой городок; преследуемый нами экипаж подкатил к слегка обветшалой, но уютной с виду гостинице под названием «Прекрасная звезда». Здесь седоки вышли и скрылись за дверью.

Вслед за ними не спеша подъехали и мы, и вскоре я уже всходил на гостиничное крыльцо походкой человека праздного и несколько рассеянного.

При всей моей дерзости я не хотел спрашивать, в какие номера направились знатные гости, а предпочел искать сам. Я заглянул сперва в комнаты справа, затем слева от входа; ни там ни там их не было.

Я поднялся по лестнице. Дверь одной из комнат наверху была отворена настежь, и я вошел в нее с самым невинным видом. Кроме меня, в просторной гостиной находилась одна-единственная фигурка, весьма женственная и изящная, – увенчанная той самой шляпкой, в которую я уже успел влюбиться. Женщина стояла ко мне спиной, и я не видел, поднята или опущена ненавистная вуаль. Владелица шляпки читала письмо.

Я замер, надеясь, что она вот-вот обернется и я смогу наконец-то лицезреть ее черты. Она не обернулась, но, в задумчивости шагнув вперед, остановилась перед столиком с гнутыми ножками, стоявшим у стены. Над столиком высилось зеркало в потускневшей раме.

Право, это зеркало можно было принять за картину – поясной портрет женщины неповторимой красоты.

Тонкие пальцы ее сжимали письмо, которым она была, очевидно, поглощена целиком.

Милое овальное лицо казалось грустным; однако же в чертах проглядывало и что-то неуловимо чувственное. Изящество линий и нежность кожи были изумительны. Цвета опущенных глаз я не видел – только длинные ресницы да изгиб бровей. Красавица продолжала читать. Письмо, по-видимому, очень занимало ее; никогда и ни в ком не встречал я прежде такой недвижности – предо мною стояла словно бы живая статуя.

Покуда длилось дарованное мне блаженство, я успел изучить каждую черточку прекрасного лица; я разглядел даже голубоватые венки, что просвечивали сквозь нежную белизну округлой, будто точеной шеи.

Мне следовало бы удалиться так же тихо, как я вошел, покуда присутствие мое не обнаружилось. Но я был слишком взволнован и промедлил долее, чем следовало. Она подняла голову.

Из глубины зеркала глядели на меня огромные грустные глаза того оттенка, какой нынешние поэты зовут «фиалковым». Она торопливо опустила черную вуаль и обернулась.

Догадалась ли она, что я уже давно наблюдаю за нею? Я следил за малейшим ее движением так неотрывно, словно от него зависела вся моя дальнейшая жизнь.

Глава II

Во дворе «Прекрасной звезды»

Смею вас уверить, в такие лица влюбляются с первого взгляда. Первоначальное любопытство сменилось чувствами, которые всегда охватывают молодых людей так внезапно. Дерзость моя была поколеблена, я начал ощущать, что мое присутствие в этой комнате, быть может, не вполне уместно. И она это тотчас подтвердила. Нежнейший голос, что говорил со мною недавно из окошка кареты, произнес на сей раз по-французски и весьма холодно:

– Вы ошиблись, месье, здесь не общая гостиная.

Я учтиво поклонился, пробормотал какие-то извинения и отступил к двери.

Искреннее и глубокое раскаяние и смущение отразились, вероятно, на моем лице, поскольку дама тут же добавила, словно желая смягчить невольную резкость:

– Однако я рада случаю еще раз поблагодарить вас, месье, за помощь, оказанную нам столь великодушно и своевременно.

Не слова, а скорее тон, каким они были произнесены, вселил в меня надежду. К тому же ей вовсе не обязательно было меня узнавать, а узнав, она могла и не благодарить снова.

Все это вместе невыразимо льстило моему самолюбию, и более всего – та поспешность, с какой она постаралась загладить легкий свой упрек.

На последних словах она понизила голос, точно прислушиваясь. Видимо, решил я, из-за второй, закрытой, двери должен сейчас появиться старик в черном парике, ревнивый супруг. И верно, почти в тот же миг послышался пронзительный и одновременно гнусавый голос, который не далее как час назад изливал на меня потоки благодарности из окна дорожной кареты. Голос выкрикивал какие-то распоряжения прислуге и явно приближался.

– Месье, прошу вас, – проговорила дама, как мне показалось, с мольбою; взмахом руки она указала на дверь, в которую я вошел. Еще раз низко поклонившись, я шагнул назад и притворил за собою дверь.

По лестнице я слетел как на крыльях и направился прямо к хозяину гостиницы.

Описав только что покинутую мною комнату, я объявил, что она мне по душе и я хотел бы ее занять.

Хозяин был, разумеется, крайне огорчен, но – увы! – эту комнату, вместе с двумя соседними, заняли уже другие постояльцы…

– Кто?

– Господа из благородных, месье.

– Но кто они? Есть же у них имя, титул?

– Есть-то они есть, но теперь, знаете ли, столько народу едет в Париж, что мы уже не спрашиваем у гостей ни титулов, ни имен, только по комнатам их и различаем.

– Долго ли они у вас пробудут?

– Опять же не знаю, месье, мы и это перестали спрашивать. Все равно, покуда длится это нашествие, наши номера и минуты лишней не простоят.

– Какая досада, эта комната мне так понравилась! А за нею, кажется, спальня?

– Да, сэр. И сами понимаете: если уж кто запросил себе комнаты со спальней – стало быть, останется на ночь.

– Что ж, в таком случае мне сгодятся любые, в любой части дома, где предложите.

– У нас, месье, только две комнатки на самом верху и остались.

Я тут же их занял.

Итак, старик с красавицей-женой решили здесь задержаться – во всяком случае, до утра. Я уже предвкушал приключение.

Поднявшись в отведенные мне комнаты, я обнаружил, что окна их обращены на мощеный двор. Внизу происходило оживленное движение: взамен усталых, взмыленных лошадей запрягались свежие, сейчас из конюшни; между каретами, ждавшими своей очереди, углядел я несколько частных; прочие же, подобно моей, были наемные и мало чем отличались от наших английских почтовых экипажей; слуги порасторопнее сновали туда-сюда, ленивые слонялись без дела или пересмеивались.

Всмотревшись, я узнал, как мне показалось, ту самую дорожную карету и подле нее – слугу «благородных господ», которые так меня теперь занимали.

Поэтому я тотчас сбежал по лестнице, вышел через заднюю дверь и, ступив на щербатый булыжник, оказался среди шума и толчеи, какие свойственны всем постоялым дворам в период наплыва гостей.

Солнце уже клонилось к закату, золотые лучи его скользили по кирпичным трубам людской и раскрашивали огненными бликами две бочки-голубятни, торчавшие над крышей на длинных шестах. В закатном свете все преображается: нас невольно привлекает даже то, что серым утром навеет лишь тоску.

Побродив немного, я наткнулся на карету, которую искал. Слуга как раз запирал ее на ключ: дверцы экипажа предусмотрительно снабжены были замочками. Я приостановился.

– Занятная птица, – заметил я, указывая на герб с красным аистом. – Надо полагать, господа твои принадлежат к знатному роду?

Слуга улыбнулся, опустил ключ в карман и с поклоном, хотя и несколько насмешливым, отвечал:

– Может, и так, месье. Гадайте, коли угодно.

Нимало не смутившись таким ответом, я тотчас прибег к верному средству, которое действует порой на язык как слабительное: я имею в виду чаевые.

Увидев у себя на ладони наполеондор, слуга взглянул на меня с искренним изумлением:

– Какая щедрость, месье!

– Пустяки… так что за дама и господин приехали в этой карете? Если припомнишь, я и мой слуга помогали вам сегодня, когда у вас приключилась неприятность с лошадьми.

– Сами они граф, а госпожу мы зовем графинею, да только я не знаю, не дочка ли она ему – уж больно молода.

– А где они живут, можешь мне сказать?

– Ей-богу, месье, не могу: сам не знаю.

– Не знаешь, где живет твой хозяин? Что же ты тогда о нем знаешь, кроме титула?

– А ничего, месье; они ведь меня в Брюсселе наняли, как раз в день отъезда. Вот Пикар, лакей месье графа, – тот много лет состоит при господине и наверняка все знает, да только он не шибко разговорчив: приказ хозяйский передаст – и молчок. Я у него ничего не смог выпытать, как ни старался. Ну да ладно, скоро приедем в Париж, там я в два счета все разведаю. А покамест я, месье, знаю про них не больше вашего.

– А где сейчас этот Пикар?

– Пошел к точильщику править бритвы; только, думаю, месье, он и вам ничего не скажет.

Да, для золотой наживки улов мой оказался небогат. Парень, похоже, говорил правду; будь ему известны семейные тайны, он бы выложил их мне как на духу. Я вежливо распрощался и вернулся в свою комнату.

Здесь я тотчас призвал к себе слугу. Слуга мой, хоть и нанятый в Англии, был француз и во всех отношениях полезный малый: шустер, пронырлив, а главное – всегда способен договориться со своими соотечественниками.

– Сен-Клер, затвори дверь и поди сюда. Вот что: мне совершенно необходимо выяснить, что за господа знатного рода поселились в номерах под нами. Держи-ка пятнадцать франков; разыщи слуг, которым мы помогали сегодня с лошадьми, устрой для них petit souper[11], потом вернись и расскажи мне все от слова до слова. Я сию минуту говорил с одним из них, да он, как выяснилось, мало что знает. Зато другой, не помню, как звать, служит при знатном господине лакеем; он-то как раз знает все, на него и нажми как следует. Да, меня, конечно же, интересует почтенный граф, а не его молодая спутница… ну, ты понял. Ступай, ступай! Возвращайся скорее с новостями да смотри ничего не упусти.

Сие поручение как нельзя лучше подходило к характеру моего славного Сен-Клера; с ним, как вы уже догадались, сложились у меня отношения особой доверительности, какие и подобает иметь хозяину со слугою по канонам старой французской комедии.

Уверен, что втайне мой Сен-Клер надо мною потешался; однако внешне он был сама почтительность.

Наконец с многозначительными взорами, кивками и ужимками мой слуга удалился. Я тотчас выглянул в окно и убедился, что он уже во дворе и с необычайной быстротою углубляется в гущу карет и экипажей; вскоре я потерял его из виду.

Глава III

«Смерть с любовью, неразлучны…»

Когда время тянется и тянется; когда мы томимы ожиданием, нетерпением и одиночеством; когда минутная стрелка ползет медленнее часовой, а часовая и вовсе застыла на месте; когда мы зеваем, барабаним пальцами по столу и с тоскою глядим в окно, расплющивая о стекло свой благородный профиль; когда насвистываем себе под нос давно уже опротивевший мотивчик и, коротко говоря, не знаем, что с собою поделать, – остается лишь сожалеть, что организм наш приемлет достойный обед из трех блюд не более одного раза в день. Увы, законы природы, коим подвластны мы все, не позволяют нам чаще прибегать к этому приятному развлечению.

Впрочем, в дни, о которых я веду мой рассказ, ужин также представлял собою вполне приличную трапезу, и я воспрянул духом, ибо ужин был не за горами. Однако я решительно не знал, как скоротать оставшиеся три четверти часа.

Конечно, я прихватил в дорогу пару книжек, но, как известно, не во всяком состоянии духа человек расположен к чтению. Начатый роман валялся на диване меж пледом и тростью, и пускай бы его герой вместе с героинею потонул в дождевой бочке, что виднелась во дворе под моим окном, – их судьба не трогала меня.

Я сделал еще круг по комнате, вздохнул и перевязал перед зеркалом снежно-белый шейный платок, в точности воспроизведя при этом стиль бессмертного Красавчика Браммела; затем я облачился в песочного цвета жилет и синий фрак с золотыми пуговицами и обильно оросил носовой платок одеколоном (гений парфюмерии тогда еще не осчастливил нас нынешним разнообразием букетов); затем поправил волосы – предмет моей особой гордости в те дни. Ныне от вьющейся темно-каштановой шевелюры, за которой я так любил ухаживать, остался лишь десяток-другой совершенно белых волосков, а блестящая розовая лысина давно позабыла, какая растительность ее когда-то украшала. Однако же мы не станем вдаваться в эти досадные подробности. В те времена волосы мои были густы, роскошны и темно-каштановы. К своему туалету я подошел со всей возможной тщательностью. Достав из коробки безупречнейший цилиндр, я водрузил его на весьма неглупую, отметил я про себя, голову с тем едва заметным наклоном, который, как подсказывала мне память и некоторая практика, умел придать своему убору уже упомянутый мною бессмертный денди. Тонкие французские перчатки и довольно увесистая узловатая трость – ровно такая, какие как раз в тот год ненадолго вернулись в английскую моду, – завершали, как сказал бы сэр Вальтер Скотт, мое снаряжение.

Все это, конечно же, делалось не ради того, чтобы покрасоваться на крыльце или во дворике захудалой придорожной гостиницы, – но ради прекрасных глаз, которые я увидел в тот вечер впервые и которых никогда, никогда не забуду! Иными словами, я лелеял смутную надежду, что упомянутые глаза могут бросить случайный взгляд на их обожателя и, не без тайной приязни, сохранить в памяти его безукоризненный и загадочный облик.

Пока я облачался, угас последний солнечный луч; наступили сумерки. В полном согласии с разлитой в природе в этот час меланхолией я вздохнул и приоткрыл окно, чтобы осмотреть позиции сверху, прежде чем спускаться. И тотчас понял, что окно в комнате подо мною тоже открыто: оттуда доносился разговор, хотя разобрать слова мне не удавалось.

Мужской голос был пронзителен и одновременно, как я уже отмечал, весьма гнусав; разумеется, я узнал его сразу. Ему отвечал нежный голосок, который невозможно было не узнать.

Разговор длился не более минуты. Старик отвратительно – дьявольски, как мне показалось, – засмеялся и, судя по всему, удалился в глубину комнаты: я почти перестал его слышать.

Другой голос оставался ближе к окну, но все же не так близко, как вначале.

Это не была семейная размолвка; беседа явно протекала без малейших осложнений. О, как бы мне хотелось, чтобы в комнате подо мною разгорелась ссора, предпочтительно жестокая! Я бы вмешался, встал на сторону беззащитной красавицы, отстоял справедливость… Увы! Насколько я мог судить по долетавшим до меня голосам, то была самая мирная супружеская чета на свете. Прошла еще минута, и дама запела какую-то незнакомую мне французскую песенку. Нет нужды напоминать, насколько дальше слышен голос при пении. Я различал каждое слово. Голос у графини был того нежного, изысканного тона, который, если не ошибаюсь, именуется полуконтральто; в нем слышалась глубокая печаль и в то же время легкая насмешка. Рискну дать, возможно, нескладный, но вполне сносно передающий содержание перевод ее коротенькой песенки:

Смерть с любовью, неразлучны,

Поджидают на пути;

Легковерной, злополучной

Жертве мимо не пройти.

Стон ли томный, вздох ли жаркий,

Взгляд манящий иль рука —

Все едино: две товарки

Окрутили простака.

– Довольно, мадам, – произнес старческий голос с неожиданной суровостью. – Полагаю, нет нужды развлекать вашим пением конюхов с лакеями во дворе.

Графиня весело рассмеялась.

– Ах, вы желаете ссориться, мадам! – Тут старик, видимо, закрыл окно: рама опустилась с таким грохотом, что стекло, кажется, чудом не разбилось.

Из всех тонких перегородок стекло, бесспорно, самая надежная преграда для звука; больше я не услышал ничего.

Но какой восхитительный голос! Как он стихал, нарастал, переливался! Ее пение тронуло – да что там, оно взволновало меня безмерно, и я негодовал оттого, что какой-то старый брюзга смеет зашикать истинную Филомелу. «Увы! Жизнь сложна и сурова, – глубокомысленно заключил я. – Прекрасная графиня, с кротостью ангела, красотою Венеры и достоинствами всех муз, вместе взятых, – не более чем невольница. Но она прекрасно знает, кто поселился над нею, она слышала, как я открывал окно! Не так уж трудно догадаться, для кого предназначалось пение; о да, почтенный муж, вы тоже догадываетесь, кого она желала, как вы выразились, „развлечь“!»

В приподнятом расположении духа я вышел из комнаты и, спускаясь по лестнице, замедлил шаг возле комнат графа. Не появится ли прекрасная певунья? Перед самой дверью я уронил трость и подымал ее сколь возможно долго. Удача, однако, мне не улыбнулась, и я отправился в общую залу. В самом деле, не возить же весь вечер трость по полу у заветной двери.

Часы внизу показывали, что до ужина еще пятнадцать минут.

Когда все путешественники терпят неудобства и лишения, когда в гостиницах царит беспорядок, – позволительно иной раз пренебречь кое-какими условностями. Вдруг сегодня, в виде исключения, граф и графиня решат отужинать за общим столом?

Глава IV

Месье Дроквиль

Теша себя волнующими надеждами, я ступил на каменное крыльцо «Прекрасной звезды». Стемнело, взошла луна, все кругом было залито ее волшебным светом. Намечавшийся роман увлекал меня все больше, и лунный свет добавлял поэтичности моим и без того возвышенным чувствам. Какая драма, если выяснится, что графиня – дочь старика! И к тому же влюблена в меня! Но если она окажется женою графа – о, какая это будет восхитительная трагедия!..

Мои столь приятные размышления были прерваны появлением высокого элегантного господина лет пятидесяти. Во всем его облике и в каждом движении было столько изящества, утонченности и значительности, что всякий без труда признал бы в нем человека самого высшего круга.

Он, как и я, стоял на крыльце, любуясь улочкою и окрестными строениями, преобразившимися в лунном свете. Завидев меня, он с любезной непринужденностью и одновременно снисходительностью французского аристократа старой школы обратился ко мне с вопросом: не я ли мистер Беккет? Я отвечал утвердительно, и он тут же (понизив голос) представился как маркиз д’Армонвиль и попросил позволения вручить мне письмо от лорда Р.

Надобно вам сказать, что лорд Р. был когда-то знаком с моим отцом, а не так давно помог мне в одном небольшом деле; сей английский пэр был заметной фигурой в политическом мире – многие прочили его на почетное место английского посланника в Париже.

Я с поклоном принял письмо и прочитал следующее:

«Дорогой мой Беккет!

Имею честь представить Вам моего большого друга, маркиза д’Армонвиля; он пояснит Вам, какую именно услугу Вы могли бы и, надеюсь, великодушно согласитесь оказать ему и всем нам».

Ниже автор письма рекомендовал маркиза как человека, чье немалое состояние, тесные связи со старейшими домами Франции и заслуженное влияние при дворе делают его самым подходящим лицом для выполнения тех дружеских поручений, которые, по обоюдной договоренности его повелителя и нашего правительства, он любезно согласился взять на себя.

Продолжение письма озадачило меня еще больше:

«Кстати, вчера у меня был Уолтон и сообщил, что на Ваше место в парламенте, по-видимому, готовятся нападки; он говорит, что в Домвелле, несомненно, что-то затевается. Вы знаете, с каким предубеждением я отношусь к любому вмешательству в чужие дела. Однако на сей раз, рискуя показаться навязчивым, я все же посоветовал бы Вам привлечь на помощь Хакстона, а самому незамедлительно явиться в парламент. Боюсь, что это серьезно. К сказанному выше я должен добавить, что маркиз (с согласия наших общих друзей и по причинам, кои станут Вам понятны после пятиминутной беседы с ним) временно, на несколько недель, оставляет свой титул и именуется в настоящий момент просто месье Дроквилем.

Далее писать не могу, так как должен сейчас ехать в Лондон.

Преданный Вам Р.».

Я был совершенно обескуражен. Я не мог припомнить в своем окружении ни одного Хакстона и ни одного Уолтона, не считая моего шляпника; да и похвастать сколько-нибудь близким знакомством с лордом Р. я также не мог – пэр же явно писал мне как близкому другу! Я взглянул на оборотную сторону письма, и загадка тотчас разрешилась. Там, к моему великому смущению – ибо зовут меня, вне всякого сомнения, Ричард Беккет, и никак иначе, – я прочитал:

«Джорджу Стэнхопу Беккету, эсквайру, чл. парл.».

Оцепенело глядел я на маркиза.

– Месье мар… месье Дроквиль! Я должен принести вам мои глубочайшие извинения. Верно, что меня зовут Беккет, и верно также, что я немного знаком с лордом Р.; но дело в том, что письмо это предназначено не мне. Я Ричард Беккет, а это – мистеру Стэнхопу Беккету, члену парламента от Шиллингсуорта. Право, я даже не знаю, что сказать… Могу лишь дать слово чести, что сохраню содержание этого письма в строжайшей тайне, как если бы я вовсе его не открывал. Уверяю вас, я сам раздосадован и потрясен злополучной ошибкою!

Смею предположить, что вид мой не оставлял сомнений в моей чистосердечности; во всяком случае, лицо маркиза, сперва помрачневшее, вскоре прояснилось, и он с улыбкою протянул мне руку.

– Я нисколько не сомневаюсь, что вы, месье Беккет, сохраните мою маленькую тайну. И коль скоро ошибке суждено было совершиться, я несказанно рад тому, что добрая звезда при этом столкнула меня с человеком порядочным. Вы позволите, месье Беккет, отнести вас к числу моих друзей?

Я заверил маркиза, что почту за честь с ним подружиться. Он продолжал:

– Пятнадцатого августа в моем клеронвильском замке, в Нормандии, соберется множество друзей, с которыми, я полагаю, вам небезынтересно было бы свести знакомство. Буду счастлив, если и вы согласитесь приехать.

Я, разумеется, сердечно поблагодарил маркиза за гостеприимство.

– В настоящее время, – заметил он, – я, по понятным причинам, не могу принимать друзей у себя дома в Париже. Надеюсь, однако, что по приезде вы любезно сообщите мне адрес вашей гостиницы; в таком случае вы убедитесь, что даже в отсутствие маркиза д’Армонвиля месье Дроквиль, возможно, окажется вам кое-чем полезен.

Выразив самую искреннюю признательность, я пообещал сообщить маркизу сведения о моем местонахождении.

– На случай же, если вам понадобится месье Дроквиль, – добавил он, – связь меж нами не будет прерываться; я устрою так, что вы всегда сможете легко меня найти.

Я был весьма польщен: маркиз, что называется, проникся ко мне расположением. Такие симпатии, возникающие с первого взгляда, нередко перерастают потом в продолжительную дружбу. Впрочем, не исключено было и то, что маркиз попросту счел благоразумным задобрить человека, ставшего свидетелем, хотя и мимолетным, политической интриги.

Тепло со мною попрощавшись, он вошел в гостиницу и направился вверх по лестнице.

Я остался на крыльце. С минуту меня еще занимал этот новый знакомец, однако удивительные глаза, волнующий голос и весь восхитительный образ прекрасной дамы, завладевшей моим воображением, вскоре вытеснили его совершенно. И вновь глядел я на мудрый лик луны и, сойдя по ступенькам, мечтательно бродил по мостовой меж старинных домов и очертаний предметов, причудливых и неузнаваемых в темноте.

Спустя некоторое время я снова оказался во дворе гостиницы. Здесь было короткое затишье. Недавняя суматоха сменилась покоем, двор был пуст, не считая стоявших тут и там экипажей. Возможно, слуги ужинали. Я был рад уединению: никто не помешал мне отыскать посеребренную луною карету моей прекрасной дамы. Я вышагивал вокруг нее в глубокой задумчивости и имел, вероятно, вид глупый и сентиментальный, как и все молодые люди в подобных обстоятельствах. Шторы на окнах кареты были опущены; дверцы, по-видимому, заперты. Каждая деталь ясно виднелась в ярком свете луны, и резкие черные тени от колес, осей и рессор лежали на земле. Я стоял перед начертанным на дверце гербом, который успел уже изучить при дневном свете. Часто ли задерживается на этом изображении ее взор? Я словно забылся волшебным сном. Внезапно над самым моим ухом раздался грубый голос:

– Вон оно как… аист! Славно. Хищный, прожорливый аист: кто зазевался, того он – цап! Еще и кроваво-красный. Ха-ха! В самую точку!

Обернувшись, я увидел широкое, уродливое, озлобленное лицо, поразившее меня своею бледностью. Прямо передо мной стоял высокий, ростом не менее шести футов, французский офицер в полевой форме. Лоб и нос его пересекал глубокий шрам, придававший и без того угрюмой и отталкивающей физиономии еще более мрачный вид.

Офицер вдруг вскинул голову, выпучил глаза и с глумливым смешком сообщил:

– Я раз пристрелил аиста – просто так, забавы ради. Он себе резвится в облаках, а я – бах в него из ружья! – Дернув плечом, он злорадно расхохотался. – Вот так, месье! И ежели такой человек, как я, – у которого есть упорство и мозги, который всю Европу прошел с солдатской палаткою, а то и – parbleu! [12]– без палатки… я говорю, ежели такой человек решил разоблачить преступление, поймать воришку, пронзить разбойника саблею, – уж поверьте, он это сделает. Ха-ха-ха! Прощайте, месье!

И, яростно развернувшись на каблуках, он размашистым шагом удалился за ворота.

Глава V

Ужин в «Прекрасной звезде»

Французские воины, вне всякого сомнения, пребывали тогда в самом дурном расположении духа, и менее всего на их любезность могли рассчитывать англичане. Но было ясно, что язвительная эта речь адресовалась не мне, а именно графскому гербу. У мертвенно-бледного офицера явно были какие-то старые счеты с графом, и ушел он в неподдельном бешенстве.

Всякий испытает неприятное потрясение, когда, вообразив себя в полном одиночестве, даст волю своим чувствам, а потом вдруг обнаружит, что кривлялся перед непрошеным зрителем. В моем случае досадность происшествия усугублялась безобразностью и, я бы сказал, непосредственной близостью соглядатая, поскольку, обернувшись, я столкнулся с ним буквально нос к носу. Загадочный его монолог, полный ненависти и туманных намеков, еще звучал в моих ушах, и для усердной фантазии влюбленного появилась новая пища.

Однако пора было спускаться к ужину. Кто знает, возможно, обычная застольная болтовня прольет некий свет на предмет моих воздыханий?

Войдя, я окинул взглядом небольшую столовую – вместившую в себя не менее тридцати человек – в надежде отыскать тех двоих, что весьма меня сейчас занимали.

В такой суматохе, думал я, когда все сбиваются с ног, не так-то легко уломать гостиничных людей подавать еду в номера; хочешь не хочешь, а кое-кому придется выбирать: табльдот или голодная смерть…

Графа и его прекрасной спутницы я не увидел, зато увидел маркиза д’Армонвиля, которого вовсе не рассчитывал встретить в столь людном месте. С многозначительной улыбкою он указал на стул подле себя. Я сел; маркиз был мне, видимо, рад и тут же начал беседу:

– Как я понимаю, вы впервые во Франции?

Я признал, что впервые, и он продолжал:

– Не сочтите меня чересчур любопытным или назойливым; но поверьте, Париж – опаснейшая из столиц для пылкого и благородного юноши, в особенности – приехавшего без наставника. И если рядом с вами нет мудрого, опытного советчика… – Тут он сделал паузу.

Я отвечал, что столь полезной дружбою не располагаю, зато имею при себе собственную мою голову, что в Англии я успел неплохо изучить жизнь и что человеческая природа, по моему разумению, будет в любых краях одна и та же. Маркиз улыбнулся и покачал головою.

– Тем не менее вы найдете и заметные различия, – сказал он. – Всякая нация, бесспорно, имеет собственные, одной только ей присущие особенности характера и мышления; равным образом и в преступном мире злодеяния носят национальный уклон. В Париже класс людей, живущих мошенничеством, в три-четыре раза многочисленнее, чем в Лондоне, притом они пребывают в довольстве и благополучии, а иные и в роскоши. Они гораздо изобретательнее своих лондонских собратьев. В них больше вдохновения, фантазии, а в актерстве, которого явно недостает вашим соотечественникам, они воистину не знают себе равных. Они вращаются в высшем свете, даже диктуют в нем нравы. Многие из них живут игрою.

– Как и наши лондонские мошенники.

– Ах, то совсем другое! Ваши жулики обретаются в игорных домах, бильярдных и прочих подобных местах, включая модные у вас скачки, – везде, где идет крупная игра; и там, узнав выигрышные номера, сговорившись с сообщниками или применив шулерство, подкуп и иные уловки – смотря кого надобно одурачить, – они обирают незадачливых игроков. У нас же это делается много искуснее, с истинным finesse[13]. Здесь вы встретите людей, чьи разговор и манеры безукоризненны; они проживают в прекрасно расположенных особняках, все вокруг них дышит утонченным вкусом и изысканностью. Им удается водить за нос даже парижских буржуа: эта публика искренне верит, что коль скоро господа купаются в роскоши и принимают у себя знатных иностранцев, а заодно и местных молодых аристократов, то и сами они, несомненно, имеют и титул, и положение в обществе. А меж тем в этих великолепных особняках идет игра. Сами «хозяин с хозяйкою» редко к ней присоединяются; она нужна им для того только, чтобы при помощи сообщников обобрать своих богатых гостей; и они завлекают их и грабят.

– Но я слышал, что один молодой англичанин, сын лорда Руксбери, как раз год назад разорил в Париже два игорных дома.

– Понимаю, – смеясь, отвечал маркиз. – Вы явились сюда с такими же благими намерениями. Я и сам примерно в ваши годы предпринял подобную отважную попытку: приготовил кругленькую сумму в пятьсот тысяч франков и собирался сорвать неплохой куш с помощью простого удвоения ставок. Я слышал, что так можно выиграть целое состояние, и почему-то решил, что содержавшие игорный дом шулера не раскусят моего приема. Я, однако, вскоре обнаружил, что они не только все прекрасно поняли, но и заранее обезопасили себя от подобных опытов. Не успел я начать, как мне уже объявили правило, воспрещающее удвоение первоначальной ставки более четырех раз кряду.

– А правило это еще в силе? – осведомился я, несколько приуныв.

Он рассмеялся и развел руками.

– Разумеется, мой юный друг. Люди, живущие ремеслом, всегда разбираются в своем деле лучше дилетантов. Я чувствую, вы прибыли с обширными планами, а также со средствами для их осуществления.

Я признался, что подготовился к завоеваниям даже большего масштаба и припас кошелек в тридцать тысяч фунтов стерлингов.

– Мне небезразлична судьба любого из знакомых моего близкого друга, лорда Р., и, кроме того, лично к вам я проникся симпатией, так что вы, надеюсь, простите мои чрезмерно настойчивые вопросы и рекомендации.

Я горячо поблагодарил маркиза за участие и заявил, что с радостью выслушаю его великодушные советы.

– Тогда вот вам мой главный совет, – сказал он. – Не трогайте ваших денег, пусть лежат где лежат: в банке; не ставьте в игорных домах ни единого наполеондора. В первый же вечер, когда я явился за выигрышем, я потерял тысяч семь или восемь в ваших английских фунтах. В другой раз меня, по моей настойчивой просьбе, ввели в элегантный игорный дом, походивший на настоящий аристократический особняк; там меня спас от полного банкротства человек, к которому я с той поры питаю глубочайшее уважение. По странному стечению обстоятельств он тоже сейчас находится в этой гостинице: я узнал об этом, столкнувшись случайно с его слугою, – и, разумеется, тут же нанес визит моему старшему другу. Я нашел его таким же отзывчивым, мужественным и благородным, каким знал всегда. Когда бы он не жил совершенным затворником, я, пожалуй, взялся бы вас представить. А еще полтора десятка лет назад все шли к нему за советом… Человек, о котором я говорю, – граф де Сент-Алир, из очень старинного рода. Граф – воплощение честности и здравомыслия; здравый смысл никогда ему не изменяет… разве что за одним исключением.

– Каким же? – спросил я после некоторого колебания. Разговор занимал меня все более.

– Дело в том, что граф женился на очаровательной особе лет на сорок пять моложе его и, конечно, ужасно ее ревнует – полагаю, совершенно безосновательно.

– А графиня?..

– Думаю, что она во всех отношениях достойна своего супруга, – отвечал он несколько суховато.

– Мне кажется, я слышал сегодня ее пение…

– О да, она обладает множеством талантов! – Помолчав немного, он продолжил: – Я постараюсь не терять вас из виду; право, мне будет очень жаль, если моему другу, лорду Р., придется выслушать, как вас одурачили в Париже. Ведь при виде богатого чужеземца – молодого, беспечного, благородного и с изрядною суммою в парижских банках – тысяча гарпий и вампиров, того и гляди, перессорятся за право первым вцепиться в такую добычу.

В эту минуту я получил чувствительный тычок локтем под ребро: по-видимому, человек, сидевший справа, неловко повернулся.

– Слово солдата – ни один из вас, будучи ранен, не исцелится быстрее моего!

При громоподобных звуках этого голоса я едва не подпрыгнул на стуле. Обернувшись, я узнал офицера, чья обширная бледная физиономия запомнилась мне столь неприятным образом. Он яростно вытер рот салфеткою и, отхлебнув красного вина из бокала, продолжал:

– Ни один! В моих жилах течет не кровь! В них течет чудесный ихор! Заберите у меня отвагу и силу, заберите мышцы, кости – всё, заставьте вот так, без ничего, схватиться со львом; клянусь смертною клятвою, я голым кулаком вгоню ему клыки прямо в глотку, а самого насмерть засеку его собственным хвостом! Отымите, говорю я вам, все отпущенные мне бесценные качества – я все равно буду стоить шестерых в любой заварушке благодаря одной только быстроте, с какою затягиваются мои раны. Пускай меня исполосуют штыками, проломят череп, разорвут снарядом в клочья – а я опять целехонек, портной не успеет и мундир залатать. Parbleu! Видели бы вы меня нагишом, господа, вам стало бы не до смеха. Вот, взгляните хоть на ладонь: саблей рассечена до кости; а не подставь я тогда вовремя руку – лишился бы головы. Но прихватили разрубленное мясо тремя стежками – и через пять дней я уже играю в мяч с английским генералом, взятым в плен в Мадриде; играем себе под самой стеной монастыря Санта-Мария де ла Кастита! Арколе, господа, Арколе – вот где были бои! Там в пять минут мы так наглотались порохового дыма, что, если б выпустить его разом в эту комнату, вы бы тут все задохнулись! И вот, господа, получил я там единовременно две мушкетные пули пониже спины, заряд картечи в ногу, осколок шрапнели в левую лопатку, копье в левое плечо и штык под правое нижнее ребро; далее сабля оттяпала у меня фунт грудинки, а кусок разорвавшейся петарды попал точнехонько в лоб. Каково? Ха! Ха! И все это в один миг – вы бы ахнуть не успели! А через восемь с половиною дней я, босой и в одной гетре, уже совершаю форсированный марш – здоров как бык и, как и прежде, душа моей роты!

– Bravo! Bravissimo! Per Bacco! Un galant uomo![14] – воскликнул в экстатическом воинственном порыве толстый итальянчик с острова Нотр-Дам, производитель зубочисток и плетеных люлек. – Ваши подвиги прогремят по всей Европе! История этих войн должна быть написана вашею кровью!

– Это еще что, – продолжал вояка. – А вот в другой раз, в Линьи, где мы изрубили пруссаков на десять тыщ мильярдов маленьких кусочков, мне в ногу угодил осколок и перебил артерию. Кровь хлестала до потолка: полминуты – графин! Я чуть было не испустил дух. И что я, по-вашему, делаю? Молниеносно срываю с шеи орденскую ленту, перетягиваю ею ногу под раною, выхватываю штык из спины заколотого пруссака, подвожу под ленту, оборот, еще оборот – и жгут готов! Так, господа, я остановил кровотечение и спасся. Однако, sacré bleu[15], я потерял столько крови, что хожу с тех пор бледный как тарелка. Но ничего, господа! Это достойно пролитая кровь! – И он приложился к бутылке vin ordinaire[16].

В продолжение всей этой речи маркиз сидел, прикрывши глаза, с видом крайнего утомления и брезгливости.

– Garçon[17], – обратился офицер через плечо к юному подавальщику, на сей раз негромко. – Кто приехал в дорожной карете, что стоит посреди двора? Такая темно-желтая с черным, на двери герб со щитом, и на нем аист, красный, как мои нашивки?

Мальчик не мог ответить.

Странный офицер, внезапно помрачнев, умолк и совершенно, по-видимому, позабыл общую беседу. Взгляд его случайно упал на меня.

– Прошу прощения, месье, – сказал он. – Не вы ли нынче вечером стояли перед названной каретою, изучая ее обшивку? Тогда, возможно, вы сможете сообщить мне, кто в ней прибыл?

– Полагаю, что в этой карете приехали граф и графиня де Сент-Алир.

– И они теперь здесь, в «Прекрасной звезде»?

– Они разместились в комнатах на втором этаже.

Он вскочил, с грохотом отодвинув стул, и тут же снова сел. При этом он мрачнел, ухмылялся, бормотал проклятия, однако по его виду решительно нельзя было понять, что именно так его встревожило или разозлило.

Я обернулся к маркизу, но тот уже удалился. Еще несколько человек встали из-за стола и покинули залу, вскоре разошлись и остальные.

Было довольно свежо, в камине тихо горели два-три больших полена. Я пересел поближе к огню, заняв старинное, времен Генриха IV, массивное кресло резного дуба с замечательно высокою спинкою.

– Garçon, – сказал я. – Не знаешь ли ты, кто этот офицер?

– Полковник Гаярд, месье.

– Он останавливался здесь прежде?

– С год назад, месье, он прожил у нас неделю.

– В жизни не встречал такой поразительной бледности.

– Да, месье, его иногда даже принимают за привидение.

– А не найдется ли у вас бутылочки хорошего бургундского?

– Наше бургундское – самое лучшее во Франции, месье!

– Тогда принеси-ка его сюда и поставь вот на этот столик. Я ведь могу посидеть тут с полчаса?

– Конечно, месье.

Кресло было уютно, вино превосходно, а мысли мои светлы и безмятежны.

О прекрасная, прекрасная графиня! Суждено ли мне сойтись с нею ближе?

Глава VI

Сабля наголо

Тому, кто провел весь день в тряской карете, не задерживаясь нигде долее часа, кто вполне доволен собою и своими обстоятельствами, кто одиноко отдыхает в уютных креслах после доброго ужина, – извинительно немного вздремнуть у огня.

Наполнивши бокал в четвертый раз, я заснул. Надо сказать, что голова моя свешивалась при этом довольно неловко. К тому же известно, что обильная французская трапеза отнюдь не располагает к приятным сновидениям. И вот, пока я почивал в покойных креслах «Прекрасной звезды», приснился мне сон.

Будто стою я в огромном пустом соборе, освещенном лишь четырьмя свечами по углам черного помоста; на помосте возлежит мертвое тело. Мне почему-то сразу становится ясно, что покойница – графиня де Сент-Алир. В соборе холодно; я хочу осмотреться, но тусклое мерцание озаряет лишь небольшое пространство кругом.

Все, что можно различить, несет на себе печать готической мрачности и помогает моему воображению дорисовать поглощенные тьмою стены. От прохода доносятся медленные тяжелые шаги двух человек; гулкое эхо выдает высоту сводов; мною овладевают дурные предчувствия. Тут покойница, даже не шелохнувшись, произносит леденящим душу шепотом: «Они пришли хоронить меня живою. Спаси!»

Ужас сковывает мои члены; я не в силах двинуться, не в силах говорить.

Те двое уже выступают из темноты. Один из них, граф де Сент-Алир, бесшумно скользит к изголовью и обхватывает длинными костлявыми руками голову графини. Бледный полковник с сатанинскою усмешкою на обезображенном шрамом лице берется за ноги, и они начинают ее поднимать.

Нечеловеческим усилием воли я стряхиваю с себя этот кошмар и, еле сдержав вскрик, вскакиваю.

Но хотя я проснулся, зловещее, смертельно-бледное лицо полковника Гаярда, высвеченное пламенем камина, продолжало глядеть на меня.

– Где она? – с содроганием спросил я.

– Смотря кто она, месье, – гаркнул полковник.

– О господи… – выдохнул я, озираясь.

Полковник успел уже выпить demi-tasse du café noir[18] и теперь дотягивал tasse[19], распространяя вокруг себя приятный аромат бренди и взирая на меня с явной насмешкою.

– Мне что-то снилось, – поспешно произнес я, всеми силами стараясь не выдать чувств, какие после ужасного сновидения внушал мне мой собеседник. – Очнувшись, я не сразу понял, где нахожусь.

– А вы, очевидно, тот молодой господин, который занимает комнаты над графом и графинею де Сент-Алир? – проговорил он, как бы в раздумье прикрывши один глаз и нацелившись на меня другим.

– Очевидно… да, это я.

– Смотрите, юноша, как бы не приснилось вам однажды чего похуже, – загадочно изрек полковник, усмехаясь и качая головою. – Вот именно, похуже, – повторил он.

– А что мне, собственно, может присниться? – осведомился я.

– Как раз это я и пытаюсь сейчас выяснить, – сказал полковник. – И выясню, не сомневайтесь. Уж коли я ухватился за конец ниточки, то, как бы она там ни вилась, как бы ни искручивалась – вправо-влево, вверх-вниз или кругами, – а уж я ее вытяну и буду наматывать на палец, покуда другой ее конец, с разгадкою тайны, не окажется у меня в руке. Ибо я проницателен! Хитер как лис! Осторожен как куница! Parbleu! Будь я сыщиком, я бы давно уже сколотил состояние. Что, хорошо ли здесь вино? – Он вопросительно глянул на мою бутылку.

– Очень хорошо, – сказал я. – Отведайте, прошу вас.

Полковник наполнил самый большой бокал, какой отыскался в столовой, поднял его, кивнул мне и медленно выпил.

– Кхе! И это, по-вашему, вино? Попросили бы меня заказать вам бургундское, они бы не посмели принести такую дрянь.

Я покинул его так скоро, как только позволяли приличия, и, надев цилиндр, вышел из гостиницы в компании одной лишь увесистой трости. По пути я завернул во двор посмотреть на окна графских комнат. Они, однако, оказались закрыты и зашторены, так что я был лишен даже столь зыбкого утешения, как созерцание света от лампы, под которою прекрасная дама, быть может, писала, или читала, или сидела и думала о… да мало ли о ком.

Стараясь снести выпавшее на мою долю лишение со всем возможным достоинством, я предпринял небольшую прогулку по городу. Не стану докучать вам ни лунными пейзажами, ни многословными излияниями человека, влюбившегося с первого взгляда в красивое лицо. Скажу лишь, что прогулка моя заняла около получаса и на обратном пути, сделав крюк, я вышел на небольшую площадь. По обеим сторонам ее вырисовывалось по два дома с высокими фронтонами, а на постаменте посреди площади стояла иссеченная дождями каменная статуя; ее разглядывал худощавый человек выше среднего роста, в котором я тотчас узнал маркиза д’Армонвиля. Он тоже меня узнал и со смехом шагнул мне навстречу.

– Вы удивлены, что месье Дроквиль предается изучению древних изваяний в лунном свете? Но надо же как-то коротать время. Вижу, и вы страдаете от ennui[20]. Ox уж эти провинциальные городишки! Не представляю, как люди в таких живут. Когда-то в молодые годы я приобрел дружбу, делающую мне честь, но, право, прозябаючи в этой дыре, я уже, кажется, готов был бы о том пожалеть… если бы, конечно, мог допустить до себя такую мысль. Вы-то, полагаю, утром двинетесь в Париж?

– Да, и уже заказал лошадей.

– Ну а мне надлежит дожидаться здесь письма или нарочного; то и другое вызволило бы меня, да только не знаю, как скоро это произойдет.

– Могу я вам чем-нибудь помочь?.. – начал было я, но он перебил:

– Тысяча благодарностей, месье, но ничем: в этой пьесе все роли расписаны заранее. Я – лицедей непрофессиональный и участвую в ней исключительно по дружбе.

Так продолжал он говорить еще некоторое время, пока мы не спеша двигались в направлении «Прекрасной звезды». Затем наступила пауза, которую я прервал, спросив, знает ли он что-нибудь о полковнике Гаярде.

– О полковнике? О да: этот господин слегка не в себе; он ведь был тяжело контужен, притом не единожды. Из-за этого он постоянно страдает какой-нибудь манией. В свое время в военном министерстве уже не знали, что с ним делать; пытались подыскать ему подходящую службу – только не строевую! – но тут как раз случился Наполеон и привлек к своей кампании всех без разбору; представьте, он поставил Гаярда командовать полком. Хотя этот офицеришка всегда был отчаянным драчуном, а Наполеону только того и надобно.

Оказалось, что в городке есть еще одна гостиница – под названием «Щит Франции». У ее дверей маркиз остановился и, пожелав мне доброй ночи, с таинственным видом исчез.

Неспешно продолжая путь в «Прекрасную звезду», я углядел в тени тополей маленького подавальщика, который приносил мне недавно бургундское. Мальчуган уже собирался прошмыгнуть мимо, но я задержал его, так как хотел кое о чем спросить.

– Ты, кажется, говорил, что полковник Гаярд как-то прожил неделю в вашей гостинице?

– Да, месье.

– Скажи-ка, а у него не бывает помрачений?

Мальчик вытаращил на меня глаза.

– Каких помрачений, месье?

– Ну, никто никогда не говорил при тебе, что он повредился умом… нет?

– Нет, месье. Он, правда, любит покричать; но ум у него на месте.

– Вот и пойми, – пробормотал я, отходя.

Вскоре показались огни «Прекрасной звезды». У подъезда стояла освещенная луною карета, запряженная четверкою лошадей, изнутри же доносился безобразный шум, причем зычный голос полковника перекрывал все остальные звуки.

Молодые люди и вообще-то, как правило, не прочь полюбоваться на скандал, по крайней мере издали. А на сей раз у меня к тому же было предчувствие, что скандал этот может иметь некоторое касательство ко мне лично. Пробежав всего ярдов пятьдесят, я ступил в вестибюль старой гостиницы. Я не ошибся – главным действующим лицом в этой диковинной драме был полковник Гаярд: с саблею наголо он преграждал дорогу графу де Сент-Алиру, одетому в дорожное платье и закутанному, по обыкновению, в черный шелковый шарф; граф явно был перехвачен полковником на пути к карете. Несколько поодаль за графом стояла графиня, тоже в дорожном платье; густая черная вуаль ее была опущена, в тонких пальцах она держала белую розу. Полковник являл собою поистине дьявольский сплав бешенства и ненависти: глаза его лезли из орбит, вены буграми вздулись на лбу, на губах выступила пена; он страшно скрежетал зубами. Обличительные речи он сопровождал топанием ногою об пол и угрожающими взмахами оружия.

Хозяин гостиницы тщетно пытался утихомирить разбушевавшегося вояку: тот ничего не желал слушать. Два бледных от страха подавальщика пялились на происходящее с безопасного расстояния. Полковник вопил, метал громы и молнии и со свистом рассекал воздух саблею.

– Я еще сомневался, когда увидел на дворе карету с красными птичками; не поверил, что вы имеете наглость путешествовать по большим дорогам, останавливаться в честных гостиницах и спать под одною крышею с честными людьми. Вы! Вы, оба! Вампиры! Оборотни! Позвать сюда жандармов, я сказал! Клянусь святым Петром, черт подери, пусть только хоть один из вас попробует шагнуть к двери – снесу головы обоим!

На миг я застыл, ошеломленный. Ну и дела! Я подошел к даме. Она судорожно сжала мою руку.

– О месье, – пролепетала она в волнении. – Как быть? Этот ужасный сумасшедший! Он не выпускает нас, он убьет моего мужа!

– Не бойтесь, мадам, – отвечал я с романтическим пылом и, став между графом и брызжущим слюною Гаярдом, прогремел: – Придержи язык, негодяй! Прочь с дороги! Ты – жалкий болтун и трус!

Слабый вскрик моей дамы с лихвою вознаградил меня за риск, коему я, несомненно, подвергался, ибо сабля разъяренного полковника, секунду помедлив в изумлении, блеснула в воздухе, дабы разрубить меня надвое.

Глава VII

Белая роза

Я оказался все же расторопнее Гаярда. Покуда он заносил оружие в слепой решимости раскроить мой череп до зубов, я нанес ему сбоку удар по голове моей тяжеловесной тростью; противник мой качнулся назад, и я ударил во второй раз, почти в то же место, после чего он упал замертво.

Мертв ли он, жив ли – этот вопрос занимал меня не более числа пуговиц на его мундире, ибо во мне взвился целый рой чувств, темных и соблазнительных.

Я переломил его саблю ногою и вышвырнул обе половины на улицу. Старый граф де Сент-Алир, не глядя по сторонам и не удостоив никого своею благодарностью, проворно проковылял через вестибюль к выходу, вниз по ступенькам и потом к карете. Я вмиг очутился подле прекрасной графини – покинутая мужем, она была теперь предоставлена сама себе. Я предложил ей руку, которую она приняла, и сопроводил до графской кареты. Дама села, я захлопнул дверцу. Никто при этом не проронил ни слова.

Я намеревался было спросить, не осчастливит ли она меня, послав на новый подвиг, но тут на мою руку, которая покоилась на нижнем краю раскрытого окна, легла трепетная ладонь; губы графини почти коснулись моей щеки, когда она, торопясь, прошептала:

– Возможно, нам не суждено уж больше свидеться. Ах, если бы я могла вас позабыть! Бога ради, ступайте. Ступайте же! И прощайте.

На миг я сжал ее руку. Графиня забрала ее, но дрожащими пальчиками передала мне розу – ту самую, что была с нею во время только что пережитой ужасной сцены.

Все это время граф возбужденно приказывал, угрожал, распекал слуг; впоследствии я с некоторым самодовольством вспоминал, что благодаря моему расчетливому поведению в самый решительный момент муж оказался в стороне. Наконец слуги с поспешностью поднятых по тревоге солдат заняли свои места; щелкнули кнуты форейторов, лошади сразу побежали рысью, и карета покатила по залитой призрачным светом главной улице к Парижу, увозя с собою драгоценный груз.

Я все стоял на мостовой, хотя карета уже скрылась из глаз и стук ее колес затих вдали. С глубоким вздохом я отворотился; со мною осталась обернутая носовым платком белая роза, маленький прощальный дар – знак

Тайный, нежный и бесценный,

незаметно для всех переданный мне ее рукою.

Хозяин «Прекрасной звезды» со своими помощниками успел позаботиться о раненом герое ста сражений, прислонивши его к стене, подперев с обеих сторон подушками и дорожными сумками и вливши бокал бренди (скрупулезно внесенный в его счет за постой) в обширный рот воина; однако сей божий дар так и остался – впервые, надо полагать, – непроглоченным.

К месту происшествия призван был маленький лысый господин лет шестидесяти и в очках – военный хирург, имевший на своем счету восемьдесят семь отрезанных рук и ног: после битвы при Эйлау он вместе с саблею, пилою, лаврами и липким пластырем удалился на покой сюда, в свой родной городок. Хирург склонялся к заключению, что череп доблестного полковника проломлен и, уж во всяком случае, получил изрядное сотрясение, так что – при самых выдающихся способностях к самозаживлению – пострадавшее обиталище разума оправится не скорее чем за две недели. Я слегка забеспокоился. Будет огорчительно, если мой вояж, предпринятый, чтобы срывать банки, разбивать сердца (и, как выяснилось, головы), невзначай завершится виселицею или гильотиной – я не знал точно, каков был заведенный порядок во Франции в те смутные времена.

Апоплексически хрипевшего полковника препроводили в его комнату.

Хозяина гостиницы я нашел в столовой. Где бы ни пришлось вам прибегнуть к грубой силе, донося до собеседника собственную точку зрения, – откажитесь от приятных соображений экономии. Чутье подсказывало мне, что лучше тысячекратно превысить меру, нежели не дотянуть до нее даже ничтожную малость.

Я велел принести бутылку самого лучшего вина. Уговорил хозяина выпить со мною, успевая дважды подставить его бокал, пока сам управлялся с одним; затем я объявил, что желаю вручить ему маленький souvenir[21] и он не может отказаться, ибо я просто очарован его прославленной «Прекрасной звездою». С этими словами я вложил в ладонь хозяина тридцать пять наполеондоров. Лицо его, до сего момента отнюдь не лучезарное, тут же прояснилось, взгляд потеплел, и, когда он с поспешностью опустил монеты в карман, стало ясно, что меж нами установлены самые добросердечные отношения.

Я немедленно предложил в качестве темы для обсуждения разбитую голову полковника. Мы сошлись на том, что, не стукни я его так ловко моею тросточкою, он бы непременно обезглавил половину постояльцев «Прекрасной звезды». И слуги, все до единого, готовы будут подтвердить это под присягой.

Читатель догадывается, что, помимо желания избежать утомительного судебного расследования, были у меня и другие причины к тому, чтобы возобновить путешествие в Париж с возможно меньшими проволочками. Судите же сами, каково мне было узнать, что никакие наполеондоры не помогут мне сегодня раздобыть в этом городе лошадей. Последнюю пару как раз нанял в «Щите Франции» какой-то господин, который обедал и ужинал в «Прекрасной звезде» и нынче ночью выезжает в Париж. Что за господин? Отъехал ли он уже? Нельзя ли уговорить его дождаться утра?

Господин сейчас наверху, собирает вещи, зовут его месье Дроквиль.

Я побежал наверх. В моей комнате я нашел Сен-Клера. При виде его мысли мои тотчас потекли по другому руслу.

– Итак, Сен-Клер, отвечай сию же минуту: кто эта дама? – потребовал я.

– Не то дочка, не то жена – кто их разберет – графа де Сент-Алира, того старичка, которого один генерал чуть не нашинковал сегодня как капусту; а того генерала вы, месье, говорят, самого уложили наповал.

– Придержи язык, дуралей! Он попросту напился как свинья… А может, он нынче не в духе и не желает ни с кем разговаривать, мало ли… Собери-ка мои вещи. Где комнаты месье Дроквиля?

Это он, конечно же, знал; Сен-Клер всегда все знал.

Через полчаса мы вместе с месье Дроквилем ехали по дороге в Париж – в моей карете и с его лошадьми. Спустя некоторое время я отважился спросить маркиза, точно ли дама, сопровождающая графа, – его жена. Нет ли у графа дочери?

– Есть, и, кажется, весьма привлекательная молодая особа. Может статься, он путешествует как раз с дочерью от первого брака, не знаю; я видел нынче только самого графа.

Маркиз задремывал, позевывал и вскоре совсем уснул в своем уголке; я тоже стал клевать носом. Мой попутчик спал как сурок и проснулся, только когда карета остановилась на следующем постоялом дворе. Здесь нас уже ждали две лошади: маркиз д’Армонвиль объяснил, что заранее послал вперед своего человека.

– Простите, что вам приходится скучать в моей компании, – заметил он. – Но за последние почти трое суток мне удалось поспать не более двух часов. Выпью-ка я, пожалуй, чашечку кофею: сейчас я уже достаточно вздремнул. Кстати, советую и вам сделать то же самое; здесь подают прекрасный кофей! – Он попросил принести два café noir и ждал с нетерпением, выглядывая из окна. – Чашки мы оставим, – сказал он, принимая заказ. – И поднос тоже. Благодарю!

Произошла небольшая заминка, пока он расплачивался с подавальщиком; затем он осторожно забрал поднос и передал мне одну из чашек.

Я сказал, что обойдусь без подноса, и он пристроил его к себе на колени в виде миниатюрного столика.

– Не выношу, когда стоят над душою и норовят выхватить чашку из-под рук, – объявил он. – Я люблю потягивать мой кофей не спеша, себе в удовольствие.

Я согласился. Café noir и впрямь был превосходен.

– Я, как и вы, господин маркиз, последние две-три ночи мало спал и теперь держусь с трудом. Но не беда, этот чудесный напиток меня взбодрит.

Не успели мы отпить и половины, как карета уже покатила дальше.

Благодаря горячему кофею беседа ненадолго оживилась.

Маркиз был чрезвычайно сердечен и остроумен; он развлекал меня блестящим отчетом о парижской жизни, ее интригах и скрытых опасностях, перемежая рассказ практическими наставлениями самого полезного свойства.

И хотя поведанные маркизом истории казались мне весьма занимательными, а язык – живым и ярким, вскоре меня снова одолела сонливость.

Маркиз, разумеется, это заметил и великодушно позволил нашей беседе угаснуть. Окно подле него оставалось раскрытым; он выбросил в него свою чашку, затем то же любезно проделал с моею; вослед им полетел поднос; слышно было, как он стукнулся о дорогу – то-то повезет завтра какому-нибудь раннему путнику в деревянных башмаках! Я откинулся на подушки. Со мною, у самого сердца, была моя драгоценная белая роза, обернутая уже не платком, а белою бумагой. Роза навевала романтические мечтания; дремота наваливалась на меня все тяжелее, но настоящий сон не приходил. Из-под полуопущенных век я все так же видел внутренность кареты. Хотелось наконец уснуть; но грань между бодрствованием и сном сделалась вдруг совершенно неодолимою, я погрузился в какое-то неведомое мне доселе странное оцепенение.

Маркиз поднял с пола свою вализу, поставил на колени, отпер и извлек оттуда некий предмет, оказавшийся лампой, затем подвесил ее за два крючка к противоположному окну кареты, запалил фитиль от спички и, доставши связку писем, углубился в их чтение.

Ехали мы ужасно медленно. До сих пор нетерпение заставляло меня всякий раз нанимать четверки лошадей. В настоящих наших обстоятельствах дóлжно было радоваться и двум, но разница в скорости была удручающей.

Я давно уже устал глядеть, как спутник мой, в очках на носу, прочитывает письма одно за другим, складывает их и делает какие-то пометки на конвертах. Хотелось избавиться от этого утомительного зрелища – но закрыть глаза никак не получалось. Я пытался снова и снова, но – увы! – я положительно утратил способность смежать веки.

Я бы протер глаза, да не мог шевельнуть рукою, тело мое не подчинялось мне – я внезапно обнаружил, что не способен по своему желанию двинуть ни единым членом, ни мускулом: с таким же успехом, пожалуй, я мог попытаться опрокинуть карету одним напряжением воли.

До сего момента мое состояние еще не пугало меня: я надеялся, что это не более чем кошмарный сон, который сейчас пройдет. Но постепенно меня объял ужас: что со мною? Припадок?

Жутко было видеть, как мой попутчик мирно и невозмутимо продолжает свои занятия, когда мог бы легко прогнать мои страхи, всего лишь тряхнувши меня рукою за плечо.

Я сделал отчаянную попытку закричать – тщетно; вновь и вновь повторял я свое усилие, но так и не издал ни звука.

Маркиз уже успел перевязать письма бечевкою и, мурлыча себе под нос какую-то арию, глядел в окно. Поворотившись затем в мою сторону, он сообщил:

– Через пару минут будем на месте. Вот уж и огоньки видны.

Присмотревшись ко мне внимательнее, он качнул головою и с доброю улыбкой произнес:

– Бедный мальчик! Как его сморило… и как сладко он спит! Ничего, проснется, когда карета станет.

Сложив письма обратно в вализу, он запер ее, спрятал очки в карман и снова повернулся к окну.

Мы въехали в какой-то городок; была глубокая ночь – вероятно, уже третий час. Карета остановилась, я увидел свет из раскрытой двери гостиницы.

– Приехали! – воскликнул мой попутчик, радостно оборачиваясь ко мне. Я, однако, не пробудился.

– Вон как умаялся, – сказал он, не дождавшись ответа.

Проворный Сен-Клер уже открывал для меня дверцу кареты.

– Твой хозяин крепко спит, он нынче переутомился. Жестоко было бы его беспокоить. Сделаем, пожалуй, так: зайдем с тобою внутрь, подкрепимся сами, пока меняют лошадей, и заодно прихватим что-нибудь для месье Беккета. Я уверен, что вскоре он проснется, и преголодный.

Он поправил фитиль, подлил в лампу масла, улыбнулся еще раз доброй улыбкою и велел слуге моему не шуметь; стараясь не задеть меня, он выбрался из кареты. Слышно было, как, входя в гостиницу, он что-то говорил Сен-Клеру; я же оставался в карете в прежнем положении.

Глава VIII

Незваный гость

В разные периоды жизни мне случалось переносить телесные муки, острые либо продолжительные; но ни прежде, ни годы спустя не доводилось мне, слава богу, очутиться в столь жалком и плачевном состоянии. Памятуя, что все мы смертны, я искренне надеюсь, что смерть не принесет с собою ничего подобного тем минутам. Дух мой поистине томился в неволе; недвижность и немота были нестерпимы.

Мысль же, хоть и объятая кромешным страхом, оставалась живою и ясною. Что будет дальше? Неужто я и впрямь умер?

Прошу заметить, что моя способность наблюдать происходящее нисколько не пострадала. Я слышал и видел отчетливо, как всегда. Но я словно бы потерял власть над своим телом.

Как я уже упомянул, маркиз д’Армонвиль, покидая карету, не погасил дорожной лампы. Я напряженно прислушивался, страстно ожидая его возвращения: мне казалось, что оно пусть чудом, но должно пробудить меня от каталепсии.

Внезапно, без шума шагов либо иных звуков, которые предвещали бы чье-то приближение, дверца отворилась и в карету молча забрался человек.

Лампа светила не хуже обычной восковой свечи, и я хорошо мог разглядеть незнакомца. Он был молод, одет в темно-серый просторный балахон, с накинутым на голову капюшоном, под которым, почудилось мне, блеснул золотой кант походной армейской фуражки; кроме того, под широкими рукавами балахона я совершенно определенно увидел форменные галуны и пуговицы на обшлагах мундира.

У молодого человека были пышные усы и эспаньолка, по щеке от верхней губы тянулся свежий шрам.

Войдя, он тихо затворил дверь и сел подле меня. Все это произошло в одно мгновение; наклонившись ко мне и заслонясь от света рукою в перчатке, он несколько секунд внимательно изучал мое лицо.

Незнакомец вошел бесшумно, как призрак, все действия его были уверенны и быстры, что выдавало наличие определенного плана. Он, несомненно, явился с недобрыми намерениями – хотел меня ограбить, а может, и убить. Но даже под шарившей по мне рукою я лежал трупом. Он залез в мой нагрудный карман и извлек оттуда белую розу и все бумаги, меж которыми один документ имел для меня немалое значение.

Лишь мельком взглянул он в бумаги – они явно не занимали его. Драгоценнейшую розу мою он отодвинул вслед за бумагами. Зато упомянутый документ тотчас его заинтересовал: едва развернув, человек принялся карандашом прилежно копировать его содержание в маленькую записную книжку.

Он управлялся со своей работою бесшумно, быстро и хладнокровно; это наводило на мысль, что предо мною агент сыскной службы.

Потом он собрал бумаги – по всей видимости, в том же порядке, в каком нашел, – и, сложив их обратно в мой нагрудный карман, покинул карету.

Посещение не продлилось, кажется, и трех минут. Очень скоро я снова услышал голос маркиза. Вот он вошел, взглянул на меня и улыбнулся, словно завидуя моему богатырскому сну. Ах, если бы он знал!..

При свете лампы, только что ставшей пособницей шпиона, он продолжал читать и делать записи.

Мы уже выехали из городка и продвигались далее с той же неспешностью.

«Место встречи с полицейской ищейкою», как я его для себя обозначил, оставалось уже в двух лье позади, когда вдруг почувствовал я странные толчки в одном ухе: воздух словно бы ворвался через него в горло; при этом было ощущение, будто где-то в глубине уха возник маленький пузырек воздуха, который тут же принялся расти и наконец с силою лопнул. Невыносимый обруч, словно бы сжимавший мой мозг, разжался. В голове послышался странный шум, нервическая дрожь пронзила тело; оно гудело, как нога, которую, говоря простым языком, «отсидели». Вскрикнув, я попытался было приподняться, но тотчас снова упал, сраженный смертельной слабостью.

Оборотившись, маркиз взял меня за руку и заботливо спросил, не захворал ли я. В ответ из моих уст исторгся лишь тяжкий стон.

Мало-помалу воскрешение все же произошло, и срывающимся, едва слышным голосом я смог поведать маркизу о моем внезапном недуге, а также о посягательстве на мои бумаги, случившемся во время его недолгого отсутствия.

– Боже правый! – воскликнул он. – Не добрался ли злодей и до моей вализы?

Я, как очевидец, поспешил его успокоить. Он, однако, водрузил вализу на сиденье рядом с собою, раскрыл и очень скрупулезно проверил содержимое.

– Слава богу, все в целости и сохранности, – удовлетворенный осмотром, пробормотал он. – Здесь ведь среди писем не менее полудюжины таких, что даже и помыслить невозможно, чтоб они попали в чужие недобрые руки!

Затем с дружеским участием он подробно расспросил о недомогании, на которое я жаловался. Выслушав до конца, он сказал:

– Один мой приятель перенес как-то приступ, в точности схожий с вашим. Это случилось с ним во время морского круиза и тоже вслед за состоянием сильнейшего возбуждения. Он, как и вы, был храбрец, и неожиданно возникшие обстоятельства принудили его применить храбрость вкупе с физической силою. А спустя часа два его внезапно одолела усталость; всем казалось, будто он крепко спит, на самом же деле он погрузился в состояние, которое впоследствии описывал так, что, полагаю, вы тотчас признали бы ваш недуг.

– Я рад, что приступ мой по крайней мере не единственный в своем роде. Скажите, а вашему приятелю приходилось вновь переживать подобное?

– Я виделся с ним еще долгие годы и никаких жалоб более не слышал. Но какое разительное сходство предшествовавших приступу событий! Ни секунды не задумываясь, вы отважно вступаете в неравный поединок с этим сумасшедшим драгунским полковником – опытнейшим фехтовальщиком! – затем наступает естественная в подобных обстоятельствах усталость и наконец глубочайший сон – равно как и в случае на корабле… Неплохо бы, впрочем, выяснить, – продолжал он, – что за coquin[22] рылся в ваших бумагах. Хотя теперь там все равно уже ничего не узнаешь, не стоит и возвращаться. Такие людишки умеют заметать следы. Вероятнее всего, вы правы, и это какой-нибудь полицейский сыщик. Любой другой негодяй вас непременно бы ограбил.

Обессиленный недугом, я говорил мало, но попутчик мой очень мило поддерживал беседу.

– Мы стали так близки, – сказал он в конце, – что хочу напомнить: пусть сейчас пред вами не маркиз д’Армонвиль, а всего лишь месье Дроквиль, может статься, что в Париже и это знакомство окажется для вас полезным, даже если мы не будем встречаться часто. Не забудьте сообщить мне, в какой гостинице вы намерены остановиться; маркиз ведь, как известно, находится в отъезде, а за его особняком присматривают покуда два-три лакея, но им нельзя даже видеть месье Дроквиля; сей господин, однако же, непременно изыщет способ провести вас в ложу маркиза в Опере, а быть может, и в иные, менее доступные места. Когда же дипломатическая миссия маркиза завершится и ему позволено будет появиться самолично, не забудьте вашего обещания нанести осенью визит в Шато д’Армонвиль – в противном случае друг месье Беккета не простит его.

Нужно ли сомневаться, что я преисполнился к маркизу самой искренней признательности!

Чем ближе подъезжали мы к Парижу, тем более ценил я его протекцию. Своевременная поддержка и дружеское участие значительного человека, с коим свела меня столь невообразимая, казалось бы, случайность, могли сделать мою поездку куда привлекательней, нежели я смел предполагать.

Положительно, любезность маркиза была безгранична. Я не успел еще в достаточной мере выразить мою благодарность, когда карета неожиданно остановилась в каком-то местечке, где ожидала нас свежая пара лошадей и где, как выяснилось, нам надлежало расстаться.

Глава IX

Вечерние разговоры и добрые советы

Полная приключений дорога наконец осталась позади. Устроившись на подоконнике, я разглядывал из окна гостиницы блестящий Париж, который уже обрел свою былую веселость и бурлил сильнее прежнего. Все мы читали о воодушевлении, вызванном падением Наполеона и второй Реставрацией Бурбонов. Так что нет надобности описывать мои тогдашние парижские наблюдения и впечатления, хотя бы я мог припомнить их во всех деталях после стольких лет. Конечно, то была моя самая первая поездка в Париж. Однако, сколько я ни бывал там впоследствии, мне не доводилось видеть неподражаемую столицу столь взволнованной и волнующей.

Я провел в Париже уже два дня и успел заметить в нем множество любопытного, при этом ни разу не столкнулся с грубостью или высокомерием офицеров разбитой французской армии, на чью озлобленность жаловались другие путешественники.

Должен сказать также, что роман мой завладел мною совершенно и самая возможность случайно встретиться с предметом моих мечтаний придавала тайную сладость прогулкам – пешком или в карете – по улицам и окрестностям, равно как и посещениям галерей и иных достопримечательностей метрополии.

Впрочем, графа с графинею я до сих пор не видел и ничего не слышал о них, маркиз д’Армонвиль также не давал о себе знать. От странного недомогания, случившегося со мною ночью в дороге, я оправился вполне.

К исходу второго моего дня в Париже я уже начал беспокоиться, что мой высокопоставленный друг совершенно меня позабыл, когда человек принес мне снизу карточку, на которой было написано: «Месье Дроквиль»; внутренне возликовав, я тут же велел провести гостя в комнаты.

Маркиз д’Армонвиль был, по обыкновению, доброжелателен и любезен.

– Я теперь вроде ночной птицы, – пожаловался он, как только мы обменялись обычными приветственными фразами. – Днем держусь в тени, даже и сейчас едва решился приехать к вам в закрытой карете. Так положили друзья, коим я решился оказать некую довольно рискованную услугу. «Ежели присутствие маркиза в Париже станет известно, – уверяют они, – все пропало…» Сперва позвольте вручить вам приглашения в мою ложу. Такая досада, что я не могу располагать ею чаще в эти две недели; я велел секретарю, пока меня не будет, предоставлять ее любому из моих друзей по их желанию – и что же? В моем распоряжении почти ничего не осталось.

Я сердечно поблагодарил маркиза.

– А теперь небольшое напутствие. Вы, конечно, прибыли с рекомендательными письмами?

Я достал несколько писем, и маркиз просмотрел адреса.

– Забудьте о них, – сказал он. – Я сам вас представлю: буду возить вас из дома в дом. Один друг рядом важнее многих и многих писем. А до той поры вам лучше ни с кем не сближаться. Всякий юноша в большом городе сперва бросается в водоворот общедоступных развлечений, а уж потом позволяет свету себя стреножить. Вот так и поступите! Здешних забав – даже если предаваться им дни и ночи напролет – хватит не менее чем на три недели. А к тому времени я как раз освобожусь и введу вас в самый блестящий, хотя и скучноватый свет. Положитесь на меня и помните: в Париже человек, попавший в свет, принят везде, всюду и – навсегда.

Я снова горячо поблагодарил своего гостя и пообещал в точности следовать его советам.

Маркиз, кажется, остался мною доволен.

– Теперь, – объявил он, – я назову вам парижские достопримечательности. Возьмите карту и ставьте буквы или цифры около мест, на которые я укажу; а на отдельном листе записывайте комментарии. Все, что я перечислю, следует осмотреть непременно.

Так, методично, перемежая свой каталог с множеством забавных и пикантных анекдотов, он снабдил меня путеводителем по Парижу, поистине бесценным для охотника за развлечениями и новизною.

– Недели через две, а может статься, и раньше я наконец смогу быть вам полезным, – пообещал он. – А покуда будьте настороже! Не вздумайте играть: вас непременно облапошат. Помните, что вокруг полно разного рода мошенников и негодяев, которые тем и кормятся, что обирают простодушных иностранцев. Полагайтесь только на тех, с кем знакомы лично.

Я снова уверил маркиза, что с благодарностью воспользуюсь его советами. Сердце мое было слишком переполнено прелестницей из «Прекрасной звезды», и я не мог отпустить гостя, не попытавшись хоть что-то о ней узнать. И я осторожно справился о графе и графине де Сент-Алир, коих я имел честь вызволить из весьма щекотливого положения тогда, в гостинице.

Увы! Он не встречал их с тех пор и не знает, где они сейчас. У них прекрасный старый дом всего в нескольких лье от Парижа, но очень вероятно, что они задержатся в городе: после столь длительного их отсутствия дом ведь надобно еще подготовить к приезду хозяев.

– А как долго их не было?

– Думаю, месяцев восемь.

– Вы, кажется, говорили, что они небогаты?

– По вашим меркам, месье, может, и так; однако благодаря доходу графа они не отказывают себе ни в чем, даже в кое-какой роскоши. Да и много ли надо средств при их-то уединенной жизни и в нашей дешевой стране.

– Они, стало быть, вполне счастливы.

– Скорее, должны бы быть счастливы.

– Что же им мешает?

– Граф страшно ревнив.

– Но графиня… как будто не дает ему повода?

– Боюсь, что дает.

– Какой же?

– Видите ли, мне всегда казалось, что она слишком… слишком…

– Слишком что, месье?

– Хороша собою. Глаза ее волнующе прекрасны, кожа безупречна, черты совершенны… Впрочем, я уверен в ее порядочности. Вы ведь, кажется, с нею не встречались?

– В тот вечер, когда мне пришлось проломить череп тому забияке, что наскочил в вестибюле гостиницы на старого графа, там также была дама, закутанная в дорожный плащ. Но лицо ее скрывала густая черная вуаль, так что решительно ничего нельзя было разглядеть, – дипломатично ответил я. – Возможно, то была его дочь. А случаются ли у них размолвки?

– У кого, у графа с женою? Бывают, хотя и нечасто.

– О чем же они бранятся?

– Ах, это долгая история; о бриллиантах графини. Они довольно ценны и стоят, по уверению ювелиров, около миллиона франков. Граф хочет их продать, деньги пустить в рост, а доходом распорядиться по усмотрению жены. Графиня же, которой они по закону принадлежат, никак не соглашается; и сдается мне, что истинную причину своей несговорчивости она ни за что ему не откроет.

– Вот как? И что же это за причина? – Любопытство мое все распалялось.

– Думаю, ей видится, как хороша она будет в этих бриллиантах, когда в другой раз выйдет замуж.

– Простите?.. Ах, ну да. А граф де Сент-Алир, стало быть, человек достойный?

– Достойнейший и весьма разумный.

– Как бы мне хотелось с ним познакомиться! Так вы говорите, он живет…

– …в счастливом браке! Но если говорить серьезно, то граф стал совершенным отшельником; время от времени вывозит жену то в Оперу, то на бал – вот, пожалуй, и все.

– Он, верно, может многое припомнить и о старых порядках, и о революционных событиях?..

– О да, для такого философа, как вы, граф превосходный собеседник. К тому же после обеда он обыкновенно засыпает, а жена его нет… Однако, кроме шуток, он и впрямь удалился от суеты большого света и сделался ко всему безразличен; да и графиню ничто, похоже, не занимает… включая ее собственного супруга.

Маркиз поднялся.

– Не рискуйте своими деньгами, – повторил он напоследок. – У вас скоро появится возможность потратить часть их с большою пользою. Кое у кого из тех, кто помогал возвращению Бонапарта, были очень приличные коллекции картин; в ближайшие недели они пойдут с молотка. Ожидаются исключительные сделки! Приберегите кошелек для этих торгов; я непременно дам вам знать. Кстати, – обернулся он уже у самой двери, – чуть не забыл: на той неделе в Версале устраивают костюмированный бал. Надеюсь, получите удовольствие: дома, в Англии, вас ведь маскарадами не балуют? Говорят, в этот раз будет даже грандиознее, чем обычно; съедется весь свет. Приглашения нарасхват – да их почти и не осталось; но для вас я уж постараюсь добыть. Доброй ночи! Прощайте.

Глава Х

Черная вуаль

По-французски я изъяснялся бегло, в средствах стеснен не был, посему ничто не мешало мне вкусить от наслаждений, коими богата французская столица. Нетрудно догадаться, что следующие два дня промелькнули для меня незаметно, по истечении же их ко мне снова – и почти в тот же час – заглянул месье Дроквиль.

Как всегда любезный и доброжелательный, он оживленно объявил, что бал-маскарад назначен на среду и приглашение для меня уже получено.

Какая досада! С искренним сожалением я вынужден был отказаться.

Маркиз некоторое время глядел на меня подозрительно и словно бы с угрозою, чего я решительно не мог понять; затем осведомился в довольно резком тоне:

– Не будет ли месье Беккет так любезен сообщить причину своего отказа?

Я был удивлен, но ответил чистосердечно, что не смогу пойти, поскольку именно в среду вечером я договорился встретиться с двумя или тремя приятелями, тоже из Англии.

– Вот! Вот вам настоящие англичане! Где бы они ни очутились, им подавай их английское пиво, их «биф-стейк» и парочку английских мужланов в придачу. Даже здесь, в Париже, вместо того чтобы попытаться хоть что-то понять о тех, к кому приехали, вместо того чтобы изобразить мало-мальский интерес к познанию, они сходятся вместе, наливаются пивом, курят и ругаются как извозчики. Да только им не прибудет от этого ни ума, ни лоску, так что лучше бы они пропьянствовали все это время в родной гринвичской пивной!

Саркастически рассмеявшись, он вперил в меня гневный взгляд, точно желал пробуравить насквозь.

– Хотите берите, хотите нет, – сказал он, швыряя приглашение на стол, – как вам будет угодно. Я уже вижу, что зря старался, не в коня корм! Но скажу так: когда кто-то делает вам одолжение, хлопочет, чтобы предоставить шанс, о коем многие парижане могут лишь мечтать, – человеку порядочному пристало бы отнестись к оказанной услуге с бо́льшим вниманием!

Однако это уже не вмещалось ни в какие рамки.

Во мне боролись гнев, обида и раскаяние. Возможно, я, не ведая того, нарушил правила хорошего тона, принятые у французов? Тогда это в некоторой степени оправдывает грубую бесцеремонность, с какой маркиз мне теперь выговаривал.

Окончательно смешавшись, я поспешил извиниться, дабы снискать прощенье моего нового друга, – ведь он выказал мне столько бескорыстного участия.

Я заверил его, что непременно расторгну договоренность, коей связал себя так неудачно; что отвечал не подумав и вообще не отблагодарил еще маркиза соразмерно с его добротою и моей истинною оценкою этой доброты.

– Ну полно, полно; я позволил себе упрекнуть вас исключительно ради вашего же блага; я уж и сам вижу, что высказался чересчур резко; уверен, что вы, с вашим добрым сердцем, меня простите. Всем, кто давно со мною знаком, известно, что в запальчивости я иногда могу наговорить лишнего, но после сам же первый об этом сожалею. Надеюсь, месье Беккет извинит своего старого друга, на миг утратившего самообладание, и мы, как и прежде, останемся добрыми приятелями.

Он улыбнулся мне знакомой улыбкою месье Дроквиля из «Прекрасной звезды» и протянул руку, которую я сжал с радостной почтительностью.

Кратковременная размолвка сблизила нас еще больше.

Маркиз посоветовал мне загодя позаботиться о комнате в какой-нибудь версальской гостинице, поскольку спрос на места будет велик; выезжать, сказал он, лучше всего завтра.

Таким образом я не откладывая заказал лошадей на одиннадцать часов завтрашнего утра; маркиз же вскоре пожелал мне доброй ночи, сбежал по лестнице, прикрывая лицо платком, сел в закрытую карету, стоявшую под моим окном, и уехал.

На другой день я был в Версале. Подъезжая к «Отель де Франс», я еще издали увидел, что прибыл отнюдь не рано, а пожалуй что и слишком поздно.

Перед крыльцом вплотную друг к другу стояли экипажи, так что попасть внутрь можно было, лишь высадившись из кареты и протолкавшись меж лошадиных крупов.

В вестибюле толпились слуги и господа, кричавшие что-то хозяину гостиницы, а тот, никого уже не видя и не слыша, тем не менее вежливо уверял всех вместе и каждого в отдельности, что в доме не осталось ни единой спальной или даже туалетной комнаты, в которой не было бы уже постояльца.

Я развернулся и ушел, оставив кричавших кричать, увещевать, выпрашивать в тщетной надежде, что хозяин смилостивится и что-нибудь придумает.

Усевшись в карету, я велел ехать со всею доступной нашим лошадям прытью в «Отель дю Резервуар». Новая попытка оказалась столь же безрезультатной: подъезд окружали плотные ряды экипажей. Раздосадованный, я не знал, что делать дальше. К тому же, пока я вел переговоры с хозяином, другие кареты отъезжали от подъезда, и мой форейтор постепенно протиснулся с лошадьми к самому крыльцу.

Сие обстоятельство пришлось бы очень кстати, когда бы моей единственной задачей было сесть обратно в экипаж; но как прикажете выбираться из толчеи, если надобно ехать дальше? Кареты и коляски всех мастей теснили нас сзади и спереди, да и сбоку их стояло еще не менее четырех рядов.

Глаза мои в те годы отличались зоркостью, и тут внезапно в просвете меж колясками и лошадьми я ясно увидел, как по оставшемуся узкому проезду на другой стороне улицы медленно движется ландо, – и если я и прежде проявлял изрядное нетерпение, то представьте мои чувства теперь, когда в пассажирах открытого экипажа я определенно узнал графиню под черной вуалью и ее супруга! Лошади их шли шагом, так как весь проезд впереди занимала телега, катившая с присущею всем телегам медлительностью.

Полагаю, каждый здравомыслящий человек на моем месте, уж коли возникла у него нужда перехватить ландо, спрыгнул бы на тротуар, обежал преграждавшие путь экипажи по ходу движения и встретил бы его впереди. Но, к несчастью, во мне было более от Мюрата, нежели от Мольтке, и любым ухищрениям тактики я предпочитал прямую атаку на объект. Сам не знаю как, я перемахнул через заднее сиденье соседней кареты, пробрался через кабриолет, в котором дремали старик с собакою; с невнятными извинениями шагнул в открытый экипаж, где оживленно спорили четыре господина; спрыгивая с противоположной стороны, я запнулся о ступеньку и повалился всем телом прямо на спины двум малорослым лошадкам, которые, взбрыкнув, сбросили меня в пыль головою вперед.

Любой сторонний наблюдатель, которому случилось лицезреть сию бесстрашную атаку, безусловно, принял меня за умалишенного. К моей удаче, заветное ландо успело проехать прежде моего падения: как вы понимаете, рыцарь вовсе не жаждал предстать пред дамою сердца вывалянным в пыли и в сплюснутом, никак не желавшем сниматься цилиндре.

Некоторое время я стоял осыпаемый щедрою бранью, которая перемежалась неприятнейшим хохотом. В разгар окружившего меня веселья, пытаясь выколотить пыль из платья посредством носового платка, услыхал я знакомый голос:

– Месье Беккет!

Я обернулся – в окне одной из карет мелькнуло лицо маркиза. Я был рад ускользнуть из-под града насмешек и вмиг оказался возле него.

– В Версале вам делать нечего, – сказал он. – Вы, несомненно, уже выяснили, что в здешних гостиницах не осталось ни одной свободной кровати; добавлю, что и во всем городе вы не найдете ни единой комнатушки. Но кое-что мне все-таки удалось для вас устроить, – думаю, это вполне сгодится. Прикажите вашему слуге ехать следом, а затем возвращайтесь ко мне.

По счастью, в плотной цепи экипажей как раз образовалась брешь, и моя карета уже выбралась из затора.

Я велел слуге следовать за нами, маркиз отдал распоряжение своему кучеру, и мы тотчас пустились в путь.

– Я отвезу вас в одно местечко, о котором и в Париже мало кому известно; узнав о беспримерном наплыве публики в Версаль, я на всякий случай заказал для вас комнату. Это старая и очень уютная гостиница, всего в миле отсюда; называется она «Летящий дракон». Вам повезло, что моя утомительная миссия именно теперь призывает меня в Версаль.

Мы проехали, я думаю, мили полторы к дальнему концу Версальского дворца и выбрались на неширокую разбитую дорогу, по одну сторону которой тянулся дворцовый парк, по другую же стояли деревья гораздо более старые – кроны и стволы столь внушительных размеров редко встретишь во Франции.

Мы остановились перед древнего вида массивным зданием кайенского камня; оно показалось мне, пожалуй, слишком вычурным для гостиницы; скорее всего, дом был изначально задуман как частный особняк для какого-то состоятельного и, судя по множеству гербов на стенах, родовитого владельца. От входа полукругом выдавалось вперед обширное гостеприимное крыльцо, явно пристроенное позднее, над которым помещалась вывеска гостиницы, высеченная прямо в известняке и раскрашенная: надпись «Летящий дракон» и сам дракон со сверкающими красно-золотыми крыльями; бледно-зеленый с золотым отливом хвост чудовища образовывал бесчисленное множество колец и заканчивался зазубренным, наподобие смертоносной стрелы, блестящим острием.

– Надеюсь, вам тут будет удобно; в любом случае это лучше, чем ничего. Я бы зашел с вами, да вынужден блюсти инкогнито. Полагаю, вы будете вдвойне довольны, если я шепну вам по секрету, что в доме водятся привидения, – меня в молодые годы это привело бы в восторг. Но не вздумайте обмолвиться о сем прискорбном факте в присутствии хозяина: полагаю, для него тема эта весьма болезненна. Прощайте. Если желаете по-настоящему насладиться маскарадом, советую облачиться в домино. Я тоже рассчитываю заглянуть во дворец и тогда появлюсь в таком же костюме. Как мы друг друга узнаем? К примеру, можно что-нибудь держать в руке – нет, цветок не годится, цветков будет слишком много. Лучше пришить или приколоть к домино небольшой крестик, дюйма в два-три длиною; пусть у вас на груди будет красный – как-никак вы англичанин, – а у меня белый. Да, это вполне подойдет. А чтобы нам не разминуться, в какую бы комнату вы ни зашли, держитесь поближе к двери. Я буду возле всех дверей высматривать вас, а вы меня; так и встретимся. Ну что ж, договорились. Знаете, для меня подобные увеселения хороши разве в обществе человека молодого: в моем возрасте надобно заимствовать свежесть ощущений у молодости и непосредственности. Итак, увидимся вечером.

К этому времени я уже стоял на дороге. Попрощавшись, я захлопнул дверцу кареты, и маркиз уехал.

Глава XI

«Летящий дракон»

Я огляделся. Дом, и сам по себе весьма живописный, в окружении вековых деревьев выглядел еще загадочнее. Весь пейзаж дышал стариною и уединением и разительно отличался от парижского блеска и суеты, к которым я уже начал привыкать.

Минуты две изучал я великолепный горельеф с драконом. Затем перешел к более внимательному осмотру самого здания. Внушительные размеры и основательность постройки отвечали скорее моим представлениям о старинном английском постоялом дворе, в каком могли бы останавливаться на ночлег кентерберийские паломники, нежели о французском гостеприимном доме. Разве что, пожалуй, в круглой башенке с конической крышей над левым крылом дома было что-то от французских шато.

Войдя в гостиницу, я назвал свое имя и сообщил, что для меня оставлена здесь комната. Меня приняли со всею предупредительностью, на какую только может рассчитывать английский милорд с бездонным, само собою разумеется, кошельком.

Комната, куда отвел меня хозяин, была обшита темными дубовыми панелями, обставлена унылой и давным-давно вышедшей из моды массивною мебелью и казалась мрачноватой. Здесь был большой камин, обрамленный тяжелой каминной доскою с резными щитами, в коих при желании можно было заметить сходство с гербами на наружных стенах дома. Все это выглядело весьма любопытно, но располагало к меланхолии и в целом производило впечатление даже гнетущее. Я подошел к двухарочному окну с каменной колонною посередине, из которого открывался вид на небольшой заросший парк и старинный замок, в изобилии украшенный коническими башенками – точно такими, как я описал выше.

Грустно было смотреть на этот замок и на парк: здесь царили упадок и запустение; призрак былого великолепия витал над неприветливым пейзажем.

Я спросил хозяина гостиницы, что это за замок.

– Шато де ла Карк, месье.

– Жаль, что он такой заброшенный, – заметил я. – Или, лучше сказать, жаль, что владелец его разорился.

– Может, и жаль, месье.

– Вот как? – Я вопросительно взглянул на хозяина. – Его, стало быть, здесь не очень-то любят?

– Не то чтобы не очень, но и не то чтобы очень, месье. Я имел в виду: кто знает, как бы он распорядился богатствами, если б они у него были.

– А его имя?.. – осведомился я.

– Граф де Сент-Алир.

– Как? Граф?! – воскликнул я. – Вы уверены?

Теперь настал черед хозяина глядеть на меня с недоумением.

– Совершенно уверен, месье. Замок принадлежит графу де Сент-Алиру.

– Часто ли видят его в этих краях?

– Не сказать чтобы часто, месье. Он подолгу бывает в разъездах.

– Разве он беден?

– Я плачу ему за наем вот этого дома, – усмехнувшись, отвечал хозяин. – И деньги-то, признаться, невелики, только он их, похоже, ждет не дождется.

– Но судя по тому, что я слышал, не может же он быть совсем без средств, – настаивал я.

– Я слыхал, он игрок, месье. Впрочем, за то не поручусь; знаю только, что большого состояния за ним нет. Как-то месяцев семь или восемь назад умер его дальний родич из захолустья. Тело привезли сюда, в замок, и графу пришлось раскошелиться и похоронить его на кладбище Пер-Лашез, как того желал покойный. Граф от расстройства аж занемог; хотя от этого родича ему, говорят, перепало приличное наследство… да, видно, деньги ему не впрок.

– Он ведь уже стар?

– Не стар, а вечен. Вечный жид – так его тут все величают; вот только в кармане у него не всегда наберется пять монет. Однако же, месье, он не унывает. Недавно взял себе молодую красивую жену.

– И что она? – торопил я.

– А что она? Она, стало быть, графиня.

– Это понятно; но что-то еще ведь можно о ней сказать? Есть у нее какие-то достоинства?

– Ах, достоинства! А как же, месье, конечно есть; три из них несомненны.

– Какие три?

– Молодость, красота и – бриллианты.

Я рассмеялся. Хитрец-хозяин, видимо, меня поддразнивал.

– Понимаю, мой друг, – сказал я. – Вы не хотите…

– …ссориться с графом, – закончил он. – Это верно, не хочу. Видите ли, месье, у нас с ним всегда найдется способ-другой, как друг другу досадить. Но, право, соседям все же разумнее жить в мире и заниматься каждому своими делами.

На этом я решил прекратить расспросы: возможно, хозяину и впрямь нечего рассказать. Если же я в этом усомнюсь – что ж, тогда и достану из кошелька несколько наполеондоров. Не исключено, что их-то он и хочет выудить.

Хозяин «Летящего дракона» был сухощавый старик с бронзовым лицом и военной выправкой – судя по всему, весьма неглупый. Как я узнал впоследствии, он служил у Наполеона во времена первых итальянских походов.

– Хорошо, – сказал я. – Но хотя бы на один вопрос вы можете ответить, не рискуя нарушить добрососедских отношений: дома ли граф?

– Сдается мне, у него много домов, – отвечал он уклончиво. – Впрочем… сейчас, как мне кажется, он должен быть в Шато де ла Карк.

С еще бóльшим интересом выглянул я в окно: извилистые парковые дорожки вели к замку, стоявшему в обрамлении темной листвы.

– Я видел его нынче в Версале; он проезжал в своей карете, – заметил я.

– Ну, значит, так оно и есть.

– А его карета, лошади, слуги сейчас в замке?

– Карету, месье, он держит здесь, а слуг нанимает по мере надобности – в замке ночует один только дворецкий. Для мадам графини, верно, не жизнь, а сплошное мучение.

«У-у, старый скряга, – думал я, – хочет пыткою вытянуть у нее бриллианты. Несчастная графиня! Ревность, вымогательство – вот с какими демонами сражается бедняжка!»

Произнесши сию речь перед самим собою, рыцарь вновь устремил взгляд на крепость недруга и вздохнул украдкою – вздох его полнился тоскою, решимостью и страстью.

Как глуп я был тогда! И однако же – если взглянуть на всех нас с заоблачных высот, где обитают ангелы, – так ли уж мы умнеем с годами? Боюсь, лишь иллюзии наши сменяются другими, но ради них мы все так же готовы идти на безумства.

– Ну что, Сен-Клер, – сказал я, когда слуга вошел и принялся разбирать мои вещи. – Нашлась ли для тебя здесь постель?

– А как же, месье: на чердаке, с пауками и – par ma foi![23] – с кошками и совами. Но мы неплохо уживаемся. Vive la bagatelle![24]

– Вот как? Я не знал, что дом так переполнен.

– Тут в основном слуги тех господ, которым удалось устроиться в Версале, месье.

– Ну и что ты думаешь о «Летящем драконе»?

– О драконе-то? Об огнедышащем чудище? Скажу как на духу, месье: этот зверюга – само исчадие ада! К тому же, если люди не врут, в доме все время творится какая-то чертовщина.

– Что за чертовщина? Привидения?

– Как бы не так, сэр. Привидения! Нет, тут похлеще будет! Тут, месье, люди исчезают – притом навсегда, прямо на глазах у полудюжины свидетелей. Ей-ей!

– Ты шутишь, Сен-Клер? Ну-ка, давай поподробнее: что за чудеса такие?

– А вот что, месье: бывший шталмейстер покойного короля – ну того, помните, которому отрубили голову в революцию, – получил разрешение от императора вернуться во Францию и жил месяц в этой гостинице, а под конец вдруг взял да и пропал, будто испарился. Полдюжины свидетелей могут это подтвердить под присягой. Другой, русский, из дворян, очень видный, шести футов с лишком, стоял посреди комнаты в первом этаже со стаканом водки в левой руке и недопитой чашкой кофею в правой и как раз описывал семерым вполне заслуживающим доверия господам последние минуты жизни Петра Великого – и точно так же исчез! Остались только сапоги – на полу в том месте, где он стоял; да господин справа от него нашел, к своему удивлению, в руке своей чашку кофею, а господин слева – стакан с водкою…

– …которую он в замешательстве проглотил вместе со стаканом, – предположил я.

– Отнюдь нет. Стакан три года хранился в доме как реликвия; его разбил кюре, беседовавший в комнатке кастелянши с мадемуазель Фидон; а вот о русском дворянине не было с тех пор ни слуху ни духу. Раrbleu! Когда мы будем уезжать из этого «Летучего чудища» – дай нам бог выбраться через дверь! И все это, месье, рассказал мне форейтор, который нас сюда привез.

– Ну, стало быть, это чистая правда! – жизнерадостно заключил я; однако на самом деле мне было не до веселья; на меня начинала давить мрачность комнаты и окружающего пейзажа. Недобрые предчувствия понемногу овладевали мною, и шутка моя прозвучала натянуто.

Глава XII

Колдун

Трудно представить себе зрелище более впечатляющее, нежели этот костюмированный бал. Среди гостеприимно распахнутых салонов сверкал грандиозный коридор Большой зеркальной галереи. По случаю fête[25] в ней было зажжено не менее четырех тысяч свечей: сияние их, отраженное и умноженное зеркалами, было поистине ослепительно. Величественная анфилада комнат заполнилась масками во всевозможнейших костюмах. Не забыта была ни одна зала; каждый уголок дворца оживлялся музыкою, голосами, буйством красок, сверканием драгоценностей, неудержимым весельем забавных сценок, какие всегда будто сами собою случаются на хорошо устроенном маскараде.

Никогда прежде не доводилось мне видеть ничего даже отдаленно сравнимого с этим бесподобным праздником. В черной маске и домино я неспешно продвигался по комнатам, то и дело задерживаясь послушать живую беседу, комическую песенку или шуточную речь, но и не забывая в то же время глядеть по сторонам – дабы случайно не разминуться с черным домино с белым крестиком на груди.

У дверей я замедлял шаг и присматривался к маскам особенно внимательно, как и было уговорено; маркиз, однако, не показывался. Пока я так бродил, забавляясь всем происходящим, в одном из салонов повстречались мне золоченые носилки или, вернее, китайский паланкин, убранный с кричащею пышностью, принятой в Поднебесной империи. Его несли на золоченых шестах четыре разодетых китайца; еще два, с палочками в руках, шествовали впереди и позади, а сбоку двигался небольшого роста и довольно щуплый человек с окладистой черной бородою и в высокой феске, в каких обыкновенно изображают дервишей. Его ниспадавшее с плеч пестрейшее одеяние было расшито золотыми и черными иероглифами; талию перехватывал широкий золотой пояс, на котором проступали красные и черные каббалистические знаки. Красные чулки и шитые золотом туфли с загнутыми по-восточному носами виднелись из-под полы его платья. Смуглое лицо было недвижно и торжественно, пышные насупленные брови черны, под мышкою он нес примечательную книгу самого загадочного вида, в другой руке держал гладкую блестящую палочку черного дерева. Он шел, низко опустив голову и глядя в пол. Провожатый, шедший впереди паланкина, размахивал палочкою вправо и влево, расчищая путь; паланкин был наглухо занавешен со всех сторон, и вся процессия являла зрелище замечательное и таинственное. Я немало заинтересовался.

И был посему весьма доволен, когда носильщики опустили свой груз в непосредственной близости от меня.

Тотчас же и носильщики, и провожатые с золочеными палочками хлопнули в ладоши и в полнейшей тишине принялись исполнять престранный танец: на первый взгляд беспорядочный и неистовый, однако, если судить по строжайшей последовательности позиций и фигур, – тщательно продуманный. Вскоре вокруг танцующих послышались смех и хлопанье ладоней в такт.

Танец еще не закончился, когда на мое плечо легла чья-то рука; обернувшись, я увидел наконец черное домино с белым крестиком.

– Я рад, что нашел вас именно сейчас, – сказал маркиз. – Это, кажется, самая интересная компания на балу. Вам непременно нужно поговорить с колдуном. Около часа назад я набрел на них в другом салоне и задал вопросы оракулу. Ответы изумили меня: хотя они и звучали несколько расплывчато, но было ясно, что ему досконально известно об одном деле, о котором во Франции знают, кроме меня, всего два-три человека – притом человека надежнейших. Поверьте, я потрясен до глубины души; и все, кто задавал ему вопросы, явно удивлены не менее моего, иные даже напуганы. Кстати, я приехал с графом и графинею де Сент-Алир.

Он кивнул на тщедушную фигурку, тоже одетую в домино. Это был граф.

– Идемте, – сказал маркиз. – Я вас познакомлю.

Я с готовностью, как вы догадываетесь, последовал за ним.

Маркиз представил меня, весьма изящно намекнув на услугу, счастливо оказанную мною графу в «Прекрасной звезде»; граф рассыпался в любезностях и под конец, к вящему моему удовольствию, объявил:

– Графиня здесь неподалеку, через один салон, болтает со своей доброй приятельницей, герцогиней д’Аржанзак. Я скоро приведу ее сюда и познакомлю вас, она тоже выскажет вам признательность за помощь, мужественно оказанную нам в такой неприятный момент.

– Вы положительно должны поговорить с прорицателем, – сказал маркиз графу. – Уверен, это вас позабавит. Я, во всяком случае, был поражен: никак не ожидал подобных ответов! Право, не знаю, что и думать.

– Вот как. Что ж, попробую и я, – отвечал граф.

Втроем приблизились мы к паланкину со стороны, где стоял чернобородый.

Молодой человек в испанском платье, только что имевший беседу с оракулом, проходя мимо нас, говорил своему приятелю:

– Превосходная мистификация! Ума не приложу, кто сидит в этом паланкине! Он решительно всех знает.

Граф, в маске и домино, важно проследовал вместе с нами к паланкину. Зрители стояли плотным кольцом, но провожатые с палочками следили за тем, чтобы середина оставалась свободною. Один из них – тот, что шел впереди процессии, – приблизился к нам с протянутою рукою.

– Деньги? – осведомился граф.

– Золото, – ответствовал китаец.

Граф положил монету в протянутую ладонь; то же пришлось сделать и нам с маркизом, поскольку, сопровождая графа, мы также вступили в круг.

Колдун стоял возле паланкина, придерживая рукою край шелковой занавески; голова его была опущена, так что длинная иссиня-черная борода лежала на груди; другою рукою он опирался на свою черную палочку. Глаза его, как и прежде, глядели в пол, лицо казалось совершенно безжизненным. Признаться, я никогда еще не встречал в человеческом лице или фигуре столь совершенной недвижности, разве что у покойников.

– Женат я или холост? – прозвучал первый вопрос графа.

Прорицатель быстро приподнял край занавески и обратил ухо к китайцу в богатых одеждах, сидевшему на носилках; затем, отворотившись, опустил занавеску и отвечал:

– Женат.

Те же действия предваряли все его последующие ответы, так что чернобородый оказывался уже не пророком, а медиумом, как бы говорившим от лица персоны более значительной, чем он сам.

Последовали еще два-три вопроса, ответы на которые позабавили маркиза, однако я мало что понял, так как мало знал об обстоятельствах графа.

– Любит ли меня жена? – спросил он игриво.

– Сколько ты того заслуживаешь, – был ответ.

– Кого я люблю пуще всего на свете?

– Себя.

– Ах, это одинаково верно для всех! Тогда вот вопрос: есть ли на свете что-то – кроме меня самого, разумеется, – что любимо мною более моей супруги?

– Ее бриллианты.

Граф растерянно хмыкнул.

Маркиз рядом со мною рассмеялся.

– Верно ли, – произнес граф, решительно переводя разговор на другое, – что в Неаполе только что произошло сражение?

– Нет, то было во Франции.

– Надо же. – Граф с усмешкою оглянулся на окружающих. – Позвольте узнать, между кем и кем и по какому прискорбному поводу?

– Между графом и графинею де Сент-Алир, по поводу документа, подписанного ими двадцать пятого июля тысяча восемьсот одиннадцатого года.

Как пояснил мне впоследствии маркиз, то была дата подписания их брачного контракта.

Граф на минуту словно остолбенел; даже маска, казалось, не могла скрыть, что щеки его залиты пунцовой краскою.

Впрочем, никто, кроме нас с маркизом, не знал, что вопросы задает сам граф де Сент-Алир.

Граф, похоже, не находил, о чем бы еще спросить, и, возможно, уже пожалел, что согласился шагнуть в этот круг. Но тут маркиз вызволил его из затруднения, хотя и неожиданным образом, шепнув:

– Взгляните, кто идет – вон там, справа.

С той стороны, куда указывал маркиз, надвигалась на нас высокая фигура. Человек был без маски, его обширное бледное лицо пересекал шрам. Иными словами, то была безобразная физиономия нашего знакомца Гаярда. Полковник нарядился в костюм капрала императорской гвардии; левая рука его была подвязана наподобие культи, а нижняя пустая часть рукава подколота к груди. Однако лоб и нос заклеены были отнюдь не маскарадным липким пластырем: в этих местах трость моя оставила следы, коим суждено было отныне красоваться среди более почетных боевых шрамов.

Глава ХIII

Удивительные прорицания оракула

На миг я позабыл, что маска и домино надежно защищают меня от цепкого взора старого служаки, и уже готовился к потасовке. Впрочем, я быстро опомнился. А граф при виде громогласного капрала в синем мундире, белой жилетке и белых гетрах предусмотрительно ретировался. Надобно признать, что в капральском обличье наш Гаярд оказался столь же шумлив и хвастлив, как и в своей натуральной форме драгунского полковника. Уже дважды его едва не выставили из дворца: сперва он чересчур самозабвенно превозносил подвиги Наполеона Великого, а в другой раз чуть ли не вступил в рукопашную с прусским гусаром. По правде говоря, он бы непременно устроил здесь не одну кровавую драку, когда бы здравый смысл не подсказывал ему, что преждевременное и принудительное – с двумя жандармами по бокам – удаление с празднества (каковое он, бесспорно, призван украшать) вряд ли поможет ему достигнуть цели. Ибо Гаярд явился в Версаль в надежде встретить здесь некую богатую вдовушку, которая, как он полагал, питала к нему нежные чувства.

– Деньги? Золото? Эх, господа! Какие деньги, какое золото мог, по-вашему, скопить простой солдат, ваш покорный слуга, когда у него осталась одна-единственная рука, да и та всегда занята саблею? Увы, нечем ему сгребать богатства наголову разбитого врага!

– Не брать с него золота, – сказал прорицатель. – Шрамы освобождают от оплаты.

– Браво, месье пророк! Брависсимо! Стало быть, mon sorcier[26], мы можем приступать? – И тотчас, не дожидаясь ответа, приступил с присущей ему громогласностью.

Пятым или шестым вопросом прозвучало:

– Кого я преследую?

– Двоих.

– Ха, двоих-то двоих, но вы скажите, кто они!

– Один – англичанин. Не ищи с ним встречи, он убьет тебя. Вторая – француженка, вдова; не ищи и ее – она плюнет тебе в лицо.

– Вы, я гляжу, не выбираете выражений, месье вещун: уверены, что в этаком наряде никто вас не тронет. Ну да ладно. Ради чего я их преследую?

– Вдова ранила твое сердце, англичанин – голову. Как видишь, они и по отдельности оказались сильнее тебя; смотри, чтобы твои домогательства не свели их вместе.

– Ну да! Это каким же образом?!

– Англичанин – рыцарь, он защищает дам; однажды он уже вколотил это тебе в голову. А вдова, гляди, разберется, что к чему, да и выйдет за него. Пока ты дослужился до полковничьих погон, твои годы утекли; а англичанин молод.

– Ничего, повстречаю наглеца, собью с него спесь! – пообещал полковник и выругался, после чего осведомился, несколько сбавив тон: – Где она?

– Достаточно близко, чтобы принять итог вашей встречи близко к сердцу.

– Вот тут вы правы, месье пророк, клянусь честью! Итог нашей встречи кое-что для нее значит. Премного благодарен! Прощайте! – Он по-гусиному вытянул шею и, озираясь, удалился вместе со своими шрамами, белыми гетрами, жилеткой и медвежьим кивером.

Я все пытался рассмотреть человека, сидевшего в паланкине. Наконец, когда занавеска подольше оставалась откинутою, мне это удалось. Наружность оракула показалась мне весьма незаурядною. Одет он был, как я уже говорил, на китайский манер и чрезвычайно богато. Черты лица выглядели тяжеловатыми, и весь он в целом являл фигуру гораздо более внушительную, чем стоявший снаружи переводчик; голову он держал очень низко склоненною, глаза были закрыты, подбородок упирался в расшитую пелерину; лицо его выражало полнейшее равнодушие ко всему происходящему. В его облике будто бы в преувеличенном виде повторялась каменная недвижность посредника, который осуществлял его связь с суетным внешним миром. Лицо показалось мне сперва кроваво-красным, но это впечатление, как я заключил, создавалось благодаря свету, проникавшему через багровый шелк занавесок. Все это я узрел почти мгновенно; рассматривать подробнее было некогда – круг как раз освободился, и маркиз сказал:

– Вперед, друг мой!

И я шагнул вперед. Приблизившись к колдуну, как все окрестили человека с черною палочкою, я искоса глянул через плечо: не рядом ли граф; он, к счастью, стоял в нескольких ярдах от меня. Любопытство маркиза к этому моменту тоже оказалось удовлетворено; они с графом беседовали, по-видимому, уже о другом.

Я почувствовал некоторое облегчение, ибо оракул, похоже, имел склонность выдавать тайны самым неожиданным образом, а мои тайны вряд ли пришлись бы графу по вкусу.

Я задумался: мне хотелось испытать пророка. Последователь Англиканской церкви уж точно rare avis[27] в Париже, решил я и спросил:

– Какую религию я исповедую?

– Прекрасную ересь, – тотчас получил я ответ оракула.

– Ересь? Как же она зовется, скажите на милость?

– Любовь.

– Вот как! В таком случае я, по всей вероятности, поклоняюсь многим богам?

– Одному.

– Ну а без шуток, – продолжал я, все пытаясь направить разговор в более безопасное русло, – затвердил ли я на память хоть одну молитву?

– Да.

– И вы можете ее повторить?

– Подойди ближе.

Я приблизился и подставил ухо.

Опустив занавеску, человек с черною палочкою медленно и отчетливо прошептал слова, кои – надо ли говорить! – я тотчас узнал:

– «Возможно, нам не суждено уж больше свидеться. Ах, если бы я могла вас позабыть! Бога ради, ступайте. Ступайте же! И прощайте».

Я вздрогнул.

Боже праведный! Мыслимо ли? Я мог поклясться, что лишь двое на свете слышали эти слова: я и графиня, шепнувшая их мне на прощанье.

Я взглянул в безучастное лицо говорившего. Оно не выражало ровно ничего; казалось, его нисколько не занимало, какое впечатление производят на меня ответы.

– Чего желаю я более всего на свете? – спросил я, едва сознавая, что говорю.

– Блаженства.

– Что же мешает мне его достичь?

– Черная вуаль.

Все теплее и теплее! Судя по ответам, ему до мельчайших подробностей известен мой краткий роман, о котором не подозревает даже маркиз. И это притом, что сам я надежно укрыт под маскою и домино, так что меня и брат родной не узнал бы!

– Вы говорите, я влюблен. А любим ли я в ответ?

– Спроси сам – узнаешь.

Я говорил тише, чем прежде, и стоял совсем близко от чернобородого, чтобы ему не приходилось повышать голос.

– Любит ли меня кто-нибудь?

– Тайною любовью, – был ответ.

– Велика ли та любовь?

– Безмерна.

– Как долго она продлится?

– Покуда не облетят лепестки розы.

Роза – еще один намек!

– Тогда наступит тьма, – вздохнул я. – Но покамест свет озаряет мою жизнь.

– Свет фиалковых глаз.

Любовь, пускай она и не в полном смысле вероисповеданье (вопреки тому, что объявил оракул), несомненно, сравнима с идолопоклонством. Как будоражит она фантазию, как усыпляет рассудок; какими доверчивыми мы делаемся, поклоняясь любви!

Относись эти прорицания к постороннему, я бы лишь от души посмеялся. Но речь шла обо мне, и слова оракула произвели на меня сильнейшее впечатление. Страсть моя разгоралась, разум притуплялся, я вел себя как одержимый.

Исполнитель замечательной шутки – если то была шутка – махнул палочкою в мою сторону, ясно давая понять, что разговор окончен; возвращаясь в круг зрителей, я все не мог оторвать взгляд от китайцев: в моих глазах они теперь были окружены ореолом тайны. Внезапно чернобородый властно поднял руку, как бы подавая условный знак предводителю процессии, стоявшему с золотой палочкою в руке.

Предводитель стукнул палочкою оземь и провозгласил:

– Великий Конфу умолкает на час.

Тотчас же носильщики высвободили где-то наверху паланкина бамбуковые шторы, упавшие с громким щелканьем, и закрепили их снизу. Затем чернобородый, в высокой феске и с черной палочкою, принялся проделывать какие-то движения, напоминавшие пляску дервиша. Вскоре к нему присоединились двое провожатых с золотыми палочками и наконец четверо носильщиков, которые образовали внешний круг; танцоры торжественным хороводом обходили паланкин, пляска их мало-помалу убыстрялась, извивы тел делались все более странными, неожиданными, исступленными; стремительность танца все возрастала, покуда они не замелькали мельничным колесом, – тогда, среди общего рукоплескания и изумления, странные эти актеры смешались с толпою и спектакль, во всяком случае на время, завершился.

Маркиз д’Армонвиль стоял неподалеку и задумчиво следил за происходящим. Когда я приблизился, он сообщил:

– Граф ушел искать свою жену. Жаль, что она не говорила с пророком: забавно было бы понаблюдать при этом за графом. Пойдемте, пожалуй, и мы – я попросил его представить вас графине.

С бьющимся сердцем последовал я за маркизом.

Глава XIV

Мадемуазель де Лавальер

Мы с маркизом д’Армонвилем переходили из залы в залу, однако разыскать графа в такой толчее было не так-то просто.

– Я придумал, как его лучше найти, – объявил наконец маркиз. – Возможно, ревность подсказывает графу, что знакомить вас с женою не в его интересах. Оставайтесь здесь. Думаю, одному мне легче будет его уговорить – вы ведь, кажется, хотите быть представленным?

Разговор этот происходил в комнате, которая ныне именуется Salon d’Apollon[28]; мне запомнились в ней стены, увешанные картинами. И моему приключению в тот вечер суждено было случиться именно здесь.

Я присел на диван с золоченою спинкою и огляделся. На просторном сиденье расположились, кроме меня, еще трое или четверо; все оживленно беседовали меж собою. Все – кроме одной дамы, сидевшей подле меня: нас разделяло не более двух футов. Дама, по-видимому, погружена была в задумчивость; ее поза казалась воплощением изящества. Костюм в точности повторял одеяние мадемуазель де Лавальер с известного портрета Коллиньона, отличавшееся, как вы помните, не только роскошью, но и элегантностью. Волосы были напудрены, под пудрою угадывался их собственный темно-каштановый цвет. Из-под подола выглядывала маленькая ножка, рука же покоряла изяществом и благородством формы.

Дама, к моей досаде, ни разу не сняла маску, тогда как многие подолгу держали свои маски в руках.

Я был уверен, что она хороша собою. Пользуясь преимуществом маскарада – особого мира, в котором позволительно все и разве по голосу да по случайным намекам отличишь друга от врага, – я заговорил.

– Мадемуазель, меня трудно обмануть, – начал я.

– Тем лучше для вас, месье, – спокойно, вполголоса отвечала маска.

– Я хочу сказать, мадемуазель, – продолжал я, решившись прибегнуть к невинной хитрости, – что скрыть красоту не так легко, как вы думаете.

– Вы необыкновенно проницательны, месье, – все так же мило и беспечно заметила она.

– Под костюмом мадемуазель де Лавальер я угадываю формы, совершенством превосходящие оригинал; подымая взор выше, я вижу лишь таинственную маску – и все же, мадемуазель, возможно ли вас с кем-то спутать? О нет! Красота – драгоценный камень из сказок Шахерезады: как ни укрывай, а все же сияние выдаст его.

– Я знаю эту сказку, месье, – отвечала молодая особа. – Сияние и впрямь выдало камень, но не на солнце, а в темноте. Неужто дворцовые комнаты так плохо освещены, месье, что вас слепит простенький светлячок? Я-то думала, в стенах, где пребывает некая графиня, должно быть довольно света.

Положение мое было весьма щекотливо. Как ответить? Дама эта, вернее всего, просто опасная шутница, каких немало найдется в любом обществе; однако же она может оказаться и близкой подругой графини де Сент-Алир. Посему я осторожно осведомился:

– Какая графиня?

– Если вы знаете меня, то должны знать и мою лучшую подругу. Она прекрасна, правда?

– Затрудняюсь сказать: ведь графинь так много…

– Всем моим знакомым известна и любимейшая из моих подруг… Но, быть может, вы вовсе меня не знаете?

– Вы ставите меня в тупик, мадемуазель. Ужели я мог обознаться?

– Скажите, а с кем вы только что говорили? – спросила она.

– С одним человеком, с другом, – ответил я.

– Да, я поняла, что вы друзья; но мне почудилось, что я тоже его знаю, и я хотела бы в этом убедиться. Ваш друг – маркиз?

И снова ее вопрос меня смутил.

– Ах, здесь так много людей, поговоришь с одним, с другим, да и…

– Да и увильнешь от ответа на самый простой вопрос. Запомните же раз и навсегда: ничто так не отвращает человека прямого, как подозрительность. Вы, месье, мне не доверяете – что ж, и я стану относиться к вам соответственно.

– Мадемуазель, я заслужил бы презрение куда большее, когда бы нарушил данное другу слово.

– Да ведь вам все равно не удалось меня обмануть, вы всего лишь копируете дипломатические уловки своего друга. Ненавижу дипломатию: вся она – трусость и обман. А вам не приходило в голову, месье, что я могу знать этого господина, с крестиком из белой тесемочки? Так вот, я прекрасно знаю маркиза д’Армонвиля. Как видите, вы зря себя утруждали.

– Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть вашу догадку.

– Этого никто от вас не требует; но к чему было унижать даму?

– Что вы говорите, мадемуазель! Я никогда бы себе такого не позволил.

– Вы притворились, будто узнали меня, – но это ложь. Не ведаю, что вами двигало – прихоть ли, любопытство или безразличие, но вы говорили со мною так, словно перед вами не живой человек, а всего лишь костюм! Наговорили комплиментов и тотчас сделали вид, что обознались. Что ж! Верно, в мире не осталось уже честности и прямоты.

– Право, мадемуазель, вы составили обо мне превратное представление.

– Вы обо мне тоже: я оказалась не так глупа, как вы ожидали. Я прекрасно знаю, кого надеялись вы развлечь своими комплиментами и меланхолическими речами и кого с этой похвальною целью разыскивали.

– В таком случае скажите – кого? – потребовал я.

– Скажу, но с одним условием.

– С каким?

– Если я окажусь права, вы признаете это.

– Вы несправедливы ко мне, – возразил я. – Я не смогу признать, что намеревался говорить с какой бы то ни было дамою в описанном вами тоне.

– Что ж, на этом не настаиваю; однако, когда я назову даму, вы обязаны подтвердить, что я права.

– И я непременно должен вам это обещать?

– Разумеется, нет; вас никто не принуждает. Но лишь на таком условии я согласна продолжать разговор.

С минуту я колебался; впрочем, откуда ей знать? Вряд ли графиня успела поведать кому-то о своей тайне; к тому же маске в костюме Лавальер никак не может быть известно, кто сидит рядом с нею, кто скрывается под черным домино с красным крестиком на груди.

– Согласен, – сказал я. – Обещаю.

– Вы должны дать слово чести.

– Хорошо. Даю вам честное слово.

– Ну что ж: эта дама – графиня де Сент-Алир.

Я был безмерно удивлен и смущен, но, памятуя мое обещание, сказал:

– Должен признать, я и впрямь надеялся нынче вечером быть представленным графине де Сент-Алир. Но могу вам также дать самое честное слово, что графиня ни в малейшей степени не подозревает о моем желании познакомиться с нею. Да она, по всей вероятности, и вовсе не помнит о моем существовании. Я имел однажды счастье оказать ей и графу маленькую услугу, но, боюсь, слишком пустячную; графиня не стала бы вспоминать о ней долее одного часа.

– Мир не так неблагодарен, как вы полагаете. И, даже будь он таковым, все же встречаются сердца, которые искупают всеобщий грех неблагодарности. За графиню де Сент-Алир я отвечаю как за себя: она никогда не забудет того, кто явил ей доброту и благородство. Правда, она не может открыть свои чувства, ведь она несчастлива…

– Несчастлива! Так я и думал! Что же до всего остального… ваши великодушные предположения лестны для меня, однако это лишь мечты.

– Месье, если я говорю, что я подруга графини, значит я кое-что знаю об ее натуре; мы доверяем друг дружке свои секреты, и мне, быть может, известно больше, чем вы думаете. Например, об одной пустячной услуге, память о которой, по-вашему, должна быть столь недолговечной.

Разговор занимал меня все более. Я был безрассуден, как и все молодые люди, и мысль о том, что преследовать замужнюю даму само по себе неприлично и отвратительно, вовсе не тревожила меня; к тому же задето было мое самолюбие и взбудоражены страсти, которые и составляют главное содержание всех подобных романов. Образ прекрасной графини совершенно вытеснил в моем сердце красавицу Лавальер, вернее – ее двойника, сидевшего предо мною во плоти. Право, я многое бы отдал, лишь бы услышать, что моя дама не забыла рыцаря – того, кто с одною палкою в руке бросился ради нее под саблю разъяренного драгуна и победил.

– Вы говорите, что графиня несчастлива, – сказал я. – Какие же тому причины?

– Причины? Ее муж – старик, ревнивец и деспот. Разве этого мало? Но даже когда она избавлена от его общества – она одинока.

– Но у нее ведь есть подруга, – напомнил я.

– Думаете, этого довольно? – отвечала она. – Я ведь одна у нее; и ей больше некому открыть свое сердце.

– Быть может, в этом сердце найдется уголок и для друга?

– Спросите ее.

– Но как?

Она отвечала вопросом на вопрос:

– Вы остановились в Версале?

– Нет. В версальских гостиницах не было мест, и я нанял комнату в «Летящем драконе», что стоит на краю парка Шато де ла Карк.

– Это даже лучше. Я не спрашиваю, достанет ли у вас мужества пойти на риск. Я также не спрашиваю, порядочный ли вы человек; я знаю: вам можно довериться не страшась. На свете так мало мужчин, которым дама может назначить встречу для беседы, не рискуя при этом своею репутацией! Вы найдете графиню в два часа ночи в парке Шато де ла Карк. Какую комнату вам отвели в «Летящем драконе»?

Я был крайне удивлен решимостью этой девушки. Не водит ли она меня, что называется, за нос?

– Какую комнату? Попробую описать, – сказал я. – Окно ее выходит на задний фасад, крайнее справа на втором этаже…

– Прекрасно. Так вот, выглянув хотя бы единожды из окна, вы не могли не увидеть внизу парк, а в нем – купы лип и каштанов. Деревья там растут густо и образуют вместе маленькую рощицу. Вам надобно вернуться в «Летящий дракон», переодеться и, сохраняя в строжайшей тайне цель вашей ночной прогулки, выйти из гостиницы. Незаметно перебравшись через стену парка, вы сразу же попадете в рощицу, о которой я говорила; там вы найдете графиню. Она, всецело полагаясь на вашу почтительность и сдержанность, уделит вам несколько минут для беседы и в немногих словах объяснит все то, о чем я не могу вам рассказать.

Не берусь передать, с какими чувствами выслушал я эти слова. Изумление мое было безмерно; однако оно тотчас сменилось сомнением.

– Мадемуазель, когда бы я мог допустить, что столь великое счастье и впрямь назначено мне, моя благодарность к вам продлилась бы до последней минуты моей жизни. Но как смею я поверить, что вами движет не одно лишь великодушие и сострадание и графиня де Сент-Алир на самом деле удостоит меня такой чести?

– Месье, вы либо совершенно не желаете видеть, что мне известна тайна, коей до сих пор нераздельно владели лишь вы с графинею, либо подозреваете, что вас жестоко разыгрывают. Но клянусь трепетом прощального шепота, клянусь именем подруги, что приколола к моей груди этот цветок, – девушка бережно приподняла пальцем бутон белой розы, кивавший из ее бутоньерки. – Клянусь, она доверилась мне! Клянусь моею доброю звездой и ее доброю… Нет, лучше «Прекрасною звездой»! Довольно ли?

– Довольно ли? – эхом откликнулся я. – Более чем довольно! Как мне выразить мою благодарность?

– И коль скоро она так доверяет мне, – продолжала разъяснять мадемуазель, – стало быть, я ее подруга. Ну а дальше судите сами: разве пристало подруге бессовестно порочить дорогое имя – для того только, чтобы глупо разыграть совершенно незнакомого человека?

– О, простите меня, мадемуазель! Вы должны понять, как дорожу я надеждою видеться и говорить с графинею. Удивительно ли, что в мое сердце закралось сомнение? Однако вы его развеяли и, надеюсь, великодушно простите мои колебания.

– Значит, вы будете в два часа ночи в условленном месте?

– О, конечно!

– Я знаю, месье, вы ничего не боитесь и не остановитесь перед опасностью. Нет-нет, не нужно слов: вы делом доказали уже свое мужество.

– Я радостно приму любую опасность, только бы приблизить желанный миг!

– А теперь не лучше ли вам, месье, присоединиться к вашему другу?

– Мы договорились, что я буду ждать его здесь. Граф де Сент-Алир обещал представить меня графине.

– И вы наивно ему поверили?

– Отчего я должен ему не верить?

– Оттого хотя бы, что граф ревнив и хитер. Да вы сами убедитесь: он и не подумает знакомить вас с женою. Воротится, скажет, что не нашел ее, и посулит представить вас в другой раз.

– Мне кажется, он возвращается… да, это он, вместе с моим другом. Верно, дамы с ними нет.

– Ну вот, что я говорила?! Долго же придется вам дожидаться своего счастия, если надеетесь получить его из рук старика-мужа. Меж тем лучше ему не видеть нас с вами вместе. Он заподозрит, что мы говорили о его жене, и это только насторожит ревнивца.

Я поблагодарил неизвестную, оказавшую мне столь неоценимую услугу, и, отступивши на несколько шагов, обошел графа с тыла.

Когда граф принялся уверять меня, что герцогиня де ла Рокём перешла в другую залу и увела за собою графиню, но скоро он найдет случай нас познакомить, – я лишь улыбнулся под маскою.

Я постарался избежать беседы с маркизом д’Армонвилем, пришедшим под руку с графом; я опасался, что он вызовется сопровождать меня до гостиницы и я принужден буду выдумывать отговорки.

Посему я поспешил затеряться в толпе: заметив, куда двинулись граф и мой друг маркиз, я устремился в противоположном направлении, к Зеркальной галерее.

Глава XV

Тайна «Летящего дракона»

В те дни французские fêtes завершались раньше, чем нынешние наши лондонские балы. Я взглянул на часы. Было начало первого.

Стояла безветренная душная ночь; в великолепной анфиладе комнат, пусть и очень просторных, жара казалась непереносимою – особенно тем, кто скрывался под масками. В местах особенного скопления людей дышать было совершенно нечем, а бесчисленные огни еще больше накаляли воздух. Я решил избавиться от маски, как и многие другие, кто не слишком беспокоился об инкогнито. Едва я ее снял и задышал чуть свободнее, знакомый голос окликнул меня по-английски. То был Том Уистлвик, драгун N-ского полка. Лицо его раскраснелось: по-видимому, он тоже только что освободился от маски. Том был из тех новоиспеченных героев Ватерлоо, коих в ту пору превозносил весь мир, кроме, разумеется, французов. Единственным известным мне недостатком Тома была его привычка утолять жажду – как правило, чрезмерную – шампанским. Он без стеснения делал это на балах, fêtes, музыкальных вечерах – словом, везде, где только возможно. Поэтому со своим приятелем, неким месье Карманьяком, он знакомил меня слегка заплетающимся языком. Месье Карманьяк был маленький сухопарый господин, державшийся чрезвычайно прямо. Он был лыс, нюхал табак, носил очки и, как вскоре выяснилось, состоял на государственной службе.

Том пребывал в самом приятном и игривом расположении духа, но изъяснялся не очень разборчиво, при этом вздергивая брови, кривовато улыбаясь и рассеянно обмахиваясь маскою.

Впрочем, вскоре, к моему облегчению, он умолк и довольствовался ролью слушателя. Мы с месье Карманьяком продолжали разговор вдвоем, Том же, усевшись весьма осторожно, бочком, на скамью рядом с нами, похоже, поставил своею единственной целью держать глаза открытыми.

– Так вы поселились в «Летящем драконе»? – уточнил француз. – Я знаю, это в полулье отсюда. Года четыре назад, когда я служил еще в другом полицейском департаменте, в этой гостинице произошли два престранных случая. Первый – с одним состоятельным émigré[29], которому импе… которому Наполеон позволил вернуться во Францию. Человек этот попросту исчез. Другой случай, не менее странный, – с богатым русским дворянином, он тоже пропал самым таинственным образом.

– Мой слуга, – сказал я, – дал мне довольно путаный отчет о каких-то происшествиях в доме; их герои, насколько мне помнится, были те же самые, то есть возвратившийся на родину француз-аристократ и богатый русский. Однако его рассказ показался мне составленным из одних чудес – в сверхъестественном смысле, – и, признаться, я не поверил ни единому слову.

– Ничего сверхъестественного там не было, – возразил француз, – но были обстоятельства совершенно необъяснимые. Можно, конечно, строить какие угодно догадки, но по-настоящему случаи эти не только не раскрыты, а даже не прояснились за все время.

– Пожалуйста, расскажите, – попросил я. – Любопытство мое не праздно, коль скоро я остановился в этом доме. Не подозревают ли кого из прислуги или хозяев гостиницы?

– И прислуга, и хозяева с тех пор сменились. Интересно, что роковые случаи происходят в одной и той же определенной комнате.

– Вы могли бы ее описать?

– О да. Просторная, обшитая дубом спальня на втором этаже, крайняя в правом крыле, окно выходит в парк.

– Вот так так! Это же моя комната! – воскликнул я с большим интересом, к которому примешивалась разве что капля смутного беспокойства. – И что же? Эти господа умерли или впрямь сквозь землю провалились?

– Нет, не умерли – они просто странным образом исчезли. Могу вам рассказать все очень подробно; я как раз знаю оба дела в точности, поскольку в первом случае выезжал на место происшествия снимать показания, а во второй раз, хотя сам я туда не ездил, через меня шли все бумаги; я также диктовал официальные письма к родственникам пропавших – они обратились к правительству с просьбою расследовать обстоятельства дела. От тех же родственников пришли к нам письма два с лишним года спустя. Они сообщили, что пропавшие так и не появились. – Он взял понюшку табаку и взглянул на меня серьезно и задумчиво. – Да, не появились. Я изложу вам обстоятельства, насколько они нам известны. Шевалье Шато Блассемар, французский аристократ и художник-любитель, в отличие от большинства emigres, вовремя смекнул, что грядут перемены, и успел продать значительную часть своего имущества, прежде чем революция исключила саму возможность подобных сделок. Он выручил при этом немалую сумму. По возвращении привез с собою около полумиллиона франков; кое-что вложил в государственные бумаги, основное же состояние оставалось у него вложенным в земли и недвижимость в Австрии. Из сказанного понятно, что господин этот был богат и нет, стало быть, никаких оснований полагать, что он разорился или испытывал денежные затруднения, верно?

Я кивнул.

– Привычки этого человека, в сравнении с его средствами, были более чем скромны. В Париже он поселился в хорошей гостинице и какое-то время был поглощен обществом, театрами и иными приличными развлечениями; не играл. Он был средних лет, но молодился; страдал, пожалуй, некоторым избыточным тщеславием, но это вполне обычное дело для такого рода людей; будучи человеком учтивым и благовоспитанным, он никого не беспокоил и, согласитесь, менее всего мог возбуждать чувство вражды и неприязни.

– Да, пожалуй.

– В начале лета тысяча восемьсот одиннадцатого года он получил разрешение на снятие копии с какой-то картины в одном из здешних salons и с этой целью прибыл сюда, в Версаль. Работа его продвигалась медленно. Спустя некоторое время он выехал из местной гостиницы и переселился для разнообразия в «Летящий дракон». Там он сам выбрал для себя спальню, в которой, по случайному совпадению, проживаете теперь вы. С этого дня он, по всей видимости, работал мало и редко бывал в своих апартаментах в Париже. Однажды вечером он сообщил хозяину «Летящего дракона», что собирается в Париж для разрешения одного вопроса и намерен задержаться там на несколько дней, что слуга его также едет с ним, однако комнату в «Летящем драконе» он сохраняет за собою и скоро в нее вернется. В комнате он оставил кое-какую одежду, взял лишь самое необходимое – дорожную сумку, несессер, – сел в карету и со слугою на запятках укатил в Париж. Вы следите, месье?

– Внимательнейшим образом, – уверил я.

– И вот, месье, они уже подъезжали к его парижским апартаментам, когда он внезапно остановил карету и объявил слуге, что передумал и будет ночевать сегодня в другом месте, что его ждет очень важное дело на севере Франции, неподалеку от Руана, и он двинется в путь до света; его не будет недели две. Он подозвал фиакр и забрал с собою небольшую кожаную сумку, в которую, как рассказал нам потом слуга, могли бы войти разве что пара сорочек да сюртук, вот только была она уж очень тяжела; последнее слуге было доподлинно известно, так как он держал сумку в руке, покуда хозяин отсчитывал из своего кошелька тридцать шесть наполеондоров, за которые по его возвращении слуга должен был отчитаться. Итак, с этой самой сумкою он сел в фиакр. До сих пор, как видите, все довольно ясно.

– Вполне, – подтвердил я.

– Зато дальнейшее, – сказал Карманьяк, – покрыто тайною. С тех пор никто из знавших графа Шато Блассемара, насколько нам известно, его более не видел. Мы выяснили, что как раз накануне поверенный по распоряжению графа реализовал все имевшиеся у него ценные бумаги и передал клиенту вырученные деньги наличными. Данное при этом объяснение вполне соответствовало тому, что было сказано слуге: граф объявил поверенному, что едет на север Франции улаживать какие-то спорные вопросы и не знает точно, какая сумма ему может для этого понадобиться. Таким образом, увесистая сумка, так озадачившая слугу, содержала, без сомнения, золотые монеты. Не угодно ли понюшку, месье?

Карманьяк вежливо держал передо мною раскрытую табакерку, из которой я решился взять щепоть для пробы.

– В ходе расследования, – продолжал он, – была назначена награда за любые сведения, проливающие свет на эту загадку; искали возницу фиакра, «нанятого такого-то числа около половины одиннадцатого вечера господином с черной кожаной дорожною сумкою в руке, который, выйдя из частной кареты, передал своему слуге деньги, дважды их при этом пересчитав». Явилось не менее полутора сотен возниц, но того, которого мы искали, среди них не оказалось. Однако мы все-таки получили любопытные и неожиданные свидетельские показания, хотя и с другого конца… Как этот несносный арлекин дребезжит своею шпагою!

– Невозможно терпеть, – поддержал я.

Арлекин вскоре удалился, и собеседник мой продолжал:

– Свидетельство, о котором я говорю, исходило от мальчика лет двенадцати: он частенько бегал у графа на посылках, а потому прекрасно знал его в лицо. Мальчик сообщил, что в ту же самую ночь, около половины первого – светила, заметьте, яркая луна, – мать его внезапно занемогла, и его послали за sage femme[30], что живет в двух шагах от «Летящего дракона». Дом же мальчика находился в миле, если не больше, от гостиницы, и ему нужно было обогнуть парк Шато де ла Карк. Идти надо было мимо заброшенного кладбища при церкви Сент-Обен – от дороги его отделяют лишь три старых дерева да низенькая ограда. Парнишка немного робел, приближаясь к старому кладбищу; и вот в ярком свете луны увидел он сидящего на могильной плите человека, в котором тут же признал графа. Граф, кстати сказать, имел у местных жителей одно прозвище, означающее буквально «человек с улыбкою». На сей раз, однако, граф показался свидетелю довольно удрученным; он забивал заряд в ствол пистолета, и еще один пистолет лежал на надгробии подле него.

Мальчик крался тихо, на цыпочках, не сводя глаз с графа Шато Блассемара – или с того, кого он принял за графа. Человек этот был одет не так, как обычно одевался граф, и не улыбался – лицо его было сурово и печально; и все же посыльный графа божился, что не мог обознаться. Мы пытались его разубедить, но юный свидетель твердо стоял на своем. Получается, тогда-то графа – если это был граф – и видели в последний раз. И с тех пор о нем нет ни слуху ни духу. В окрестностях Руана узнать ничего не удалось. Нет никаких доказательств его смерти, но и признаков того, что он жив, тоже нет.

– И впрямь прелюбопытный случай, – заметил я и собирался было задать рассказчику пару вопросов, когда нас прервал Том Уистлвик, успевший, как оказалось, проветриться и воротиться и пребывавший уже в гораздо менее блаженном и более осмысленном состоянии.

– Послушайте, Карманьяк, уже поздно, я должен идти; право же, мне нужно, я ведь вам объяснял. А с вами, Беккет, мы непременно на днях встретимся.

– Очень жаль, месье, что я не успел изложить вам обстоятельства второго случая, который, да будет вам известно, еще таинственнее предыдущего. Он произошел с другим жильцом той же самой комнаты осенью того же года…

– Так сделайте милость, господа, приезжайте оба завтра обедать ко мне в «Летящий дракон».

И пока мы следовали через Зеркальную галерею, я успел добиться от них согласия.

– Смотрите-ка! – воскликнул Уистлвик, когда мы назначили точный час встречи. – Эта пагода, или носилки, или как, бишь, оно называется, так и стоит! И ни одного китайца поблизости. И откуда они, проныры, все про всех знают, ума не приложу! Я встретил тут Джека Наффлза – так он говорит: это цыгане, а не китайцы; интересно, куда они все запропастились? Пойду-ка, пожалуй, взгляну на этого пророка.

Он подергал за бамбуковые шторы, устроенные наподобие венецианских, так что они опускались снаружи красных занавесок; шторы, однако, не поддались, и ему удалось лишь сунуть нос снизу, где одна из них не доходила до носилок.

Воротившись, он сообщил:

– Там темно, этого малого почти не видно. Он весь в красном и в золоте, на голове расшитая шляпа, словно у мандарина; спит как убитый. Но зато, я вам доложу, запах от него – боже милостивый! Хуже, чем от свиньи! Ей-богу, пойдите понюхайте, хоть будет потом что рассказать. Фу! Тьфу! Ой, ну и запашок! Ф-фу-у!

Не соблазнившись сим заманчивым приглашением, мы кое-как пробились к выходу. Я пожелал обоим доброй ночи, напомнив об обещании быть на другой день у меня. Наконец я добрался до своей кареты, которая вскоре медленно покатила по лунной пустынной дороге меж вековых дерев к «Летящему дракону».

Сколько же всего произошло за последние два часа! Какое обилие ярких и причудливых картин вместилось в сей краткий промежуток! А какое приключение ждало меня впереди!..

Безмолвная, залитая лунным светом дорога разительно отличалась от шумного вихря наслаждений, из которого я только что вырвался. Позади остались грохот, музыка, бриллианты, краски и огни.

Дыхание мудрой природы в такой час действует всегда отрезвляюще. Я осознал вдруг с ужасом и раскаянием, что мои домогательства греховны и безрассудны. Ах, если б нога моя вовсе не вступала в сей лабиринт, ведущий бог весть куда… Об этом поздно было теперь думать; но капли горечи уже просочились в чашу, которую мне суждено было испить; смутные предчувствия тяжестью легли на мое сердце. Окажись тогда рядом мой славный приятель, Альфред Огле, или даже добрейший Том Уистлвик, я бы непременно признался в терзавших меня сомнениях.

Глава XVI

Парк Шато де ла Карк

Я знал, что по случаю празднества двери «Летящего дракона» не будут запираться часов до трех-четырех утра: ведь многие важные господа, желавшие веселиться на балу до последнего, пристроили в эту гостиницу своих лакеев, и те вернутся сюда не ранее, чем окажут хозяевам все надлежащие услуги.

Стало быть, я мог совершить мою таинственную вылазку, не боясь оказаться перед запертою дверью и привлечь к себе тем самым всеобщее внимание.

Мы наконец остановились под густой сенью ветвей вблизи вывески с драконом; свет из растворенных дверей гостиницы падал на дорогу.

Я отпустил карету, взбежал в развевающемся домино и с маскою в руке по широкой лестнице и вошел в мою просторную комнату, где черная обшивка стен, тяжеловесная мебель, темный полог над высокою кроватью, казалось, еще больше сгущали ночную тьму.

Я поспешил к окну, от которого по полу тянулась косая полоска лунного света. Пейзаж за окном дремал в серебристых лучах: Шато де ла Карк, его трубы и бесчисленные конические башенки чернели на фоне сероватого неба. В той же стороне, но чуть левее и ближе, примерно посередине между замком и моим окном, я различил кроны деревьев – небольшую рощицу, где, стало быть, и произойдет назначенное маскою свидание; здесь нынче ночью увижу я прекрасную графиню.

Я определил «азимут» сего укромного уголка графского парка, мысленно прочертив путь до отливавших серебром крон.

Вы догадываетесь, с каким трепетом и замиранием сердца глядел я туда, где ожидало меня мое неведомое приключение.

Однако время летело, час близился. Я сбросил плащ на диван, ощупью разыскал и надел крепкие штиблеты взамен изящнейших туфель без каблука, именовавшихся тогда «лодочками»; порядочный человек в те дни не мыслил появиться вечером в иной обуви. Затем я надел цилиндр и прихватил пару заряженных пистолетов – самых надежных, как мне объясняли, спутников в это смутное для Франции время: повсюду бродят солдаты – остатки некогда славной армии, – и среди них встречаются, говорят, отчаянные головы. Завершив приготовления, я, признаться, не удержался и с зеркалом в руках подошел к окну, дабы проверить, как я выгляжу при лунном свете; вполне удовлетворенный увиденным, я водворил зеркало на место и сбежал по лестнице.

Внизу я призвал к себе слугу.

– Сен-Клер, – заявил я. – Я желаю прогуляться под луною; недолго, всего минут десять. Не ложись, покуда я не вернусь. Впрочем, если ночь окажется очень уж хороша, я, может статься, погуляю и подольше.

Лениво сойдя по ступенькам вниз, я глянул направо, затем налево, словно не зная, в какую сторону лучше направиться, и не торопясь двинулся по дороге; я то взирал на луну, то рассматривал легкие облачка на другом краю небосвода и насвистывал мотив, услышанный недавно в театре.

Пройдя ярдов двести, я прекратил свои музыкальные упражнения; обернувшись, я зорко взглянул на белевшую, точно в инее, дорогу, на фронтон «Летящего дракона» и прикрытое листвою, слабо освещенное окно моей комнаты.

Кругом не было видно ни души, не слышно ничьих шагов. Под луной я легко различал стрелки на часах: до назначенного времени оставалось восемь минут. Стена рядом со мною была густо увита плющом, на самом же ее гребне оказались настоящие заросли.

Это значительно облегчало мою задачу и отчасти укрывало от любопытных взоров, случись кому-то взглянуть в мою сторону. И вот преграда осталась позади; я стоял в парке Шато де ла Карк – коварнейший из браконьеров, когда-либо посягавших на владения доверчивого господина!

Прямо передо мною гигантским траурным плюмажем высилась та самая роща. С каждым моим шагом она как будто росла и отбрасывала к ногам все более черную и широкую тень.

Оказавшись наконец под пологом из ветвей, я вздохнул с облегчением. Меня окружали старинные липы и каштаны, сердце мое нетерпеливо колотилось.

В середине роща расступалась, и на открывшемся месте стояло сооружение греческого вида: то ли маленький храм, то ли алтарь, со статуей внутри; кругом его обегала лестница в несколько ступенек. В трещинах и желобках беломраморных коринфских колонн темнели пучки травы, цоколь и карниз поросли кое-где мхом, а изрытый дождями выцветший мрамор говорил о давней заброшенности. Луна проглядывала сквозь дрожащую листву дерев, и в ее неверном свете струи фонтана, питавшегося от больших прудов по другую сторону замка, мерцали алмазным дождем и падали с неумолчным тихим звоном в широкую мраморную чашу. Столь видимые признаки запустения лишь делали всю картину прелестнее и печальнее. Впрочем, я слишком внимательно вглядывался в темноту, ожидая появления дамы, и не мог по достоинству оценить открывшийся вид; но благодаря ему самые романтичные образы мелькали невольно в моем воображении: грот, фонтан, призрак Эгерии.

Пока я высматривал графиню впереди, за моей спиной раздался вдруг голос. Вздрогнув, я обернулся: передо мною стояла маска в костюме мадемуазель де Лавальер.

– Графиня сейчас будет здесь, – сказала она. Луна струила на нее яркий, ровный, не рассеянный листвою свет. Это необыкновенно шло к ее облику и, казалось, еще добавляло ей изысканности. – Я расскажу вам пока кое-что об ее обстоятельствах. Увы, моя подруга несчастлива; ей выпал неудачный брак. Муж, ревнивый тиран, принуждает бедняжку продать ее единственное достояние – бриллианты стоимостью…

– Тридцать тысяч фунтов стерлингов; я слышал об этом от одного моего знакомого. Мадемуазель, возможно ли помочь графине в этой неравной борьбе? Умоляю, скажите как! Чем больше опасность, чем большую жертву надобно принести, тем это сделает меня счастливее. Могу ли я помочь?

– Если вы презираете опасность – впрочем, опасности, конечно, никакой нет, – если вы, как и она, презираете всяческую тиранию, если вы истинный рыцарь и можете посвятить свою жизнь даме, не ожидая иных наград, кроме ее скромной признательности, – тогда в ваших силах ее спасти, и она сполна одарит вас не только признательностью, но и дружбою.

При этих словах дама в маске отворотилась, сдерживая, по-видимому, рыдания.

Я поклялся быть смиренным рабом графини.

– Но, – добавил я, – вы обещали, что она скоро будет здесь.

– Если не случится ничего непредвиденного. Пока глаза графа де Сент-Алира открыты и следят за нею, она не смеет ступить и шагу.

– Желает ли она видеть меня? – спросил я с дрогнувшим сердцем.

– Признайтесь сперва, часто ли вы вспоминали о ней после встречи в «Прекрасной звезде»?

– Ее образ никогда не покидает меня; день и ночь я вижу ее прекрасные глаза, нежный голос чудится мне повсюду!

– Многие находят, что наши голоса схожи.

– Пожалуй, – отвечал я, – но это всего лишь кажущееся сходство.

– Вот как? Так мой голос лучше?

– Простите, мадемуазель, этого я не говорил. Ваш голос очень хорош, но, сдается мне, тоном выше.

– Резче, хотели вы сказать, – отвечала мадемуазель, кажется, с некоторою досадою.

– Нет, совсем нет! Голос ваш вовсе не резок, он тоже весьма благозвучен; но ее голос все же нежней.

– Месье, вы не правы, вы судите предвзято.

Я молча поклонился; не мог же я спорить с дамою.

– Я вижу, вы смеетесь, месье; вы полагаете меня чересчур самонадеянною, оттого что я претендую на сходство с моей подругой. Что ж, тогда вас не затруднит сказать, что рука моя не столь прекрасна, как ее! – С этими словами она стянула перчатку и плавно простерла перед собою забелевшую в лунном свете руку.

Дама и впрямь казалась уязвленною; однако это неприличное соревнование начало уже меня удручать: ведь драгоценные минуты свидания уходили впустую.

– Так вы признаете, что наши с нею руки одинаково прекрасны?

– Мадемуазель, я не собираюсь ничего признавать, – произнес я с откровенностью раздраженного человека, – и считаю подобные сравнения неуместными. Я и без них знаю наверное, что графиня де Сент-Алир, вне всякого сомнения, прекраснейшая из женщин, встреченных мною в жизни.

Маска холодно рассмеялась, но постепенно смех ее затих, и, вздохнув, она промолвила:

– Не сердитесь, вы сейчас все поймете. – Она сняла маску – и передо мною с робкой смущенной улыбкою на устах предстала, даже более прекрасная, чем прежде, графиня де Сент-Алир.

– Боже правый! – вскричал я. – Какой же я глупец! Значит, и там, во дворце, я беседовал с вами? И так долго?

Я молча глядел на нее. Но графиня, весело смеясь, протянула мне руку. Я поднес ее к губам.

– Нет-нет, – шепнула она. – Мы с вами еще недостаточно близкие друзья. Хотя вы и не узнали меня, я вижу теперь, что вы и вправду не забыли графиню из «Прекрасной звезды», что вы бесстрашный и верный рыцарь. Когда бы вы не устояли сейчас перед настойчивостью моей соперницы в маске мадемуазель де Лавальер, графиня де Сент-Алир никогда бы не явилась пред вами. Но я убедилась, что вы столь же преданный, сколь и отважный друг. Вам известно теперь, что и я вас не забыла. И если вы можете рисковать для меня своею жизнью, то и я готова идти на риск ради друга, которого ни за что не хочу потерять. Ах, у нас осталось всего несколько минут! Встретимся снова здесь завтра вечером, в одиннадцать с четвертью. Но, умоляю, будьте предельно осторожны, чтобы ни одна живая душа не заподозрила, куда вы идете. Ради меня, месье!

Последние слова она говорила со страстною мольбою.

Я снова и снова клялся ей, что скорее умру, нежели допущу, чтобы хоть один-единственный опрометчивый шаг поставил под угрозу тайну, составлявшую теперь весь смысл моей жизни.

С каждой минутою она как будто становилась прекраснее. Восхищение мое росло.

– Завтра вы должны идти сюда другою дорогой, – сказала она. – А если мы будем встречаться и впредь, нам снова придется все поменять. По ту сторону от замка есть маленькое кладбище с разрушенной часовней. Дорога около него пустынна: по вечерам местные жители опасаются ходить мимо. Там найдете вы перелаз через стену в парк; переберитесь, и вы окажетесь среди густых зарослей, которые начинаются от стены и заканчиваются шагов за пятьдесят от этой рощицы.

Я, разумеется, обещал безоговорочно выполнить все ее распоряжения.

– Более года не смела я отважиться на задуманный шаг; и вот наконец я решилась. Жизнь моя в браке оказалась печальна и более одинока, чем была бы в монастыре: некому открыть душу, не от кого ждать совета. Никто, думала я, не придет спасти меня из этого кошмара. Но в вас я обрела храброго и решительного друга. Невозможно забыть ту неравную и отчаянную схватку в «Прекрасной звезде». Скажите… Скажите, ведь правда вы сохранили у себя розу, что я подарила вам на прощанье? Не клянитесь, не нужно! Я верю вам, Ричард! Как часто в одиночестве повторяла я ваше имя – его назвал мне мой слуга. Ричард, мой герой! О Ричард! О мой властелин! Мой любимый!

Я готов был прижать ее к сердцу, броситься к ее ногам. Однако эта прекрасная и, я бы сказал, непоследовательная дама отклонила мои притязания.

– Нет-нет! Не будем тратить драгоценное время на излишества. Поймите, – продолжала она, – в браке не существует безразличия. Не любить собственного мужа – означает его ненавидеть. Но пусть даже граф смешон – в ревности он становится страшен. Будьте же милосердны ко мне, соблюдайте осторожность. С кем бы вы ни говорили, делайте вид, что ведать не ведаете, кто живет в Шато де ла Карк; если упомянут при вас графа или графиню де Сент-Алир, твердите, что никогда их не встречали. Завтра вечером я скажу вам больше. Завтра, но не сегодня; на то есть свои причины, коих я не могу пока открыть. Теперь, прошу вас, оставьте меня. Прощайте!

Властным взмахом руки она приказала мне удалиться.

– Прощайте, – эхом откликнулся я и подчинился.

Свидание наше продлилось от силы десять минут. Я вновь перебрался через стену парка и успел вернуться в «Летящий дракон» до закрытия.

Всю ночь я пролежал без сна, как в лихорадке. Я был охвачен восторгом и, покуда не настал рассвет, видел перед собою прекрасную графиню де Сент-Алир: она ускользала, таяла во тьме, а я тщился ее догнать.

Глава XVII

Обитатель паланкина

На другой день ко мне заглянул маркиз. Стол мой был еще не убран после позднего завтрака.

Маркиз объявил, что пришел просить о любезности. Вчера в толчее при выезде с бала поломалась его карета; и не могу ли я, если собираюсь в Париж, взять его с собою? Я как раз собирался и был рад его компании.

Мы доехали до моей парижской гостиницы и вместе поднялись в комнаты. Там, к моему удивлению, в креслах спиною к нам сидел человек и читал газету. Он поднялся: это оказался граф де Сент-Алир. На носу его красовались золотые очки; напомаженные локоны черного парика плотно прилегали к узкому черепу – они напоминали резной набалдашник эбенового дерева, украшающий траченную временем самшитовую палку. Черный шарф не закрывал, по обыкновению, пол-лица, а оставался на шее; правая рука висела на перевязи. То ли в тот день в его выражении и впрямь было что-то необычное, то ли я под влиянием услышанного минувшей ночью преисполнился ненависти к графу, но теперь весь его образ казался мне еще отвратительнее.

Я был не слишком искушен по части греха и, встретивши неожиданно человека, на чью честь я, пусть пока мысленно, покушался, испытывал некоторую неловкость.

Он улыбнулся.

– Вот, месье Беккет, заглянул к вам наудачу, – гнусаво проквакал он, – взял на себя такую смелость. Хотел просить вас о помощи в одном пустяковом дельце; но коль скоро тут и мой друг маркиз д’Армонвиль, на которого я в некотором смысле вправе рассчитывать, то, надеюсь, он меня и выручит.

– С превеликим удовольствием, – отвечал маркиз, – но не ранее шести вечера. А теперь я должен идти, меня ждут друзья, коих я не могу огорчить; и я знаю наверное, что раньше шести мы не управимся.

– Ах, какое невезение! – воскликнул граф. – Как же быть? И дело-то всего на часок.

– Я охотно уделю вам час времени, – предложил я.

– Вы так добры, месье Беккет, – а я уж было отчаялся! Дельце, правда, несколько funeste[31] для такого жизнерадостного молодого человека, как вы. Вот, прочтите записку, я получил ее сегодня утром.

Записка и впрямь не отличалась особой мажорностью. Графа извещали, что тело его, то бишь графского, кузена, господина де Сент-Амана, умершего в собственном доме, Шато Клери, отправлено в соответствии с собственноручным письменным распоряжением усопшего для захоронения на кладбище Пер-Лашез и прибудет, с позволения графа де Сент-Алира, в его дом, Шато де ла Карк, около десяти часов следующего вечера, с тем чтобы проследовать далее уже на катафалке к месту погребения в сопровождении любого члена семьи, который пожелает присутствовать на похоронах.

– При жизни мне и двух раз не довелось встретиться с беднягой, – сказал граф. – Но другой родни у него нет, и, как ни прискорбно, мне придется взять эту тягостную обязанность на себя; так что я должен теперь поехать в контору, заказать могилу и расписаться в кладбищенской книге. Но тут другая беда. По злосчастному стечению обстоятельств я повредил большой палец и еще по меньшей мере неделю не смогу вывести собственного имени. Однако решительно все равно, чья подпись будет стоять в книге, – вполне сгодится и ваша. И благодаря вашей любезности все проблемы будут улажены.

Мы поехали. По пути граф вручил мне памятную записку, в которой сообщалось полное имя покойного, его возраст, подкосивший его недуг и прочие подробности; а также указывалось точное местоположение и размеры могилы – самого обычного вида, – которую нужно было вырыть между двумя склепами, принадлежавшими семье Сент-Аман; далее говорилось, что похоронная процессия прибудет на кладбище послезавтра, в половине второго ночи. Граф также передал мне деньги, включая приплату за ночную работу могильщиков. Сумма была немалая, и, естественно, я осведомился, на чье имя получать расписку.

– Только не на мое, друг мой. Они хотели назначить меня душеприказчиком, но я вчера уже написал отказ. Да только толковые люди мне подсказали: если в расписке будет мое имя, в глазах закона я тотчас сделаюсь душеприказчиком и в дальнейшем буду считаться таковым. Прошу, если вы не имеете особых возражений, выпишите бумагу на себя.

У меня не было возражений.

– Вы скоро поймете, для чего нужны все эти мелочи…

Пока я ходил в контору, граф, в надвинутой на глаза шляпе и снова закутанный в черный шелковый шарф до самого носа, дремал, откинувшись на сиденье в уголке кареты; по возвращении я нашел его в той же позе.

Париж, казалось, потерял для меня всю свою прелесть. Разделавшись с поручением графа, я желал лишь одного: поскорее воротиться в мою тихую комнату в «Летящем драконе», к печальным кущам графского парка, к дразнящей близости предмета моей нежной, хотя и порочной страсти.

Мне пришлось немного задержаться, чтобы решить все дела с моим поверенным. Как уже было сказано, я поместил достаточно крупную сумму в банк, ни во что ее не вкладывая. Меня мало заботили проценты за несколько дней, как, впрочем, и вся сумма целиком в сравнении с восхитительным образом той, что манила из темноты белою рукой под раскидистые липы и каштаны. Однако о встрече с поверенным я договорился загодя; теперь же я с облегчением узнал от него, что мне лучше еще на какое-то время оставить деньги у банкира, так как акции вот-вот упадут в цене. Отмечу, что этот эпизод также имел самое непосредственное касательство к моим дальнейшим приключениям.

Добравшись до желанной обители в «Летящем драконе», я, к моей досаде, нашел в гостиной двух приятелей, о которых совершенно позабыл; я тут же проклял собственную недальновидность, обременившую меня их приятнейшим обществом. Но делать было нечего. Словечко прислуге – и вопрос с обедом уладился как нельзя лучше.

Том Уистлвик был в ударе и почти без предисловий обрушил на меня весьма необычный рассказ.

Он сообщил, что не только Версаль, но и весь Париж гудит, на все лады обсуждая отвратительный, можно даже сказать, кощунственный розыгрыш, устроенный вчерашней ночью.

Пагода, как он настойчиво продолжал именовать паланкин, осталась стоять там, где мы видели ее в последний раз. Ни колдун, ни провожатые с палочками, ни носильщики так и не вернулись. Когда бал окончился и общество разошлось, слуги, гасившие огни и запиравшие двери, нашли паланкин на том же месте.

Решено было оставить его до следующего утра, когда, как предполагалось, владельцы пришлют за ним своих людей.

Никто, однако, не появился. Тогда слугам приказали убрать носилки, и необычная их тяжесть напомнила наконец, что внутри кто-то есть. Взломали дверцу. И каково же было всеобщее отвращение, когда выяснилось, что там восседает не живой человек, а покойник! Со времени смерти толстяка в китайском балахоне и раскрашенной шапочке прошло, судя по всему, не менее трех или четырех суток. Одни считали, что трюк этот имел своею целью оскорбить союзников, в чью честь давался бал. Другие склонялись к мнению, что сие не более чем дерзкая и циничная шутка, которая, при всей ее скандальности, вполне объясняется неудержимой тягою молодежи ко всякого рода дурачествам и проказам. Третья, немногочисленная, группа приверженцев мистицизма настаивала, что труп bona fide[32] был необходимым условием колдовства и что в основе поразившей многих осведомленности оракула, как и всех его разоблачений, лежит, бесспорно, некромантия.

– Дело, однако, передано полиции, – заметил месье Карманьяк, – и, право же, два-три месяца новой власти не могли так испортить наших стражей порядка, чтобы им не удалось выследить и призвать к ответу нарушителей приличия и общественного спокойствия, – разве что эта компания окажется много хитрее всех прочих дураков и шарлатанов.

Я вспомнил мою загадочную беседу с колдуном, бесцеремонно произведенным только что в дураки; и чем более я задумывался, тем непостижимее казалась мне эта история.

– Оригинальная шутка, хотя и непонятная, – высказался Уистлвик.

– Не такая уж она оригинальная, – возразил Карманьяк. – Нечто очень и очень похожее случилось лет сто назад на королевском балу в Париже; хулиганов тогда так и не нашли.

Как я узнал впоследствии, Карманьяк говорил правду; в моей библиотеке есть теперь сборники французских мемуаров и анекдотов, где против указанного эпизода стоят мои собственноручные пометки.

Тем временем лакей объявил, что обед подан, и мы перешли к столу; за обедом я большею частью молчал, однако гости возмещали мое немногословие с лихвою.

Глава XVIII

Кладбище

Обед и вина были превосходны: пожалуй, здесь, в глуши, кормили даже лучше, нежели в иных более роскошных парижских гостиницах. Хороший обед исключительно воздействует на состояние духа, и мы все это почувствовали. Послеобеденное безмятежное благодушие, право же, милее сердцу джентльмена, нежели неумеренная веселость щедрого Бахуса.

Потому друзья мои были совершенно довольны и весьма разговорчивы, что избавляло меня от необходимости поддерживать беседу, а им помогало припоминать одну за другой самые разнообразные истории. Я не очень-то прислушивался, покуда не коснулись темы, чрезвычайно меня занимавшей.

– Так вот, – говорил Карманьяк, продолжая разговор, суть которого я не уловил, – кроме истории с русским дворянином, был еще случай, не менее странный и, представьте себе, все в той же комнате! Я как раз вспоминал о нем нынче утром, вот только запамятовал, как звали постояльца. Кстати, – посмеиваясь, обратился он ко мне то ли в шутку, то ли всерьез, – не лучше ли вам перебраться в другие апартаменты, ведь народу в гостинице значительно поубавилось? Конечно, если вы не съезжаете немедленно.

– Тысяча благодарностей, месье, но я, пожалуй, скоро поменяю гостиницу, а не комнату. Пока же по вечерам я вполне могу уезжать в город, а если и буду оставаться здесь – как сегодня, – то вовсе не намерен в поддержание традиции исчезать. Так вы говорите, с этой комнатой связано еще одно приключение такого же рода? Ну что ж, послушаем! Но сперва выпьем вина, господа.

Карманьяк рассказал весьма любопытную историю.

– Насколько мне помнится, – начал он, – этот случай произошел ранее двух других. Как-то раз один человек, француз, из купеческого рода – имени не помню, – приехал сюда, в «Летящий дракон», и хозяин отвел ему ту самую комнату, о которой мы ведем разговор. Вашу комнату, месье. Был он уже не юноша, лет сорока с хвостиком, и далеко не красавец, будто бы даже настоящий урод, но зато добрейшая душа; играл на скрипке, пел, сочинял стихи. Жизнь он вел странную и беспорядочную: то засядет на целый день у себя в комнате, пишет там, или поет, или пиликает на скрипочке, то ни с того ни с сего отправится среди ночи гулять; одним словом, оригинал. Не миллионер, но имел, что называется, modicum bonum[33] – чуть больше полумиллиона франков. Он как раз договорился со своим поверенным перевести весь свой наличный капитал в иностранные акции и с этой целью забрал разом все деньги от банкира. Таково было положение дел, когда случилось несчастье.

– Налейте же себе вина, прошу вас, – напомнил я.

– Вот именно, господа, еще по капле: несчастия надобно встречать во всеоружии, – сказал Уистлвик, подливая в собственный бокал.

– Деньги его как в воду канули, никто о них более не слыхал, – продолжал Карманьяк. – О нем же самом известно следующее. На другой день после проделанной финансовой операции его охватила страсть к сочинительству; он призвал к себе хозяина гостиницы и объявил, что давно уже задумал эпическую поэму и намерен приступить к ней нынче ночью; и чтоб его ни под каким предлогом не беспокоили до девяти утра. На маленьком столике подле него стоял холодный ужин; конторка была раскрыта, и на ней лежали: две пары восковых свечей, стопка бумаги, какой хватило бы на целую «Генриаду», и изрядный запас перьев и чернил.

За этим столом его нашел человек, явившийся с чашкой кофею в девять вечера; как сообщил он впоследствии, в означенный час жилец строчил так скоро, что бумага под пером – по его словам – дымилась и уже почти загоралась. Но, когда спустя полчаса слуга вернулся за чашкой, дверь была заперта, и сочинитель крикнул изнутри, чтобы его не беспокоили.

Человек ушел; наутро, в девять, он постучал в дверь и, не получив ответа, заглянул в замочную скважину. Свечи еще горели; ставни оставались запертыми, по-видимому, с вечера. Он стучал громче и громче – нет ответа. Он начал тревожиться, доложил хозяину о затянувшемся молчании; тот, убедившись, что постоялец не оставил ключа в двери, подобрал другой ключ и вскрыл комнату. Свечи почти догорели, но и последнего неверного их трепетания было довольно, чтобы убедиться: жильца в комнате нет! Постель была нетронута, ставни закрыты изнутри. Можно, конечно, предположить, что он вышел из комнаты, запер за собою дверь и, положив ключ в карман, покинул гостиницу. Но тут, видите ли, еще одна загвоздка. «Летящий дракон» на ночь запирался – всегда ровно в полночь, – и после этого никто уже не мог уйти из гостиницы, разве что раздобыв ключи либо сговорившись с кем-то из прислуги.

Но так уж получилось, что вскоре после того, как двери были заперты, в половине первого, один слуга, которого не предупредили, что постоялец просил не беспокоить, заметил в замочной скважине свет и постучался спросить, не нужно ли чего. Сочинитель решительно отказался от каких бы то ни было услуг и вновь потребовал, чтобы его не тревожили до утра. Благодаря этому эпизоду стало доподлинно известно, что жилец находился в комнате уже после того, как входные двери были заперты на все засовы и замки. Хозяин гостиницы держал ключи у себя и божился, что утром они висели на своем обычном месте, у него над изголовьем, и никто не мог бы ими воспользоваться, не разбудивши его. Вот и все, что нам удалось узнать. Граф де Сент-Алир, которому принадлежит дом, был огорчен и оказывал расследованию всяческую поддержку.

– И что же, о поэте-летописце с тех пор ничего не слышно? – спросил я.

– Решительно ничего; больше он не появлялся. Вряд ли он жив; а если жив, то, похоже, попал в какое-то чертовски неприятное положение и постарался исчезнуть – спешно и со всею возможною таинственностью. Но об этом остается только гадать. Единственное, что нам известно наверное: он занимал вашу, месье, комнату, а потом исчез незнамо как.

– Надо же, – сказал я, – вы поведали нам уже о трех случаях, и все три произошли в одной и той же комнате.

– Да, и все три равно непостижимы. Дело в том, что, убив свою жертву, преступник тут же должен решить весьма сложную задачу: как спрятать труп. Трудно поверить, чтобы три человека, один за одним, умерщвлены были в одной и той же комнате, притом тела их так удачно припрятаны, что и следа не осталось.

После этого мы перешли к другим вопросам, и месье Карманьяк с самым серьезным видом преподнес нам великолепнейшую коллекцию скандалов и анекдотов, собранную им за годы службы в полицейском ведомстве.

К счастью, у гостей моих оказались дела в Париже, так что около десяти они отбыли.

Я поднялся к себе в комнату и выглянул в окно. Луна пробивалась сквозь облака, и в ее рассеянном свете причудливы и печальны стояли деревья графского парка.

Моими мыслями снова исподволь завладели странные истории, рассказанные Карманьяком об этой комнате; мрачная их тень легла даже на забавные полицейские байки, поведанные вслед за ними. С тяжелым сердцем вглядывался я в зловещий сумрак. Когда я брал пистолеты, мелькнула смутная мысль, что сегодня они могут мне понадобиться. Не поймите меня превратно, страсть моя от всего этого отнюдь не охладела: наоборот, она разгорелась еще пуще, и таинственное приключение целиком завладело мною. Присутствие же неясной опасности лишь добавляло остроты моей тайной вылазке.

Некоторое время я бродил по комнате. Я уже выяснил точное местоположение церковного кладбища: до него было не больше мили, и мне не хотелось явиться раньше времени.

Из гостиницы я выбрался незаметно, повернул от двери налево и, как бы прогуливаясь, направился по дороге; затем снова свернул налево и оказался на узкой проселочной дороге, что под навесом ветвей огибала графский парк и проходила мимо старинного кладбища. Деревья подступали к кладбищу вплотную; занимало оно немногим более полуакра слева от дороги, вклиниваясь таким образом между нею и парком Шато де ла Карк.

В этом печальном месте, населяемом одними духами, я остановился и прислушался. Было тихо. Луна скрылась за облаком, и глаз различал очертания лишь ближайших предметов, да и то с трудом; из черной пелены выплывали белые пятна могильных плит.

На фоне темно-серого неба среди прочих неясных форм выделялись то ли кусты, то ли деревья высотою с наш можжевельник, футов шесть, по форме схожие с тополем, только меньше, и с темною, как у тиса, листвою. Не знаю, как называется это растение, но мне часто приходилось видеть его в местах скорби.

Зная, что пришел раньше времени, я присел на какое-то надгробие: ведь, явившись в парк прежде одиннадцати, я мог случайно подвести графиню. Томясь ожиданием, я равнодушно вперил взор в первый попавшийся предмет; им оказалось то самое кладбищенское растение, смутно темневшее шагах в шести.

Луна понемногу выбиралась из-за облаков, перед этим долго скрывавших ее ясный лик; становилось все светлее, и предмет, за который зацепился скучающий взор мой, мало-помалу обретал новые приметы. То было уже не дерево и не куст, а неподвижно стоявший человек. И чем ярче светила луна, тем яснее вырисовывался его облик, покуда наконец не определился совершенно: полковник Гаярд.

По счастью, он стоял ко мне боком и не глядел в мою сторону.

Виден был лишь его профиль; но седые усы, свирепый лик и вся его костлявая воинственная фигура не оставляли никаких сомнений: это был он. Полковник настороженно вглядывался в темноту перед собою, очевидно ожидая оттуда какого-то человека или сигнала.

Я нисколько не сомневался, что стоит ему случайно обернуться и заметить меня, как тотчас же возобновится поединок, начатый в «Прекрасной звезде». Право, могла ли злодейка-судьба послать мне в такую минуту свидетеля более опасного? Как возликует он, узрев возможность одним ударом наказать меня и погубить графиню, которую он так ненавидит!

Он поднял руку и тихонько свистнул; в ответ из темноты раздался такой же тихий свист, и, к облегчению моему, полковник немедленно направился в ту сторону, шаг за шагом от меня удаляясь.

Последовал разговор; приглушенные голоса едва до меня доносились, но один из них, весьма характерный, определенно принадлежал Гаярду.

С величайшей осторожностью подкрался я ближе к говорившим.

В провале стены показалась как будто бы шляпа, потом еще одна – да, никаких сомнений: виднелись две шляпы, и голоса исходили из-под них. Затем они стали удаляться к дороге, я же, лежа в траве, следил из-за могилы, подобно стрелку, что целится во врага. Наконец сперва одна, затем другая фигура возникли передо мною в полный рост: они перелезали через невысокую оградку и спрыгивали на дорогу. Полковник, шедший вторым, на секунду задержался наверху, огляделся и канул во тьму. Теперь шаги и голоса удалялись, двигаясь прочь от меня и от «Летящего дракона».

Я дождался, покуда звуки эти стихнут, и только тогда ступил в парк. Следуя полученным от графини наставлениям, пробрался сквозь заросли, сколько возможно приблизившись к заброшенному храму, а оставшееся открытое пространство пересек чрезвычайно быстро.

И вот я снова под раскидистыми каштанами и липами. Сердце мое бешено колотилось – я подходил к заветному месту.

Луна светила теперь ровно, в голубоватых ее лучах мерцали кроны дерев, и в траве под ногами то и дело вспыхивали лунные пятна.

Я поднялся по ступеням, прошелся между мраморными колоннами. Ни здесь, ни во внутреннем святилище, сводчатые окна которого почти полностью затянуло плющом, графини де Сент-Алир не было. Она еще не появилась.

Глава XIX

Ключ

Я стоял на ступеньках, напрягая зрение и слух. Спустя несколько минут послышался хруст сухих веточек под чьими-то стопами, и между стволами каштанов показалась закутанная в темную накидку женская фигура.

Я бросился навстречу: это была графиня. Она молча подала мне руку, и я отвел ее к месту нашей прошлой беседы. Мягко, но решительно она охладила пыл моего страстного приветствия; сняв капюшон, отбросила назад роскошные свои волосы, устремила на меня лучистый, печальный взор и глубоко вздохнула. Казалось, ее гнетут мрачные мысли.

– Ричард, я буду говорить прямо. В жизни моей наступил решительный момент. Я знаю, что вы готовы за меня заступиться. Думаю, вы мне искренне сочувствуете; возможно, вы даже любите меня…

При этих словах я дал волю красноречию, как сделал бы любой юный безумец на моем месте. Она, однако, прекратила эти излияния с той же печальной непреклонностью.

– Выслушайте, друг мой, и скажите, сможете ли вы мне помочь. О, как доверяюсь я вам! Это безумство, но сердце мое подсказывает, что это – мудрое безумство. Вы, верно, думаете, что я сошла с ума, предложив вам тайное свидание; вы считаете меня дурной, порочной женщиной. Но когда я открою все, вы сами сможете судить меня по справедливости. Без вашей помощи я не смогу осуществить задуманного, и тогда мне останется только умереть. Я связана узами брака с человеком, к которому питаю презрение… нет, отвращение! Я решилась бежать. У меня есть драгоценности, по большей части бриллианты, за них мне предлагают тридцать тысяч в ваших английских фунтах. Согласно брачному контракту, они – моя собственность, и я беру их с собою. Вы ведь, конечно, разбираетесь в драгоценных камнях. Перед нашим свиданием я как раз пересчитывала их и взяла кое-что вам показать. Вот, взгляните.

– Они великолепны! – воскликнул я, когда бриллиантовое колье, струясь и переливаясь в прелестных пальчиках, засверкало под луною. Мне, впрочем, подумалось, что для столь трагической минуты она, пожалуй, слишком растягивает удовольствие; ну да женщины всегда восхищаются блестящими игрушками…

– Да, – промолвила она. – Но я решилась с ними расстаться. Я превращу их в деньги, чтобы разорвать тяжкие, чудовищные узы, лицемерно называемые священными и отдавшие меня во власть тирану. Я знаю: тот, кто молод, хорош собою, отважен и благороден, как вы, – не может быть богат. Ричард, вы говорите, что любите меня; согласны ли вы бежать со мною? Мы уедем в Швейцарию, скроемся от преследователей; у меня есть друзья с большими связями, они помогут узаконить расторжение брака, и я обрету наконец долгожданное счастие и смогу вознаградить моего героя.

Можете себе представить, в каких цветистых выражениях изливал я мою горячую благодарность, как клялся в вечной преданности; под конец же я передал себя в полное и безраздельное ее распоряжение.

– Завтра вечером, – сказала она, – мой муж будет сопровождать бренные останки своего кузена, господина де Сент-Амана, на кладбище Пер-Лашез. Он говорил мне, что гроб выезжает из дома в половине десятого. Вы должны быть здесь, на этом самом месте, в девять.

Я обещал аккуратно выполнить указание.

– Сама я не выйду к вам. Но видите вон там, в окне угловой башни замка, розоватый свет?

Я подтвердил.

– Это свеча под розовым абажуром. Я сейчас зажгла ее, чтобы завтра, когда загорится этот же свет, вы узнали его. То будет знак, что похоронная процессия выехала и вы можете приблизиться к дому без риска быть застигнутым. Ступайте сразу к тому окну: я открою его и впущу вас. Спустя пять минут к воротам подадут дорожную карету с четверкою лошадей. Я вручу вам бриллианты; и, едва ступив на подножку кареты, мы сделаемся беглецами. Мы опередим погоню по меньшей мере на пять часов; а с нашими средствами, находчивостью и отвагой нам нечего бояться. Готовы ли вы пойти на все это ради меня?

Я поклялся быть ее рабом навеки.

– Одна только трудность, – сказала она. – Сможем ли мы достаточно быстро обратить драгоценности в деньги? Сейчас, пока мой муж находится в доме, я не могу этого сделать.

Я только того и ждал! Я сообщил ей, что располагаю суммою не менее тридцати тысяч фунтов, которые я завтра же заберу от банкира и буду иметь на руках в золоте и банкнотах, так что не нужно впопыхах продавать ее бриллианты, рискуя при этом быть раскрытыми или понести значительные убытки.

– Боже мой! – воскликнула она с видимым разочарованием. – Так вы богаты? И я лишена возможности осчастливить моего верного друга? Ну что ж, чему быть, того не миновать! Внесем же равную лепту, объединим ваши деньги и мои драгоценности; для меня и то уже счастие, что средства наши сольются воедино.

Засим последовали с обеих сторон страстные речи столь возвышенно-поэтического характера, что я не берусь их здесь передать.

После чего я получил распоряжение особого рода:

– Я принесла для вас ключ и должна объяснить, как им пользоваться.

Ключ был двойной, то есть имел по бородке на каждом конце длинного тонкого стержня. При этом один конец напоминал обычный ключ от комнаты, другой скорее подошел бы для дорожного чемоданчика.

– Завтра все будет зависеть от вашей осторожности. Малейшая оплошность повлечет за собою крушение всех моих надежд. Вы ведь занимаете в «Летящем драконе» комнату, о которой ходит столько слухов? Прекрасно, лучше и придумать нельзя. Я объясню почему. Рассказывают, что один человек заперся однажды вечером в этой комнате, а к утру исчез. На самом деле этот господин, верно, решил спастись таким образом от кредиторов, а тогдашний хозяин «Летящего дракона», сам порядочный мошенник, помог ему скрыться. Мой муж расследовал все обстоятельства этого дела и выяснил, как осуществлялся побег. Все было сделано с помощью этого самого ключа. Вот план гостиницы и подробное разъяснение, как применять ключ. Я нашла все это в секретере у графа. И конечно же, вы, с вашей изобретательностью, сумеете сделать так, чтобы никто в «Летящем драконе» ничего не заподозрил. Непременно опробуйте ключ заранее: проверьте, не заржавели ли замки. Я покуда приготовлю мои драгоценности; вам же, как бы мы ни распорядились нашими средствами, лучше взять все ваши деньги с собою: кто знает, сколько пройдет месяцев, прежде чем вы вновь сможете приехать в Париж или же открыть кому-то место нашего пребывания. И еще: не забудьте выписать для нас паспорта – на чьи угодно имена и в какие угодно края. Ричард, дорогой! – Нежно опершись рукою на мое плечо, она с невыразимой страстью глядела в мои глаза; другая ее рука покоилась в моей. – Вверяю вам жизнь мою и уповаю лишь на вашу преданность! – При последнем слове графиня вдруг смертельно побледнела и выдохнула с испугом: – Боже милостивый! Кто здесь?

В тот же миг она скользнула за дверь во внутренней мраморной перегородке, подле которой мы стояли; за дверью находилась маленькая комната без потолка, размерами не более жертвенника, окно ее густо заплетено было плющом, и сквозь листву едва ли пробивался хоть один луч света.

Последовав за графинею, я обернулся на пороге, чтобы посмотреть, куда был направлен ее полный ужаса взгляд. Право, ей было от чего напугаться: в каких-то ярдах двадцати от нас под яркою луною двигались полковник Гаярд и его спутник; они приближались к нам весьма быстрыми шагами. На меня падала тень от карниза и от самой стены; не осознавая этого, я в напряжении ждал, когда же Гаярд издаст свой воинственный клич и бросится в атаку.

Отступив назад, я достал из кармана один из пистолетов и взвел курок. Полковник все еще меня не видел.

Так стоял я наготове, в решимости пристрелить его на месте, посмей он только приблизиться к убежищу графини. Это, бесспорно, было бы убийством, но никакого беспокойства по этому поводу я не испытывал. Так всегда: раз ступив на стезю порока, мы незаметно для себя подвигаемся к прегрешениям более тяжким, чем поначалу рассчитывали.

– Здесь где-то должна быть статуя, – в резкой своей отрывистой манере проговорил полковник. – Да, вот она!

– Та фигура, что упоминается в стансах? – спросил его спутник.

– Она самая. Остальное увидим в следующий раз. Вперед, месье!

И, к моему огромному облегчению, бравый полковник развернулся и размашисто зашагал по траве между деревьями прочь от замка к парковой ограде, через которую он и его спутник вскоре перебрались неподалеку от темной громады «Летящего дракона».

Я нашел графиню в самом неподдельном ужасе; она вся дрожала, но и слышать не желала о том, чтобы я проводил ее до замка. Я уверил ее, что не допущу возвращения безумного полковника, так что хотя бы этого ей не надо бояться. Она быстро оправилась, снова долго и любовно прощалась со мною и удалилась, оставив меня с ключом в руке и такою сумятицей в мыслях и чувствах, что впору было усомниться в здравости собственного моего рассудка.

Итак, я глядел ей вслед, готовый бросить вызов любой опасности, презреть голос совести и разума… да что там, я готов был, если нужно, пойти на убийство и навлечь на себя тем самым последствия ужасные и необратимые (ах, что мне было до них?) ради женщины, о коей знал лишь, что она прекрасна и безрассудна.

Теперь, годы спустя, вновь и вновь возношу я благодарность небесам за то, что милостиво провели меня сквозь лабиринт, в коем я намеревался сгинуть навеки.

Глава XX

Ведьмовский колпак

Я возвращался тою же дорогой, до «Летящего дракона» оставалось две или три сотни ярдов. Грех было жаловаться: на приключения мне нынче везло. И очень возможно, что в гостинице ожидало уж меня новое – правда, на сей раз не столь приятное: встреча с саблею воинственного рубаки.

Хорошо хоть пистолеты были со мною: ведь нет такого закона, думал я, чтобы стоять и терпеливо дожидаться, покуда кровожадный злодей разрубит меня надвое!

Раскидистые графские липы по одну сторону, величественные тополя по другую и разлитый кругом лунный свет делали дорогу удивительно живописною.

Сказать по чести, мысли мои теснились в сумбуре и неясности. Понятно, что я стал героем какой-то драмы, захватывающей и полной опасностей, но события в ней развивались слишком стремительно, и с трудом уже верилось, что я – это я и все чудеса происходят со мною, а не с кем-то другим. Я медленно приближался к пока еще незапертой двери «Летящего дракона».

Полковника поблизости не было. Я справился внизу: нет, в последние полчаса в гостиницу никто не прибывал; заглянул в общую комнату – никого. Часы пробили полночь, и слуга пошел запирать входную дверь. Я взял свечу. В доме погасили уже все огни, и казалось, будто эта сельская гостиница давным-давно погружена в глубокий сон. По широким ступеням я направился наверх; холодный лунный свет лился через лестничное окно; я задержался на мгновение, чтобы поверх парковых зарослей бросить еще один взгляд на башенки интересовавшего меня замка. Однако я тут же сказал себе, что дотошный наблюдатель заподозрит, пожалуй, тайный смысл в моем полуночном бдении; да и сам ревнивый граф может, чего доброго, усмотреть некий условный знак, если заметит в окне «Дракона» горящую свечу.

Открыв дверь комнаты, я невольно вздрогнул: передо мною стояла древняя старуха с таким длинным лицом, каких я в жизни не видывал. На голове у нее высился убор – из тех, что в былые времена именовались попросту колпаками; белые поля его представляли странный фон для дряблой коричневой кожи и делали морщинистое лицо ее еще уродливее. Распрямивши костлявые плечи, она взглянула на меня черными и, мне показалось, чересчур блестящими для ее лет глазами.

– Я разожгла вам огоньку, месье, ночка-то холодная.

Я поблагодарил, но она все не уходила – стояла на том же месте со свечою в трясущейся руке.

– Месье, уж простите меня, старуху, – продребезжала она, – только с какой стати вам, английскому милорду, молодому да богатому, сидеть в «Летящем драконе», вместо того чтобы развлекаться в свое удовольствие в столице? Что вы здесь нашли?

Будь я в том нежном возрасте, когда люди верят еще в сказки и зачитываются сочинениями очаровательной мадам д’Онуа, я бы, несомненно, уверовал, что это иссохшее привидение – genius loci[34], злая волшебница: вот сейчас она топнет ногою – и я бесследно исчезну, подобно трем злополучным жильцам этой самой комнаты. Однако наивное отрочество мое уже миновало. Старуха же сверлила меня черными глазами, явно показывая, что знает мою тайну. Я был смущен и встревожен, но спросить, что за дело ей до моих развлечений, мне отчего-то не приходило в голову.

– Месье, эти старые глаза видели вас нынче ночью в графском парке.

– Меня? – Я постарался изобразить самое презрительное изумление, на какое был способен.

– Не к добру это, месье; я знаю, чтó вам тут надобно, только лучше бы вам убраться подобру-поздорову. Съезжайте завтра утром и никогда больше сюда не возвращайтесь.

И, глядя на меня страшными глазами, она воздела к потолку свободную от подсвечника руку.

– Я совершенно ничего… – начал я. – Не понимаю, о чем вы… Да и с чего вы за меня так тревожитесь?

– Не за вас, месье; я тревожусь за доброе имя старинного семейства, которому служила в лучшие дни, когда знатность и честь были еще нераздельны. Но вижу, месье, зря я все это вам толкую, больно уж вы заносчивы. Что ж, я сохраню мою тайну, а вы храните вашу. Скоро вам будет трудновато ее разгласить.

Старуха прошаркала к двери и удалилась, прежде чем я нашелся с ответом. Добрых пять минут я простоял как вкопанный. Вероятно, размышлял я, ревность господина графа кажется этой несчастной страшнее всего на свете. Я, разумеется, презираю неведомые опасности, на которые так зловеще намекала эта престарелая особа, однако же нет ничего приятного в том, что о моих секретных обстоятельствах догадывается постороннее лицо, которое к тому же явно держит сторону графа де Сент-Алира.

Не следует ли мне сейчас же известить графиню, что о нашей с нею тайне по меньшей мере подозревают? Ведь она доверилась мне безоглядно, даже – по собственным ее словам – безумно! Или же, пытаясь связаться с нею, я лишь навлеку на нас обоих еще большую опасность? И что именно имела в виду эта сумасшедшая старуха, когда говорила: «Вы храните вашу тайну, а я сохраню мою»?

Тысяча неразрешимых вопросов беспокоила меня. Я словно путешествовал по Шпессарту, где на каждом шагу то нежить вырастает из-под земли, то чудища выглядывают из-за дерев.

Впрочем, я решительно отмел страхи и сомнения. Заперев дверь, я сел за стол, поставил с обеих сторон по свече и развернул перед собою пергамент с рисунком и подробным описанием: в первую очередь мне надлежало уяснить, как действует ключ.

Посидев немало времени над бумагою, я решился проверить ключ в деле. Угол комнаты справа от окна был как будто срезан, и дубовая обшивка в этом месте отходила от стены. Присмотревшись, я нажал на одну из дощечек: она отодвинулась в сторону, и под нею обнаружилась замочная скважина. Я убрал палец, и дощечка, спружинив, отскочила на свое место. Пока что я успешно следовал инструкции. Таким же образом обнаружил я еще одну скважину, точно под первой. К обоим замкам подходил маленький ключик на одном конце. Мне пришлось с силою налечь на него; наконец он повернулся, скрытая в обшивке дверь подалась; и за нею показалась полоска голой стены и узкий сводчатый проход, уводивший в толщу каменной кладки; чуть дальше начиналась винтовая лестница.

Я вошел со свечою. Не знаю, есть ли и впрямь что-то особенное в воздухе, которого давно никто не тревожил, но сейчас этот недвижный, влажный тяжкий дух, казалось, ударил мне в голову. Свеча едва освещала голые каменные своды, подножия лестницы не было видно. Я спускался все ниже и через несколько витков ступил на каменный пол. Здесь была еще одна, утопленная в стену, старая дубовая дверь; она отпиралась другим концом ключа. Замок никак не поддавался; я поставил свечу на ступеньку и нажал обеими руками; ключ повернулся неохотно и с громким скрежетом. Я замер, испугавшись, как бы резкий этот звук меня не выдал.

Вскоре, однако, я собрался с духом и открыл дверь. Ночной ветерок с улицы задул свечу. К самой двери джунглями подступали заросли остролиста и еще каких-то кустарников. Было совершенно темно, не считая лунных бликов, что пробивались тут и там сквозь густую листву.

Очень тихо, на случай, если скрип ржавого замка побудил кого-нибудь раскрыть окно и прислушаться, я пробирался сквозь чащу, покуда не завидел просвет впереди. Оглядевшись, я обнаружил, что нахожусь уже в графском парке, а заросли, сквозь которые я только что прокладывал себе путь, доходят до самых деревьев, растущих вокруг известного храма.

Ни один генерал не придумал бы более надежного, укрытого от чужих глаз подступа к заветному месту, где я встречался с предметом моего преступного обожания.

Оглянувшись на старую гостиницу, я обнаружил, что винтовая лестница, по которой я спускался, спрятана в одной из украшающих здание башенок. Лестничная спираль располагалась так, что верхний ее виток выходил как раз на угол моей комнаты, и то же самое было обозначено на изученном мною плане.

Вполне удовлетворенный пробной вылазкою, я воротился к тайной лестнице, без особых трудностей поднялся в комнату и запер за собою секретную дверь. Я поцеловал таинственный ключ, переданный мне любимою рукой, и положил его под подушку, на коей долго еще в ту ночь металась без сна вскруженная моя голова.

Глава XXI

Трое в зеркале

На следующее утро я проснулся чуть свет. Я был так взвинчен, что даже не пытался снова спать; вместо этого, дождавшись более или менее приличного часа, я переговорил с хозяином гостиницы. Нынче вечером, сказал я ему, я еду в город, а оттуда в ***, где должен встретиться кое с кем по делам, о чем и прошу сообщать всем, кто станет обо мне справляться; вернусь примерно через неделю; ключ же от комнаты оставляю на это время моему слуге Сен-Клеру, который будет смотреть за вещами.

Подготовив таким образом хозяина, я отправился в Париж и осуществил финансовую часть операции: обратил все мои средства, около тридцати тысяч фунтов, в наличность – теперь, куда бы я ни поехал, я мог увезти деньги с собою, а также воспользоваться ими в любой момент без необходимости вступать в переписку с кем бы то ни было или иным образом обнаруживать мое местопребывание. На сем денежные мои дела были благополучно улажены. Не стану докучать вам рассказом о том, как я выправлял паспорта; скажу лишь, что в качестве временного нашего прибежища я выбрал, в соответствии с романтичностью приключения, один из самых прекрасных и уединенных уголков Швейцарии.

Что до багажа, то я собирался выехать без такового. Необходимый гардероб можно приобрести на другое утро в первом же крупном городе на нашем пути. Было, однако, всего два часа пополудни. А как прикажете распорядиться временем, что оставалось до девяти вечера?

Я еще не видел собора Парижской Богоматери; туда я и поехал. Около часа провел я в соборе, затем направился в Консьержери, во Дворец правосудия, потом в величественную часовню Сент-Шапель. Но до вечера было по-прежнему далеко, и от нечего делать я решил побродить по соседним переулкам. Помню, в одном из них встретился мне старый дом с надписью на стене о том, что «здесь проживал каноник Фюльбер, родной дядя Элоизы, возлюбленной Абеляра». Не знаю, сохранились ли до наших дней эти старые улочки, в которых полуразрушенные готические церкви приспосабливались под склады и магазинчики. В числе прочих лавок, меж которыми попадались и занятные, и совершенно неинтересные, была одна, принадлежавшая, по-видимому, торговцу старинной мебелью, оружием, фарфором и всевозможными украшениями. Я вошел в темное пропыленное помещение с низким потолком. Хозяин занимался чисткою инкрустации на каком-то старинном оружии и предоставил мне бродить по магазинчику и изучать собранные в нем реликвии, сколь мне заблагорассудится, и я уже добрел до дальней стены, единственное ячеистое окно которой глядело на меня скоплением грязнейших стекол, обрамленных круглыми рамками. Дойдя до окна, я повернул было обратно, когда взгляд мой упал на большое зеркало в потускневшей старинной раме. В зеркале этом, стоявшем в углублении под прямым углом к боковой стене, отражалась расположенная за этой же стеной ниша, какие в старинных домах именуются, как я слышал, альковами; в этом алькове, увешанном и заставленном всяким пыльным старьем, сидели за столом и беседовали трое. Двоих я сразу узнал: один был полковник Гаярд, другой – маркиз д’Армонвиль. Третий же, вертевший в руке перо, был худой бледный господин с черными прямыми волосами и испещренным оспинами лицом, выражение которого выдавало натуру низкую и подлую. Тут маркиз поднял глаза, вслед за ним к зеркалу обернулись и два его собеседника. На мгновение я растерялся. Ясно было, однако, что сидевшие за столом меня не узнали, да и не могли узнать, поскольку в комнате стоял полумрак, а свет от окна падал на мою спину, так что они могли видеть только мой силуэт.

Мне, слава богу, хватило присутствия духа: я притворился, что целиком поглощен осмотром древностей, и, неспешно переходя от одного предмета к другому, ретировался из опасного места. На миг я замер, прислушиваясь, не идет ли кто следом, но, к моему облегчению, шагов за мною не было. Как вы поняли, я не стал долее задерживаться в убогой лавчонке, озадачившей меня столь нежданною встречей.

Я решил не думать о том, что свело маркиза с полковником Гаярдом под этими пыльными сводами и кто тот третий, что во время разговора вертел и покусывал перо. Видимо, миссия, которую взял на себя маркиз, иногда принуждает его находить для себя самых странных сотоварищей.

Я был рад наконец выбраться из города и с заходом солнца уже подъезжал к «Летящему дракону». У крыльца я отпустил экипаж и взбежал по ступенькам, держа в руке аккуратный и замечательно маленький, учитывая весомость его содержимого, сундучок, который был к тому же заключен в кожаный чехол и перетянут ремешками, так что не было решительно никакой возможности догадаться, чтó я несу.

Поднявшись к себе, я призвал Сен-Клера, сообщил ему примерно то же, что утром говорил хозяину, и вручил пятьдесят фунтов, распорядившись потратить, сколько требуется, на собственные его нужды, остальное – на оплату комнат до моего возвращения. За ужином я почти не притронулся к блюдам; мой взгляд то и дело возвращался к старинным часам, которые заговорщицки тикали мне с камина, словно заботились о том, как бы я не опоздал на мое немыслимое свидание. Само небо благоволило моим планам: оно было плотно затянуто облаками.

Внизу хозяин гостиницы спросил, не нужна ли мне карета до Парижа. Я предвидел вопрос и тут же отвечал, что хочу дойти до Версаля пешком, а там уж найму карету. Я кликнул Сен-Клера.

– Ступай, – сказал я, – выпей с приятелями бутылочку вина. Если мне что-то понадобится, позову, а пока что держи-ка ключ от комнаты. Мне нужно кое-что записать; передай всем, чтобы меня хотя бы полчаса не беспокоили. Если спустя полчаса ты не найдешь меня в комнате, значит я уже отправился в Версаль. Тогда запри дверь, а о прочем мы уже условились. Ты все понял?

Сен-Клер пожелал мне счастливого пути, явно предвкушая, как погуляет без хозяина на хозяйские денежки. Со свечою в руке я поспешил наверх. До назначенного часа оставалось всего пять минут. Право же, я никогда не был трусом, но должен признать, что в этот момент испытывал волнение, даже трепет, точно солдат перед боем. Да, но разве я согласился бы отступить? Ни за что!

Я заперся на задвижку и надел пальто, в каждый карман которого положил по пистолету; отомкнув скрытую в обшивке дверцу, я подхватил под мышку мой сундучок, задул свечу, затем подошел к двери комнаты, отпер задвижку, послушал, не идет ли кто, быстро вернулся к тайному ходу, вошел – и замок за мною защелкнулся; я оказался в кромешной тьме. Покамест все складывалось благополучно.

Глава XXII

Восторги встречи

Во мраке я спускался по винтовой лестнице, держа ключ наготове. Я нашарил ногою каменный пол, потом ощупью нашел дверь и в ней замочную скважину. На сей раз благодаря моей осторожности дверь открылась тише, чем накануне. В густых зарослях было почти так же темно, как на лестнице.

Заперев дверь, я стал медленно пробираться к цели; кусты постепенно редели и сменялись деревьями, идти стало легче; я старался держаться ближе к опушке.

Наконец впереди, ярдах в пятидесяти, меж мощными стволами призрачно забелели в темноте колонны греческого храма. Все шло без сучка без задоринки: я успешно ввел в заблуждение Сен-Клера и хозяина гостиницы, а ночь была так темна, что хотя бы даже обитатели «Летящего дракона», заподозрив неладное, принялись выглядывать меня из окон все разом, по одному на каждое окно, – даже тогда они не смогли бы удовлетворить свое любопытство.

Ступая по корням старых деревьев, добрался я до моего наблюдательного пункта, поставил в один из оконных проемов сундучок в кожаном чехле и, облокотившись на свои сокровища, взглянул на старый замок. Контуры его, едва различимые во тьме, сливались с небом. Света не было ни в одном окне. Мне оставалось ждать, но как долго?

Итак, я стоял, опершись на зачехленный сундучок, вперив взор в темнеющую громаду замка; как вдруг среди страстных и восторженных мечтаний случилась мне одна странная мысль; вы скажете, что она, пожалуй, могла бы осенить меня и раньше. Однако она пришла сейчас, и сразу почудилось, будто мрак сгустился пуще прежнего и из него повеяло холодом.

А что, если мне, как и остальным постояльцам, о которых выслушал я столько историй, суждено исчезнуть? Разве не сделал я сам все мыслимое и немыслимое, дабы скрыть свои действительные намерения и направить окружающих по ложному следу?

Эта леденящая мысль змеею вползла в мое сознание – и тут же уползла.

Во мне играла молодость, в жизни моей наступила самая прекрасная пора: время погони за счастьем, время бурных страстей, порывов и приключений! Вот пара двуствольных пистолетов – четыре жизни в моих руках! Да и откуда может грозить опасность? Граф? Что мне до него? Когда бы не моя возлюбленная, мне было бы решительно все равно, попадется ли сегодня на моей дороге этот трусливый старикан, дрожавший от страха перед задирой-полковником. Я пытался вообразить самое худшее; но, имея в союзницах отважную, умную и прекрасную графиню, мог ли я думать о неудачах? Нелепые, смешные фантазии!

Пока я так беседовал сам с собою, в окне зажегся условный свет. Розовый, couleur de rose[35] – цвет надежды, цвет зари счастливого дня.

Свет из трехарочного окна лился неяркий, но ясный и ровный; каменные колонны, разделявшие стекла, казались на розовом фоне еще чернее. Я тут же подхватил сундучок и быстро зашагал в сторону замка; губы мои шептали слова страстной любви. На пути мне не встретилось ничего, что могло бы помешать осуществлению задуманного: ни огней, ни голосов, ни звука шагов, ни лая собаки – никаких признаков жизни. Штора была опущена. Подойдя ближе, я обнаружил, что к высокому окну башни ведет лестница в несколько ступенек, а ячеистый ставень в средней части окна распахнут наподобие двери.

На тяжелую ткань легла изнутри чья-то тень, затем штору отдернули; уже поднимаясь по ступеням, я услышал нежный шепот:

– Ричард, ах, Ричард! Милый мой, приди! Приди же скорее! Как долго ждала я этой минуты!

О небо, она была прекрасна! Любовь моя достигла высшего накала. В порыве восторга я жаждал сразиться с настоящей опасностью, достойной этого восхитительного создания. После первого бурного приветствия она усадила меня на диван подле себя, и несколько минут мы беседовали. Она сообщила мне, что граф с похоронною процессией отбыл на Пер-Лашез и теперь они проехали, должно быть, не меньше мили; а вот и драгоценности – и она торопливо показала мне раскрытую шкатулку, где сверкало множество весьма крупных бриллиантов.

– А это что? – спросила она.

– Сундучок, в котором находятся тридцать тысяч фунтов, – отвечал я.

– Как? И все они здесь? – воскликнула она.

– До последнего су.

– Да стоило ли брать с собою столько денег, с моими-то бриллиантами? – Она дотронулась до шкатулки. – Для меня было бы особенным счастием, когда бы ты позволил мне, пускай в первое время, обеспечивать нас обоих.

– О милая, о ангел доброты! – воскликнул я высокопарно. – Не забывай, что нам еще долго придется скрывать место нашего пребывания и избегать любого общения.

– Так, стало быть, вся сумма у тебя с собою? Ты знаешь это наверное? Ты пересчитал?

– Да, – ответил я; при этом на лице моем отразилось, возможно, некоторое недоумение. – Я только сегодня забрал деньги от банкира и при этом, разумеется, все их пересчитал.

– Немного боязно путешествовать с такими деньгами; впрочем, и с драгоценностями не меньше риска, так что разница невелика… Возьми же и поставь их покуда рядышком: сундук и шкатулку; а когда придет время ехать, ты снимешь пальто и как-нибудь их прикроешь, не то кучер догадается, что мы везем такие богатства… Теперь же, прошу тебя, задерни занавески на окне и закрой ставни.

Едва я успел это проделать, в дверь постучали.

– Не беспокойся, я знаю, кто это, – шепнула она.

Видно было, что стук ее не смутил. Она тихо подошла к двери и с минуту с кем-то шепталась.

– Это моя верная служанка; она поедет с нами. Мы сможем двинуться минут через десять, не раньше, а пока она подаст нам кофей в соседнюю комнату.

Затем графиня снова открыла дверь и выглянула.

– Пойду скажу, чтобы не брала с собою слишком много вещей: она у меня с причудами. Нет-нет, не ходи за мною – оставайся здесь, ей не нужно тебя видеть.

Она поднесла палец к губам, приказывая мне молчать, и вышла.

В моей прекрасной даме что-то изменилось. В последние несколько минут словно тень легла на ее чело; она казалась отстраненною, чуть ли не отчужденною. Отчего она так бледна? Отчего потемнели ее глаза и даже голос изменился? Может быть, произошло что-то непредвиденное? И нам грозит опасность?

Тревога моя, впрочем, тотчас улеглась. Случись подобное, она бы, конечно же, сразу мне все рассказала. И ничего нет удивительного, если перед решительным деянием она так волнуется. Графини не было дольше, чем я предполагал. От человека в моем положении вряд ли можно ожидать совершенного спокойствия, и я принялся вышагивать по комнате. Комната была невелика, и на другом ее конце имелась еще одна дверь. Не особенно задумываясь, я открыл ее и прислушался: тишина. Я находился в состоянии крайнего возбуждения и всем существом моим был устремлен к предстоящему путешествию, к будущему – в настоящем же был несколько рассеян; оттого-то я и понаделал в тот вечер немало глупостей. Во всяком случае, никакого иного объяснения у меня нет, ведь от природы я как будто не лишен сообразительности. И бесспорно, глупее всего я повел себя, не затворив сразу дверь, которую мне вовсе не следовало открывать. Увы, вместо этого я взял свечу и вошел в соседнюю комнату.

Здесь меня ожидало довольно неприятное открытие.

Глава XXIII

Чашка кофею

На голом, не покрытом ковром полу рассыпана была стружка и валялось десятка два кирпичей. Кроме того, на длинном столе стоял предмет, при виде которого мне захотелось протереть глаза.

Приблизившись, я приподнял простыню, почти не скрывавшую формы предмета. Так и есть: под простынею находился гроб, на крышке его блестела пластинка с надписью:

PIERRE DE LA ROCHE ST. AMAND

Agée de XXIII ans[36]

Я отпрянул; то было для меня двойное потрясение. Так, значит, похоронная процессия все-таки не выехала? Покойник еще здесь. Меня обманули. Так вот в чем причина столь явного замешательства графини. Она поступила бы куда благоразумнее, сообщив мне об истинном положении дел.

Я покинул эту печальную комнату и закрыл дверь. Недоверие ко мне было, несомненно, самою большою ошибкою, какую могла совершить графиня. В таком деле нет ничего опаснее взаимной неискренности. Ни о чем не ведая, я безмятежно вошел в комнату – а вдруг я случайно столкнулся бы там с человеком, которого мне следовало избегать в первую очередь?!

Размышления эти, едва начавшись, были прерваны графинею де Сент-Алир. По моему лицу она, видимо, о чем-то догадалась и тут же бросила быстрый взгляд на другую дверь.

– Ричард, дорогой, ты заметил что-нибудь… что-нибудь не то? Ты выходил из комнаты?

Я немедленно ответил «да» и честно ей все рассказал.

– Ах, я не хотела тревожить тебя понапрасну. Все это так гадко! Покойник и правда находится здесь. Но граф выехал за четверть часа до того, как я зажгла розовую лампу и приготовилась встречать тебя; тело несколько запоздало и прибыло спустя восемь-десять минут после его отъезда. Граф забеспокоился, как бы могильщики на Пер-Лашез не решили, что похороны откладываются, и не разошлись. Он ведь знал, что останки бедного Пьера непременно прибудут нынче вечером, пусть и с задержкой. И он хочет, чтобы до завтрашнего утра похороны во что бы то ни стало завершились. Гроб с телом выезжает из дому через десять минут. И тогда мы сразу можем отправляться в наше невообразимое и счастливое путешествие. Лошадей подадут к воротам; карета готова. А эти ужасные похороны… – Графиня содрогнулась, что получилось у нее очень мило. – Прошу тебя, не будем о них вспоминать!

Она отошла запереть злополучную дверь на задвижку, и, когда возвратилась, во всем ее облике сквозило такое трогательное раскаяние, что я готов был броситься к ее ногам.

– Никогда, – говорила она, умоляюще заглядывая мне в глаза, – никогда больше не посмею я обмануть моего храброго и прекрасного Ричарда, моего героя… Простил ли ты меня?

Последовала еще одна сцена страстных излияний, любовных вздохов и восторгов, правда негромких, ибо мы продолжали прислушиваться.

Наконец она предостерегающе подняла руку – знак не двигаться – и, обративши взгляд на меня, а ухо к двери, за которой находился гроб, застыла так на некоторое время и затаила дыхание. Затем, таинственно кивнув, она на цыпочках подошла к двери и снова обратилась в слух; но руку не опустила, как бы приказывая мне оставаться на месте. Вскоре она так же тихо возвратилась и шепнула: «Выносят; пойдем со мною».

Мы перешли в комнату, в которой только что происходил ее разговор со служанкою. На серебряном подносе стояли кофейник и две изящные чашки старинного фарфора, а рядом, на подносе для писем, – две рюмки и бутылка, как оказалось, с наливкою.

– Я сама тебе все подам. Здесь я твоя служанка – я так хочу! Если же ты откажешь мне в этом удовольствии, я буду думать, что ты еще сердишься.

Она наполнила чашку и передала мне кофей левой рукой, а правой нежно обняла меня за шею и, лаская мои кудри, прошептала:

– Выпей, и я тоже себе налью.

Кофей был превосходен; покончив с ним, я принял из ее рук рюмку, содержимое которой тоже выпил.

– Перейдем опять в соседнюю комнату, милый, – сказала она. – Эти ужасные люди, должно быть, уже ушли, и теперь там будет спокойнее.

– Все как ты прикажешь, – прошептал я. – Отныне я подчиняюсь тебе всегда и во всем, о моя владычица!

Сей высокий слог я почерпнул, вероятно, из канонов французской любви, какими они мне представлялись. Я по сей день стыжусь вспоминать выспренность моих речей, обращенных к графине де Сент-Алир.

– Ну что ж, тогда повелеваю тебе выпить еще одну рюмку наливки – маленькую, совсем крошечную, – весело объявила она. Все же эта женщина была само непостоянство! Похоронная мрачность, только что владевшая ею, надрыв решающей минуты – ведь на карту поставлена вся ее дальнейшая жизнь! – все будто испарилось в один миг. Она выбежала и тут же вернулась с малюсенькой рюмочкой, которую я поднес к губам и выпил, сопроводив это действие множеством нежных и изысканных слов.

Я целовал ее руки, целовал ее уста, глядел в ее прекрасные глаза и снова ее целовал; она не сопротивлялась.

– Ты зовешь меня по имени; я же не знаю имени моего божества! Скажи, как называть мне тебя?

– Называй меня Эжени. Ах, скорее бы нам стало известно друг о друге все – если, конечно, любовь твоя так же безгранична, как моя!

– Эжени! – воскликнул я и вновь принялся восторгаться, на сей раз именем возлюбленной.

Не успел я поведать ей, что жажду поскорее отправиться в путь, как внутри у меня возникло весьма странное ощущение. Оно вовсе не походило на приступ дурноты. Я не могу подобрать более подходящего определения, нежели внезапная скованность мозга: словно бы некая тонкая оболочка, если таковая на нем имеется, вдруг сжалась и совершенно утратила гибкость.

– Ричард, дорогой, что с тобою? – воскликнула она, глядя на меня испуганными глазами. – Боже мой! Ты нездоров. Умоляю тебя, присядь! Вот сюда. – Она почти силою усадила меня в кресло; я, впрочем, был не в состоянии оказать хотя бы малейшее сопротивление. Увы, приметы постигшего меня недуга были мне слишком хорошо знакомы. Я сидел, безвольно откинувшись в кресле, и не мог издать ни единого звука, ни смежить век, ни перевести взгляда, ни шевельнуть пальцем. Я пребывал в том самом жалком состоянии, в коем провел однажды несколько кошмарных часов при подъезде к Парижу в обществе маркиза д’Армонвиля.

Неудержимо было отчаяние прекрасной дамы. Она утратила, кажется, всю свою осторожность. Громко звала меня по имени, трясла за плечо, поднимала мою руку и отпускала, глядя, как она безжизненно падает; графиня на все лады упрашивала меня подать хоть какие-нибудь признаки жизни и клялась, что, если я этого не сделаю, она сейчас же покончит с собой.

Спустя минуту или две горестные восклицания вдруг прекратились. Дама замолчала и, по-видимому, совершенно успокоилась. Она деловито сходила за свечою и воротилась ко мне. Лицо ее, правда, было очень бледно, но в нем не отражалось ничего, кроме озабоченности, с некоторою даже примесью брезгливости. Она медленно повела свечою перед моими глазами, наблюдая при этом за мною; затем поставила свечу и два или три раза резко позвонила в колокольчик. Я видел, как она тщательно заперла дверь в комнату, где я только что пил кофей, и поставила наши сокровища на стол – шкатулку с драгоценностями и рядом сундучок в кожаном чехле.

Глава XXIV

Надежда

Едва графиня успела водрузить на стол мой претяжелый сундучок, как дверь с покойником отворилась и на пороге возникла фигура зловещая и неожиданная.

То был граф де Сент-Алир, который, как мне совсем недавно разъяснили, должен был находиться сейчас на пути к кладбищу Пер-Лашез. Некоторое время он недвижно, как портрет, стоял в темном дверном проеме. Тщедушная фигура его была облачена в глубочайший траур. В руке он держал черные перчатки и шляпу с черной креповой лентою.

Заметно было, однако, что граф пребывает в крайнем возбуждении; даже когда молчал, он беспрерывно поджимал губы или причмокивал и в общем имел вид злонамеренный и одновременно испуганный.

– Ну что? Эжени, миленькая, дитя мое, ну что? Все отлично, да?

– Да, – отвечала она довольно нелюбезно. – Но вы с Планаром не должны были оставлять эту дверь незапертой. Он вошел туда, – сурово продолжала она, – и принялся рассматривать все подряд; счастье еще, что он не сдвинул крышку гроба.

– Об этом должен был позаботиться Планар! – взвизгнул граф. – Ma foi![37] He могу же я за всем уследить.

Он просеменил с полдесятка осторожных шажочков к моему креслу и навел на меня лорнет.

– Месье Беккет! – несколько раз пронзительно крикнул он. – Эй! Вы что, не узнаете меня?

Затем он подошел совсем близко и внимательно всмотрелся в мое лицо; поднял и встряхнул мою руку, снова позвал по имени, после чего оставил меня в покое и сказал:

– Все вышло превосходно, моя прелестная mignonne![38] Когда это началось?

Графиня приблизилась и, стоя рядом с графом, смотрела неотрывно.

Трудно передать, как страшно глядели на меня эти две пары порочных глаз.

Дама перевела взгляд туда, где, как мне помнилось, была каминная полка; оттуда доносилось тиканье, казавшееся мне ужасно громким.

– Четыре… пять… нет, уже шесть с половиною минут, – медленно и бесстрастно произнесла она.

– Браво! Брависсимо! Ах ты, моя красавица! Венерушка моя! Ты настоящая героиня! Жанна д’Арк! Вот образцовая подруга!

Он уставился на меня со злорадным любопытством, одновременно пытаясь костлявыми стариковскими пальцами нашарить позади себя ее руку; но дама, не очень-то, смею заметить, жаждавшая его ласк, слегка отодвинулась.

– Ну все, ma chére[39], пора приниматься за дело. Что там у него? Бумажник? Или… или что?

– Да вон оно, – сказала дама, брезгливо указывая на стоявший на столе сундучок.

– Сейчас посмотрим, сколько их там, сейчас… – приговаривал он, дрожащими пальцами расстегивая ремешки. – Нужно хорошенько пересчитать, чтобы не ошибиться! Карандаш с блокнотом у меня есть… а где же ключ? Вот чертов замок! Ах ты… Что же это такое! Где ключ?

Он стоял, притоптывая ножкою от нетерпения и протягивая к графине трясущиеся руки.

– Откуда я знаю, где ключ? Поищи у него в кармане, – отвечала дама.

В следующее мгновение пальцы старого негодяя уже шарили в моих карманах. Он вытащил все, что в них находилось, и среди прочего несколько ключей.

Я пребывал точь-в-точь в том же состоянии, как тогда в карете с маркизом, и понимал, что сейчас меня будут грабить. Я не мог еще уразуметь всей драмы целиком, да и роль графини в ней оставалась туманною. Что, впрочем, немудрено, ибо женщины изрядно превосходят нас неизменным присутствием духа и артистическими талантами. Возможно, возвращение супруга и впрямь было для нее неожиданностью, а счастливая мысль исследовать содержимое моего сундука пришла графу в голову только что, на месте. Но с каждой минутою дело прояснялось, и очень скоро мне суждено было во всех подробностях постичь весь ужас моего положения.

Я ни на волосок не мог сдвинуть застывшие мои зрачки. Однако мои дальнейшие описания вполне точны, и при желании вы сами можете в этом удостовериться. Попробуйте сесть в конце просторной комнаты и уставиться в одну точку; комната войдет в поле вашего зрения целиком, за исключением небольшого пространства прямо перед глазами, но и в этом пространстве – благодаря, вероятно, преломлению лучей внутри самого глаза – можно, хотя и нечетко, различить предметы. Таким образом, почти ничто из происходившего в комнате не укрылось от моего взора.

Старик уже нашел ключ. Кожаный чехол был тотчас снят, граф отпер кованый сундучок и вывалил на стол его содержимое.

– Ага, в каждом столбике по сто наполеондоров. Один, два, три… Так, быстро записывай: тысяча наполеондоров. Один, два, три… так, хорошо. Пиши: еще тысяча. – И далее в том же духе, покуда, весьма скоро, все золото не было пересчитано. Потом пошли банкноты.

– Десять тысяч франков, пиши. Опять десять тысяч франков, записала? Еще десять тысяч; есть? Ах, что же все такие крупные купюры? Мелкими бы куда спокойнее. Запри-ка дверь. Планару ни к чему знать точную сумму: он, пожалуй, может позабыть о приличиях. Зачем ты не наказала ему брать мелкими купюрами? С этими всегда столько мороки. Ну да ладно теперь… Продолжаем, все равно уж ничего не поделаешь… Пиши: еще десять тысяч франков… Еще… Еще… – И так далее, покуда все мои денежки не были сочтены на моих глазах; я видел и слышал происходящее совершенно отчетливо, мысль моя работала с ужасающей ясностью; во всех же остальных отношениях я был мертв.

Каждую подсчитанную пачку и столбик монет граф тут же убирал обратно в сундучок и теперь, выведя наконец общую сумму, запер его, заботливо упаковал в чехол, открыл дверцу незаметного стенного шкафчика и, поместив туда шкатулку графини и мой сундучок, запер шкаф на ключ, после чего принялся с обновленною желчностью посылать проклятия на виновного в задержке Планара.

Открыв задвижку, он выглянул в темноту соседней комнаты и прислушался; затем снова притворил дверь и вернулся. Старик просто трясся он нетерпения.

– Я отложил для Планара пачечку в десять тысяч франков, – сообщил граф, ткнув пальцем в свой жилетный карман.

– Боюсь, он не захочет этим довольствоваться, – сказала дама.

– Черт возьми, что значит «не захочет»?! Что же, у него совсем совести нет? Ну так я поклянусь, что это половина от всей суммы.

Они еще раз подошли ко мне вместе и некоторое время молча озабоченно меня рассматривали; затем старый граф снова принялся поносить Планара и сличать время на своих карманных и на каминных часах. Дама казалась гораздо спокойнее. Она больше не оборачивалась в мою сторону и сидела ко мне в профиль, глядя прямо перед собою; за последние минуты она странно потемнела и подурнела и походила скорее на ведьму. При виде этого утомленного лица, с которого словно бы спала маска, последняя надежда во мне угасла. Они явно намереваются увенчать ограбление убийством. Но отчего они не разделались со мною сразу? Какой смысл откладывать расправу, усугубляя тем самым риск? Невозможно передать, как бы я ни старался, весь ужас, который пришлось мне пережить. Представьте себе кошмар наяву – когда все, что мыслимо лишь в страшном сне, происходит с вами на самом деле и нет больше сил выносить эту пытку, но момент телесной смерти все оттягивается и оттягивается, к вящему удовольствию тех, кого забавляют ваши адские муки. Причина моего состояния уже не казалась загадкою, теперь она была мне понятна.

И вот, в момент сильнейших моих страданий, которых я не умею выразить словами, дверь комнаты, где находился гроб, медленно отворилась, и на пороге появился маркиз д’Армонвиль.

Глава XXV

Отчаянье

Минутная надежда, столь зыбкая и неистовая, что сама казалась пыткою, сменилась ужасом отчаяния, лишь только произнесены были первые слова.

– Ну наконец-то, Планар, слава богу, – закудахтал граф, вцепившись обеими руками в локоть вошедшего и подводя его ко мне. – Вот, смотрите. Пока все идет прелестно, просто прелестно! Подержать вам свечку?

Мой друг д’Армонвиль, Планар, или кто он там был на самом деле, подошел ко мне, стягивая на ходу перчатки и засовывая их в карман.

– Свечу немного правее; так… – сказал он и, склонившись надо мною, принялся внимательно рассматривать мое лицо. Дотронулся до лба, провел по нему рукою, после чего некоторое время глядел мне в глаза.

– Что вы думаете, доктор? – прошептал граф.

– Сколько ему дали? – вопросом на вопрос отвечал маркиз, так неожиданно разжалованный в доктора.

– Семьдесят капель, – сказала дама.

– С горячим кофеем?

– Да, шестьдесят с кофеем и десять с наливкою.

Мне почудилось, что голос ее при этом немного дрогнул; нужно, видимо, пройти долгий путь по стезе порока, чтобы полностью избыть в себе последние внешние признаки волнения, ибо они живучи и сохраняются даже тогда, когда все доброе, что их когда-то породило, давно погублено.

Доктор меж тем продолжал разглядывать меня невозмутимо, словно собирался поместить на секционный стол и анатомировать перед студентами.

Он еще некоторое время изучал мои зрачки, затем взялся рукою за пульс.

– Так, деятельность сердца приостановлена, – пробормотал он.

Потом он поднес к моим губам нечто вроде листочка сусального золота, отворотившись при этом, чтобы не поколебать его собственным дыханием.

– Ага, – едва слышно, точно про себя, произнес он.

Расстегнув на мне сорочку, он приложил к моей груди стетоскоп. Припав ухом к другому концу трубки, прислушался, словно пытаясь уловить какой-то очень отдаленный звук, после чего поднял голову и сказал так же тихо, ни к кому не обращаясь:

– Признаков работы легких не наблюдается.

Покончив, по всей вероятности, с осмотром, он проговорил:

– Семьдесят капель, даже шестьдесят – десять я назначил про запас – должны продержать его в бесчувствии шесть с половиною часов – этого хватит с лихвой. В тот раз, в карете, я дал ему всего тридцать капель, и он показал весьма высокую чувствительность мозга. Надеюсь, однако, что доза не смертельна. Вы твердо уверены, что дали семьдесят капель, не более?

Дама подтвердила.

– Вспомните точно, – настаивал Планар. – А вдруг он сейчас умрет? Выведение из организма тут же прекратится, в желудке останутся инородные вещества, в том числе и ядовитые. Если вы сомневаетесь в дозе, лучше все-таки сделать ему промывание желудка.

– Эжени, миленькая, скажи честно, скажи как есть, – встревожился граф.

– Я не сомневаюсь, я совершенно уверена, – отвечала она.

– Когда именно это произошло? Я просил вас заметить время.

– Я так и сделала; минутная стрелка находилась ровно под ножкою купидона.

– Ну что ж, возможно, состояние каталепсии продлится часов семь. Затем он придет в себя, но организм уже очистится и в желудке не останется ни единой частички жидкости.

Во всяком случае, было утешительно, что убивать меня они пока не собирались. Лишь тот, кому довелось испытать подобное, поймет весь ужас приближения смерти; голова ваша работает ясно, любовь к жизни сильна как никогда, и ничто не отвлекает от ожидания неизбежного, неумолимого, неотвратимого…

Причины столь нежной заботы о моем желудке были весьма необычайного свойства, но я пока об этом не догадывался.

– Вы, вероятно, покидаете Францию? – спросил бывший маркиз.

– Конечно. Завтра же, – подтвердил граф.

– И в какие края намерены держать путь?

– Еще не решил, – поспешно отвечал граф.

– Ну, другу могли бы и сказать.

– Ей-богу, сам не знаю. Дельце-то оказалось неприбыльное.

– Вот как? Ну, скоро увидим.

– А не пора его уже укладывать? – спросил граф, ткнув пальцем в мою сторону.

– Да, пожалуй, надо поспешить. Готовы для него ночная рубаха, колпак и прочее?..

– Все здесь, – отозвался граф.

– Мадам. – Доктор, несмотря на чрезвычайные обстоятельства, отвесил графине поклон. – Вам, я думаю, лучше удалиться.

Дама перешла в ту комнату, где я угощался предательским кофеем, и более я ее не видел.

Граф со свечою вышел и вскоре вернулся, неся под мышкою скатанное белье; запер на задвижку одну, потом вторую дверь.

И вот, молча и проворно, они принялись меня раздевать. На это им потребовались считаные минуты.

Меня облачили в какой-то длинный, ниже пят, балахон – вероятно, ночную рубаху, о которой говорил доктор; также надет был на меня убор – точь-в-точь дамский ночной чепчик; я и представить себе не мог, чтобы подобное красовалось на голове у джентльмена; и вот – этот чепчик натянут на мою собственную голову и завязан лентами под подбородком.

Сейчас, думал я, мошенники уложат меня в постель, дабы я самостоятельно приходил в себя, а сами тем временем скроются с добычею, так что погоня уже будет напрасна.

Однако очень скоро выяснилось, что на уме у недругов совсем, совсем иное.

Граф вместе с доктором удалились за дверь, располагавшуюся прямо передо мною. Некоторое время слышны были только приглушенные голоса и шарканье, потом продолжительный стук и грохот; потом шум прекратился, потом начался снова. Наконец они появились в двери – оба пятились спиною ко мне, волоча по полу какой-то предмет, но я не мог за ними рассмотреть какой, покуда они не подтащили его почти к самым моим ногам. И тогда – о милосердный Боже! – я увидел. То был гроб, стоявший в соседней комнате. Теперь они установили его возле моего кресла. Планар сдвинул крышку. Гроб был пуст.

Глава XXVI

Развязка

– Карета уже стоит у крыльца, и лошади как будто неплохие, а по пути мы их еще сменим, – говорил Планар. – Конечно, придется накинуть людям наполеондор-другой: в три часа с четвертью надобно со всем управиться. Ну, начнем; я поднимаю его стоймя, а вы заводите ноги на место, придерживаете и хорошенько подтыкаете под них рубаху.

В следующее мгновение, как и было обещано, я уже висел в объятиях Планара; ноги мои перекинули через борт гроба, и из этого положения меня постепенно опускали, покуда затылок мой не коснулся деревяшки. Затем тот, кого именовали Планаром, уложил мои руки вдоль тела, заботливо поправил оборки савана на груди и разогнал складки, после чего встал в изножье гроба и произвел общий осмотр, коим, по-видимому, остался вполне доволен.

Граф аккуратно собрал только что снятую с меня одежду, проворно ее скатал и запер, как я позднее узнал, в один из трех стенных шкафчиков, расположенных под панельною обшивкой.

Теперь я постиг их жуткий план: гроб предназначался для меня; «похороны кузена» – всего лишь подлог для обмана следствия; я сам отдал все необходимые распоряжения на кладбище Пер-Лашез, расписался в книге и оплатил погребение вымышленного Пьера де Сент-Амана, на месте которого в этом гробу буду лежать я; пластинка с его именем останется навсегда над моею грудью, гора глины придавит меня сверху; после нескольких часов каталепсии уготовано мне пробуждение в могиле, для того только, чтобы умереть самой ужасной смертью, какую можно вообразить. Случись кому впоследствии из любопытства или из подозрительности выкопать гроб и произвести осмотр тела, никакими химическими анализами нельзя будет установить следы яда, и самое тщательное исследование не обнаружит признаков насильственной смерти.

Я сам немало поусердствовал, чтобы сбить с толку полицию, сам подготовил собственное исчезновение и даже успел отписать моим немногочисленным корреспондентам в Англии, чтобы не ждали от меня вестей по меньшей мере недели три.

И вот, в минуту преступного моего ликования, смерть настигает меня, и спасения нет! В панике я попробовал молиться Богу, но в сознании промелькнули лишь грозные мысли о Страшном суде и вечных муках, да и они поблекли перед неотвратимостью более близкой расплаты.

Нет нужды вспоминать жуткие, леденящие душу мысли, обуявшие меня в тот миг; к тому же они все равно не поддаются передаче. Посему ограничусь изложением дальнейших событий, которые навеки и до мельчайших подробностей остались запечатленными в моей памяти.

– Пришли могильщики, – сообщил граф.

– Пусть подождут за дверью, покуда мы закончим, – отвечал Планар. – Будьте любезны, приподнимите-ка нижний конец, а я возьмусь с широкого края.

Мне недолго пришлось гадать, чтó они собираются делать: пять секунд спустя что-то скользнуло в нескольких дюймах от моего лица, совершенно прекратив доступ света и заглушив голоса. Начиная с этого момента до моих ушей доносились только громкие и отчетливые звуки; и самым отчетливым из всех стал скрежет отвертки, загонявшей в дерево шурупы поочередно, один за другим, – никакие громы и молнии Страшного суда не могли бы поразить меня сильнее этого простенького скрежетания.

Дальнейшее я вынужден передавать с чужих слов, поскольку сам ничего не видел, да и слышал лишь урывками и недостаточно ясно для связного рассказа.

Прикрутив крышку, эти двое прибрали комнату и чуть подвинули мой гроб, выравнивая его по половицам; при этом граф особенно беспокоился, как бы не оставить беспорядка или следов спешки, кои могли породить ненужные домыслы и подозрения.

Когда с этим было покончено, доктор Планар отправился звать людей, чтобы вынесли гроб и поставили его на катафалк. Граф натянул черные перчатки, вытащил белоснежный носовой платок и превратился в живое воплощение скорби. Он стоял у изголовья гроба, ожидая Планара и могильщиков; вскоре послышались торопливые шаги.

Первым появился Планар. Он вошел через ту дверь, за которой первоначально находился гроб. Поведение его изменилось: в нем чувствовалась какая-то развязность.

– Господин граф, – сказал он с порога, пока в комнату вслед за ним входили еще человек шесть. – К сожалению, я должен вам объявить о совершенно непредвиденной задержке. Вот месье Карманьяк из полицейского департамента; он говорит, что, по имеющимся у них сведениям, в здешней округе припрятаны большие партии английских, и не только английских, контрабандных товаров и часть их находится в вашем доме. Зная вас, я взял на себя смелость утверждать, что сведения эти совершенно ложные и что вы по первому требованию и с превеликим удовольствием позволите ему осмотреть любую комнату, шкаф или кладовую в вашем доме.

– Вне всякого сомнения! – воскликнул граф самым решительным тоном, хотя и несколько побледнев. – Благодарю вас, друг мой, вы предупредили мой ответ. Я предоставлю этим господам ключи от всего дома, как только мне любезно сообщат, что за контрабанду они намерены здесь обнаружить.

– Прошу прощения, господин граф, – суховато отвечал Карманьяк, – я имею указания не разглашать цель наших поисков; однако этот ордер, я полагаю, убедит вас в том, что право на обыск у меня есть.

– Но я надеюсь, месье Карманьяк, – вмешался Планар, – вы разрешите графу присутствовать на похоронах его родственника, который, как видите, лежит здесь, – он указал на пластинку с именем, – а у дверей дожидается катафалк, чтобы доставить гроб на Пер-Лашез.

– Сожалею, но этого я разрешить не могу: на сей счет мне также даны самые четкие указания. Я, впрочем, задержу вас совсем немного. Господин граф, надеюсь, не думает, что его в чем-то подозревают; но служба есть служба, и я обязан вести себя так, будто подозреваю всех и каждого. Приказано обыскать – я обыскиваю; иногда, знаете ли, случаются любопытные находки в самых неожиданных местах. Мало ли что может оказаться, к примеру, в этом гробу.

– Там лежит тело моего родственника, господина Пьера де Сент-Амана, – оскорбленно вскинулся граф.

– Вот как? Стало быть, вы его видели?

– Видел ли я его? О да, я часто видел бедного мальчика! – Воспоминания явно растрогали графа.

– Я имею в виду тело.

Граф украдкою взглянул на Планара.

– Н-нет, месье… То есть да, месье, но только мельком. – Снова взгляд в сторону Планара.

– Однако этого хватило, чтобы опознать его? – предположил Карманьяк.

– Конечно… Еще бы! Я тотчас его опознал, вне всяких сомнений. Как! Не опознать с первого взгляда Пьера де Сент-Амана? О нет! Мы слишком хорошо с ним были знакомы…

– Вещицы, которые я ищу, занимают совсем мало места; а жулики, знаете ли, бывают иногда изобретательны. Давайте-ка снимем крышку гроба.

– Извините, месье, – решительно заявил граф, подходя к гробу сбоку и простирая над ним руку, – но я не могу позволить вам осквернять память покойного такими недостойными действиями.

– Никакого осквернения, месье, мы только приподнимем крышку – и все. Вы, господин граф, будете при этом присутствовать, и, если все сложится так, как мы надеемся, вам представится случай бросить еще один, поистине последний взгляд на возлюбленного вашего родственника.

– Месье, это невозможно.

– Господин граф, я нахожусь при исполнении моего долга.

– И кроме того, эта штука… отвертка… она сломалась, когда завинчивали последний шуруп. Клянусь честью: кроме тела, в гробу ничего нет.

– Ах, господин граф, конечно же, вы уверены, будто ничего нет; но вы просто не знаете всех уловок, к каким иногда прибегают слуги, а ведь многие из них ушлые контрабандисты. Эй, Филипп, сними-ка с гроба крышку.

Граф возражал; однако Филипп, лысый конопатый малый, похожий на кузнеца, разложил на полу кожаную сумку с инструментами, выбрал в ней, предварительно осмотрев гроб и поковыряв ногтем шляпки шурупов, подходящую отвертку и ловко крутанул каждый шуруп; они поднялись в ряд, как грибочки. Крышку сняли. Свет, которого я не чаял уж больше увидеть, хлынул мне в глаза, но угол зрения оставался прежним: я глядел прямо перед собою, как в тот миг, когда впал в каталепсию. Теперь я недвижно лежал на спине, и, следовательно, взор мой упирался в потолок. Затем увидел я озабоченно склоненное надо мною лицо Карманьяка: в глазах его, показалось мне, не мелькнуло и тени узнавания. Господи! Когда бы я был способен издать хоть один звук! С противоположной стороны ко мне склонялась темная сморщенная физиономия презренного графа; заглядывал и лжемаркиз, но лицо его не попадало в поле моего зрения, а потому расплывалось; мелькали также другие лица.

– Да, – сказал Карманьяк, выпрямляясь, – вижу, что контрабанды нет.

– Будьте добры теперь распорядиться, чтобы человек ваш накрыл гроб крышкою и завинтил шурупы, – смелея, проговорил граф. – Пора ехать, должны же мы его за… захоронить. Могильщики и так получают жалкие гроши за ночную работу, а мы часами держим их в прихожей…

– Не волнуйтесь, граф де Сент-Алир, скоро вы уедете. Относительно гроба я распоряжусь.

Граф взглянул на дверь и увидел в ней жандарма; в комнате находились еще два-три дюжих молодца, весьма угрюмого вида и в той же форме. Старик проявлял все большее беспокойство; почва словно бы уходила у него из-под ног.

– Поскольку господин Карманьяк препятствует моему участию в похоронах, я вынужден просить вас, Планар, вместо меня присутствовать на погребении моего родственника.

– Еще несколько минут, – повторил непоколебимый Карманьяк. – Сперва я попрошу вас передать мне ключик вон от того шкафчика. – И он указал на дверцу, за которой только что была заперта моя одежда.

– Я… собственно, не возражаю, – промолвил граф, – да, я не возражаю; только им не пользовались целую вечность. Сейчас пошлю кого-нибудь поискать ключ.

– О, если у вас нет его при себе, нет нужды беспокоиться. Филипп, достань-ка отмычки. Надо открыть вот эту дверцу. Чьи здесь вещи? – спросил Карманьяк, когда шкаф был вскрыт и из него извлечена одежда, сложенная туда пятью минутами ранее.

– Не знаю, – отвечал граф. – Понятия не имею, что там. С год назад я выгнал одного жуликоватого слугу по имени Лабле, у него был ключ; видать, его одежда там и осталась. А при мне этот шкаф лет десять уж не открывали, а то и более.

– Глядите-ка: визитные карточки; а вот носовой платок с вензелем… «Р. Б.». Все это, судя по всему, было украдено у человека по фамилии Беккет… Р. Беккет; на карточке обозначено: «Мистер Беккет, площадь Беркли». Надо же, тут и часы, и связка печаток, притом на одной из них те же инициалы – «Р. Б.». Этот ваш Лабле был, верно, законченный пройдоха…

– Вы правы, месье, законченный!

– Сдается мне, – продолжал Карманьяк, – что все эти вещи он украл у лежащего в гробу человека, который в таком случае оказывается уже не господином де Сент-Аманом, а господином Беккетом. Ибо, как это ни удивительно, но часы все еще идут! Думаю, однако, что господин Беккет не мертв, его пока просто опоили ядом. Николас де ла Марк, граф де Сент-Алир! За ограбление и попытку убийства этого человека вы арестованы.

В следующий миг мерзавец был взят под стражу. Гнусный его голос, в котором обыкновенно слышалось старческое дребезжание, неожиданно окреп; то квакая, то взвизгивая, граф протестовал, угрожал и возносил нечестивые призывы к Господу нашему, который «будет судить тайные дела человеков»! Так, с криками и стенаниями, он был выведен из комнаты и препровожден в карету к своей прекрасной – уже арестованной – сообщнице, тоже уже арестованной; в сопровождении двух жандармов они немедленно выехали в направлении тюрьмы Консьержери.

К общему хору голосов в комнате прибавились еще два, весьма отличные от остальных. Один принадлежал бравому полковнику Гаярду, которого лишь с трудом удавалось удерживать до сих пор в соседней комнате; второй был голос добрейшего моего приятеля Уистлвика, призванного меня опознать.

Сейчас я постараюсь вам поведать, как провалилось это чудовищное и изощренное посягательство на мою жизнь и собственность. Но сперва завершу рассказ о себе. Под руководством Планара, такого же законченного негодяя, как и остальные члены шайки, но действовавшего на сей раз в интересах следствия, меня поместили в горячую ванну, после чего уложили в теплую постель под открытое окно. Эти простые средства привели меня в чувство за три часа, в противном случае я оставался бы в оцепенении около семи.

Свои гнусные делишки мошенники обстряпывали скрытно и умело. Все их жертвы сами, подобно мне, послушно плели сеть таинственности, помогая злодеям губить себя легко и без особого риска.

Было, разумеется, начато расследование и раскопано несколько могил на Пер-Лашез. Эксгумированные трупы, однако, слишком долго пролежали в земле и совершенно разложились, так что опознать удалось лишь один; в том случае все распоряжения по похоронам отдавал некий Габриэль Гаярд, он же оплатил счета и подписал необходимые бумаги. То, что это был именно Гаярд, а не подставное лицо, подтвердил служащий погребальной конторы, который по случайности знал его прежде. Ловушка, что подготовлена была для меня, сработала с Гаярдом вполне успешно. Родственник, для которого заказывалась могила, оказался чистейшей выдумкой: Габриэлю Гаярду самому пришлось лечь в гроб, на крышке которого, как и на могильной плите над ним, начертано было вымышленное имя. Такое же сомнительное удовольствие умереть под псевдонимом ждало и меня.

Любопытным образом проходило опознание этого трупа. Когда-то, лет за пять до таинственного исчезновения Габриэля Гаярда, лошадь под ним понесла, и он упал с нее весьма неудачно: потерял несколько зубов, глаз и вдобавок получил перелом правой ноги чуть выше колена. Он старался по мере возможности скрывать от окружающих эти благоприобретенные физические изъяны, и теперь в глазнице скелета красовался вставленный в свое время стеклянный глаз, хотя и изрядно ввалившийся; изготовивший глаз «художник» узнал его без труда.

Еще проще оказалось опознать искусно сработанные вставные зубы, которые самолично подгонял один из лучших парижских дантистов. Благодаря неординарности случая зубной мастер сохранил слепки с готового изделия, и слепки эти в точности соответствовали золотым коронкам, обнаруженным у черепа во рту. Также и след от перелома над коленом нашелся как раз в том месте, где некогда срослась конечность Габриэля Гаярда.

Полковник Гаярд, приходившийся ему младшим братом, был взбешен исчезновением Габриэля, а еще более – его денежек: он давно уже рассматривал их как причитавшийся ему по закону памятный подарок, который младшему брату так или иначе придется принять, когда бы смерть ни избавила старшего от тягот бытия. Благодаря своей хваленой проницательности он довольно скоро заподозрил, что граф де Сент-Алир и его прекрасная спутница – графиня или кем уж она ему приходилась – обобрали его братца; к этому подозрению примешивались и другие, более зловещие догадки, но поначалу то были лишь плоды слепой ярости, которая, как известно, не нуждается в доводах разума.

В конце концов полковник каким-то образом вышел на верный след. Подлец Планар вовремя почуял, что шайке, и ему в том числе, грозит опасность. Тогда он выговорил для себя условия и стал осведомителем. Потому-то Карманьяк и появился в Шато де ла Карк в самый решающий момент, когда все было готово, чтобы взять сообщников Планара с поличным, выдвинув при этом безупречное обвинение.

Не стану описывать тщание, с каким полиция собирала улики. Упомяну лишь, что в замок вместе с жандармами приехал сведущий врач, который, если бы Планар вдруг не пожелал сотрудничать, мог провести необходимое медицинское освидетельствование.

Моя поездка в Париж, как вы уже поняли, оказалась не такой приятной, как я предвкушал. Я сделался главным свидетелем обвинения в этом cause célèbre[40] со всеми вытекающими из этого завидного положения последствиями. Оказавшись, как выразился мой друг Уистлвик, «на волоске от неминуемой гибели» и чудесным образом спасшись, я простодушно рассчитывал на благосклонный интерес ко мне парижского общества, на деле же, к моему глубокому разочарованию, стал лишь объектом добродушных, но уничижительных насмешек. Я был balourd, benêt, un âne[41] и фигурировал даже в газетных карикатурах. Я превратился в своего рода народного героя, однако

Бремя чести, столь нежданной,

Было тяжко для меня,

и я бежал от этой чести при первой возможности, так и не успев навестить моего друга, маркиза д’Армонвиля, в его гостеприимном клеронвильском замке.

«Маркиз» вышел из этой истории безнаказанным. Граф, его сообщник, был казнен. Прекрасная Эжени, благодаря смягчающим обстоятельствам – состоявшим, сколько я мог судить, в ее замечательной наружности, – отделалась шестью годами заключения.

Полковнику Гаярду возвратили часть денег его брата, изъяв их из довольно скромного состояния графа и soi-disant[42] графини, – что, вкупе с казнью графа, весьма воодушевило полковника. Нисколько не настаивая на возобновлении нашего поединка, он, напротив, милостиво жал мне руку и уверял, что раны, нанесенные набалдашником моей трости, получены им в честной, хотя и проведенной без некоторых формальностей дуэли, так что у него нет причин сетовать на допущенные нарушения.

Мне остается упомянуть лишь две детали. Кирпичи, что видел я в комнате около гроба, лежали до того, обернутые соломою, в гробу – для веса, дабы пресечь подозрения и кривотолки, какие могли возникнуть в связи с прибытием в замок пустого гроба.

И во-вторых, гранильщик, осмотрев великолепные бриллианты графини, заявил, что фунтов за пять их, пожалуй, можно было бы продать какой-нибудь актрисе, которой потребуются фальшивые драгоценности для роли королевы.

Что касается графини, то за несколько лет до событий она считалась одной из самых способных актрис во второразрядном парижском театрике; там ее и подобрал граф, сделав своей главною сообщницей.

Именно она, искусно изменив внешность, рылась в моих бумагах в карете в тот памятный ночной переезд в Париж. Она же сыграла колдуна на балу в Версале. В отношении меня сия сложная мистификация имела целью поддержать мой интерес к графине, каковой в противном случае, опасались они, мог постепенно угаснуть. При помощи того же паланкина предполагалось воздействовать также на жертвы, намеченные после меня; однако о них нет надобности здесь говорить. Появление настоящего трупа – добытого с помощью поставщика, снабжавшего парижских анатомов мертвыми телами, – не подвергало мошенников никакому риску, зато добавляло таинственности и подогревало интерес к новому пророку – в особенности среди тех простаков, коих он удостоил своей беседою.

Остатки лета и осень я провел в Швейцарии и Италии.

Не берусь судить о том, умудрил ли меня сей опыт, но был он воистину горек. Жуткое впечатление, произведенное на меня этой историей, во многом имело, несомненно, чисто нервическую природу и вскоре прошло; однако остались другие чувства, более глубокие и серьезные. Они сильнейшим образом повлияли на всю мою последующую жизнь и помогли прийти – хотя годы спустя – и к некоторым серьезным мыслям. Я не устаю благодарить всемилостивого нашего Творца за этот ранний и страшный урок, преподанный мне на пути греха.

Кармилла

Пролог

В записке, которая была приложена к нижеследующему повествованию, доктор Хесселиус дает подробный комментарий и ссылается на свой трактат, посвященный тому же предмету, что и данный манускрипт.

Трактат, свидетельствующий, как и все прочие труды доктора, о проницательности и обширных познаниях автора, примечателен еще и тем, что таинственные явления анализируются в нем сжато и с недвусмысленной ясностью. Надобно заметить, что в собрании трудов этого поразительного человека данный трактат составит всего лишь один том из многих.

Публикуя рассказ остроумной леди исключительно ради развлечения публики, я считаю неуместным чем-либо его предварять; таким образом, по зрелом размышлении я решил не помещать здесь ни резюме, ни выдержек из рассуждений многоученого доктора по поводу предмета, который (как он заявляет) «затрагивает, вероятно, сокровеннейшие тайны нашего двойственного существования и его промежуточных форм».

Ознакомившись с манускриптом, я, привлеченный умом и аккуратностью, свойственными, по-видимому, давней корреспондентке доктора Хесселиуса, пожелал и сам вступить с нею в переписку. К своему немалому огорчению, я узнал, однако, что ее уже нет в живых.

Впрочем, она едва ли смогла бы многое добавить к своему столь точному и обстоятельному (я полагаю) рассказу, который следует ниже.

Глава I

Детский испуг

Мы живем в Штирии, в Австрии. Богачами нас не назовешь, но обитаем мы в замке, или schloss’e[43]. Скромного дохода в этих краях хватает на все с избытком. Восемь-девять сотен в год делают чудеса. При всей нашей бедности мы слывем здесь состоятельными людьми. Мой отец – англичанин, я ношу английскую фамилию, хотя в Англии никогда не была. Но, живя здесь, в этих уединенных и неприхотливых местах, где все так удивительно дешево, я в самом деле не вижу, каким дополнительным комфортом или даже роскошью мы могли бы обзавестись, будь у нас много больше денег.

Мой отец состоял на австрийской службе. Уйдя в отставку и располагая пенсией и наследством, он купил по дешевке это феодальное владение и немного земли при нем.

Невозможно себе представить окружение более живописное и уединение более полное. Замок стоит на небольшой возвышенности в лесу. Дорога, очень старая и узкая, проходит перед подъемным мостом (он ни разу на моей памяти не поднимался); наполненный водой ров обнесен частоколом и служит пристанищем множеству лебедей и белым флотилиям водяных лилий.

Над всем этим красуется schloss: многооконный фасад, башни, готическая капелла.

Перед воротами замка лес отступает, образуя очень живописную, неправильных очертаний поляну, а направо крутой готический мост переносит дорогу через речной поток, петляющий в густой тени леса.

Я уже говорила, что место это очень уединенное. Судите сами: если смотреть от двери холла в сторону дороги, то лес, среди которого стоит наш замок, простирается на пятнадцать миль вправо и на двенадцать влево. Ближайшая обитаемая деревня находится на расстоянии семи ваших английских миль. Ближайшим обитаемым замком издавна был schloss старого генерала Шпильсдорфа, почти в двадцати милях вправо.

Я сказала «ближайшая обитаемая деревня», потому что всего лишь в трех милях к западу, то есть в направлении замка генерала Шпильсдорфа, есть разрушенная деревня, в ней причудливая маленькая церковь; теперь она стоит без крыши. В боковом приделе – заброшенные могилы гордого рода Карнштайн, ныне угасшего; этот род владел некогда château[44], теперь тоже опустевшим, который возвышается в чаще леса над молчаливыми руинами городка.

Почему обезлюдели эти странные и меланхолические места? По сему поводу существует легенда, которую я поведаю вам в другой раз.

Теперь я должна вам рассказать, сколь немногочисленное общество собирается за обеденным столом в нашем замке (я не говорю здесь о слугах и жильцах примыкающих к замку строений). Слушайте и удивляйтесь! Это всего-навсего мой отец, самый добрый человек на земле, но уже немолодой, и я. В то время, о котором я рассказываю, мне было всего лишь девятнадцать. С тех пор минуло восемь лет. Я и мой отец – вот и вся семья владельцев замка. Моя мать, дворянка из Штирии, умерла, когда я была совсем маленькой, но почти с самого младенчества меня опекала моя добрая гувернантка. Ее полное приветливое лицо было знакомо мне всегда, сколько себя помню. Это мадам Перродон, уроженка Берна. Ее забота и добродушие частично возместили мне потерю матери, о которой у меня даже не осталось воспоминаний, так рано я ее лишилась. Мадам была третьей персоной за нашим обеденным столом. Была и четвертая, мадемуазель де Лафонтен, дама, которую, думаю, можно назвать «воспитательницей манер». Она говорила на французском и немецком, мадам Перродон – на французском и ломаном английском; добавьте сюда наш с отцом английский, на котором мы говорили каждый день, отчасти чтобы не забыть этот язык, отчасти из патриотических побуждений. В результате получался вавилон, вызывавший насмешки посторонних. Не буду пытаться воспроизвести его в этом рассказе. Были еще две-три молодые дамы, примерно моего возраста, мои подруги, которые время от времени гостили у нас; а я иногда, в свою очередь, бывала в гостях у них.

Вот и все общество, которым мы довольствовались; но были еще, конечно, случайные визиты «соседей», которых отделяли от нас всего каких-то пять или шесть лиг. Тем не менее могу вас заверить, жизнь моя была довольно уединенной.

Мои благоразумные гувернантки контролировали меня лишь настолько, насколько это было возможно в случае с довольно избалованной девушкой, единственный родитель которой во всем предоставлял ей едва ли не полную свободу.

С детства не могу забыть один эпизод, который произвел на меня ужасное впечатление, не изгладившееся до сих пор. Это одно из моих самых ранних детских воспоминаний. Некоторые сочтут его столь незначительным, что не стоило бы и упоминать его здесь. Но скоро вы поймете, почему я о нем рассказываю. Детская комната, в которой жила я одна, находилась в верхнем этаже замка и представляла собой обширное помещение с высоким дубовым потолком. Мне было тогда шесть лет, не больше. Однажды ночью я проснулась, огляделась, не вставая с кровати, и обнаружила, что горничной в комнате нет. Не было и няни, и я решила, что осталась одна. Я не испугалась, потому что принадлежала к числу тех счастливых детей, которым, стараниями взрослых, никогда не приходилось слышать рассказов о привидениях, волшебных сказок и всего прочего, что заставляет нас прятать голову под одеяло, когда внезапно заскрипит дверь или задрожит пламя погасающей свечи и на стене запляшет тень от столбика кровати, вытягиваясь в сторону твоего лица. Я была лишь обижена и раздосадована, обнаружив, что мной, как я решила, пренебрегли, и начала хныкать, готовясь зареветь во весь голос, но тут, к своему удивлению, увидела у края кровати строгое, но очень красивое лицо, смотревшее на меня. Это была молодая женщина, которая стояла на коленях, положив руки на одеяло. Приятно пораженная, я перестала хныкать. Женщина приласкала меня, легла в мою постель и с улыбкой притянула меня к себе. Сладостное чувство покоя сразу же овладело мной, и я снова заснула. Проснулась я, внезапно ощутив, будто две иглы одновременно очень глубоко вонзились мне в грудь. Я громко закричала. Женщина отпрянула, не спуская с меня глаз, а затем соскользнула на пол и, как мне показалось, спряталась под кроватью.

Тут только я действительно испугалась и завопила во всю мочь. Няня, горничная, экономка вбежали в комнату, выслушали мой рассказ и принялись на все лады истолковывать услышанное, всячески стараясь тем временем меня успокоить. Но я, хотя и была еще ребенком, заметила на их лицах бледность и непривычную тревогу. Они заглядывали под кровать, под столы, осматривали комнату, рывком открывали шкафы, а экономка прошептала няне: «Потрогайте эту вмятину на постели – там кто-то лежал, чем угодно могу поклясться; это место еще теплое».

Помню, как обнимала и целовала меня горничная и как все три женщины осматривали мою грудь – то место, где чувствовалась боль от укола, – и объявили, что никаких следов не обнаружили.

Экономка и две другие служанки остались дежурить на всю ночь, и с тех пор, пока мне не исполнилось четырнадцать лет, в детской всегда находилась какая-нибудь из служанок.

Происшествие это надолго расстроило мои нервы. Послали за доктором; это был бледный пожилой человек. Хорошо помню его длинное мрачное лицо, слегка рябое, и каштановый парик. Долго еще он приходил к нам через день и давал мне лекарство, которое я, разумеется, терпеть не могла.

На следующее утро после этого видения я все еще была напугана до полусмерти и не соглашалась оставаться одна ни на минуту, даже при свете дня.

Помню, как пришел наверх мой отец, как он стоял у кровати, весело что-то говорил, задал много вопросов няне и громко смеялся над одним из ответов; как он похлопал меня по плечу, поцеловал, сказал, чтобы я не боялась, что все это был сон и ничего больше и вреда от него не будет.

Но я не успокоилась, ибо знала, что визит странной женщины был не сном, и я ужасно боялась.

Немного утешило меня уверение горничной, что это она приходила в спальню и легла в кровать рядом со мной и что спросонья я не узнала ее лица. Однако и это не вполне удовлетворило меня, хотя слова горничной подтвердила няня.

Помню, как в тот же день в комнату вошел почтенный старый человек в черной сутане в сопровождении няни и экономки, немного поговорил с ними, потом со мной – очень ласково. Лицо у него было милое и доброе. Он сказал мне, что сейчас они будут молиться, соединил мои руки и попросил меня тихо повторять, пока они молятся: «Господи, внемли всем молящим за нас, во имя Господа нашего Иисуса». Думаю, слова были именно такие, потому что я часто повторяла их про себя, а няня и годы спустя велела мне включать эти слова в мои молитвы.

Я очень хорошо помню задумчивое, ласковое лицо этого седовласого человека в черной сутане, помню, как он стоял в этой скромно отделанной коричневой комнате с высоким потолком, среди неуклюжей мебели в стиле, бывшем в моде триста лет назад; как скудный свет рассеивал сумрак, проникая через маленькое окно с частым переплетом. Священник преклонил колени, три женщины сделали то же, и он громко молился дрожащим голосом – как мне показалось, очень долго. Я позабыла всю мою жизнь, предшествовавшую этому событию, и некоторый период после него тоже смутен; но сцены, которые я только что описала, выступают из тьмы подобно живым фантасмагорическим картинкам.

Глава II

Гостья

А теперь я собираюсь поведать о событиях столь необыкновенных, что лишь при полном доверии ко мне вы не примете эту историю за выдумку. Тем не менее они не только произошли в действительности, но я сама была их участницей.

Был чудесный летний вечер. Отец пригласил меня, как иногда делал и прежде, совершить вместе с ним небольшую прогулку вдоль опушки леса, по той красивой большой поляне перед замком, о которой я уже говорила.

– Генерал Шпильсдорф не сможет в ближайшие дни к нам приехать, – сказал отец во время прогулки.

Генерал собирался погостить у нас несколько недель, и мы ожидали его прибытия на следующий день. Он должен был привезти с собой молодую даму, свою племянницу и воспитанницу, мадемуазель Райнфельдт, которую я никогда не видела, но, по описаниям, представляла как весьма очаровательную девушку и надеялась провести в ее обществе много счастливых дней. Молодая дама, живущая в городе или в окружении многочисленных соседей, и представить себе не может, как я была разочарована. Этот визит и связанное с ним новое знакомство заполняли мои мысли и мечты уже много недель.

– А когда же он приедет? – спросила я.

– До осени не приедет. Не раньше чем через два месяца, думаю, – ответил отец. – И я теперь очень рад, дорогая, что ты так и не познакомилась с мадемуазель Райнфельдт.

– Почему? – Я испытывала одновременно и разочарование и любопытство.

– Потому что молодая леди умерла. Я совсем забыл, что не сказал тебе об этом, но тебя не было в комнате, когда я вечером получил письмо от генерала.

Я была потрясена. В своем первом письме, шесть или семь недель назад, генерал Шпильсдорф упоминал, что его племяннице нездоровится, но там не было даже отдаленного намека на такую опасность.

– Вот письмо генерала, – сказал отец, протягивая мне письмо. – Он не помнит себя от горя; похоже, им овладело отчаяние, когда он писал это письмо.

Мы уселись на грубо сделанную скамью под величественными липами. Солнце во всем своем меланхолическом великолепии садилось за лесом; река, которая течет мимо нашего дома в сторону упомянутого уже мной старого готического моста, в двух шагах от нас огибала одну за другой купы стройных деревьев, отражая в своем потоке постепенно блекнувшее малиновое небо. Письмо генерала Шпильсдорфа было таким необычным, страстным, местами противоречивым, что я прочла его дважды, во второй раз вслух для отца, и все еще не могла в нем разобраться; оставалось разве что предположить, что генерал от горя повредился рассудком.

В письме было сказано:

«Я потерял мою дорогую дочь – я ведь был привязан к ней, как к дочери. В последние дни болезни моей дорогой Берты я был не в силах написать Вам. До этого мне и в голову не приходило, какая опасность ей грозит. Я ее потерял, а теперь мне известно все, но слишком поздно. Она умерла в невинной умиротворенности, в блаженной надежде на вечное спасение. Виной всему тот дьявол, который предательски воспользовался нашим легкомысленным гостеприимством. Я думал, что дал приют в своем доме невинности, веселью – душе, во всем подобной утраченной мной Берте. Боже! Как я был глуп! Благодарю Тебя за то, что дитя мое умерло, не ведая причины своих страданий. Она отошла в лучший мир, не имея ни малейшего представления ни о природе своей болезни, ни об отвратительных страстях, повлекших за собой все эти несчастья. Я посвящу остаток своих дней поискам этого чудовища, чтобы уничтожить его. Мне сказали, что можно надеяться на успех моего благого и праведного дела. Пока что я блуждаю в потемках. Проклинаю свое самодовольное неверие, свое презренное высокомерие, слепоту, упрямство – но поздно. Я не могу сейчас писать или говорить яснее. Мысли путаются. Как только немного приду в себя, я какое-то время посвящу наведению справок; возможно, для этого мне даже придется отправиться в Вену. Как-нибудь осенью, месяца через два или раньше, если буду жив, наведаюсь к Вам, с Вашего разрешения; тогда и расскажу все то, что не решаюсь сейчас доверить бумаге. Прощайте. Молитесь за меня, дорогой друг».

Такими словами заканчивалось это странное письмо. Хотя мне так ни разу и не пришлось увидеться с Бертой Райнфельдт, глаза мои наполнились слезами при этом неожиданном известии; я была и поражена и разочарована до глубины души.

Солнце уже село, и наступили сумерки, когда я вернула отцу письмо генерала.

Был мягкий ясный вечер, и мы медленно прогуливались, размышляя, что бы могли значить неистовые и отрывочные фразы, которые я только что читала. Нам предстояло одолеть еще почти милю, чтобы выбраться на дорогу, проходящую вдоль фасада замка. К тому времени уже ярко сияла луна. На подъемном мосту мы встретили мадам Перродон и мадемуазель де Лафонтен, которые с непокрытыми головами вышли полюбоваться чудесным лунным светом.

Приближаясь, мы слышали их оживленную беседу. Мы присоединились к ним на подъемном мосту и обернулись, чтобы тоже насладиться дивным зрелищем.

Поляна, по которой мы только что прогуливались, лежала перед нами. Слева узкая дорога, виясь, уходила под купы царственных дерев и терялась в лесной чаще. Справа та же дорога вела к живописному горбатому мосту, вблизи которого стояли руины башни, некогда охранявшей проход; за мостом на крутой возвышенности смутно виднелись в тени деревьев несколько серых, увитых плющом глыб.

На лугах расстилалась тонкая пелена тумана, похожая на дым, окутывая даль прозрачным покрывалом; в лунном свете кое-где мерцала река.

Более приятную, умиротворенную сцену невозможно себе представить. Новость, которую я только что услышала, придала меланхолический оттенок этому зрелищу; но ничто не могло нарушить его глубокую безмятежность, зачарованную красоту туманной панорамы.

Мы с отцом, ценителем красивых пейзажей, молча смотрели вдаль. Обе гувернантки стояли чуть позади, превозносили красоту сцены и упражнялись в красноречии по поводу лунного света.

Мадам Перродон была особа средних лет, полная, романтическая. Она и говорила и вздыхала на поэтический манер. Мадемуазель де Лафонтен (отец ее был немец, и потому она претендовала на познания в психологии, метафизике, отчасти в мистике) объявила, что такой интенсивный свет луны, как хорошо известно, указывает на особую духовную активность. Яркий свет полной луны влияет на сны, на сумасшедших, на нервных людей и прочая, и прочая; луна оказывает удивительное, жизненно важное физиологическое воздействие. Мадемуазель рассказала, что ее кузен, служивший помощником капитана на торговом судне, однажды в такую же ночь задремал на палубе, лежа навзничь, обратив лицо к луне. Ему приснилось, что какая-то старуха вцепилась когтями ему в лицо. Пробудившись, он обнаружил, что лицо его самым ужасающим образом перекосилось; с тех пор его черты так и не обрели былой симметрии.

– Луна этой ночью исполнена одилической и магнетической сил, – сказала она, – взгляните назад, на фасад замка: как вспыхивают и мерцают серебром его окна, будто невидимая рука зажгла в комнатах огни в ожидании чудесных гостей.

Бывает такое праздное состояние души, когда не хочется говорить, но звук чужой речи приятен для нашего равнодушного слуха; и я вглядывалась в даль, с удовольствием прислушиваясь к беседе, напоминавшей позвякиванье колокольчиков.

– На меня нашла хандра этой ночью, – прервал паузу отец и процитировал Шекспира, которого имел обыкновение читать вслух, чтобы не забывать английский:

Не знаю, отчего я так печален.

Мне это в тягость; вам, я слышу, тоже.

Но где я грусть поймал, нашел…[45] —

Дальше забыл. У меня такое чувство, будто нам грозит какая-то большая беда. Думаю, это имеет отношение к горестному письму бедного генерала.

В тот же миг наше внимание привлекли непривычные звуки: шум колес экипажа и стук множества копыт.

Звуки, казалось, приближались со стороны возвышенности за мостом, и очень скоро оттуда появился экипаж. Сначала по мосту проехали двое всадников, за ними последовала карета, запряженная четверкой лошадей, а замыкали процессию еще двое верховых.

По виду это был дорожный экипаж, принадлежавший знатной особе, и наше внимание было немедленно поглощено примечательным зрелищем. А через несколько мгновений события приняли совсем неожиданный оборот. Как только экипаж пересек середину круглого моста, одна из передних лошадей испугалась. Паника передалась остальным; сделав пару рывков, вся четверка пустилась в бешеный галоп, пронеслась между двумя передними верховыми и загрохотала по дороге, приближаясь к нам со скоростью урагана.

Волнение, вызванное этой сценой, переросло в тревогу, когда мы отчетливо услышали протяжные женские крики, доносившиеся из окна экипажа.

Мы все бросились вперед, охваченные любопытством и ужасом, отец молча, остальные – издавая испуганные восклицания.

Напряженное ожидание продолжалось недолго. Перед подъемным мостом замка на пути экипажа стояла с одной стороны великолепная липа, а с другой – старинный каменный крест. При виде его лошади, летевшие во весь опор, свернули в сторону, так что колесо экипажа наткнулось на выступающие корни дерева.

Мне было ясно, что сейчас произойдет. Я закрыла глаза и отвернулась, не в силах вынести это зрелище, и в то же мгновение услышала крик своих старших приятельниц, которые все видели.

Любопытство заставило меня открыть глаза. На дороге царил полнейший хаос. Две лошади лежали на земле, два колеса вращались в воздухе; мужчины снимали постромки; внушительного вида дама выбралась из экипажа и стояла, ломая руки и время от времени поднося к глазам платок. Через дверцу экипажа извлекли тем временем молодую даму, не подававшую признаков жизни. Мой милый папа, со шляпой в руках, уже стоял рядом со старшей дамой, очевидно предлагая ей воспользоваться всеми средствами, имевшимися в замке, для оказания помощи. Дама, казалось, не слышала его; она не спускала глаз со стройной девушки, которую уложили возле пригорка.

Я подошла. Молодая дама, очевидно, была оглушена, но, во всяком случае, жива. Мой отец, гордившийся своими медицинскими познаниями, ощупал запястье девушки и заверил старшую даму, объявившую себя ее матерью, что пульс, пусть слабый и неровный, все же четко различим. Дама сложила руки и обратила глаза вверх, как будто благодаря небеса, но тут же снова принялась разыгрывать сцену скорби. Некоторым людям, думаю, свойственна такая театральность.

Это была, что называется, интересная для своего возраста женщина; прежде она, должно быть, считалась красавицей. Роста она была высокого, но не худа, одета в черный бархат, довольно бледна, но с гордым и внушительным, хотя и необычайно взволнованным сейчас лицом.

– Когда же придет конец моим несчастьям и горестям? – стенала она, когда я приблизилась. – Поездка моя – это дело жизни или смерти, один час промедления все погубит. Кто знает, скоро ли мое дитя придет в себя и сможет продолжать путешествие. Придется покинуть ее; я не могу, не смею медлить. Не скажете ли, где находится ближайшая деревня? Придется оставить дочь там; вернусь я через три месяца, а до того мне не удастся ни повидать мою дорогую девочку, ни даже получить от нее весточки.

Я потянула отца за рукав и горячо зашептала ему на ухо: «Папа, пожалуйста, попроси оставить ее у нас – это будет чудесно. Ну пожалуйста».

– Если мадам доверит свое дитя заботам моей дочери и ее верной гувернантки, мадам Перродон, и разрешит ей эти три месяца погостить у нас, на моем попечении, она окажет нам этим великую честь. А мы уж приложим все усилия, чтобы сберечь доверенное нам сокровище.

– Я не могу этого сделать, сударь, это значило бы безбожно злоупотребить вашей добротой и любезностью, – отвечала дама смущенно.

– Напротив, вы бы оказали нам величайшую любезность в ту минуту, когда мы особенно в этом нуждаемся. Моя дочь только что претерпела жестокое разочарование из-за несостоявшегося визита, которого она долго ждала и который предвкушала с большой радостью. Если вы доверите молодую леди нашему попечению, это как нельзя лучше утешит мою дочь. Ближайшая деревня на вашем пути расположена далеко, и там нет такой гостиницы, где вы могли бы поместить свое дитя. Поездка же на большое расстояние для нее опасна. Если, как вы говорите, дела ваши не терпят отлагательств, придется вам расстаться с дочерью здесь, и, можете мне поверить, мы о ней позаботимся лучше, чем кто бы то ни было.

В осанке и внешности дамы сквозило нечто столь неординарное, впечатляющее, а манеры ее были столь примечательны, что, даже не видя пышности ее свиты, можно было предположить в ней важную особу.

К этому моменту экипаж был уже поднят, а лошади, вполне усмиренные, опять запряжены.

Дама бросила на свою дочь взгляд, который мне показался не таким любящим, как можно было ожидать судя по предыдущей сцене; потом она подала знак моему отцу и удалилась вместе с ним на несколько шагов, так что разговор их стал недосягаем для слуха. Лицо дамы сделалось сосредоточенным и суровым, совсем не таким, как раньше.

Я была поражена тем, что отец, казалось, не заметил этой перемены, и сгорала от любопытства: что же она нашептывала отцу почти в самое ухо с такой серьезностью и поспешностью?

На разговор дама потратила минуты две, самое большее три, потом повернулась и, пройдя несколько шагов, оказалась рядом со своей дочерью, которую поддерживала мадам Перродон. На мгновение она опустилась на колени подле дочери и зашептала ей что-то на ухо. Мадам предположила, что это было краткое благословение. Потом, быстро поцеловав девушку, вошла в экипаж, дверца закрылась, лакеи в пышных ливреях вскочили на запятки, верховые пришпорили лошадей, форейторы щелкнули хлыстами, лошади с места в карьер ударились в галоп, угрожая снова понести, и экипаж полетел прочь, сопровождаемый двумя верховыми, замыкавшими кавалькаду.

Глава III

Мы сравниваем наши впечатления

Мы провожали глазами кортеж, пока он не скрылся из виду в туманном лесу, вслед за чем замерли в ночном воздухе стук копыт и грохот колес.

Пережитое приключение можно было бы счесть галлюцинацией, если бы не присутствие молодой дамы, которая как раз открыла глаза. Лицо ее было обращено в другую сторону. Я видела только, как она подняла голову, осматриваясь, и услышала мелодичный голос, жалобно произнесший:

– Мама, где ты?

Наша добрая мадам Перродон откликнулась несколькими ласковыми фразами, стараясь успокоить ее. Потом незнакомка спросила:

– Где я? Что это за место? – И добавила: – Я не вижу экипажа. А матушка, где она?

Мадам отвечала на все ее вопросы, какие только расслышала, и постепенно молодая дама припомнила, как произошел несчастный случай, и обрадовалась, услышав, что никто не пострадал. Узнав, что мама оставила ее здесь и обещала вернуться месяца через три, она заплакала.

Я собиралась присоединиться к мадам Перродон, утешавшей незнакомку, но мадемуазель де Лафонтен, удержав меня за руку, сказала:

– Не подходите; одного собеседника ей сейчас более чем достаточно. При таких обстоятельствах малейшее возбуждение может пойти во вред.

Я подумала: «Как только ее благополучно уложат в постель, я непременно поднимусь в ее комнату».

Тем временем отец послал слугу на лошади за врачом (тот жил в двух лигах отсюда), а для молодой дамы готовили спальню.

Наконец незнакомка встала и, опираясь на руку мадам, медленно прошла по подъемному мосту к воротам замка.

Слуги уже ожидали в холле и тут же проводили девушку в ее комнату.

В качестве гостиной мы обычно использовали продолговатую комнату с четырьмя окнами, смотрящими на ров, подъемный мост и тот лесной пейзаж, который я только что описала.

Обставлена она старинной дубовой мебелью с большими резными шкафами-горками и стульями, обитыми малиновым утрехтским бархатом. Стены увешаны гобеленами. На них, заключенные в широкие золотые рамы, красуются человеческие фигуры в натуральный рост, в старинных, очень любопытных одеяниях. Представленные здесь персонажи охотятся с соколом, просто охотятся и вообще развлекаются. Комната очень уютная, не слишком официальная. Здесь мы пили чай, так как мой отец, склонный при каждом удобном случае проявлять патриотизм, настаивал на том, чтобы этот национальный напиток регулярно появлялся на столе наряду с кофе и шоколадом.

Той ночью мы сидели здесь при свечах и обсуждали вечерние происшествия.

Мадам Перродон и мадемуазель де Лафонтен присутствовали тоже. Молодая незнакомка погрузилась в глубокий сон, как только ее уложили в кровать, и обе дамы поручили ее заботам слуг.

– Как вам понравилась наша гостья? – спросила я, едва мадам вошла в комнату. – Расскажите мне о ней все.

– Я от нее в восторге, – ответила мадам. – Она, думаю, самое прелестное создание, какое я когда-либо видела; примерно вашего возраста и такая кроткая и милая.

– Она настоящая красавица, – вступила в разговор мадемуазель, которая успела на минутку заглянуть в комнату незнакомки.

– А голосок какой приятный! – добавила мадам Перродон.

– А вы заметили, когда экипаж подняли, что там была женщина, – осведомилась мадемуазель, – которая не выходила наружу, только выглядывала в окно?

Нет, мы ее не видели.

Тогда мадемуазель описала ее: отвратительная черная женщина, на голове что-то вроде цветного тюрбана. Она все время таращилась из окна экипажа, ухмыляясь и кивая в сторону обеих дам. Глаза горящие, с огромными яркими белками, зубы оскалены, будто в приступе ярости.

– А вы заметили, что за безобразный сброд эти их слуги? – спросила мадам.

– Да, – сказал отец, только что вошедший в комнату, – вид у них разбойный, в жизни не видел никого уродливей. Надеюсь, они не ограбят бедную леди в лесу. Но, правда, в ловкости этим негодникам не откажешь: вмиг все привели в порядок.

– Я бы сказала, что их утомило слишком долгое путешествие, – предположила мадам. – Вид у них неприглядный, это верно, но, кроме того, удивительно исхудавшие и хмурые лица. Честно говоря, я сгораю от любопытства; но, вероятно, молодая леди обо всем нам завтра расскажет, если будет хорошо себя чувствовать.

– Не думаю, – произнес отец, таинственно улыбаясь и покачивая головой, будто что-то скрывал от нас.

Это еще более подстегнуло мое любопытство. Очень уж мне хотелось узнать, что произошло между ним и дамой в черном бархате во время краткого, но серьезного разговора непосредственно перед ее отъездом.

Как только мы остались одни, я пустилась в расспросы. Долго уговаривать отца не пришлось.

– Не вижу особых причин от тебя это скрывать. Она говорила, что ей неловко обременять нас заботами о своей дочери; сказала, что ее дочь – девушка хрупкого здоровья, нервозная, но никакого рода припадкам не подвержена, равно как и галлюцинациям, и что она, в сущности, вполне нормальный человек. Заметь, кстати, что я никаких вопросов не задавал.

– Странно, к чему были эти оговорки? – вмешалась я. – Не вижу в них необходимости.

– Во всяком случае, это было сказано, – усмехнулся отец, – а раз ты хочешь знать все, что произошло, а не произошло почти ничего, то я не опускаю никаких подробностей. Потом моя собеседница добавила: «Я предприняла далекую поездку, жизненно важную для меня, – здесь она сделала ударение, – срочную и секретную; вернуться за дочерью мне удастся не ранее чем через три месяца. Все это время она будет хранить молчание о том, кто мы такие, откуда приехали и куда направляемся». Вот и все, что я узнал. Мать нашей гостьи очень чисто говорит по-французски. При слове «секретная» она помолчала несколько секунд, глядя мне в глаза пристально и сурово. Думаю, она придает этому большое значение. Уехала она чрезвычайно поспешно, это ты сама видела. Надеюсь, я не сделал слишком большой глупости, взяв на себя заботу об этой молодой леди.

Что касается меня, то я была в восторге. Я изнывала от нетерпения, ожидая, когда доктор наконец позволит мне увидеться и поговорить с гостьей. Вы, городские жители, даже представить себе не можете, что означает для нас, в нашей глуши, появление новых друзей.

Доктора пришлось ждать почти до часу, но уйти и лечь в постель мне было бы не легче, чем догнать пешком экипаж, уносивший княгиню в черном бархате.

Когда врач спустился в гостиную, мы услышали очень хорошие новости о состоянии пациентки. Она уже сидела, пульс стал ровным. По всей видимости, здоровье ее было в полном порядке. Она не получила никакого увечья, небольшой шок прошел, не оставив следа. Мой визит, без сомнения, не нанесет ей вреда, если мы обе захотим встретиться. Получив разрешение, я тотчас послала узнать, позволит ли мне наша гостья зайти на несколько минут в ее комнату.

Служанка немедленно вернулась с ответом, что та желает этого больше всего на свете.

Можете быть уверены, что я не замедлила воспользоваться разрешением.

Гостью поместили в одну из самых красивых комнат нашего замка, разве что не в меру величественную. На стене напротив кровати висел мрачный гобелен, изображавший Клеопатру со змеей на груди, на остальных стенах были представлены другие торжественные классические сцены. Мрачность старинных гобеленов, немного поблекших, искупалась богатой позолоченной резьбой и пышностью прочей отделки.

Горели свечи. Незнакомка сидела в кровати; на ее стройную красивую фигуру был наброшен тот самый подбитый шелком халат, расшитый цветами, которым мать прикрыла девушке ноги, когда бедняжка лежала на земле.

Что же заставило меня, когда я приблизилась к гостье с небольшой приветственной речью, мгновенно замолкнуть и отпрянуть на несколько шагов? Сейчас расскажу.

Передо мной было то самое лицо, которое я видела в детстве в столь памятную мне ночь, лицо, о котором я многие годы так часто размышляла с ужасом, когда никто не догадывался, о чем я думаю.

Лицо это, миловидное, даже красивое, в первый миг, когда я его увидела, несло на себе все тот же отпечаток меланхолии.

Но почти мгновенно на нем вспыхнула странная, подчеркнутая улыбка узнавания.

Не меньше минуты длилось молчание, и она наконец заговорила – я не смогла.

– Поразительно! – воскликнула гостья. – Двенадцать лет назад я видела ваше лицо во сне, и с тех пор оно постоянно меня преследует.

– В самом деле поразительно! – повторила я, с усилием подавляя ужас, на несколько секунд сковавший мне язык. – Двенадцать лет назад, в видении или наяву, я, без сомнения, вас видела. С тех пор я не забывала ваше лицо. Оно все время стояло у меня перед глазами.

Ее улыбка смягчилась. То, что представилось мне в ней странным, исчезло, а ямочки на щеках теперь показались восхитительными.

Я пришла в себя и, вспомнив о законах гостеприимства, приветствовала гостью и описала то удовольствие, которое доставил ее нечаянный визит нам всем, в особенности мне.

Произнеся эти слова, я взяла ее за руку. Я была немного застенчива, как и все одинокие люди, но обстоятельства придали мне красноречия и даже смелости. Гостья пожала мою руку и накрыла ее своей. Глаза ее горели. Она быстро взглянула мне в лицо, снова улыбнулась и покраснела.

Она очень мило ответила на мое приветствие. Я села рядом с ней, не переставая удивляться, и она сказала:

– Послушайте, я вам поведаю о том, что мне тогда привиделось; это просто чудо, что обе мы видели друг друга во сне живо, будто в реальности, и такими, какие мы сейчас, – хотя тогда, разумеется, обе были детьми. Мне было лет шесть. Я проснулась после какого-то спутанного, тревожного сна и обнаружила себя в комнате, не похожей на мою детскую. Стены ее были обшиты грубой работы панелями из какого-то темного дерева, вдоль стен – шкафы, кровати, стулья, скамьи. Мне показалось, что кровати пустые и, кроме меня, в комнате никого нет; осмотревшись вокруг и особенно залюбовавшись железным подсвечником с двумя ветвями – который я, без сомнения, узнала бы, доведись мне снова его увидеть, – я стала пролезать под одной из кроватей, чтобы добраться до окна, но, когда поднималась, услышала чей-то плач. Взглянув вверх (я еще не встала с колен), я увидела вас – без малейшего сомнения, – как вижу сейчас: красивая молодая дама с золотистыми волосами и большими голубыми глазами, а губы… ваши губы… Это были вы, в точности как сейчас. Вы мне понравились; я вскарабкалась на постель и обняла вас; кажется, мы обе уснули. Меня разбудил крик: вы сидели в кровати и кричали. От испуга я соскользнула на пол и – так мне почудилось – на мгновение потеряла сознание. Придя в себя, я снова оказалась дома, в своей детской. С тех пор мне и запомнилось ваше лицо. Я не могла ошибиться, это не простое сходство. Именно вы – та дама, которую я тогда видела.

Настала моя очередь рассказать о своем видéнии, что я и сделала, поразив мою новую знакомую до глубины души.

– Не знаю, кто кого должен больше бояться, – произнесла она, снова улыбаясь. – Не будь вы так прелестны, я бы вас очень боялась, а теперь, тем более поскольку мы обе такие молодые, я чувствую только, что мы с вами познакомились двенадцать лет назад и уже подружились; во всяком случае, с самого раннего детства судьба назначила нам быть подругами. Не знаю, испытываете ли вы ко мне такое же странное притяжение, как я к вам; у меня никогда не было подруги – неужели я найду ее теперь? – Она вздохнула, устремив на меня страстный взгляд своих красивых темных глаз.

По правде говоря, я испытывала странное чувство по отношению к прекрасной незнакомке. Я чувствовала, говоря ее словами, «притяжение» к ней, но и отталкивание тоже. И все же притяжение резко преобладало. Она интересовала меня и покоряла: она была так красива и так необыкновенно обаятельна.

Я заметила теперь, что гостьей как будто овладевают усталость и апатия, и поспешила пожелать ей доброй ночи.

– Доктор считает, – добавила я, – что вам на эту ночь нужен присмотр. Одна из наших горничных будет ночевать в вашей комнате. Вы увидите: это очень толковая и спокойная девушка.

– Это так любезно с вашей стороны, но я не засну: я никогда не могла спать в присутствии посторонних. Мне не понадобится никакая помощь, и, признаюсь в своей слабости, меня преследует страх перед грабителями. Наш дом однажды ограбили и убили двух слуг, так что я всегда запираюсь на ключ. Это стало привычкой. Вы так любезны – знаю, вы меня простите. Я вижу, в двери есть ключ. – Она на мгновение обняла меня своими прелестными руками и прошептала на ухо: – Спокойной ночи, дорогая; мне очень жаль с тобой расставаться, но – спокойной ночи; завтра утром, но не слишком рано, мы снова увидимся.

Гостья со вздохом откинулась на подушку; ее красивые глаза следили за мной нежно и меланхолично. Она снова пробормотала: «Спокойной ночи, моя радость».

В молодых людях симпатия и даже более сильные чувства вспыхивают мгновенно. Мне льстила ее очевидная любовь ко мне, ничем пока не заслуженная, нравилось то, как она мгновенно прониклась ко мне доверием. Она решительно намеревалась стать моей очень близкой подругой.

Наступил следующий день, и мы встретились снова. Я была во многих отношениях в восторге от своей новой приятельницы.

При свете дня ее внешность ничуть не проигрывала – она была, несомненно, самым красивым созданьем, какое я когда-либо встречала, а неприятное воспоминание о лице, виденном в детском сне, уже потеряло эффект неожиданности.

Она призналась, что испытала подобный же шок, увидев меня, и точно такую же легкую антипатию, какая примешивалась к моему восхищению ею. Теперь мы вместе посмеялись над нашим мимолетным испугом.

Глава IV

ЕЕ привычки. Прогулка

Я уже говорила вам, что меня очаровывало в ней почти все. Но не совсем все.

Она была выше среднего роста. Вначале я опишу ее. Она была стройна и удивительно грациозна. За исключением вялости – крайней вялости – движений, ничто в ее облике не указывало на болезненность. Прекрасный цвет лица; черты мелкие и изящные; глаза большие, темные и блестящие; волосы совершенно удивительные. Ни у кого мне не случалось видеть таких густых и длинных волос, как у нее. Я любовалась ими, когда они были распущены; нередко погружала в них руку, приподнимала и смеялась, удивляясь их весу. Они были изысканно красивы: мягкие, глубокого темно-каштанового цвета, с золотым отливом. Мне нравилось, как они ниспадали в беспорядке под собственной тяжестью, когда она сидела, откинувшись на спинку стула, в своей комнате и что-нибудь рассказывала мелодичным низким голосом. Я сворачивала их, заплетала и расплетала, играла ими. Боже! Если бы я только знала!

Я уже говорила, что кое-что в ней мне не нравилось. В первую ночь нашего знакомства меня покорило ее доверие, но, как выяснилось, в том, что касалось ее самой, ее матери, обстоятельств, приведших ее сюда, собственно во всем, что имело отношение к ее жизни, планам и близким людям, она неизменно оставалась настороженно-скрытной. Наверное, я была неразумна, возможно, не права, и, разумеется, мне следовало уважать обязательства, наложенные на моего отца дамой в черном бархате. Но любопытство – неугомонное и бесцеремонное чувство, и ни одна девушка не станет терпеть, если от нее что-то скрывают. Ну кому будет хуже, если я узнаю то, что так страстно жажду знать? Неужели она сомневается в моих благоразумии и честности? Почему она не верит, когда я клянусь так торжественно, что ни одному смертному ни единым словом не обмолвлюсь о ее тайне?

В ее улыбчивом, меланхоличном, упорном отказе просветить меня хоть чуть-чуть мне виделась не свойственная ее возрасту холодность.

Не скажу, что мы из-за этого ссорились; она никогда со мной не ссорилась. Конечно, было очень дурно и невоспитанно с моей стороны так настойчиво ее расспрашивать, но я не могла с собой совладать; кроме того, я с тем же успехом могла бы и не упорствовать.

То, что она мне рассказала, было ничем по сравнению с моими неумеренными ожиданиями.

Все это можно свести к трем весьма общим фразам: ее звали Кармилла; она из очень древней и благородной семьи; ее дом находится к западу отсюда.

Она ни слова мне не сказала ни о том, как именовался их род, ни об их фамильном гербе и девизе, ни о названии их владений, ни даже о том, из какой они страны.

Не следует думать, что я беспрерывно осаждала ее вопросами. Я подстерегала удобный момент и проявляла больше вкрадчивости, чем настойчивости. Раз или два, впрочем, я предпринимала прямую атаку. Но, вне зависимости от выбранной тактики, меня неизменно ждало поражение. Упреки и ласки были бесполезны. Должна добавить при этом: она уклонялась от моих вопросов так мило, так грустно умоляла меня, стараясь отвратить мое любопытство, сопровождала это таким потоком страстных заверений в любви ко мне и убежденности в моем благородстве и такими многочисленными обещаниями в конце концов раскрыть все тайны, что у меня не хватало духу долго на нее обижаться.

Она обхватывала своими прелестными руками мою голову, привлекала меня к себе и, прижавшись щекой к моей щеке, шептала мне в самое ухо: «Любовь моя, твое сердечко ранено; не считай меня жестокой: я подчиняюсь необоримому закону своей силы и слабости; если твое сердечко ранено, мое неистовое сердце кровоточит вместе с твоим. В восторге безграничного самоуничижения я живу в твоей жаркой жизни, а ты должна умереть – блаженно умереть – в моей. Против этого я бессильна; как я прихожу к тебе, так и ты в свой черед придешь к другим и познаешь восторг той жестокости, которая есть не что иное, как любовь. Потому до времени не стремись узнать больше, чем знаешь сейчас, но доверься мне всей своей любящей душой».

Когда поток слов иссякал, она, трепеща, еще теснее прижимала меня к себе, а ее теплые губы осторожно покрывали нежными поцелуями мою щеку.

Ее возбуждение и страстные речи были мне непонятны.

В таких случаях – бывало это, надо сказать, не очень часто – мне хотелось освободиться из этих нелепых объятий; но силы, казалось, оставляли меня. Ее бормотание звучало как колыбельная, я переставала сопротивляться и впадала в оцепенение. Лишь после того, как она разжимала объятия, я приходила в себя.

Когда на нее находил этот стих, она мне не нравилась. Я испытывала странное, лихорадочное волнение, иногда приятное, вместе со смутным страхом и гадливостью. Пока длились эти сцены, у меня не было ясных мыслей, но любовь к ней, переходившая в обожание, уживалась во мне с отвращением. Это парадоксально, знаю, но не буду и пытаться как-то по-иному объяснить свои чувства.

Сейчас, когда с тех пор прошло уже более десяти лет, я пишу эти строки дрожащей рукой, неуверенно, с ужасом припоминая некоторые происшествия и ситуации, относившиеся к тому тяжкому испытанию, через которое я, сама того не ведая, проходила; хотя основной порядок событий запечатлелся у меня в уме достаточно живо и четко. Но, подозреваю, в жизни всегда бывают некоторые эмоциональные сцены, сопровождающиеся необузданным, диким возбуждением наших чувств, которые вспоминаются потом очень неясно и расплывчато.

Иногда, после часа апатии, моя странная и красивая приятельница брала мою руку и снова и снова нежно пожимала ее, слегка зардевшись, устремляла на меня томный и горящий взгляд и дышала так часто, что ее платье вздымалось и опадало в такт бурному дыханию. Это походило на пыл влюбленного; это приводило меня в смущение; это было отвратительно, и все же этому невозможно было противиться. Пожирая меня глазами, она привлекала меня к себе, и ее жаркие губы блуждали по моей щеке. Она шептала, почти рыдая:

– Ты моя, ты должна быть моей, мы слились навеки.

Доведя меня до нервной дрожи, она откидывалась на спинку стула и прикрывала глаза своими миниатюрными ладонями.

– Разве мы родня? – спрашивала я. – Что это все значит? Может быть, я напоминаю тебе кого-то, кто тебе дорог? Но не нужно так делать, я этого не люблю. Я не понимаю тебя, я самое себя не понимаю, когда ты так смотришь и так говоришь.

Она вздыхала в ответ на мою горячность, потом отворачивалась и роняла мою руку.

Я тщетно пыталась выдумать какую-нибудь приемлемую теорию, объясняющую эти весьма необычные вспышки чувств. Это не было ни аффектацией, ни притворством. Несомненно, это было внезапное проявление подавленных инстинктов и эмоций. Может быть, что бы ни говорила ее мать, Кармилла была подвержена кратким припадкам умопомешательства? Или за всем этим крылась какая-то романтическая тайна? Я читала о таком в старинных книгах. Что, если какой-нибудь воздыхатель прибег к маскараду, чтобы пробраться в дом с помощью умной бывалой авантюристки? Но многое говорило против этого предположения, столь лестного для моего тщеславия.

Я не могла похвалиться ни малейшим знаком внимания, походившим на мужское восхищенное преклонение. Минуты страсти перемежались длинными интервалами обыденности, веселости, задумчивой меланхолии, во время которых – если не считать того, что иногда, как я замечала, глаза Кармиллы, полные меланхолического огня, следили за мной, – я, бывало, почти ничего для нее не значила. За исключением очень коротких периодов загадочного возбуждения, она вела себя как обычная девушка, и в ней всегда присутствовала вялость, совершенно несовместимая с манерой держаться, свойственной мужчине в полном здравии.

У Кармиллы имелись некоторые странные привычки. Возможно, городской жительнице они не покажутся столь необычными, как нам, деревенским людям. Она спускалась в гостиную очень поздно, обычно не раньше часа, выпивала чашку шоколада, но ничего не ела, потом мы отправлялись на прогулку. Она почти сразу же уставала и либо возвращалась в замок, либо усаживалась на одну из скамеек, которые и там и тут были поставлены среди деревьев. Это была телесная слабость, ум ее не разделял. Моя подруга всегда охотно заводила беседу и говорила очень живо и умно.

Временами она мимоходом упоминала свой родной дом или какое-нибудь приключение, сценку, детское воспоминание, описывая при этом странных людей и обычаи, о каких нам никогда и слышать не приходилось. Из этих случайных намеков я заключила, что ее родные места находятся значительно дальше отсюда, чем мне думалось вначале.

Когда мы однажды днем сидели так под деревьями, мимо нас прошла похоронная процессия. Хоронили прелестную молодую девушку, которую я часто встречала, дочь одного из лесничих. Бедняга шел за гробом своей любимой дочери; она была единственным ребенком, и нельзя было не заметить, что отец совершенно убит горем. Крестьяне шли за ним парами и пели похоронный гимн.

Когда они поравнялись с нами, я встала, чтобы почтить процессию, и присоединилась к мелодичному пению.

Моя спутница довольно бесцеремонно тряхнула меня, и я с удивлением обернулась.

Она сказала резко:

– Ты что, не слышишь, как это фальшиво?

– Напротив, очень мелодично, – ответила я, раздраженная ее вмешательством. Я боялась, что участники этой маленькой процессии заметят происходящее и будут обижены. Поэтому я сразу возобновила пение, но вновь была вынуждена смолкнуть.

– У меня сейчас уши лопнут, – фыркнула Кармилла со злостью и заткнула уши своими маленькими пальчиками. – Кроме того, нечего говорить, что у нас одна вера; эти ваши церемонии приводят меня в ужас, и я ненавижу похороны. Пустая суета! Люди должны умирать, каждый умрет – и от этого станет только счастливее. Пойдем домой.

– Отец ушел со священником на кладбище. Я думала, ты знаешь, что ее хоронят сегодня.

– Ее? Я не знаю, кого это – ее, мне нет дела до крестьян, – отозвалась Кармилла, сверкнув своими красивыми глазами.

– Это бедная девушка, которой две недели назад почудился призрак, и с тех пор она уже не вставала. Вчера она умерла.

– Не говори мне о привидениях, а то я не смогу заснуть сегодня.

– Надеюсь, это не чума и не лихорадка; очень на то похоже, – продолжала я. – Всего лишь неделю назад умерла молодая жена свинопаса. Она рассказывала, что кто-то схватил ее за горло, когда она лежала в постели, и чуть не задушил. Папа говорит, что такие жуткие фантазии сопровождают некоторые формы лихорадки. За день до этого она была совершенно здорова. А тут стала чахнуть и умерла, не проболев и недели.

– Ну ладно, ее похороны, я надеюсь, позади, и ее гимн спет, и эта разноголосая тарабарщина не будет больше раздирать нам уши. Она меня вывела из себя. Сядь здесь, рядом со мной… ближе; возьми мою руку, сожми ее… крепче… крепче…

Мы прошли несколько шагов назад, к другой скамейке.

Кармилла села. В ее лице произошла перемена, которая встревожила и даже на мгновение испугала меня. Оно помрачнело и стало мертвенно-бледным. Зубы Кармиллы были стиснуты, руки тоже, она хмурила брови и поджимала губы. Глядя вниз, в землю, она принялась неудержимо лихорадочно дрожать. Она, казалось, напрягала все свои силы, чтобы подавить истерический припадок, отчаянно борясь с ним; наконец у Кармиллы вырвался низкий конвульсивный крик страдания, и постепенно она пришла в себя.

– Ну вот! Все из-за этих мучителей с их гимнами! – сказала Кармилла наконец. – Держи меня, не отпускай. Уже проходит.

И в самом деле припадок постепенно проходил; и возможно, чтобы рассеять мрачное впечатление, которое на меня произвело это зрелище, она принялась необычайно оживленно болтать: так мы и вернулись домой.

Никогда до этого случая я не замечала у Кармиллы сколько-нибудь явственных признаков той хрупкости здоровья, о которой говорила ее мать. И ничего похожего на раздражение она тоже до сих пор ни разу не выказывала.

И то и другое рассеялось как летнее облачко, и с тех пор только один раз я была свидетельницей мимолетного проявления ее гнева. Вот как это случилось.

Однажды, глядя в окно гостиной, мы увидели на подъемном мосту, а затем и во дворе замка одного хорошо мне знакомого странствующего артиста и шарлатана. Он посещал наш замок обычно два раза в год.

Это был горбун с худыми, резкими чертами лица, обычно сопутствующими телесной ущербности. Он носил острую черную бородку и широко, до самых ушей, улыбался, показывая белые клыки. Одет он был в желтое, черное и алое, перепоясан несчетным множеством ремней и ремешков, на которых болталась всякая всячина. За спиной он нес магический фонарь и два ящика: в одном из них, как мне было хорошо известно, помещалась саламандра, а в другом – мандрагора. Эти монстры очень потешали моего отца. Они были составлены из частей обезьян, попугаев, белок, рыб и ежей, высушенных и сшитых воедино с большим искусством, неизменно потрясавшим зрителей. При госте были скрипка, коробка с приспособлениями для фокусов, пара рапир и маски, прицепленные к поясу. Свисали с него еще и прочие загадочные предметы, а в руках он держал черный посох с медными ободками. Косматая поджарая собака, спутник горбуна, следовала за ним по пятам; внезапно, почуяв что-то подозрительное, она остановилась на подъемном мосту и душераздирающе завыла.

Тем временем бродячий артист, стоя посреди двора, приподнял свою причудливую шляпу и отвесил весьма церемонный поклон, рассыпая обильные любезности на отвратительном французском и почти столь же ужасном немецком. Потом он отцепил свою скрипку, начал пиликать веселую мелодию, запел под нее, забавно фальшивя, и принялся с нелепой важностью проворно приплясывать. Это заставило меня рассмеяться, несмотря на завывания собаки.

Затем он приблизился к окну с многократными улыбками и приветствиями, держа шляпу в левой руке, а скрипку – под мышкой, и в плавной безостановочной речи стал пространно прославлять свои таланты, богатые возможности различных искусств, которые он готов поставить нам на службу, любопытные и занимательные предметы, которые продемонстрирует по первому требованию.

– Не пожелают ли ваши милости приобрести амулет против упыря, что, подобно волку, рыщет, сказывают, по здешним лесам? – проговорил горбун, роняя свою шляпу на камни. – Народ мрет от него направо и налево. А вот амулет – он никогда не подведет. Пришпильте только его к подушке – и можете смеяться упырю прямо в лицо.

Амулет этот состоял из узких длинных полосок пергамента с нанесенными на них каббалистическими знаками и чертежами.

Кармилла тотчас же купила амулет; я последовала ее примеру.

Горбун смотрел на нас снизу, мы улыбались, глядя на него сверху. Нам было весело, по крайней мере мне. Тут мне показалось, что его пронзительные черные глаза, когда он глядел вверх на наши лица, обнаружили что-то любопытное.

Вмиг он развернул кожаный футляр, заполненный всевозможными причудливыми инструментиками из стали.

– Извольте взглянуть, ваша милость, – обратился он ко мне, показывая на инструменты. – Я практикую наряду с другими полезными искусствами благородное ремесло дантиста. Черт побери эту собаку! – вставил горбун. – Заткнись, скотина! Она воет так, что милостивой госпоже ни слова не слышно. У вашей высокородной подруги, молодой госпожи справа от вас, острейшие зубки – длинные, тонкие, заостренные, как шило, как иглы, – ха-ха! Мне это хорошо видно отсюда, снизу, – глаза у меня зоркие. Может статься, эти зубки поранят молодую госпожу, а думаю, так и будет – и вот он я, и все, что нужно, при мне – напильник, шило, щипцы. Я их сделаю гладкими и плоскими, если ее милость пожелает, не как у рыбы, а как пристало такой красивой молодой госпоже. Что? Молодая госпожа сердится? Я был чересчур дерзок? Я оскорбил ее?

Молодая госпожа действительно выглядела очень рассерженной, когда отошла от окна.

– Как осмелился этот паяц так оскорбить нас? Где твой отец? Я потребую, чтобы он наказал наглеца. Мой отец приказал бы привязать негодяя к помпе, и выпороть хлыстом, и выжечь клеймо, да так, чтоб до костей прожгло!

Кармилла отошла на шаг-другой от окна и села. Стоило ей потерять из виду своего обидчика, как ее гнев угас так же внезапно, как вспыхнул, и к ней постепенно вернулось ее обычное настроение. Маленький горбун и его глупые выходки были забыты.

Мой отец в тот вечер был расстроен. Придя домой, он рассказал нам, что произошло еще одно несчастье, подобное двум недавним. Сестра одного молодого крестьянина из нашего имения, в миле отсюда, тяжело заболела. Произошло это, по ее словам, после нападения, похожего на предыдущие, и теперь девушка медленно, но верно угасала.

– Все это, – добавил отец, – имеет вполне естественное объяснение. Несчастные заражают друг друга своими суевериями и таким образом воссоздают в своем воображении те страшные картины, о которых рассказывали соседи.

– Именно это меня больше всего и пугает, – заметила Кармилла.

– Почему же?

– Я очень боюсь, как бы мне не почудилось что-нибудь жуткое; думаю, плод воображения ничуть не лучше реальности.

– Мы в деснице Божьей; без Его соизволения ничего не бывает, и кто любит Его, тот всегда будет спасен. Он наше прибежище, наш Создатель – и Он позаботится о Своем творении.

– Какой создатель! Природа! – возразила молодая дама моему милому отцу. – А эта болезнь, которая свирепствует в округе, тоже от природы. Природа… Все происходит от природы – так ведь? Все, что есть и в небесах, и на земле, и под землей, живет и действует по законам природы. Так я считаю.

– Доктор обещал прийти сегодня, – сказал отец, помолчав. – Хотелось бы знать, что он обо всем этом думает и что, по его мнению, следует делать.

– Доктора мне ничем не помогли, – произнесла Кармилла.

– А ты была больна? – спросила я.

– Так больна, как тебе и не снилось.

– Давно?

– Да, давно. У меня была та же самая болезнь; но я все позабыла, кроме боли и слабости, и не так уж это и мучительно – другие болезни хуже.

– И ты тогда была очень молода?

– Разумеется. Не будем больше говорить об этом. Ты ведь не хочешь причинить боль своей подруге? – Кармилла томно взглянула мне в глаза, любовно обняла меня за талию и увела из комнаты.

Отец читал у окна какие-то бумаги.

– Почему твоему папе нравится нас пугать? – спросила моя очаровательная подруга со вздохом, слегка вздрагивая.

– Да нет же, дорогая Кармилла, у него и в мыслях этого не было.

– Ты боишься, дорогая?

– Я очень боялась бы, если бы думала, что есть реальная угроза такого же нападения, как было с этими несчастными.

– Ты боишься умереть?

– Да, все боятся.

– Но умереть как влюбленные – умереть вместе, чтобы вместе жить… Девушки – это гусеницы, которые живут в этом мире, чтобы в конце концов стать бабочками, когда придет лето; но в промежутке они бывают личинками и куколками, знаешь ли – каждая форма с присущими ей особенностями, потребностями и строением. Так утверждает месье Бюффон в своей большой книге, которая стоит в соседней комнате.

Позже пришел доктор и на некоторое время уединился с папой. Это был очень искусный врач; лет ему было за шестьдесят. Доктор пудрил волосы, а свое бледное лицо выбривал так гладко, что оно походило на тыкву. Из комнаты они вышли вместе, и я слышала, как папа со смехом говорил:

– Вы меня удивляете. Вы же мудрый человек. А как насчет гиппогрифов и драконов?

Доктор улыбался и отвечал, покачивая головой:

– Как бы то ни было, жизнь и смерть – состояния загадочные, и нам мало что известно о том, какие они таят в себе возможности.

Они прошли мимо, и больше я ничего не расслышала. Тогда я не знала, что имеет в виду доктор, но теперь, кажется, догадываюсь.

Глава V

Удивительное сходство

Вечером из Граца прибыл сын реставратора живописи, мрачный смуглый юноша, с лошадью и повозкой, груженной двумя большими ящиками, полными картин. От нашей малой столицы, Граца, нас отделяет десять лиг, и, когда в schloss прибывал какой-нибудь ее посланец, все мы обычно толпились вокруг него в холле, чтобы послушать новости.

Это событие вызвало в наших уединенных местах настоящую сенсацию. Ящики поставили в холле, а сам столичный житель оставался на попечении слуг, пока не поужинал. Затем в сопровождении помощников, вооружившись молотком, долотом и отверткой, он вышел в холл, где мы собрались, чтобы наблюдать за вскрытием ящиков.

Кармилла сидела и смотрела равнодушно, как на свет появлялись одна за другой старые картины, почти исключительно портреты, прошедшие процесс обновления. Моя мать была из старинной венгерской семьи, и бóльшая часть картин, которые предстояло повесить на прежние места, попала к нам от нее.

Отец держал в руке список, читал его вслух, а художник отыскивал соответствующий номер. Не знаю, так ли уж хороши эти картины, но они, несомненно, очень старые, а некоторые из них еще и весьма любопытные. В большинстве своем они имели то преимущество, что я их видела, можно сказать, в первый раз, потому что дым и пыль времени едва не погубили их совсем.

– А вот эту картину я вижу впервые, – сказал отец. – В верхнем углу – имя, насколько могу разобрать, Марция Карнштайн, и дата, 1698, и мне хотелось бы знать, как она здесь очутилась.

Я вспомнила ее; это была небольшая картина, примерно полтора фута в высоту, почти квадратная, без рамы, но она так потемнела от древности, что рассматривать ее было бесполезно.

Художник извлек ее с заметной гордостью. Картина была очень красива; она ошеломляла; она, казалось, жила. Это было изображение Кармиллы!

– Кармилла, дорогая, это просто чудо. На этой картине – ты, живая, улыбающаяся, готовая заговорить. Правда красиво, папа? И посмотри – даже родинка на шее.

Отец с усмешкой подтвердил:

– Конечно, сходство поразительное. – Но смотрел он в другую сторону, не очень-то удивился и продолжал беседовать с реставратором, вполне достойным называться художником.

Тот со знанием дела рассуждал о портретах и других работах, которым его искусство только что вернуло свет и краски, в то время как я, вглядываясь в изображение, все более изумлялась.

– Можно мне повесить эту картину в своей комнате, папа? – спросила я.

– Конечно, дорогая, – улыбнулся отец. – Я очень рад, что ты обнаружила такое сходство. Если это так, то картина еще красивее, чем я предполагал.

Молодая дама словно бы не услышала этого столь приятного комплимента. Она откинулась на спинку сиденья, ее красивые глаза под длинными ресницами задумчиво глядели на меня; она улыбалась; казалось, она была в экстазе.

– И теперь легко прочесть имя в углу картины. Это не Марция; буквы как будто золотые. Здесь написано: «Миркалла, графиня Карнштайн». Над именем изображение короны, а внизу надпись: «A. D. 1698». Я из рода Карнштайн, то есть мама из этого рода.

– Ах, – отозвалась Кармилла вяло, – я, видимо, тоже – очень отдаленное родство, очень древнее. Кто-нибудь из Карнштайнов еще жив сейчас?

– Нет, не осталось, наверное, никого, кто носил бы это имя. Род давно вымер – погиб, надо полагать, в одной из гражданских войн, – но руины замка находятся всего лишь в трех милях отсюда.

– Любопытно, – протянула она лениво. – Но посмотри, какая красивая луна! – Кармилла глядела в сторону приоткрытой двери холла. – Что, если нам немного прогуляться по двору, взглянуть на дорогу и на реку?

– Так похоже на ту ночь, когда ты к нам приехала.

Моя подруга с улыбкой вздохнула.

Она встала; обняв друг друга за талию, мы вышли на мощеный двор.

Не спеша, в полном молчании, мы проследовали к подъемному мосту. Вид оттуда открывался чудесный.

– Значит, ты думала о той ночи. – Она почти шептала. – Ты рада, что я здесь?

– Я в восторге, дорогая Кармилла.

– И ты просила, чтобы картину, которая, по-твоему, похожа на меня, повесили у тебя в комнате, – пробормотала Кармилла со вздохом, крепче обняла меня за талию и уронила свою прелестную головку мне на плечо.

– Как ты романтична, Кармилла. Когда ты мне поведаешь свою историю, окажется, что это какой-то сплошной роман.

Она молча поцеловала меня.

– Я уверена, Кармилла, что ты была влюблена, что и сейчас продолжается какая-то любовная история.

– Я ни в кого не была влюблена и никогда не влюблюсь, – прошептала она, – разве что в тебя.

Как красива она была при лунном свете!

Взглянув на меня странно и робко, она проворно уткнула лицо в мой затылок и волосы, бурно, почти со всхлипом, вздохнула и вложила свою дрожавшую руку в мою ладонь.

Ее нежная пылающая щека прижалась к моей.

– Милая моя, – бормотала она, – я живу в тебе, а ты умрешь ради меня, ведь я так тебя люблю.

Я отшатнулась.

Кармилла смотрела на меня потухшими, бессмысленными глазами, лицо ее сделалось бледным и безжизненным.

– Кажется, похолодало, дорогая? – произнесла она сонно. – На меня напала дрожь, – наверное, я задремала? Пойдем домой. Пойдем же, пойдем.

– У тебя нездоровый вид, Кармилла, немного бледный. Тебе непременно нужно выпить вина, – сказала я.

– Хорошо, выпью. Мне сейчас уже лучше. Еще немного, и будет совсем хорошо. Да, дай мне немножко вина, – отвечала Кармилла, когда мы подошли к двери. – Давай еще чуть-чуть посмотрим; может быть, я в последний раз любуюсь лунным светом вместе с тобой.

– Как ты себя чувствуешь, Кармилла, дорогая? Тебе действительно лучше?

Я начала тревожиться, как бы она не стала жертвой той странной эпидемии, которая, как говорили, распространилась в наших местах.

– Папа будет ужасно огорчен, – добавила я, – если решит, что ты почувствовала даже самое легкое недомогание и не дала нам немедленно знать. По соседству есть очень хороший доктор, тот самый, который был у папы сегодня.

– Не сомневаюсь, что хороший. Я знаю, какие заботливые вы все, но, дитя мое, я уже прекрасно себя чувствую. Это не болезнь, а просто легкая слабость. Говорят, это у меня вялость; я не способна напрягаться, долго идти пешком – утомляюсь быстрее трехлетнего ребенка, а по временам мне совсем отказывают силы, и тогда я становлюсь такой, какою ты меня только что видела. Но после этого я легко прихожу в себя, в считаные минуты. Посмотри, все уже в порядке.

В самом деле так оно и было. Потом мы с ней долго самозабвенно болтали, и остаток вечера прошел без «страстей», как я это называла. Я имею в виду ее странный вид и безумные речи, которые приводили меня в смущение и даже пугали.

Однако ночью случилось событие, которое придало моим мыслям совершенно новый оборот и, кажется, даже Кармиллу потрясло так, что ее вялость на время уступила место энергии.

Глава VI

Очень странная болезнь

К тому времени, когда мы вернулись в гостиную и уселись пить кофе и шоколад (Кармилла, правда, не пила), моя подруга выглядела совершенно здоровой. Мадам и мадемуазель де Лафонтен присоединились к нам и составили небольшую карточную партию, а тем временем пришел папа – «на чайную церемонию», как он выражался.

Когда игра была закончена, отец сел на диван рядом с Кармиллой и спросил с легкой тревогой в голосе, не получала ли она со времени прибытия сюда известий от матери.

Она ответила:

– Нет.

Потом он спросил, не знает ли Кармилла, куда нужно адресовать сейчас письмо к ее матери.

– Не могу сказать, – отвечала она уклончиво, – но я уже подумывала об отъезде; я слишком злоупотребила вашей добротой и гостеприимством. Я вам доставила массу хлопот. Мне нужно бы взять завтра экипаж и поехать вослед маме; я знаю, где ее найти, только не смею проговориться.

– Об этом не может быть и речи! – воскликнул отец, к моему великому облегчению. – Мы не можем отпустить вас таким образом, и я соглашусь на ваш отъезд не иначе как в обществе вашей матушки, которая оказала нам честь, решившись оставить вас здесь до своего возвращения. Я был бы очень рад узнать, что вы поддерживаете с ней связь. Сегодня вечером известия о росте загадочной эпидемии, распространившейся в наших местах, стали еще тревожнее, и, лишенный возможности получить совет от вашей матери, я чувствую, моя прекрасная гостья, что на меня ложится очень большая ответственность. Но я сделаю все, что возможно. Одно ясно: вам не следует думать о том, чтобы покинуть нас без прямого указания вашей матушки. Слишком много огорчения принесет нам ваш отъезд, чтобы мы так легко на него согласились.

– Тысячу раз благодарю вас, сударь, за ваше гостеприимство, – откликнулась Кармилла с застенчивой улыбкой. – Вы все были бесконечно добры ко мне; за всю свою жизнь я очень редко бывала так счастлива, как в этом прекрасном château, на вашем попечении и в обществе вашей милой дочери.

После чего отец, довольный, со старомодной галантностью поцеловал ей руку. Эта краткая речь явно ему польстила.

Я, как обычно, проводила Кармиллу в ее комнату, и мы немного поболтали, пока она готовилась ко сну.

Наконец я сказала:

– Как ты думаешь, ты будешь когда-нибудь со мной вполне откровенна?

Она с улыбкой обернулась, но молчала, только продолжала улыбаться.

– Ты не отвечаешь? – продолжала я. – Значит, не можешь сказать ничего хорошего; мне не следовало тебя об этом спрашивать.

– Ты имеешь полное право спрашивать об этом или о чем угодно другом. Ты сама не знаешь, как ты мне дорога. У меня не может быть от тебя тайн. Но я связана клятвой, страшной клятвой, и не смею рассказать свою историю даже тебе. Уже близок час, когда ты все узнаешь. Ты будешь считать меня жестокой, эгоистичной, но любовь всегда эгоистична – чем пламенней, тем эгоистичней. Ты даже представить себе не можешь, как я ревнива. Ты должна идти со мной, любя меня, к смерти; или же ненавидеть меня, но все равно идти со мной, ненавидя, через смерть и дальше. Слова «равнодушие» не существует для моей апатичной натуры.

– Ну вот, Кармилла, ты снова принялась болтать эту дикую чепуху, – прервала я ее поспешно.

– Это не я, не маленькая дурочка со множеством капризов и причуд; это ради тебя какой-то мудрец говорит моими устами. Ты была когда-нибудь на балу?

– Нет же, опять ты за свое. Расскажи мне об этом. Это, должно быть, чудесно.

– Я почти все забыла, прошли годы с тех пор.

Я рассмеялась:

– Ты слишком молода. Ты не могла еще забыть свой первый бал.

– Я вспоминаю его, но с трудом. Все это мне видится, как ныряльщику, который смотрит на мир через плотную, текучую, но прозрачную среду. Случившееся в ту ночь спутало все воспоминания, заставило их потускнеть. Я едва не была убита в моей постели, я была ранена сюда, – она коснулась груди, – и с тех пор все изменилось.

– Ты едва не умерла?

– Да, едва не умерла… жестокая любовь… странная любовь, отнимающая жизнь. Любовь требует жертв, и жертв кровавых. А теперь пора спать. Мне так лень вставать и запирать дверь…

Она лежала, подложив свои маленькие ручки под щеку, так что они тонули в ее густых волосах, головка покоилась на подушке, а блестящие глаза сопровождали все мои движения. Она улыбалась робкой, непонятной мне улыбкой.

Я пожелала ей спокойной ночи и тихо вышла из комнаты, испытывая чувство неловкости.

Я часто задавалась вопросом, молится ли когда-нибудь наша прелестная гостья? Мне определенно ни разу не случалось видеть ее стоящей на коленях. Утром она спускалась в гостиную, когда наши семейные молитвы давно были прочитаны, а вечером ни разу не покидала гостиную, чтобы присоединиться к краткой общей молитве в холле.

Если бы во время одного из наших беззаботных разговоров случайно не выяснилось, что она была крещена, я бы не знала, считать ли ее христианкой. Я ни разу не слышала от нее ни одного слова о религии. Если бы я лучше знала свет, это особенное пренебрежение или антипатия не удивили бы меня так сильно.

Страхи нервозных людей заразительны, и люди схожего темперамента через некоторое время непременно начинают им подражать. Я позаимствовала у Кармиллы привычку запирать дверь спальни. Переняв ее причудливые опасения, я стала бояться вторжения ночных взломщиков или убийц. По ее примеру я обыскивала комнату, дабы убедиться, что нигде не затаился убийца или грабитель.

Приняв эти мудрые меры предосторожности, я ложилась в постель и засыпала всегда при свете. Это была очень давняя привычка, и ничто не могло побудить меня от нее отказаться.

В такой твердыне я могла спокойно отдыхать. Но сны проходят через каменные стены, освещают темные комнаты и затемняют светлые, а их персонажи свои выходы на сцену и уходы с нее совершают, как им вздумается, и смеются над дверными замками.

Этой ночью я видела сон, который стал началом очень странной болезни.

Я не могу назвать этот сон кошмаром, так как я ясно сознавала, что сплю. В то же время я понимала, что нахожусь в своей комнате и лежу в постели, как и было наяву. Я видела, или мне казалось, что вижу, комнату и мебель в ней в точности такими, как перед сном, только было очень темно. И тут я заметила, как у подножия кровати что-то мелькнуло – что именно, я различить не могла. Но скоро я разглядела, что это было черное как сажа животное, напоминающее громадного кота. Длиной оно было четыре-пять футов. Так я решила, когда обнаружилось, что это существо размерами не уступает каминному коврику. Животное продолжало ходить взад-вперед с гибкой и зловещей неугомонностью зверя в клетке. Кричать я не могла, хотя, как вы можете предположить, была испугана. Шаги зверя становились все быстрее, а в комнате стремительно темнело и наконец стало так темно, что я больше не различала ничего, кроме его глаз. Я почувствовала, как животное легко вспрыгнуло на кровать. Пара больших глаз приблизилась к моему лицу, и внезапно я ощутила жгучую боль, как будто две большие иглы, на расстоянии дюйма или двух одна от другой, вонзились мне в грудь. Я с криком проснулась. В комнате всю ночь горела свеча, и я увидела женскую фигуру, стоявшую в ногах кровати немного справа. Фигура была в темном свободном одеянии, распущенные волосы закрывали плечи. Она стояла как каменная: ни малейшего движения, ни дыхания. Пока я смотрела на нее, фигура каким-то образом переместилась ближе к двери; затем дверь открылась, и она вышла.

Вместе с чувством облегчения ко мне вернулась способность дышать и двигаться. Моя первая мысль была, что это Кармилла вздумала подшутить надо мной и что я забыла запереть дверь. Я поспешила к двери и обнаружила, что она закрыта, как обычно, изнутри. Выглянуть наружу я побоялась – меня охватил ужас. Я кинулась в постель, накрыла голову одеялом и ни жива ни мертва пролежала до утра.

Глава VII

Нисхождение

Бесполезно и пытаться передать вам, с каким ужасом я до сих пор вспоминаю происшествие той ночи. Это не похоже на преходящий испуг, вызванный страшным сном. Со временем страх, казалось, усиливался и пропитывал собой комнату, где явилось привидение, и даже мебель, которая его окружала.

На следующий день я не решалась остаться одна ни на минуту. Я рассказала бы все папе, если бы не два обстоятельства. Во-первых, я боялась, что он посмеется над моим рассказом, а мне об этом невыносимо было и подумать; во-вторых, папа мог бы вообразить, что я стала жертвой таинственной болезни, распространившейся в округе. У меня самой таких опасений не было, а так как отцу в последнее время нездоровилось, мне не хотелось его тревожить.

Довольно было моих двух добрых приятельниц, мадам Перродон и бойкой мадемуазель де Лафонтен. Они обе заметили, что я расстроена и взволнована, и наконец пришлось поведать им о своих тревогах.

Мадемуазель рассмеялась, но мадам Перродон казалась обеспокоенной.

– Кстати, – воскликнула мадемуазель со смехом, – в длинной липовой аллее, под окном спальни Кармиллы, завелись привидения!

– Вздор! – воскликнула мадам, которая, вероятно, сочла такой разговор неуместным. – От кого вы это слышали, милочка?

– Мартин рассказывает, что он дважды, когда чинили старые ворота, вставал до рассвета и оба раза видел одну и ту же женскую фигуру, которая шла по липовой аллее.

– Еще бы не видел, ведь на лугу пасутся коровы, а их надо доить, – заметила мадам.

– Разумеется, но дурню вздумалось испугаться, и не как-нибудь, а до полусмерти.

– Только ни слова об этом Кармилле, ведь аллея видна из окна ее комнаты, – вмешалась я, – а Кармилла еще бóльшая трусиха, чем я, если это, конечно, возможно.

Кармилла в тот день спустилась в гостиную позже, чем обычно.

– Этой ночью я так испугалась, – сказала она, когда мы собрались вместе. – Уверена, мне привиделось бы что-нибудь жуткое, если бы не амулет этого несчастного маленького горбуна, которого я так ругала. Мне снилось, как черная тень ходит у моей кровати, я проснулась в полнейшем ужасе, и несколько секунд мне действительно чудилась у камина темная фигура, но я нащупала под подушкой свой амулет, и фигура тут же исчезла. Если бы у меня не было амулета, наверняка явилось бы чудище и, возможно, стало бы меня душить, как тех несчастных, о которых нам рассказывали.

– Послушай, – вмешалась я и пересказала свое приключение. Во время рассказа Кармилла выглядела до полусмерти напуганной.

– А амулет был близко? – спросила она серьезно.

– Нет, я его бросила в китайскую вазу в гостиной, но я, конечно, возьму его с собой, когда буду ложиться спать, раз ты в него так веришь.

За давностью лет я уже не помню, даже не представляю себе, как я смогла настолько преодолеть свой страх, чтобы ночью улечься спать в одиночестве в своей комнате. Помню отчетливо, что приколола амулет к подушке. Я заснула почти мгновенно и спала всю ночь даже крепче, чем обычно.

Следующую ночь я провела так же. Спала прекрасно: глубоко и без снов. Но проснулась с ощущением усталости и тоски, однако легким, не чрезмерным.

– Ну, что я тебе говорила? – воскликнула подруга, когда я описала, как спокойно спала. – Я и сама так чудесно выспалась этой ночью; я приколола амулет к ночной рубашке, на грудь. В предыдущую ночь он был слишком далеко. Я абсолютно уверена, что все это – воображение, кроме снов. Я всегда считала, что сны приносят злые духи, но наш доктор сказал, что это не так. Просто пролетает лихорадка или другая какая-нибудь болезнь – он говорил, так часто случается, – и стучится в дверь, а войти не может. Вот она и подает мимоходом тревожный сигнал.

– А в чем тогда заключаются чары амулета, как ты думаешь?

– Он окурен или пропитан каким-то лекарством, это противоядие против малярии.

– Так, значит, он действует только на тело?

– Конечно. Не думаешь же ты, что злые духи боятся каких-то обрывков ленты или ароматических веществ из аптекарской лавки? Нет, это болезни, носясь в воздухе, сначала затрагивают наши нервы и таким образом поражают мозг, но, прежде чем они овладевают тобой, противоядие их отгоняет. Я уверена, именно так и действует амулет. Никакого волшебства, все вполне естественно.

Как бы мне хотелось согласиться с Кармиллой! Однако я старалась, и неприятные впечатления стали изглаживаться из памяти.

Несколько ночей я спала спокойно, но каждое утро чувствовала ту же усталость и была вялой целый день. Я не узнавала себя. Меня постепенно охватывала странная меланхолия, и мне не хотелось от нее избавляться. Появились туманные мысли о смерти. Мной исподволь овладевало представление, что я медленно слабею, и оно, как ни странно, не было мне неприятно. Мысль эта была печальной, но состояние, ею вызванное, одновременно и сладостным. Что бы со мной ни происходило, моя душа с этим примирилась.

Я не допускала и мысли, что больна, не соглашалась ни признаться в этом папе, ни сказать, чтобы послали за доктором.

Кармилла проявляла еще бóльшую привязанность ко мне, чем раньше, и странные приступы томного обожания случались с ней еще чаще. Она пожирала меня глазами со все большим пылом, по мере того как убывали мои телесные и душевные силы. Это походило на вспышки умопомешательства и всегда неприятно поражало меня.

Не сознавая этого, я тогда находилась на далеко не первой стадии самой странной болезни, какой когда-либо страдал смертный. Ее начальные симптомы обладают неизъяснимым очарованием – что совершенно примиряло меня с разрушительным действием этой стадии болезни. Удовольствие усиливалось, пока не достигло определенной точки, после чего к нему постепенно стал примешиваться ужас, который, как вы убедитесь, наконец обесцветил и извратил все мое существование.

Первая перемена, которая совершилась со мной, была довольно приятной. Я подошла тогда очень близко к тому поворотному пункту, от которого начинается нисхождение в бездну Аверна, или в преисподнюю.

Во время сна меня начали посещать какие-то смутные странные ощущения. В первую очередь это был приятный прохладный трепет, какой испытываешь в воде, когда плывешь против течения. Вскоре к нему добавились сны, которые казались нескончаемыми и были так смутны, что мне никогда не удавалось вспомнить ни обстановку, ни персонажей, ни сколько-нибудь связный эпизод. От этих снов душу тяготила усталость, как после долгого периода большого умственного напряжения и опасности. Припоминалось, что я в каком-то темном месте разговаривала с людьми, которых не могла разглядеть. Особенно запечатлелся в памяти отчетливый женский голос, очень низкий, доносившийся как будто с большого расстояния, медленный, вызывавший всегда ощущение неизъяснимой торжественности и страха. Иногда мне чудилось, что чья-то рука мягко движется вдоль моей щеки и затылка. Иной раз словно бы теплые губы целовали меня, и поцелуи становились более долгими и нежными, когда добирались до шеи, но здесь губы замирали. Мое сердце билось быстрее, дыхание невероятно учащалось – и прерывалось совсем; затем следовали рыдания, перераставшие в удушье, ужасные конвульсии, и я теряла сознание.

Прошло уже три недели с начала этой непонятной болезни. Недомогание за последнюю неделю сказалось на моей внешности: лицо было утомленное, побледневшее, глаза расширились, под ними появились темные круги.

Отец часто спрашивал, не больна ли я, но с упрямством, которое мне теперь трудно объяснить, я продолжала уверять, что совершенно здорова.

До известной степени это было правдой. Я не испытывала боли, не могла пожаловаться ни на какие нарушения в организме. Моя болезнь казалась плодом воображения или нервного расстройства, и, хотя муки были ужасны, я с болезненной скрытностью хранила их при себе.

Это не могла быть та жуткая болезнь, которую крестьяне называли «упырь», потому что я болела уже три недели, а у них болезнь длилась три дня, иногда чуть больше, после чего смерть прекращала их страдания.

Кармилла жаловалась на плохие сны и возбужденные нервы, но ее нездоровье ни в коем случае не внушало таких тревог, как мое. Я говорила уже, что мое состояние было крайне опасным. Если бы я отдавала себе отчет в том, в каком положении нахожусь, я на коленях взывала бы о помощи и совете. На меня действовал наркотик чужого скрытого влияния, и мое восприятие притупилось.

Сейчас я собираюсь рассказать вам об одном сне, который привел к странному открытию.

Однажды ночью вместо голоса, который я привыкла слышать в темноте, мне послышался другой голос – мелодичный и нежный и в то же время грозный, – который сказал: «Твоя мать предостерегает тебя: берегись убийцы». Тут же неожиданно вспыхнул свет, и я увидела Кармиллу, стоявшую у изножья моей кровати в белой ночной рубашке и с подбородка до ног залитую кровью.

Я проснулась с криком. Мной владела одна мысль: Кармиллу убивают. Я помню, как вскочила с кровати, и дальше, как стою в коридоре и зову на помощь.

Мадам и мадемуазель, испуганные, выбежали из своих комнат. В коридоре всегда горела лампа; гувернантки обнаружили меня и узнали о причине переполоха.

Я настояла на том, чтобы постучать в дверь комнаты Кармиллы. Ответа не последовало. Мы принялись громко колотить в дверь. Мы звали Кармиллу, но все тщетно.

Нас охватила безумная тревога, потому что дверь была закрыта. В панике мы поспешили назад, в мою комнату. Здесь мы долго и неистово звонили в колокольчик. Если бы папина комната находилась в этом крыле дома, мы тут же позвали бы его на помощь. Но, увы, туда не долетало ни звука, а на далекую вылазку никто из нас не решился.

Вскоре, однако, по лестнице взбежали слуги. Тем временем я надела халат и комнатные туфли, и мои компаньонки также успели привести себя в порядок. Узнав голоса слуг, доносившиеся из коридора, мы вместе вышли из комнаты и возобновили наши, по-прежнему бесплодные, призывы у комнаты Кармиллы. Я велела мужчинам выломать запоры. Они это сделали, и мы, высоко подняв горящие свечи, остановились в дверях и заглянули в комнату.

Мы звали Кармиллу, но ответа так и не было. Мы осмотрели комнату. Ничего особенного там не обнаружилось. Спальня оставалась в том же виде, в каком я ее покинула, пожелав своей подруге доброй ночи. Но Кармилла исчезла.

Глава VIII

Поиски

При виде комнаты, совершенно нетронутой, если не считать следов нашего насильственного вторжения, мы немного остыли и вскоре образумились настолько, что отпустили мужчин. Мадемуазель пришло в голову, что Кармилла, возможно, проснулась от грохота и стука в дверь, в панике выскочила из постели и спряталась в стенном шкафу или за гардиной и теперь не может, конечно, оттуда выйти, пока не удалятся мажордом и его верные мирмидоняне. После этого мы снова принялись искать и звать ее.

Но все было бесполезно. Наши недоумение и тревога росли. Мы осмотрели окна, но они были закрыты. Я умоляла Кармиллу, если она спряталась, положить конец этой жестокой шутке – выйти и успокоить нас, но тщетно. К тому времени я убедилась, что Кармиллы нет ни в спальне, ни в туалетной комнате, дверь которой оставалась закрытой снаружи. Там ее и быть не могло. Я терялась в догадках. Может быть, Кармилла обнаружила один из тех тайных переходов, которые, по словам старой экономки, имелись в замке, хотя сведений об их точном местоположении не сохранилось? Через некоторое время, без сомнения, будут разрешены все загадки, которые сейчас ставят нас в тупик.

Был пятый час, и я предпочла провести остаток ночи в комнате мадам. Дневной свет не принес разгадки.

На следующее утро все домочадцы, во главе с моим отцом, включились в лихорадочные хлопоты. Замок был обыскан сверху донизу. Парк тоже. Никаких следов пропавшей обнаружить не удалось. Собирались обшаривать дно реки; отец был в отчаянье: как он встретит мать несчастной девушки, что ей скажет? Я тоже рвала на себе волосы, но мое горе было совсем иного рода.

Утро прошло в тревоге и возбуждении. Был уже час дня, а известий не поступало. Я поднялась в комнату Кармиллы и обнаружила ее стоявшей перед туалетным столиком. Меня словно громом поразило. Я не могла поверить своим глазам. Она поманила меня молча своим изящным пальчиком. Ее лицо выражало крайний испуг.

Вне себя от радости я бросилась к ней; снова и снова целовала и обнимала ее. Потом начала бешено звонить в колокольчик, желая созвать как можно больше народу, чтобы успокоительное известие поскорее дошло до моего отца.

– Кармилла, дорогая, что было с тобой все это время? Мы умирали от беспокойства! – воскликнула я. – Где ты была? Как вернулась?

– Эта ночь была ночью чудес, – отозвалась она.

– Ради бога, объясни все, что можешь.

– В третьем часу ночи, – сказала она, – когда я, как обычно, легла в постель, двери моей спальни были закрыты: и та, что ведет в туалетную комнату, и та, что выходит в галерею. Я спала спокойно и, насколько помню, без снов, но проснулась несколько минут назад на диване в туалетной комнате и обнаружила, что дверь в спальню открыта, а другая дверь взломана. Не понимаю, почему я не очнулась раньше? Стоял, должно быть, ужасный шум, а я сплю очень чутко; и как меня могли перенести с постели на диван, не разбудив при этом? Я ведь просыпаюсь от малейшего движения!

К тому времени мадам, мадемуазель, отец и бóльшая часть слуг были уже в комнате. Кармиллу, конечно, засыпали вопросами, поздравлениями и приветствиями. Но им она могла сказать только то же, что и мне, и, казалось, менее всех других была способна придумать какое-нибудь объяснение происшедшему.

Мой отец прошелся по комнате взад-вперед, размышляя. На мгновение я перехватила направленный на него взгляд Кармиллы – хмурый и хитрый.

Когда отец отослал слуг, а мадемуазель ушла на поиски бутылочки валерианы и нюхательной соли, в комнате Кармиллы не оставалось никого из посторонних, кроме отца, мадам и меня самой. Отец в задумчивости подошел к Кармилле, очень мягко взял ее за руку, подвел к дивану и сел рядом с ней.

– Вы меня простите, дорогая, если я рискну высказать одно предположение и задать вам один вопрос?

– Кто же имеет на это больше прав? – отозвалась она. – Спрашивайте обо всем, что вам угодно, и я отвечу. Но от всего, что произошло, у меня осталось только недоумение. Я абсолютно ничего не знаю. Задавайте любые вопросы, какие вам вздумается. Но вам, конечно, известны мои обязательства перед матерью.

– Конечно, дитя мое. Я не буду касаться тех предметов, о которых вы обязаны молчать. Итак, чудеса этой ночи заключаются в том, что вас подняли с кровати и перенесли в другую комнату, не разбудив при этом. Когда это случилось, как представляется, окна были закрыты, а обе двери заперты изнутри. Я скажу вам, как я объясняю эти события, а сначала задам вопрос.

Кармилла сидела, опершись на руку. Вид у нее был унылый. Мадам и я слушали, затаив дыхание.

– Вопрос такой: не велась ли когда-нибудь речь о том, что вы ходите во сне?

– Никогда, разве что в детстве.

– Но в детстве вам случалось ходить во сне?

– Да, случалось, я знаю. Мне об этом часто говорила моя старая няня.

Отец улыбнулся и кивнул.

– Произошло вот что. Во сне вы поднялись с постели, отперли дверь, но не оставили ключ в замке, как обычно, а взяли с собой. Вы закрыли дверь снаружи, опять вынули ключ и, прихватив его с собой, отправились в одну из двадцати пяти комнат на этом этаже или в другие помещения, выше этажом или ниже. Здесь так много комнат и чуланов, такое множество громоздкой мебели, такие скопления старого хлама, что этот старый дом меньше чем за неделю полностью не обыскать. Теперь вы понимаете, что я имею в виду?

– Да, но не все, – ответила Кармилла.

– А как ты, папа, объяснишь, что она оказалась на диване в туалетной комнате, которую мы обыскали так тщательно?

– Мадемуазель Кармилла пришла туда, по-прежнему во сне, после того как вы обыскали комнату, а потом внезапно проснулась, увидела, где находится, и была удивлена не меньше всех других. Желал бы я, чтобы все тайны имели такое же простое и невинное объяснение, как ваша тайна, Кармилла, – сказал он со смехом. – Итак, мы можем поздравить себя: для того чтобы самым правдоподобным образом объяснить происшедшее, нам не пришлось привлекать ни действие наркотика, ни попытку взлома, ни отравление, ни ведьм – ничего такого, что могло бы встревожить Кармиллу или кого-нибудь еще.

Кармилла выглядела очаровательно, прекраснее и представить себе невозможно. Я подумала, что свойственная ей грациозная томность еще больше подчеркивает ее красоту. Думаю, отец молча сравнивал ее со мной, потому что он сказал:

– Хотел бы я, чтобы моя бедная Лора выглядела поздоровее. – И вздохнул.

Таким образом всем нашим тревогам благополучно пришел конец, а Кармилла возвратилась к своим друзьям.

Глава IX

Доктор

Так как Кармилла и слышать не хотела о том, чтобы в ее комнате спала служанка, той, по распоряжению отца, была устроена постель рядом с дверью спальни; таким образом попытка нашей гостьи предпринять еще одну подобную прогулку была бы пресечена тут же, в дверях.

Ночь прошла спокойно, а рано утром пришел доктор осмотреть меня. Отец послал за ним без предупреждения.

Мадам проводила меня в библиотеку, где ожидал тот самый важный маленький доктор с пудреными волосами и в очках, которого я упоминала раньше.

Я поведала ему свою историю. Во время рассказа он все больше мрачнел.

Мы с ним стояли в одной из оконных ниш, лицом к лицу. Когда я закончила рассказ, доктор прислонился к стене и с интересом, к коему примешивался ужас, устремил на меня серьезный взгляд.

После минутного размышления он спросил мадам, нельзя ли ему повидать моего отца.

Послали за отцом. Тот вошел и с улыбкой произнес:

– Полагаю, доктор, вы хотите сказать, что я, старый дурак, зря вас сюда позвал? Надеюсь, так оно и есть.

Но его улыбка померкла, когда доктор, с очень мрачным видом, знáком подозвал его к себе.

Они некоторое время беседовали в той самой нише, где доктор только что говорил со мной. Похоже, шел серьезный спор. Мы с мадам, сгорая от любопытства, стояли в дальнем конце этой обширной комнаты. До нас не долетело ни единого слова, потому что говорили они очень тихо, а фигура доктора была полностью скрыта глубокой оконной нишей. Что касается отца, то виднелись только нога, рука и плечо. Думаю, голоса звучали еще глуше из-за большой глубины ниши, образуемой окном и толщей стен.

Через некоторое время отец выглянул в комнату; он был бледен, задумчив и, как мне показалось, взволнован.

– Лора, дорогая, подойди сюда на минутку. Мадам, доктор говорит, что вас мы сейчас беспокоить не станем.

Я подошла, впервые почувствовав некоторую тревогу, потому что, хотя была очень слаба, больной себя не считала. Человеку всегда кажется, что силы можно восстановить в любую минуту, когда пожелаешь.

Как только я приблизилась, отец протянул мне руку, глядя, однако, на доктора, и сказал:

– Это, конечно, очень странно; мне трудно это понять. Лора, иди сюда, дорогая. Послушай теперь доктора Шпильсберга и соберись.

– Вы упоминали ощущение, похожее на укол двух игл, пронзающих кожу где-то возле шеи, в ту ночь, когда в первый раз видели страшный сон. Вы уже не чувствуете в этом месте боли?

– Нет, ничуть.

– Вы не могли бы указать пальцем место этого предполагаемого укола?

– Немного ниже горла – здесь, – ответила я.

Место, которое я указала, было прикрыто воротом домашнего платья.

– Теперь убедитесь сами, – сказал доктор. – Вы не будете возражать, если отец немножко опустит ворот вашего платья? Это необходимо, чтобы определить симптомы болезни.

Я согласилась. Это было всего лишь на дюйм-два ниже края воротника.

– Господи – вот оно! – воскликнул мой отец, побледнев.

– Теперь вы убедились сами, – произнес доктор с мрачным удовлетворением.

– Что это? – воскликнула я, пугаясь.

– Ничего, моя милая юная госпожа, кроме небольшого синячка размером с кончик вашего пальца. А теперь, – продолжал он, обращаясь к отцу, – вопрос в том, что нам делать?

– Это опасно? – взмолилась я, вся дрожа.

– Не думаю, моя дорогая, – ответил доктор. – Я не вижу, почему бы вам не выздороветь. Не вижу, почему бы вам не начать выздоравливать уже сейчас. Именно в этом месте возникает ощущение удушья?

– Да.

– И – постарайтесь припомнить получше – именно из этого места распространяются волны, которые вы описали, похожие на холодный встречный поток?

– Кажется, да. Думаю, так и есть.

– Ага, видите? – добавил он, обращаясь к моему отцу. – Могу я поговорить с мадам?

– Конечно.

Доктор подозвал к себе мадам и сказал:

– Я нахожу, что эта юная особа серьезно больна. Надеюсь, болезнь пройдет без последствий, но нужно будет предпринять некоторые шаги, какие именно – я вскоре вам объясню. А тем временем, мадам, будьте добры не оставлять мисс Лору одну ни на минуту. Это все, что я могу предписать сейчас. Это чрезвычайно важно.

– Я знаю, что мы можем на вас положиться, мадам, – добавил отец.

Мадам с жаром заверила его в этом.

– Что касается тебя, дорогая Лора, – уверен: ты выполнишь предписания доктора. Я хотел бы попросить вашей консультации по поводу еще одной пациентки. Ее симптомы слегка напоминают симптомы моей дочери, с которыми вы только что ознакомились. Они намного слабее проявляются, но по характеру – те же. Эта юная госпожа – наша гостья. Вы сказали, что сегодня вечером будете в наших краях. Было бы прекрасно, если бы вы у нас поужинали и осмотрели эту молодую особу. Она встает не раньше полудня.

– Благодарю вас, – отозвался доктор. – Я буду у вас около семи вечера.

Оба повторили напоследок все свои распоряжения и вместе вышли из дому. Я видела, как они прогуливались взад-вперед между дорогой и рвом, по заросшей травой площадке перед замком, судя по всему погруженные в серьезный разговор.

Доктор назад не вернулся. Он сел на лошадь, попрощался с отцом и поехал через лес в восточном направлении. Тут же к замку со стороны Дранфельда подъехал посыльный с письмами, спешился и протянул моему отцу мешок.

Тем временем мы с мадам пытались докопаться до причин тех странных и серьезных предписаний, которые в один голос дали нам доктор и мой отец. Мадам (как она потом сказала мне) предположила, что доктор опасается внезапного припадка и того, что, не получив своевременно помощи, я могу скончаться или, по крайней мере, серьезно пострадать.

Мне такое объяснение не пришло в голову, и я вообразила (возможно, к счастью для себя), будто цель предписаний – всего-навсего обеспечить меня компаньонкой, которая проследит, чтобы я не переутомлялась, не ела незрелых фруктов и не делала всех тех бесчисленных глупостей, к которым, как принято считать, склонна молодежь.

Приблизительно через полчаса вошел отец с письмом в руках:

– Это письмо запоздало – оно от генерала Шпильсдорфа. Он мог быть здесь еще вчера, но приедет завтра, а может, и сегодня.

Папа вложил мне в руку вскрытое письмо, но не выглядел радостным, как обычно в предвкушении приезда гостей, особенно таких любимых, как генерал. Напротив, казалось, он предпочел бы, чтобы генерал провалился в тартарары. Заметно было, что у отца на уме какая-то тайная мысль.

– Папа, милый, ты мне расскажешь?.. – начала я, внезапно взяв его за руку и умоляюще заглядывая ему в лицо.

– Возможно. – Он ласково погладил меня по голове.

– Доктор считает, что я очень больна?

– Нет, дорогая; он думает, что, если принять необходимые меры, ты будешь совсем здорова или, по крайней мере, на пути к полному выздоровлению через день либо два, – ответил он немного сухо. – Было бы лучше, если бы наш милый генерал выбрал другое время, то есть мне хотелось бы, чтобы ты была вполне здорова и могла принять его.

– Но скажи, папа, – настаивала я, – чем я больна, по мнению доктора?

– Ничем; оставь меня, – отрезал он. Я никогда не видела его в таком раздражении. Заметив, вероятно, что я обижена, отец поцеловал меня и добавил: – Через день-два ты все узнаешь; то есть все, что известно мне. А пока выбрось это из головы.

Он повернулся и вышел из комнаты. Но прежде чем я начала обдумывать все эти странности и строить предположения, отец воротился и объявил, что собирается в Карнштайн, распорядился приготовить экипаж к двенадцати и что мы с мадам должны сопровождать его. Он едет по делу, чтобы повидать священника, живущего неподалеку от этих живописных мест. А Кармилла, которая никогда там не была, может, когда встанет, присоединиться к мадемуазель. Та повезет все необходимое для пикника, который мы устроим в развалинах замка.

В двенадцать я была готова, и вскоре мы отправились на задуманную отцом прогулку. От подъемного моста мы повернули направо и поехали через крутой готический мост к западу, в сторону покинутой деревни и руин замка Карнштайн.

Ничего замечательней такой прогулки в лесу я и представить себе не могу. Пейзаж разнообразят отлогие холмы и лощины, поросшие красивым лесом, совершенно лишенным той правильности, какой отличаются искусственные насаждения или культивированный ландшафт.

Неровности местности часто уводят дорогу в сторону и заставляют ее красиво петлять, огибая края оврагов и крутые склоны холмов. Многообразие ландшафта кажется неисчерпаемым.

На одном из таких поворотов мы внезапно наткнулись на нашего старого друга-генерала, который направлялся нам навстречу в сопровождении верхового слуги. Его багаж везли следом в наемной повозке. Когда мы остановились, генерал спешился и после обычных приветствий легко позволил себя уговорить и занял свободное место в экипаже, а слугу с лошадью отослал в замок.

Глава X

Осиротевший

В последний раз мы видели нашего соседа около десяти месяцев назад, но за это время он, казалось, постарел на несколько лет. Он похудел; свойственное ему прежде выражение добродушной безмятежности уступило место печали и тревоге. Темно-голубые глаза генерала, всегда пронзительные, теперь горели суровым огнем под лохматыми седыми бровями. Люди не меняются так под влиянием одного только горя; здесь, казалось, примешивались и другие, гневные чувства.

Не успели мы двинуться в путь, как генерал, со своей обычной прямотой, завел разговор о том, как он осиротел, по его выражению, со смертью своей любимой племянницы и воспитанницы. И тут он заговорил тоном крайнего озлобления и ярости, проклиная «адское коварство», жертвой которого она стала, и, дозволяя гневу взять верх над благочестием, удивлялся долготерпению Господню, попускающему существовать на земле страстям столь чудовищным и злобе столь дьявольской.

Мой отец, сразу заподозривший, что произошло нечто из ряда вон выходящее, попросил генерала, если это не будет для него чересчур мучительно, изложить нам обстоятельства, ставшие, по его мнению, достаточным поводом для таких драматических высказываний.

– Охотно бы рассказал, – промолвил тот, – но вы мне не поверите.

– Почему же? – спросил отец.

– Потому, – с вызовом ответил генерал, – что вы не верите ничему, вступающему в противоречие с вашими предубеждениями и иллюзиями. Я помню время, когда сам был таким, но с тех пор я многому научился.

– Испытайте меня. Я не такой догматик, как вы думаете. Кроме того, мне очень хорошо известно, что вы вообще не привыкли чему-либо верить без доказательств, и поэтому я весьма склонен уважать ваши суждения.

– Вы правы, предполагая, что меня нелегко было заставить поверить в чудеса, – а то, что со мной произошло, иначе не назовешь; экстраординарные доказательства вынудили меня считаться с фактами, которые решительно противоречат всем моим прежним воззрениям. Я стал жертвой заговора сверхъестественных сил.

Невзирая на недавнее заявление отца о вере в проницательность генерала, я заметила, как в тот миг он бросил на собеседника взгляд, в котором сквозило явное сомнение в его вменяемости.

К счастью, генерал этого не видел. Он с мрачным интересом оглядывал поляны и лесные панорамы, открывавшиеся перед нами.

– Вы направляетесь к руинам Карнштайна? – спросил он. – Да, это счастливое совпадение. Я, знаете ли, собирался попросить вас отвезти меня туда, чтобы их осмотреть. Я сейчас провожу некоторые исследования… Там ведь имеется разрушенная капелла, а в ней множество гробниц, принадлежащих этому угасшему роду.

– Так там, значит… Любопытно, – проговорил отец. – Уж не подумываете ли вы объявить себя наследником титула и состояния?

Отец сказал это весело, но генерал не присоединился к его смеху, даже не улыбнулся, как того требует вежливость, в ответ на шутку друга; напротив, вид у него был мрачный и даже свирепый. Мысли его были сосредоточены на чем-то, вызывавшем гнев и ужас.

– Отнюдь нет, – возразил он резко. – Я намереваюсь извлечь из-под земли кое-кого из этих распрекрасных особ. Я надеюсь, с Божьей помощью, совершить там благочестивое святотатство, которое избавит нашу землю от неких монстров, а честным людям даст возможность спокойно спать в своих постелях, не подвергаясь нападению убийц. Я должен, дорогой друг, рассказать вам о странных вещах; настолько странных, что несколько месяцев назад я сам отверг бы их, сочтя невероятными.

Мой отец снова взглянул на него, но на этот раз без недоверия, а скорее с пониманием и тревогой.

– Род Карнштайн, – сказал отец, – угас давно: по меньшей мере столетие назад. Моя дорогая жена по материнской линии происходила от Карнштайнов. Но имя и титул давно перестали существовать. Замок в руинах; даже деревня заброшена; в последний раз там видели дымок над крышею полвека назад, а теперь уже и крыш не осталось.

– Совершенно верно. Я многое об этом узнал со времени нашей последней встречи; многое, что вызовет ваше удивление. Но лучше рассказать все по порядку. Вы видели мою воспитанницу, мое дитя – так я ее могу назвать. Никогда не было создания более прекрасного, а всего лишь три месяца назад – и более цветущего.

– Да, бедная девочка! Когда я видел ее в последний раз, она, несомненно, была очень красива. Не могу выразить, как я был поражен и опечален. Я знаю, дорогой друг, каким это было для вас ударом.

Он взял генерала за руку, и они обменялись сердечным рукопожатием. В глазах старого солдата показались слезы. Он не пытался их скрыть. Он сказал:

– Мы с вами очень старые друзья; я знал, что вы будете мне сочувствовать, бездетному старику. Она была мне очень дорога; за заботу она платила любовью, согревавшей мой дом и делавшей мою жизнь счастливой. Теперь всему конец. Срок, отпущенный мне на земле, близится к пределу; но, с Божьей помощью, надеюсь, прежде чем умру, оказать услугу человечеству и стать орудием небес, отомстив демонам, что убили мое бедное дитя в расцвете надежд и красоты.

– Вы только что посулили рассказать нам все по порядку, – напомнил мой отец. – Прошу, сделайте это; уверяю, мной руководит не простое любопытство.

К тому времени мы достигли развилки, где от дороги в Карнштайн ответвляется дорога на Друншталль, откуда приехал генерал.

– Далеко еще до руин замка? – спросил генерал, беспокойно глядя вперед.

– Около полулиги. Прошу вас, расскажите нам свою историю, как обещали.

Глава XI

История

– Охотно, – произнес генерал с усилием и после короткой паузы, приведя в порядок свои мысли, приступил к рассказу, одному из самых странных, какие мне доводилось слышать. – Получив ваше любезное приглашение, моя дорогая девочка с большим удовольствием предвкушала визит к вашей очаровательной дочери. – Здесь генерал отвесил мне галантный, но меланхолический поклон. – Тем временем мы были приглашены к моему старому другу, графу Карлсфельду, чей замок находится в шести лигах по ту сторону Карнштайна. Мы должны были принять участие в fêtes[46], которые, как вы помните, он устраивал в честь своего сиятельного гостя, великого князя Карла.

– Да и, вероятно, это были блестящие торжества, – вставил отец.

– Княжеские! Но ведь его гостеприимство поистине королевское. Не иначе как он владеет лампой Аладдина. В ту ночь, с которой начались мои несчастья, был устроен великолепный маскарад. Парк был открыт, деревья увешаны цветными фонарями. Такого фейерверка, как там, не видел даже Париж. А музыка – это, как вы знаете, моя слабость, – что за восхитительная музыка! Оркестр, возможно, лучший в мире и лучшие певцы, из крупнейших оперных театров Европы. Вы прогуливаетесь по парку, среди фантастической иллюминации; замок осиян луной, из расположенных длинными рядами окон струится яркий свет, и до вас внезапно долетают, постепенно нарастая, восхитительные голоса из какой-нибудь тихой рощи или со стороны озера, с лодок… Видя и слыша все это, я как будто переносился в дни своей юности, исполненные романтики и поэзии.

Когда закончился фейерверк и начался бал, мы вернулись в роскошную анфиладу, открытую для танцующих. Бал-маскарад, как всем известно, – красивое зрелище, но такого великолепия, как в тот раз, я никогда еще не видел.

Собралось весьма аристократическое общество. Я был едва ли не единственным из присутствующих, кто ничего собой не представлял.

Моя дорогая девочка выглядела совершенной красавицей. Маски на ней не было. Возбуждение и восторг придали неизъяснимое очарование ее чертам, и без того прелестным. Я заметил молодую даму в маске, великолепно одетую, которая, как мне показалось, следила за моей воспитанницей с необычайным интересом. Эта дама уже не в первый раз попадалась мне на глаза. Я видел ее тем вечером: сперва в большом холле, затем на террасе под окнами замка, когда она прогуливалась вблизи нас, все так же присматриваясь. Ее сопровождала дама постарше, тоже в маске, одетая богато и нарядно и державшаяся с достоинством, как важная особа. Если бы лицо молодой дамы было открыто, я, конечно, мог бы определить точнее, действительно ли она наблюдает за моей бедной девочкой. Теперь я совершенно уверен, что так оно и было.

Мы находились тогда в одной из гостиных. Моя бедная дорогая девочка присела отдохнуть после танцев на один из стульев у двери; я стоял рядом. Две вышеупомянутые дамы подошли к нам, и та, что была моложе, села на соседний стул, а ее компаньонка встала рядом со мной и некоторое время негромко говорила что-то своей подопечной.

Воспользовавшись привилегиями, данными тем, кто носит маску, она обратилась ко мне и тоном старой приятельницы, называя меня по имени, завела разговор, крайне возбудивший мое любопытство. Она упоминала многие места, где мы встречались: при дворе, в знатных домах. Она намекала на незначительные случаи, о которых я давно и думать забыл, но воспоминания о них, как обнаружилось, подспудно жили во мне и тут же явились на Божий свет.

Мне не терпелось узнать, кто же она такая. Но все расспросы дама парировала весьма искусно и деликатно. Ее знакомство со многими эпизодами моей жизни казалось почти необъяснимым; ей, по-видимому, доставляло естественное, в общем-то, удовольствие дразнить мое любопытство и наблюдать, как я, совершенно озадаченный, бросался от одного предположения к другому.

Тем временем молодая дама, которую ее мать, раз или два обратившись к ней, называла странным именем Милларка, так же просто и непринужденно вступила в беседу с моей воспитанницей.

Она сослалась на то, что ее мать – моя очень давняя знакомая. Она рассуждала о преимуществах той дерзости, которая дозволяется маскам, с дружеской непринужденностью похвалила платье моей воспитанницы и очень изящно восхитилась мимоходом ее красотой. Молодая дама развлекала мою племянницу, забавно критикуя публику, толпившуюся в бальном зале, и смеялась над шутками моей бедной девочки. Она была, когда ей этого хотелось, очень остроумной и живой собеседницей, и через короткое время девушки уже сделались близкими подругами, а молодая незнакомка опустила свою маску, под которой обнаружилось поразительно красивое лицо. Я никогда раньше ее не видел, моя дорогая девочка – тоже. Но черты этого незнакомого лица были столь обаятельны и прелестны, что их притягательной силе невозможно было противиться. Моя бедная девочка была очарована. Никогда еще я не был свидетелем такого бурного увлечения с первого взгляда, за исключением ответного увлечения самой незнакомки, которая, казалось, совершенно потеряла голову из-за моей воспитанницы.

Тем временем я позволил себе вольность, оправданную маскарадом, и задал немало вопросов старшей даме.

«Вы поставили меня в тупик, – сказал я со смехом. – Может быть, довольно? Не соблаговолите ли вы теперь снять маску, чтобы быть в равных условиях?»

«Ну возможно ли выставить более неразумное требование? – отвечала она. – Предложить даме отказаться от ее преимущества! Кроме того, почему вы так уверены, что узнаете меня? Человек меняется с годами».

«Как вы можете убедиться». – Я поклонился с довольно печальной усмешкой.

«Так учат философы, – добавила она. – Почему вы думаете, что, если вы увидите мое лицо, это вам поможет?»

«Я на это надеюсь. Не пытайтесь казаться старше, чем вы есть; ваша фигура вас выдает».

«Тем не менее прошли годы с тех пор, как мы в последний раз виделись, точнее сказать, с тех пор, как вы меня видели, ведь речь идет как раз об этом. Милларка – моя дочь, следовательно, я уже не молода, даже в глазах тех людей, которых годы научили снисходительности, и мне может быть неприятно подвергнуться сравнению с тем образом, который остался у вас в памяти. Вам не приходится снимать маску, так что вам нечего предложить мне взамен».

«Я взываю к вашему состраданию, когда прошу снять ее».

«А я – к вашему, когда прошу об этом не просить».

«Хорошо, тогда, по крайней мере, вы скажете мне, француженка вы или немка; вы одинаково безупречно говорите на обоих языках».

«Сомневаюсь, что я вам это открою, генерал: вы решили захватить меня врасплох и обдумываете, с какой стороны напасть».

«Во всяком случае, вы не станете отрицать, что если уж вы оказали мне честь, вступив со мной в беседу, то должен же я знать, как к вам обращаться. Madame la Comtesse?»[47]

Она рассмеялась и, без сомнения, уклонилась бы и от этого вопроса, если, конечно, считать, что ход беседы был хотя бы отчасти случайным. Я ведь теперь думаю, что все обстоятельства разговора были с величайшей хитростью подготовлены заранее.

«Что касается этого…» – начала она, но тут же ее прервал какой-то господин в черном. Его элегантную и изысканную внешность портил лишь один недостаток: смертельная, как у покойника, бледность. Одет он был не в маскарадное платье, а в обычный вечерний костюм. Незнакомец обратился к моей собеседнице без улыбки, но с церемонным, необычно низким поклоном:

«Не позволит ли Madame la Comtesse сказать ей несколько слов, которые, вероятно, ее заинтересуют?»

Дама быстро обернулась к нему и приложила палец к губам; потом сказала мне: «Проследите, чтобы никто не занял моего места, генерал, я поговорю и тут же вернусь».

Отдав игривым тоном это распоряжение, она отошла немного в сторону вместе с господином в черном и несколько минут вела с ним, казалось, серьезный разговор. Затем они вместе медленно пошли дальше через толпу и на какое-то время скрылись из виду. Я воспользовался паузой, чтобы постараться вспомнить, кто эта дама, так хорошо, по-видимому, меня знавшая.

Мне пришла было мысль обернуться и присоединиться к разговору между моей прелестной воспитанницей и дочерью графини, чтобы подготовить сюрприз: узнать к возвращению графини ее имя, титул, название замка и поместья. Но тут как раз она вернулась в сопровождении бледного человека в черном. Проговорив напоследок: «Я извещу госпожу графиню, когда ее коляска подъедет к дверям», он с поклоном удалился.

Глава XII

Просьба

«Значит, нам придется расстаться с госпожой графиней, но, надеюсь, всего лишь на несколько часов», – сказал я, низко кланяясь.

«Может быть, на несколько часов, а может, и на несколько недель. Досадно: этот разговор с ним, именно сейчас… А теперь вы меня узнали?»

Я заверил ее, что нет.

«Вы узнаете, кто я, но не сейчас. Наша дружба более давняя и близкая, чем вы, возможно, подозреваете. Я не могу пока назвать себя. Через три недели я буду проезжать мимо вашего прекрасного замка – я о нем наводила справки. Тогда я загляну к вам на час-другой и мы возобновим нашу дружбу, оставившую у меня массу приятных воспоминаний. А сейчас неожиданные новости свалились на меня как снег на голову. Нужно незамедлительно отправляться в дорогу. Предстоит тяжелое путешествие, почти сто миль пути. Я в растерянности. Мой вынужденный отказ назвать свое имя ставит меня в затруднительное положение, мне ведь придется обратиться к вам с очень необычной просьбой. Моя дочь пока не успела полностью восстановить силы. Недавно она отправилась понаблюдать за охотой, ее лошадь упала, и бедная девочка еще не оправилась от шока. Наш врач сказал, что ей в ближайшее время решительно противопоказано всякое напряжение. Соответственно, мы прибыли сюда очень медленным темпом – не больше шести лиг в день. А теперь меня призывают дела чрезвычайной важности, ехать придется безостановочно день и ночь; речь идет о жизни и смерти. В чем заключается эта экстраординарная и спешная миссия, я смогу объяснить при нашей следующей встрече, которая, надеюсь, состоится через несколько недель, и тогда уже не будет необходимости что-либо скрывать».

Она продолжала излагать свою просьбу тоном человека, который просит скорее о совете, чем об услуге. Но это относилось только к ее манере говорить, видимо совершенно неосознанной. Сама просьба была составлена в самых умоляющих выражениях, какие только можно себе представить. Заключалась она ни более ни менее в том, чтобы я на время отсутствия графини взял на свое попечение ее дочь.

Это была, с учетом всех обстоятельств, странная, чтобы не сказать дерзкая, просьба. Графиня некоторым образом разоружила меня, перечислив и признав справедливыми все возможные возражения и положившись полностью на мое рыцарство. В ту же минуту по роковой случайности, которая, казалось, предопределила все, что произошло в дальнейшем, ко мне подошла моя бедная девочка и вполголоса стала меня упрашивать пригласить к нам ее новую подругу Милларку. Она только что постаралась выяснить, как Милларка отнесется к такому приглашению, и полагает, что та будет в восторге, при условии, конечно, что матушка не станет возражать.

При иных обстоятельствах я попросил бы Берту немного подождать, пока мы, по крайней мере, не узнаем, кто такие наши собеседницы. Но у меня не было времени на размышления. Обе дамы совместно атаковали меня. Должен признаться, что изысканная красота молодой дамы, ее необычайное обаяние, а также элегантность и аристократичность побудили меня решиться, и, побежденный окончательно, я покорился и чересчур легкомысленно принял на себя заботу о девице, которую мать звала Милларкой.

Графиня кивнула дочери, и та выслушала серьезно и внимательно ее рассказ, составленный в самых общих выражениях, о том, какие внезапные и безотлагательные дела ее призывают, а также о том, что дочь остается на моем попечении. Графиня добавила, что я – один из ее самых давних и дорогих друзей.

Я, конечно, сказал несколько слов, приличествовавших случаю, и, поразмыслив, обнаружил, что попал в довольно щекотливое положение.

Господин в черном вернулся и очень церемонно проводил даму к выходу.

Поведение незнакомца убеждало меня в том, что графиня – особа более значительная, чем можно было предположить, судя по ее скромному титулу.

Напоследок графиня предупредила меня, чтобы я до ее возвращения не пытался узнать о ней больше, чем уже мог догадаться. Нашему уважаемому хозяину, у которого она гостила, известна причина.

«Здесь, – добавила она, – нам с дочерью задерживаться небезопасно. Около часа назад я неблагоразумно сняла на минуту маску, и мне показалось, что вы меня увидели. Тогда я решилась под каким-нибудь предлогом завести с вами разговор. Если бы выяснилось, что вы видели меня, я положилась бы на ваше благородство и просила хранить мою тайну несколько недель. Теперь я знаю, что ошиблась, но, если вы сейчас подозреваете или, по размышлении, заподозрите, кто я, – точно так же полностью вверяю себя вашему благородству. Моя дочь будет также хранить тайну. Не сомневаюсь, вы время от времени будете предостерегать Милларку, чтобы она по легкомыслию не проговорилась».

Графиня прошептала дочери несколько слов, дважды поцеловала ее в спешке, удалилась в сопровождении господина в черном и исчезла в толпе.

«Из окна соседней комнаты видна дверь холла, – сказала Милларка. – Я хочу посмотреть на маму в последний раз и послать ей воздушный поцелуй».

Мы, конечно, пошли вместе с ней. Мы выглянули из окна и обнаружили красивый старомодный экипаж, окруженный толпой курьеров и слуг. Поблизости виднелась тонкая фигура бледного господина в черном. Он укутал плечи графини толстым бархатным плащом, который держал наготове, и набросил ей на голову капюшон. Она кивнула и слегка коснулась его руки. Господин в черном несколько раз низко поклонился, дверца закрылась, и экипаж тронулся с места.

«Уехала», – промолвила Милларка со вздохом.

«Уехала», – повторил я про себя, впервые – с тех пор как согласился исполнить просьбу графини – задумавшись о совершенном безумии.

«Вверх и не взглянула», – добавила молодая дама жалобно.

«Возможно, графиня сняла маску и не хотела, чтобы видели ее лицо, – сказал я, – и, кроме того, она не могла знать, что вы смотрите в окно».

Милларка вздохнула и перевела взгляд на меня. Она была так красива, что я смягчился. Мне стало стыдно, что я на мгновение раскаялся в своем гостеприимстве, и я вознамерился искупить свою мысленную невежливость.

Молодая дама, снова надев маску, вместе с моей воспитанницей уговорила меня вернуться в парк, где вскоре должен был возобновиться концерт. Мы так и сделали и стали прогуливаться по террасе под окнами замка. Милларка держалась по-свойски и развлекала нас живыми описаниями и историями из жизни знатных особ, которых мы видели на террасе. Мне она с каждой минутой все больше и больше нравилась. Ее безобидные сплетни казались мне очень занимательными, ведь я так давно не был в большом свете. Я не без удовольствия думал о том, как оживит ее присутствие наши, иногда одинокие, домашние вечера.

Бал продолжался чуть ли не до восхода солнца. Великий князь любит танцевать до рассвета, так что лояльные подданные и помыслить не могли уйти и лечь спать.

Мы как раз проходили через переполненный людьми зал, когда моя воспитанница спросила, куда подевалась Милларка. Я думал, что Милларка была с ней, а она – что со мной. Мы потеряли нашу новую знакомую из виду.

Все мои попытки найти ее оказались безуспешными. Я опасался, что, на мгновение отстав от нас, Милларка растерялась, приняла кого-то другого за своих новых друзей, последовала за этими людьми и потеряла их в обширном парке, где прогуливались участники празднеств.

Тут я в полной мере осознал, какую совершил глупость, взяв на свое попечение молодую даму, о которой не знал ничего, даже ее фамилии. Связав себя обещанием, смысла которого не понимал, я не мог даже указать, когда буду наводить справки, что разыскиваемая молодая дама – дочь уехавшей несколько часов назад графини.

Наступило утро. Когда уже совсем рассвело, я прекратил поиски. Почти до двух часов дня мы не имели известий о моей пропавшей подопечной.

Около двух в дверь комнаты моей племянницы постучала служанка и сказала, что молодая дама, на вид очень расстроенная, поручила ей узнать, где можно найти генерала барона Шпильсдорфа и молодую госпожу, его дочь, на попечении которых ее оставила мать.

Несмотря на небольшую неточность, не приходилось сомневаться в том, что это нашлась наша юная подруга; так оно и было. Если бы небу было угодно нас от нее избавить!

Она рассказала моей бедной девочке историю, оправдывавшую ее долгое отсутствие. Очень поздно, отчаявшись нас найти, она, по ее словам, пришла в комнату экономки и там крепко заснула. Спала долго, но все же едва восстановила силы после бала.

В тот же день Милларка отправилась с нами домой. В конечном счете я был очень доволен, что у моей дорогой девочки появилась такая очаровательная компаньонка.

Глава XIII

Лесник

Вскоре, однако, выяснились некоторые неприятные обстоятельства. Милларка жаловалась на крайнюю слабость – последствие нервной болезни – и никогда не выходила из своей комнаты раньше полудня. Далее случайно обнаружилось, что, хотя она всегда запирала изнутри дверь своей спальни и никогда не вынимала ключ из замочной скважины, пока не наступало время впустить горничную, помогавшую ей одеться, тем не менее иногда рано утром ее, без сомнения, не было в комнате. То же повторялось несколько раз и позже, днем. Поиски продолжались, пока Милларка сама не давала о себе знать. Несколько раз из окон замка, когда заря еще только занималась, видели, как она шла через лес на восток и выглядела при этом как сомнамбула. Это убедило меня в том, что Милларка ходит во сне. Но эта гипотеза не объясняла всех загадок. Как она покидает свою комнату, если дверь остается запертой изнутри? Как выходит из дома, не отодвинув засовы на двери или на окне?

Не успело разрешиться это недоумение, как возникли гораздо более серьезные поводы для беспокойства.

Моя дорогая девочка стала терять красоту и здоровье таким загадочным и даже ужасным образом, что я был безумно напуган.

Началось все со страшных снов, потом ей стал видеться призрак, иногда похожий на Милларку, иногда – на какое-то животное туманных очертаний, прохаживавшееся взад-вперед у кровати. Под конец возникли непонятные ощущения. Одно из них, не лишенное приятности, но очень странное, как она говорила, напоминало поток ледяной воды, омывающей грудь. В последнее время ей казалось, будто немного ниже горла ей в тело вонзаются две большие иглы, причиняя резкую боль. Еще через несколько ночей последовало постепенно нараставшее, конвульсивное ощущение удушья, а за ним – потеря сознания.

Я легко различала каждое слово, которое произносил милый старый генерал, потому что дорога уже приближалась к той самой разрушенной деревне, где последний очаг погас больше полувека назад, и мы теперь ехали по поросшей травой обочине.

Можете себе представить, какое странное чувство я испытывала, когда в рассказе о болезни бедной девушки, которая, если бы не произошло несчастье, была бы сейчас нашей гостьей, узнавала свои собственные симптомы, столь точно воспроизведенные. Представьте себе также, каково мне было выслушивать описание привычек и загадочных странностей, свойственных не кому иному, как нашей прекрасной гостье – Кармилле!

Мы выехали на открытое место и внезапно оказались в бывшей деревне, среди торчащих труб и фронтонов, а рядом, на пригорке, высились в окружении гигантских деревьев башни и зубчатые стены разрушенного замка.

Как в страшном сне, я вышла из экипажа. В молчании, так как всем нам было о чем поразмыслить, мы быстро поднялись по склону и начали бродить по просторным комнатам, винтовым лестницам и темным коридорам замка.

– И это было когда-то роскошным владением Карнштайнов! – сказал наконец старый генерал, взглянув из большого окна за деревню на безбрежные холмистые просторы леса. – Здесь обитали дурные люди, и в этих стенах писались анналы, запятнанные кровью, – продолжал он. – Ужасно, что эти монстры и после смерти продолжают преследовать род человеческий своими свирепыми страстями. Там, внизу, – часовня Карнштайнов.

Он указал на серые стены полускрытой листвой готической постройки, стоявшей немного ниже на склоне.

– Я слышу там, среди деревьев, окружающих часовню, стук топора, – добавил он. – Возможно, лесоруб даст нужные мне сведения и укажет могилу Миркаллы, графини Карнштайн. Одни лишь крестьяне и хранят фамильные предания здешних знатных родов. Обладатели титулов и состояний мгновенно все забывают, стоит только угаснуть самому роду.

– У нас дома есть портрет Миркаллы Карнштайн. Не хотите ли посмотреть? – спросил мой отец.

– С меня пока довольно, дорогой друг, – ответил генерал. – Думаю, что видел оригинал, и одной из причин, которые привели меня к вам раньше, чем я первоначально намеревался, было желание осмотреть ту самую часовню, в которую мы сейчас направляемся.

– Что, вы видели Миркаллу?! – воскликнул отец. – Но она мертва уже более века!

– Не так мертва, как вы думаете. Я об этом узнал недавно.

– Признаюсь, генерал, вы меня совершенно ошеломили, – отозвался отец.

В его взгляде мне почудилась та же тень сомнения, которую я заметила раньше. Но хотя временами в манерах старого генерала отражались гнев и ненависть, признаков сумасшествия в них не было.

Когда мы проходили под тяжелой аркой готической церкви – размеры часовни позволяли присвоить ей это наименование, – генерал произнес:

– У меня в те немногие годы, что еще отпущены мне на земле, остается только одна цель: осуществить месть, на которую, слава богу, способна рука смертного.

– О какой мести вы говорите? – вопросил отец, все более изумляясь.

– Я говорю о том, чтобы обезглавить чудовище. – Вспыхнув от ярости, генерал топнул ногой, отчего в глубине руин мрачно откликнулось гулкое эхо. Подняв сжатый кулак, он свирепо рассек им воздух, словно бы орудовал топором.

– Что?! – воскликнул отец в замешательстве.

– Отсечь ей голову.

– Отрубить ей голову?

– Да, топором, заступом – чем угодно, что может рассечь эту проклятую глотку. Увидите. – Генерал содрогнулся от гнева. Он продолжал на ходу: – На этот брус можно присесть; ваша милая дочь устала, пусть она посидит, а я в нескольких словах завершу свою страшную историю.

Прямоугольный деревянный брус, лежавший на поросшем травой полу часовни, мог служить скамьей, и я охотно села. Генерал тем временем подозвал лесоруба, который обрубал сучья, упиравшиеся в старые стены; и вот этот крепкий малый с топором в руках предстал перед нами.

Он не ведал ничего о могилах, но сказал, что один старик, здешний лесничий, который живет в настоящее время в доме священника в двух милях отсюда, знает каждое надгробие старинного рода Карнштайн. За небольшие чаевые лесоруб брался, если мы одолжим ему одну из наших лошадей, привезти старика сюда за полчаса с небольшим; что он и сделал.

– Давно вы служите в здешнем лесу? – спросил старика мой отец.

– Я здесь в лесниках, у старшего лесничего в подчинении, сколько себя помню, – отвечал он на своем patois[48], – а до меня – папаша мой и все мои деды и прадеды, каких я знаю. Могу вам в здешней деревне тот самый дом указать, где мои предки жили испокон веку.

– А как случилось, что деревня опустела? – спросил генерал.

– Мертвяки тут пошаливали, ваша милость. После их выследили, могилы раскопали, все как положено проверили и поступили по закону: головы отсекли, колья вогнали и сожгли их на костре, но прежде того они много селян сгубили. Все было устроено, как закон велит, – продолжал он, – могил раскопали видимо-невидимо, оживших мертвецов отправили на тот свет, а в деревне – все неспокойно. Но тут случилось одному знатному господину из Моравии проезжать по здешним местам. Дошло до него, что здесь за дела творятся, и взялся он избавить нашу деревню от этой напасти. Он в этих делах знал толк – в тамошних краях таких мастаков много. Вот что он сделал: дождался ночи, когда ярко светила луна, и, как зашло солнце, поднялся на башню вот этой самой церкви. Оттуда кладбище, что внизу, видно как на ладони. Глядит он и видит: вампир вылезает из могилы, полотно, в которое был завернут, рядышком складывает и шасть в деревню – народ изводить.

Чужеземный господин сошел тогда с башни, прихватил саван и взобрался с ним обратно. Вампир воротился, а савана как не бывало. Углядел он на башне того господина из Моравии и как закричит на него. А тот ему в ответ знак подает: полезай, мол, сюда, забирай свое добро. Вампир послушался, стал карабкаться на крышу. Долез до края, а моравский господин мечом ему череп надвое и расколол и спихнул его вниз, на церковный двор. А после сошел по винтовой лестнице и отсек ему голову. А на другой день отнес ее с телом вместе в деревню, а там народ вбил в вампира кол, а после сжег, как заведено.

Тот знатный моравский господин имел позволение от тогдашнего старшего в роду перенести гробницу Миркаллы, графини Карнштайн. Так он и сделал, и скоро все позабыли, где она стояла прежде.

– А ты не можешь показать нам, где она была? – спросил генерал нетерпеливо.

Лесник покачал головой и улыбнулся.

– Теперь это ни единой живой душе неведомо, да и тело, говорят, снесли в другое место; но и этого вам в точности никто не скажет.

Закончив рассказ, лесник второпях уронил на землю топор и удалился, а мы остались дослушивать странную историю генерала.

Глава XIV

Встреча

– Моей дорогой девочке, – снова заговорил генерал, – становилось все хуже и хуже. Врач, который лечил ее, оказался бессильным справиться с болезнью – а я тогда считал это болезнью. Он видел мою тревогу и предложил устроить консультацию. Я пригласил более знающего врача из Граца. Через несколько дней доктор прибыл. Он оказался добрым, набожным, а также и ученым человеком. Осмотрев вместе мою бедную воспитанницу, оба врача удалились в библиотеку для совещания. Из соседней комнаты мне слышно было, что их голоса звучат несколько резче, чем бывает при отвлеченной дискуссии. Я постучал в дверь и вошел. Оказалось, что старый доктор из Граца излагает свою теорию, а соперник оспаривает его слова с нескрываемой насмешкой, разражаясь при этом приступами хохота. С моим приходом неподобающие проявления прекратились, и перебранка закончилась.

«Сударь, – сказал мой первый врач, – мой ученый собрат, видимо, считает, что вам надобен не доктор, а заклинатель».

«Простите, – проговорил старый врач из Граца с недовольным видом. – Я изложу свой собственный взгляд на этот случай в другой раз. Остается только сожалеть, Monsieur le General[49], что мое искусство и познания оказались ненужными. Перед уходом я буду иметь честь кое-что вам сообщить».

С задумчивым видом доктор уселся за стол и принялся писать. Глубоко разочарованный, я откланялся. Когда я повернулся, чтобы выйти из комнаты, второй врач указал кивком на своего пишущего коллегу, а потом, пожав плечами, многозначительно постучал себя по лбу.

Консультация, таким образом, не сдвинула дело с мертвой точки. Опечаленный, я вышел в парк. Через десять или пятнадцать минут меня догнал доктор из Граца. Он попросил прощения за то, что пошел за мной, но, как он сказал, совесть не позволяла ему уйти, не добавив еще несколько слов. Он уверен, что не мог ошибиться: таких симптомов не бывает ни при одной естественной болезни. Смерть уже очень близка. Больной осталось жить день, может быть, два. Если бы удалось предотвратить роковой припадок, то при большом старании и искусстве, вероятно, можно было бы вернуть ее к жизни. Но сейчас болезнь находится на грани необратимости. Еще одна атака – и исчезнет последняя искра жизни, которая в любой момент готова погаснуть.

«О каких припадках вы говорите?» – взмолился я.

«Все сказано в этой записке, которую я передаю вам из рук в руки и ставлю непременное условие, чтобы вы послали за ближайшим священником и вскрыли письмо в его присутствии. Ни в коем случае не читайте записку до прибытия священника: не исключено, что вы ею пренебрежете, а речь идет о жизни и смерти. Если вам не удастся найти священника, тогда, конечно, можете прочесть записку сами».

Прежде чем окончательно распрощаться, доктор спросил, не пожелаю ли я встретиться с человеком, необычайно сведущим в тех предметах, которые, возможно, по прочтении письма будут интересовать меня более всего остального. Доктор с большой серьезностью порекомендовал мне пригласить этого человека к себе.

Священника не нашли, и я прочитал письмо один. В иное время или при иных обстоятельствах оно бы позабавило меня. Но к каким только шарлатанским выдумкам не прибегают люди в погоне за последним шансом, когда все привычные средства оказались бесполезны, а жизнь любимого существа висит на волоске?

Вы сказали бы, что не может быть ничего абсурдней, чем письмо этого ученого человека. Оно было настолько чудовищным, что могло бы послужить основанием для помещения доктора в сумасшедший дом. Он утверждал, что пациентка страдала от посещений вампира! Уколы пониже горла, которые она описывала, по его словам, были уколом двух длинных, тонких и острых зубов, которые, как хорошо известно, являются характерной принадлежностью вампиров. Не вызывает сомнения, добавлял он, наличие небольших синеватых отметок, которые все авторы, их описывающие, в один голос называют следами дьявольских губ; все симптомы, о которых рассказывала больная, в точности повторяют жалобы других жертв.

Будучи абсолютным скептиком в отношении таких сверхъестественных существ, как вампиры, я усмотрел в мистической теории, выдвинутой любезным доктором, еще один пример странной смеси ума и учености с некоторой наклонностью к галлюцинациям. Однако я был в такой беде, что предпочел действовать в соответствии с инструкциями, данными в письме, чем сидеть сложа руки.

Я спрятался в темной туалетной комнате, смежной со спальней бедной больной. В спальне горела свеча, и мне было видно, что Берта заснула. Я стоял у двери, глядя в щелку. На столике позади меня лежал меч – я в точности следовал указаниям доктора. В начале второго ночи я увидел, как некое живое существо, крупное и черное, весьма неопределенных очертаний, прокралось как будто к ногам постели, а затем проворно припало к горлу бедной девочки, где мгновенно раздулось в большую пульсирующую массу.

Несколько мгновений я стоял словно окаменев. Потом бросился вперед с мечом в руках. Черное существо внезапно отпрянуло, скользнуло вниз, и тут же я увидел, что приблизительно в ярде от кровати, устремив на меня горящий злобой и ужасом взгляд, стоит Милларка. Недолго думая, я ударил ее мечом, но в то же мгновение она оказалась у двери, совершенно невредимая. В ужасе я бросился за ней и ударил снова. Милларка исчезла! А меч разлетелся вдребезги, угодив в дверь.

Не могу вам описать, что творилось в доме в ту жуткую ночь. Все были на ногах, все суетились. Призрак Милларки исчез. Но жертва быстро слабела и до восхода солнца умерла.

Старый генерал был взволнован. Мы не вступали с ним в разговор. Мой отец отошел немного в сторону и принялся читать надписи на могильных плитах. Продолжая изучать надгробия, он шагнул в боковой придел. Генерал прислонился к стене, вытер глаза и тяжко вздохнул. Тут я с облегчением услышала приближавшиеся голоса Кармиллы и мадам. Голоса смолкли.

Среди безлюдных руин я выслушала только что странную историю, имевшую отношение к властительным, титулованным мертвецам, чьи надгробия истлевали вокруг под покровом пыли и плюща, а с другой стороны – пугающе сходную с таинственными событиями моей собственной жизни; и вот в этом призрачном месте, в тени изобильной листвы, которая нависала со всех сторон высоко над безмолвными стенами, я почувствовала, как ко мне подкрадывается ужас. У меня сердце упало при мысли, что мои подруги не решились войти и потревожить эти печальные и зловещие развалины.

Старый генерал устремил глаза в землю и оперся рукой об основание разбитого надгробия.

И тут я с радостью увидела в узком стрельчатом дверном проеме (его венчал резной демонический гротеск – излюбленный мотив циничной и устрашающей фантазии старых мастеров готики) красивое лицо Кармиллы, входившей в сумрачную часовню.

Я уже собиралась встать и заговорить и кивнула, улыбаясь в ответ на ее необычайно обаятельную улыбку, когда наш престарелый спутник с криком схватил топорик лесоруба и бросился вперед. При виде его черты Кармиллы преобразились, превращаясь в звериные. Пока она, припадая к земле, делала шаг назад, произошла мгновенная жуткая метаморфоза. Прежде чем я успела вскрикнуть, генерал размахнулся, но Кармилла нырнула под его ударом и, оставшись невредимой, своей крошечной ручкой схватила его за запястье. Несколько мгновений генерал пытался освободить свою руку, но она разжалась, топор упал, а девушка исчезла.

Пошатываясь, генерал прислонился к стене. Его седые волосы стояли дыбом, на лице выступила испарина, как в агонии.

Эта страшная сцена разыгралась молниеносно. Далее я помню стоящую передо мной мадам, которая нетерпеливо снова и снова задает вопрос:

– Где мадемуазель Кармилла?

Я наконец ответила:

– Не знаю… не могу сказать… она направилась туда. – Я указала на дверь, через которую только что вошла мадам. – Всего лишь минуту-другую назад.

– Но я, расставшись с мадемуазель Кармиллой, все время стояла здесь, в проходе, – и она не возвращалась.

Потом мадам начала звать Кармиллу, высовываясь поочередно во все двери, проходы и окна, но ответа не было.

– Она назвалась Кармиллой? – спросил генерал, все еще волнуясь.

– Да, Кармиллой, – ответила я.

– Ага, это Милларка. Ее же в очень давние времена именовали Миркалла, графиня Карнштайн. Прочь от этого проклятого места, моя бедная девочка, и чем скорее, тем лучше. Поезжай в дом священника и оставайся там до нашего прибытия. Иди! Лучше тебе никогда больше не видеть Кармиллу; здесь ты ее не найдешь.

Глава XV

Суд и казнь

Тут в дверь капеллы, откуда появилась и где исчезла затем Кармилла, вошел самый странный человек, какого я когда-либо видела. Он был высок, узкогруд, сутул, одет в черное. Лицо у него было смуглое и высохшее, в глубоких складках; на голове широкополая шляпа причудливой формы. Волосы, длинные и седеющие, спускались ему на плечи. На носу сидели очки в золотой оправе. Шел он медленно, странной шаркающей походкой. На лице, обращенном то вверх, в небеса, то вниз, в землю, казалось, навечно застыла улыбка; длинные руки чудака болтались, а тонкие кисти, облаченные в старые черные перчатки, слишком широкие для них, махали и жестикулировали будто сами по себе.

– Это он! – воскликнул явно обрадованный генерал, шагнув вперед. – Мой дорогой барон, счастлив вас видеть; я и не надеялся встретиться с вами так скоро.

Генерал подал знак моему отцу, который уже успел вернуться, и подвел к нему этого чуднóго старого господина, которого называл бароном. Генерал по всей форме представил их друг другу, и они сразу вступили в серьезную беседу. Незнакомец вынул из кармана какой-то свиток, развернул его и положил на стертое надгробие, стоявшее рядом. В руках у него был пенал, которым он проводил воображаемые линии, соединявшие различные точки на бумаге. Поскольку все трое переводили взгляд то в одну, то в другую точку здания, я поняла, что в руках у барона план капеллы. Свою, можно сказать, лекцию он сопровождал время от времени чтением отрывков из потертой книжечки, пожелтевшие страницы которой были плотно исписаны.

Отец, генерал и барон, беседуя на ходу, прошлись в конец бокового придела (я стояла напротив), потом принялись большими шагами мерить расстояние; наконец все трое остановились и начали пристально разглядывать обломок стены. Они отстраняли плющ, за него цеплявшийся, постукивали тростями по штукатурке, местами соскребая, местами сбивая ее. В конце концов им удалось обнаружить широкую мраморную плиту с рельефной надписью.

С помощью лесоруба, который вскоре вернулся, они расчистили монументальную надпись и высеченный в камне герб. Это оказалось давно потерянное надгробие Миркаллы, графини Карнштайн.

Старый генерал, боюсь, не отличавшийся набожностью, воздел руки и глаза к небесам в немой благодарственной молитве.

– Завтра, – услышала я его голос, – сюда прибудет член Имперской комиссии и будет предпринято расследование в соответствии с законом. – Затем, повернувшись к старому господину в золотых очках, которого я вам описала, генерал сердечно пожал ему обе руки. – Барон, как мне благодарить вас? Как нам всем вас благодарить? Вы избавите эти края от чумы, которая более полувека косила здешних обитателей. Слава богу, мы наконец выследили нашего страшного врага.

Мой отец отвел незнакомца в сторону, генерал последовал за ними. Я догадалась: отец отводит их подальше, чтобы рассказать о моих приключениях. Во время разговора, как я заметила, они нередко бросали взгляды в мою сторону.

Отец подошел ко мне, несколько раз поцеловал и повел прочь из часовни.

– Нам пора, но, прежде чем мы отправимся домой, нам нужен в компанию тот добрый священник, который живет поблизости; нужно уговорить его поехать с нами в замок.

Священник нашелся, и я была рада наконец оказаться дома, потому что страшно устала. Но удовлетворение быстро сменилось испугом, когда я обнаружила, что от Кармиллы нет известий. Никто не объяснил мне сцену, разыгравшуюся в развалинах часовни, и было понятно, что отец намерен пока держать меня в неведении.

Еще страшнее мне было вспоминать о происшедшем из-за зловещего отсутствия Кармиллы. Ночному сну предшествовали на этот раз странные приготовления. Две служанки и мадам дежурили ночью в спальне, а священник вместе с моим отцом – в прилегавшей к ней туалетной.

Священник совершил вечером какой-то торжественный ритуал, смысл которого я понимала не больше, чем причины из ряда вон выходящих мер предосторожности, призванных обеспечить мою безопасность во время сна.

Несколькими днями позже я узнала все.

С исчезновением Кармиллы прекратились мои ночные мучения.

Вы слышали, несомненно, об ужасном суеверии, которое распространено в Верхней и Нижней Штирии, в Моравии, в Силезии, в турецкой Сербии, в Польше, даже в России, а именно о вере в вампиров, которую принято называть суеверием.

Если чего-нибудь стоят свидетельские показания, принесенные по всей форме, в торжественной обстановке, в соответствии с судебной процедурой, перед бесчисленными комиссиями из множества членов, известных своей честностью и умом, составивших такие объемные отчеты, каких не удостоился ни один другой предмет, – если все это чего-нибудь стоит, тогда трудно отрицать существование такого феномена, как вампиризм, трудно даже сомневаться в нем.

Что касается меня, то мне не приходилось слышать другой теории, объяснявшей события, очевидцем и участницей которых я стала, кроме этих старинных и подкрепленных многочисленными свидетельствами народных верований.

На следующий день в капелле Карнштайна состоялось заседание судебной комиссии. Могила графини Миркаллы была вскрыта; генерал и мой отец опознали в той женщине, лицо которой открылось взглядам, свою вероломную и прекрасную гостью. Ее кожа, хотя со времени погребения прошло уже сто пятьдесят лет, была окрашена в теплые живые тона, глаза открыты; из гроба не исходил трупный запах. Два медика, один состоявший на службе в комиссии, другой – со стороны следствия, засвидетельствовали тот удивительный факт, что имелось слабое, но различимое дыхание и соответствующее биение сердца. Конечности сохранили гибкость, кожа – эластичность, а свинцовый гроб был наполнен кровью, в которую на глубину в семь дюймов было погружено тело. Таким образом, здесь имелись все признаки и доказательства вампиризма. Поэтому тело, в соответствии с издавна заведенным порядком, извлекли из гроба и в сердце вампира вогнали острый кол. При этом вампир издал пронзительный вопль, точь-в-точь похожий на предсмертный крик живого человека. Мертвецу отсекли голову, и из отделенного затылка хлынул поток крови. Тело и голову положили затем на костер и сожгли, а пепел бросили в реку. Река унесла его, а здешние края с тех пор были навечно избавлены от вампира.

У моего отца есть копия отчета Имперской комиссии с подписями всех участников заседания, удостоверяющими правдивость сказанного. Именно из этого официального документа я позаимствовала свой краткий рассказ о последней жуткой сцене.

Заключение

Вы, возможно, считаете, что все это пишется вполне хладнокровно. Ничего подобного; я не могу вспоминать происшедшее без волнения. Только ваши неоднократно высказанные настоятельные просьбы побудили меня взяться за занятие, которое на несколько месяцев вывело меня из равновесия и снова вызвало к жизни тень неизъяснимого ужаса, многие годы наполнявшего страхом мои дни и ночи и делавшего непереносимым одиночество.

Позвольте мне добавить несколько слов о бароне Форденбурге, том самом чудаке, любознательности и эрудиции которого мы обязаны обнаружением могилы графини Миркаллы.

Он обосновался в Граце, где, живя на жалкие гроши, оставшиеся ему от когда-то роскошных родовых поместий в Верхней Штирии, посвятил себя детальному старательному исследованию вампиризма, этих чудесным образом подтвердившихся преданий. Барон изучил как свои пять пальцев все большие и малые труды, посвященные этому предмету: «Magia Posthuma», Phlegon «De Mirabilibus», Augustinus «De curâ pro Mortuis», «Philosophiæ et Christianæ Cogitationes de Vampiris»[50] Иоганна Кристофа Харенберга и множество других – из их числа я припоминаю только те несколько книг, которые он давал моему отцу. У барона имелся объемистый сборник решений суда, основываясь на которых он вывел систему принципов (часть из них действует всегда, другие – только в отдельных случаях), управляющих существованием вампиров. Замечу между прочим, что мертвенная бледность, приписываемая этим выходцам с того света, не более чем мелодраматическая выдумка. Как в могиле, так и в человеческом обществе они являют видимость жизнеспособности и здоровья. Будучи извлеченными на свет Божий, они демонстрируют все те признаки, которые послужили доказательством, что давно умершая графиня Карнштайн ведет существование вампира.

Как они умудряются каждый день в определенные часы ускользать из могил и возвращаться в них, не потревожив могильную насыпь, гроб и саван, – всегда признавалось совершенно необъяснимым. Двойственное существование вампира поддерживается ежедневным сном в могиле. Отвратительное пристрастие вампира к человеческой крови подкрепляет его силы во время бодрствования. Вампиры склонны подпадать под очарование некоторых людей. Эта всепоглощающая страсть напоминает любовь. Следуя за предметом своей страсти, вампиру приходится проявлять неистощимое терпение и хитрость, потому что доступ к тому может быть затруднителен из-за множества различных обстоятельств. Вампир никогда не отступается, пока не насытит свою страсть, высосав до капли жизненный источник желанной жертвы. Но он с утонченностью эпикурейца будет лелеять и растягивать удовольствие и умножать его, прибегая к приемам, напоминающим постепенное искусное ухаживание. В таких обстоятельствах вампир, по-видимому, стремится к чему-то вроде взаимности и согласия. Обычно же он подступает к жертве сразу, неистово на нее набрасывается и часто удушает и высасывает за одну трапезу.

Иногда вампир, как представляется, вынужден выполнять некие особые условия. В том случае, о котором я вам рассказала, Миркалла, кажется, должна была носить если не свое настоящее имя, то, по крайней мере, составленное из тех же букв, без единого изъятия или добавления, то есть анаграмму своего имени. Имя Кармилла этому условию соответствует, Милларка – тоже.

Отец рассказал Форденбургу, когда тот жил у нас в доме две или три недели после изгнания Кармиллы, историю о моравском дворянине и вампире с Карнштайнского кладбища, а потом спросил барона, как ему удалось определить точное местоположение могилы графини Миркаллы. Гротескное лицо барона сложилось в таинственную улыбку. Продолжая улыбаться, он уставился вниз, на потертый футляр от очков, повертел его в руках. Потом, подняв глаза, сказал:

– У меня имеется много дневников и других бумаг, написанных этим замечательным человеком, и в самой любопытной из них описывается то самое посещение Карнштайна, о котором вы говорите. Предание, конечно, немного все искажает. Этого человека можно назвать моравским дворянином, потому что он поменял свое место обитания, переселившись в Моравию, и был, кроме того, дворянином. Но на самом деле он был уроженцем Верхней Штирии. Достаточно сказать, что в очень ранней юности он был страстным и пользовавшимся взаимностью обожателем прекрасной Миркаллы, графини Карнштайн. Ее ранняя смерть повергла поклонника в неутешное горе. Вампирам свойственно умножаться в числе, но подчиняясь при этом определенным законам мира призраков.

Представим себе, для начала, местность, совершенно свободную от этой напасти. Как же это зло возникает и как приумножается? Сейчас расскажу. Некий человек, более или менее безнравственный, накладывает на себя руки. Самоубийца при определенных обстоятельствах становится вампиром. Этот призрак посещает живых людей во время сна. Они умирают и в могиле почти всегда превращаются в вампиров. Так случилось и с прекрасной Миркаллой, которую преследовал один из этих демонов. Мой предок, Форденбург, титул которого я по-прежнему ношу, вскоре это обнаружил и в ходе научных изысканий, которыми он занимался, узнал еще очень многое.

Помимо прочего, Форденбург заключил, что подозрение в вампиризме, вероятно, рано или поздно падет на покойную графиню, которая при жизни была его кумиром. Кем бы она ни была теперь, он ужаснулся при мысли, что ее останки могут подвергнуться надругательству посмертной экзекуции. Мой предок оставил любопытную бумагу, в которой доказывал, что вампир, лишенный своего двойственного существования, бывает перенесен в другую жизнь, еще более страшную. Он решил спасти свою некогда любимую Миркаллу от такой участи.

Для этого мой предок прибег к хитрости. Он приехал сюда и сделал вид, что перенес останки графини Карнштайн, а в действительности только уничтожил надгробие. Когда же он состарился и с высоты прожитых лет взглянул на прошлое и по-иному оценил свой поступок, его охватил ужас. Он оставил план и заметки, которые помогли мне найти то место, и написал признание в совершенном обмане. Возможно, Форденбург собирался еще что-то предпринять, но смерть помешала ему; и только отдаленному его потомку, для многих, увы, слишком поздно, удалось выследить это чудовище в его логове.

Мы побеседовали еще немного, и, помимо прочего, барон сказал следующее:

– Один из признаков вампира – сила его руки. Тонкая рука Миркаллы сомкнулась, как стальные тиски, на запястье генерала, когда тот занес топор для удара. Но сила вампира этим не ограничивается: конечности, которые он сжимал, немеют и восстанавливают подвижность медленно и не всегда.

Следующей весной отец взял меня в путешествие по Италии. Мы пробыли там больше года. Но прошло еще много времени, прежде чем ужас от пережитого стал забываться, и теперь Кармилла вспоминается мне в двух различных образах: иногда – как шаловливая, томная, красивая девушка, иногда – как корчащийся демон, которого я видела в разрушенной церкви. И часто, задумываясь, я вздрагиваю, когда мне чудятся легкие шаги Кармиллы у двери гостиной.

Примечания

Последний прижизненный авторский сборник малой прозы английского писателя ирландского происхождения Джозефа Шеридана Ле Фаню «В тусклом стекле» («In a Glass Darkly») был опубликован в 1872 г. в трех томах лондонским издательством «Р. Бентли и сын». Составляющие его три рассказа и две повести (все они ранее печатались в британской периодике) объединены сквозной фигурой доктора Мартина Хесселиуса – врача-психиатра и одного из первых в истории литературы «оккультных детективов», расследующего необыкновенные происшествия, которые с высокой степенью вероятности имеют сверхъестественную природу. Из его практики якобы и заимствованы загадочные случаи, описанные в книге; их перелагает для читателя безымянный ученик и секретарь Хесселиуса.

На русском языке рассказы и повести, входящие в данный сборник, были впервые напечатаны под одной обложкой (однако в произвольном порядке и без указания на их принадлежность к единому повествовательному циклу) в изд.: Ле Фаню Дж. Ш. Лучшие истории о привидениях / Пер. Е. Токаревой. М.: Терра – Книжный клуб, 1998. В авторском составе и авторской композиции (но при этом под неточным заглавием «В зеркале отуманенном») сборник впервые появился на русском языке в изд.: Ле Фаню Дж. Ш. Дядя Сайлас: Роман. В зеркале отуманенном: Сб. рассказов. М.: Ладомир, 2004. С. 323–534. За единственным исключением переводы, вошедшие в издание 2004 г., воспроизводятся (в новых редакциях) в настоящем томе.

При составлении нижеследующих примечаний, наряду с собственными разысканиями комментатора, использован научный аппарат оксфордского издания книги Ле Фаню, подготовленного Р. Трейси (Le Fanu Sh. In a Glass Darkly / Ed. with an Introduction and Notes by R. Tracy. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 1999), учтены наблюдения Е. Зыковой и Е. Ряковской – комментаторов русского издания 2004 г., а также материалы ряда зарубежных исследований творчества писателя.

В названии сборника содержится новозаветная аллюзия; ср. слова из книги Посланий апостола Павла: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу…» (1 Кор. 13: 12).

С. 5. Бринсли Шеридан Хоман (1812–1901) – друг автора книги, уроженец селения Килдэр в одноименном графстве на востоке Ирландии, долгое время состоявший на государственной службе в Австралии; Бринсли Шериданом он был назван в честь отцовского друга – британского поэта и драматурга ирландского происхождения Ричарда Бринсли Шеридана (1751–1816), который приходился Дж. Ш. Ле Фаню двоюродным дедом.

ЗЕЛЕНЫЙ ЧАЙ (Green Tea)

Рассказ был впервые опубликован (без указания имени автора) в октябре – ноябре 1869 г. в издававшемся Чарльзом Диккенсом еженедельном журнале «Круглый год» (новая серия, т. 2, № 47–50), где он имел подзаголовок «Случай, рассказанный Мартином Хесселиусом, врачом из Германии: В десяти главах» («A Case Reported by Martin Hesselius, the German Physician: In Ten Chapters»). Переиздавая рассказ в составе сборника, автор внес в текст несколько мелких изменений.

На русском языке «Зеленый чай» впервые появился в переводе Е. Токаревой в книге избранных рассказов и повестей Ле Фаню «Лучшие истории о привидениях» (1998). Перевод Л. Бриловой, впервые опубликованный в издании 2004 г., в настоящем сборнике печатается по изд.: Дом с призраками: Английские готические рассказы. СПб.: Азбука-классика, 2010. С. 138–180. Для настоящей публикации перевод несколько уточнен.

С. 7. Пролог. – В тексте журнальной первопубликации вводная часть рассказа называлась «Предисловие» («Preface»).

Доктор Мартин Хесселиус. – Латинизированная, согласно западноевропейской научной моде XVI–XIX вв., фамилия «рамочного» персонажа сборника, по-видимому, заимствована у двоюродных братьев знаменитого шведского естествоиспытателя и философа-мистика Эмануэля Сведенборга (1688–1772) – преподобного Андреаса Хесселиуса (1677–1733) и доктора медицины Йохана Хесселиуса (1687–1752) – и призвана подчеркнуть идейное родство вымышленного врача с великим духовидцем и визионером, чьи теософские труды Ле Фаню неоднократно цитирует на страницах данной книги.

В то время, когда я увидел его впервые, он был уже немолод, нас разделяло немногим менее тридцати пяти лет. – В тексте журнальной публикации рассказа эта фраза отсутствует.

С. 9. …шестьдесят четыре года назад… – В тексте журнальной публикации: «пятьдесят четыре года назад» ([Le Fanu J. Sh.] Green Tea. A Case Reported by Martin Hesselius, the German Physician // All the Year Round: A Weekly Journal. New Series. Vol. 2, № 47. Р. 501. – Здесь и далее фрагменты ранних редакций рассказов цитируются в переводе комментатора).

Профессор Ван Лоо из Лейдена – вымышленное лицо, за которым, впрочем, скорее всего, стоит реальный прототип: знаменитый нидерландский естествоиспытатель и врач Себальд Юстинус Брюгманс (1763–1819), профессор ботаники, естественной истории, медицины и химии в Лейденском университете и его ректор в 1811–1812 гг. Отметим красноречивое совпадение: у профессора Ван Лоо и у Брюгманса один и тот же год смерти – 1819-й.

С. 10. Кенлис. – В графстве Уорикшир (и на территории Англии в целом) населенного пункта с таким названием никогда не существовало.

С. 12–13. Я полагаю, что окружающий нас материальный мир является конечным выражением духовного мира, его порождением и составной частью. Я считаю, что в основе человеческой личности лежит духовное начало, что дух – это организованная материя… – Это и дальнейшие рассуждения, несомненно, восходят к теософским построениям Сведенборга, гласящим, что человеческое существование протекает одновременно в двух мирах – духовном и материальном, между которыми существует строгая система Божественно предустановленных соответствий.

С. 16. Долбридж – вымышленный топоним.

С. 20. …полное издание «Arcana Cælestia» Сведенборга. – Имеется в виду самый масштабный теологический труд Сведенборга – «Небесные тайны, заключенные в Священном Писании, или Слове Божьем, а особенно те, которые содержатся в книгах Бытие и Исход, раскрыты; с присовокуплением чудес, виденных в мире духов и в ангельских небесах». Это 8-томное сочинение, опубликованное в Лондоне в 1749–1756 гг., представляет собой авторский перевод на латынь двух первых книг Пятикнижия, снабженный подробнейшим комментарием, в котором даются построчные аллегорические толкования библейского текста; каждая глава сопровождается описанием того или иного визионерского опыта теософа, его встреч и бесед с духами и ангелами. Далее в тексте рассказа Ле Фаню следует серия цитат из «Небесных тайн».

С. 21. Сопутствование человеку – старательнее всего хранимая от духов тайна; иначе, прознав об этом, они бы обратили к нему злонамеренные речи, желая погубить его… – В отличие от соседних изречений, эти слова взяты не из «Небесных тайн», а из другой работы Сведенборга – «О небесах, о мире духов и об аде» (1758, § 292).

С. 22. …злой дух глазам любого существа… предстает… в образе свирепого и ужасного зверя… Тема трактуется подробно, с описанием многих разновидностей этих зверей. – Среди перечисленных в «Небесных тайнах» зверей, в чьих образах предстают духи, нет обезьяны, которая становится наваждением Дженнингса; однако Ле Фаню, несомненно, держал в уме крылатое латинское изречение «Diabolus (est) simia Dei» («Дьявол есть обезьяна Бога»), известное из сочинений Отцов Церкви начиная с Аврелия Августина.

С. 23. …с доктором Харли… один из наиболее выдающихся врачей, практиковавших в Англии. – Авторская мистификация, обыгрывающая название лондонской улицы Харли-стрит, которое стало иносказательным обозначением медицинского мира, поскольку там располагались приемные многих известных столичных врачей; «доктор Харли», таким образом, представляет собой собирательный образ медика.

С. 27. Лондонский сезон подошел к концу… – Лондонский светский сезон длится с мая по июль, когда в столице находятся королевский двор и знатные особы.

С. 29. Годфрид Корнелис Схалкен (1643–1706) – нидерландский живописец и график, мастер светотени; протагонист рассказа Ле Фаню «Странное событие из жизни художника Схалкена» (1839; переработанный вариант, озаглавленный «Художник Схалкен», – 1851).

С. 35. Диспепсия – нарушение пищеварения.

С. 51. …повторить вслед за одним старым добрым хирургом, жившим три сотни лет назад во Франции, следующие исполненные благочестия слова: «Я лечил, а исцелил Создатель». – Имеется в виду Амбруаз Паре (1510–1590), военный хирург и придворный врач королей Генриха II, Франциска II, Карла IX и Генриха III. Процитированное изречение (фр. «Je le pansai, Dieu le guérit») выбито на его могильном камне.

С. 52–53. …флюид, распространяющийся в нервных волокнах… по своей природе тонок, но все же материален, подобно свету и электричеству. – В этих словах исследователи творчества Ле Фаню усматривают явный отголосок учения о вибрациях внешнего эфира как основе нервной и психической деятельности, которое было разработано английским мыслителем и психологом, создателем первой оформленной системы ассоциативной психологии Дэвидом Хартли (1705–1757) и изложено в его основном труде «Размышления о человеке, его строении, его долге и упованиях» (1749). См.: Smajic S. Ghost-Seers, Detectives and Spiritualists: Theories of Vision in Victorian Literature and Science. Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 2010. Р. 151.

ДАВНИЙ ЗНАКОМЫЙ (The Familiar)

Рассказ был впервые опубликован в ноябре 1847 г. в ежемесячном литературно-политическом журнале «Дублин юниверсити мэгэзин» (т. 30, № 179) под названием «Наблюдатель: Из воспоминаний холостяка» («The Watcher: From the Reminiscences of a Bachelor»). В 1851 г. вошел в выпущенный анонимно дублинским издателем Джеймсом МакГлашеном сборник малой прозы Ле Фаню «Рассказы о привидениях и таинственные истории» («Ghost Stories and Tales of Mystery»), где был напечатан без подзаголовка, но зато предварялся эпиграфом: «Как долго намерен ты не отступаться от меня? Ты пугаешь меня видениями, и душа моя желает лучше прекращения дыхания, нежели сбережения костей моих»[51], который является вольной цитатой из Ветхого Завета (ср.: Иов. 7: 13–15). Текст рассказа в этом издании был несколько изменен (и слегка сокращен) по сравнению с журнальной публикацией. Для сборника «В тусклом стекле» автор повторно переработал текст: название было изменено на «Давний знакомый», опущен эпиграф, вступительный абзац заменен прологом, представляющим дальнейшее повествование как случай из врачебной практики Хесселиуса (в двух предыдущих публикациях никаких упоминаний об этом лице не имелось), введена разбивка на главы, задано более частое абзацное членение, восстановлен ряд текстуальных вариантов из первоначальной – журнальной – редакции и добавлен «постскриптум издателя».

На русском языке рассказ впервые появился в переводе Е. Токаревой в сборнике «Лучшие истории о привидениях» (1998). Перевод Л. Бриловой, впервые опубликованный в издании 2004 г., в настоящем сборнике печатается (с минимальными уточнениями) по изд.: Дом с призраками: Английские готические рассказы. СПб.: Азбука-классика, 2010. С. 180–225.

С. 55. Пролог. – В текстах журнальной первопубликации и издания 1851 г. на месте этого пролога значится следующий абзац: «Ныне минуло уже более полувека с той поры, как происшествие, о котором я собираюсь рассказать, произвело неслыханный переполох в дублинском обществе. Однако высший свет не хранит преданий; себялюбию не свойственны пространные воспоминания; и те события, что подчас нарушают утонченное однообразие его приятной и бесчувственной жизни (пусть они даже отмечены печатью горя и ужаса), едва ли оказываются долговечнее сплетен текущего сезона и вскоре стираются из всеобщей памяти – за исключением, вероятно, тех немногих людей, которых более близко затрагивают последствия разыгравшейся трагедии. Жажда скандального и ужасного удовлетворена, случившееся более не вызывает интереса и не привлекает своей новизной, любопытство, смирившись с непроницаемостью тайны, в отчаянии оставляет попытки дознаться правды, история перестает быть новостью, становится пресной и скучной, – и так, за какие-то несколько лет, пытливые разыскания сменяются безразличием и все тонет в забвении» ([Le Fanu J. Sh.] The Familiar: From the Reminiscences of a Bachelor // The Dublin University Magazine. A Literary and Political Journal. 1847. Vol. 30, № 179. Р. 526; [Idem.] The Familiar. P. 9).

С. 57. …преподобного Томаса Герберта… – Этот ирландский священник заменил в «Давнем знакомом» безымянного рассказчика из «Наблюдателя».

В то время я был молод ~ окутывает эту историю. – Этот абзац присутствует в тексте журнальной публикации рассказа, изъят из текста издания 1851 г. и восстановлен в тексте издания 1872 г.

…его величества… – Учитывая, что действие рассказа происходит приблизительно в 1794 г., речь идет о короле Великобритании и Ирландии Георге III (1738–1820, годы правления – 1760–1820).

Война за независимость – восстание в 1775–1783 гг. тринадцати британских колоний в Северной Америке против господства Великобритании, приведшее к созданию независимого государства США и известное как Война за независимость или Американская революция.

С. 58. …на одной из фешенебельных в то время улиц в южной части города… – Здесь и далее в повествовании приводятся точные детали топографии Дублина описываемой поры. Капитан Бартон живет на южном берегу реки Лиффи и, судя по маршруту, которым он возвращается домой, вероятно, неподалеку от Меррион-сквер – площади, которая была разбита в 1762 г. и ко времени, когда происходит действие рассказа, застроена фешенебельными особняками в георгианском стиле. С 1851 г. и вплоть до своей кончины Ле Фаню арендовал дом 18 (ныне – 70) по Меррион-сквер, ранее принадлежавший родителям его жены.

Леди Л. – Так же, инициалом, этот персонаж обозначен в журнальной версии рассказа; в издании 1851 г. тетка мисс Монтегю именуется леди Рошдейл.

С. 59. …обитала в красивом доме на севере Дублина… – Предположительно в престижном районе возле Маунтджой-сквер, к северу от Лиффи.

С. 60. …вдоль одной довольно длинной недостроенной улицы из одних фундаментов… – Предположительно имеется в виду Гардинер-стрит, протяженная улица в северной части Дублина, которую начали прокладывать в 1787 г. и которая тянется с юга на север от берега Лиффи через Маунтджой-сквер к Дорсет-стрит.

…так называемые французские принципы… – Под «французскими принципами» подразумеваются вольномыслие и либеральные идеи, которые получили распространение в Европе второй половины XVIII в. благодаря деятельности французских философов-просветителей (Вольтера и энциклопедистов во главе с Дени Дидро) и вдохновили события Французской революции 1789–1799 гг.

С. 62. …казалось, что невидимый преследователь вот-вот наткнется на устрашенного пешехода. – Вся эта сцена является очевидной аллюзией на строки из знаменитой поэмы английского поэта-романтика Сэмюэля Тейлора Кольриджа (1772–1834) «Сказание о Старом Мореходе» (1797–1798, опубл. 1798), часто цитируемые в романтической и готической литературе: «Так пешеход, чей путь ведет / В пустынный, страшный мрак, / Раз обернется – и потом / Лишь ускоряет шаг, / Поскольку знает, что за ним / Крадется жуткий враг» (ст. 446–451; перев. наш. – С. А.).

С. 64. …из театра, расположенного на Кроу-стрит. – Королевский театр на Кроу-стрит (до 1788 г. именовавшийся Театром Кроу-стрит) был открыт в 1758 г. и просуществовал до 1820-х гг.

Колледж – Тринити-колледж Дублинского университета.

С. 65. …вдоль глухой стены, окружавшей парк при колледже. – Путь Бартона пролегает по Нассау-стрит, огибающей парк Тринити-колледжа с южной стороны. Упомянутая рассказчиком «глухая стена» была заменена в 1842 г. металлической оградой.

С. 66. …к зданию палаты общин вместе со знакомым нам обоим членом парламента. Это был один из тех редких случаев, когда мне довелось общаться с капитаном Бартоном. – Здесь, а также в эпизоде, открывающем следующую главу рассказа, текст редакции 1872 г. практически совпадает с текстом журнальной публикации, в издании же 1851 г. имеется ряд содержательных отличий: повествователь не знаком лично с капитаном Бартоном и не является участником этих эпизодов, а суждения о капитане Бартоне (представленные в ранней и позднейшей версиях как плод его собственных наблюдений) в редакции 1851 г. вложены в уста упомянутого члена парламента, который носит фамилию Норкотт.

Его замкнутость и молчаливость, казалось, свидетельствовали о том, что над ним тяготеет какая-то всепоглощающая забота. – В текстах журнальной публикации и издания 1851 г. эта фраза читается так: «Его замкнутость и молчаливость достигали такой степени, что с трудом сочетались с благовоспитанностью; подобное поведение человека, который, несомненно, был джентльменом до мозга костей, казалось, свидетельствовало о том, что над ним тяготеет какая-то всепоглощающая забота» ([Le Fanu J. Sh.] The Familiar: From the Reminiscences of a Bachelor. Р. 530; [Idem.] The Familiar. P. 19–20).

С. 67. Колледж-Грин – площадь треугольной планировки в центре Дублина, на северной стороне которой находится здание, где до 1800 г. располагался ирландский парламент, а ныне размещается главный офис Банка Ирландии. Восточную часть площади занимает Тринити-колледж, с запада на нее выходит улица Дейм-стрит.

С. 68. Ни разу мне не доводилось видеть лицо бледнее и изможденнее. – В тексте издания 1851 г.: «Лицо бледнее и изможденнее невозможно было вообразить» ([Le Fanu J. Sh.] The Familiar. P. 21).

С. 68–69. Я присоединился к уговорам ~ тайные причины. – В отличие от журнальной публикации и от текста окончательной редакции, в издании 1851 г. этот фрагмент выглядит следующим образом: «Бартон явно был готов сдаться. Посему он расстался со своим другом, вежливо отклонив предложенную помощь. Несмотря на то что Норкотт высказал несколько обычных в таких случаях сочувственных замечаний, было ясно, что сказанное не убедило его точно так же, как и самого Бартона, и он даже заподозрил, что для загадочного поведения приятеля имелись какие-то тайные причины» (Ibid. P. 22).

С. 69. Доктор Р. – В журнальной версии рассказа этот персонаж также поименован только инициалом; в издании 1851 г. он носит фамилию Ричардс.

С. 70. …в неаполитанских… – В журнальной версии рассказа в этом месте стоит прочерк; в издании 1851 г. значится: «в лисабонских» ([Le Fanu J. Sh.] The Familiar: From the Reminiscences of a Bachelor. P. 531; [Idem.] The Familiar. P. 23).

С. 72. Франкмасоны – члены религиозно-этического движения, возникшего в Англии в аристократическо-буржуазной среде в начале XVIII в. и затем получившего распространение в различных странах Европы. Название (от фр. franc maçon – вольный каменщик), организация в виде лож, специфическая обрядность и атрибутика заимствованы у средневековых цехов (братств) строителей-каменщиков. Цель движения – создание всемирной тайной организации, добровольно объединяющей человечество в религиозном братском союзе. Наибольшая активность масонских лож приходится на XVIII – начало XIX в.

С. 78. Доктор ***. – В издании 1851 г. этот персонаж наделен фамилией Маклин.

С. 81. «Князь, господствующий в воздухе»… – Еф. 2: 2.

…«противостаньте дьяволу, и убежит от вас»… – Иак. 4: 7.

С. 85. …не пройдет и месяца… – В тексте издания 1851 г. эти слова отсутствуют.

С. 86. …придется ему отведать моей трости. – В текстах журнальной публикации и издания 1851 г. за этими словами следует: «…так что он во весь голос прокричит о своей вине» ([Le Fanu J. Sh.] The Familiar: From the Reminiscences of a Bachelor. Р. 538; [Idem.] The Familiar. P. 19–20).

С. 90. Клонтарф – в описываемую пору деревушка к северу от Дублина; ныне – часть города.

С. 98….но сердце ее отнюдь не было разбито. – В текстах журнальной публикации и издания 1851 г. за этими словами следует: «Это обстоятельство заслуживает всяческого сожаления, если принимать во внимание сентиментальную сторону нашей истории. Но до`лжно говорить правду, особенно в повествовании, главный, если не единственный, интерес которого заключается в строгой приверженности фактам или тому, что сообщается в качестве таковых» ([Le Fanu J. Sh.] The Familiar: From the Reminiscences of a Bachelor. Р. 542–543; [Idem.] The Familiar. P. 53).

С. 103. …после завершающего эпизода этой странной и необъяснимой истории… – В тексте издания 1851 г. эти слова отсутствуют.

…была брошена тень. – В тексте журнальной публикации за этими словами следует: «Впрочем, поскольку мы проявили осмотрительность и использовали вымышленные имена и поскольку лишь очень немногие из ныне живущих могут поведать о действующих лицах этой драмы, раскрыть их подлинные имена и общественное положение, ничто не помешает нам обнародовать – в двух словах – сущность этого открытия» ([Le Fanu J. Sh.] The Familiar: From the Reminiscences of a Bachelor. Р. 545).

С. 104. …в неаполитанском порту… – В журнальной версии рассказа в этом месте стоит прочерк; в издании 1851 г. значится: «в лисабонском порту» ([Le Fanu J. Sh.] The Familiar: From the Reminiscences of a Bachelor. Р. 545; [Idem.] The Familiar. P. 60).

Постскриптум издателя. – Этот постскриптум добавлен в текст рассказа в издании 1872 г.

СУДЬЯ ХАРБОТТЛ (Mr Justice Harbottle)

Этот рассказ представляет собой крайне вольную вариацию другого, более раннего произведения Ле Фаню – «Рассказа о некоторых странных происшествиях в старом доме на Онджер-стрит» (1853), – от которого в «Судье Харботтле», по сути, сохранился лишь образ зловещего служителя фемиды. Впервые рассказ был опубликован в январе 1872 г. под названием «Дом с привидениями в Вестминстере» («The Haunted House in Westminster») в лондонском литературном ежемесячнике «Белгравия» (серия 1, т. 16 / серия 2, т. 6). В сборник «В тусклом стекле» вошел с некоторыми текстуальными изменениями: помимо перемены заглавия, были введены пролог, связующий повествование с фигурой Мартина Хесселиуса, и разбивка на главы, внесены поправки и дополнения в ряд эпизодов.

На русском языке рассказ впервые появился в переводе Е. Токаревой в сборнике «Лучшие истории о привидениях» (1998). В издании 2004 г. увидел свет перевод С. Бражникова. В настоящем издании представлен новый, ранее не публиковавшийся перевод рассказа, выполненный Л. Бриловой с текста первого издания сборника «В тусклом стекле»: Le Fanu J. Sh. In a Glass Darkly: In 3 vols. L.: R. Bentley & Son, 1872. Vol. 1. P. 207–299.

С. 105. Танбридж-Уэллс (Ройал-Танбридж-Уэллс) – городок в графстве Кент, к юго-востоку от Лондона, популярный курорт с минеральными источниками.

С. 108. …в траурном одеянии давно устаревшего фасона, какие встречаются на гравюрах Хогарта. – Уильям Хогарт (1697–1764) – английский художник, который известен в первую очередь своими сатирическими и нравоучительными картинами и гравюрами, запечатлевшими сцены из жизни различных слоев английского (и, в частности, лондонского) общества его эпохи.

С. 109. …но только беззвучно… – Эти слова добавлены в текст рассказа в издании 1872 г.

Суд общих тяжб – возникший в конце XIII в. высший суд Англии, занимался рассмотрением гражданских (в основном имущественных) дел, не затрагивавших интересов короны; упразднен в результате судебной реформы 1873–1875 гг.

«Зимние сказки» – истории, рассказываемые у зимнего очага, обычно сверхъестественного или страшного содержания.

С. 110. Яков I Стюарт (1566–1625) – король Англии в 1603–1625 гг.

С. 111. …с большим угреватым носом… – В журнальной первопубликации рассказа вместо этих слов значится: «с отвислым носом» (Le Fanu J. Sh. The Haunted House in Westminster // Belgravia: A London Journal. 1st Ser. Vol. 16 – 2nd Ser. Vol. 6. 1871, November – 1872, February. P. 264).

…пронзительные, яростные глазки… – В журнальной публикации вместо этих слов значится: «маленькие яростные глазки» (Ibid.).

С. 111–112. За старым джентльменом закрепилась репутация ~ это тоже было безразлично. – Весьма вероятный прототип Харботтла – печально знаменитый «судья-вешатель» Джордж Джеффрис, 1-й барон Джеффрис из Уэма (1645–1689), главный судья Англии и Уэльса в 1683–1685 гг. и лорд-канцлер Англии при короле Якове II (см. примеч. к с. 116), председательствовавший на «кровавых ассизах» после восстания герцога Монмута (1685) и вынесший повстанцам сотни смертных приговоров. Его портрет и характеристика в написанной с вигских позиций «Истории Англии от восшествия на престол Якова II» (1839–1859, опубл. 1848–1861; гл. 4) британского историка и публициста Томаса Бабингтона Маколея (1800–1859) находят близкое соответствие в рассказе Ле Фаню; ср.: «Беззакония этого человека вошли в поговорку. 〈…〉 Он был человеком ума быстрого и энергического, но от природы склонный к нахальству и к бешеным страстям. 〈…〉 Он усвоил себе в совершенстве тот род красноречия, который в ходу в низших слоях черни для выражения гнева и презрения. Его запас крепких слов и ругательств был так обилен, что едва ли нашелся бы ему соперник на рыбном базаре или на медвежьей травле. 〈…〉 На лбу его были написаны наглость и зверство. Сверкающий глаз его имел какую-то силу очарования над несчастною жертвою, на которой останавливался его взор. Между тем говорили, что его лоб и глаза были еще далеко не так ужасны, как свирепое очертание его рта. Бешеный рык его… грохотал как гром в день Страшного суда. 〈…〉 В способе произносить приговор над виновными высказалось у него какое-то адское наслаждение. Слезы и мольбы этих несчастных, казалось, приятно щекотали его душу; он любил бросать их в дрожь расписыванием всех подробностей предстоящих им мучений. 〈…〉 Даже при разборе гражданских дел его злобный и деспотический нрав постоянно затмевал его рассудок. Явиться в суд, где он был судьею, было то же, что войти в логовище дикого зверя, которого никто не был в силах укротить и которого ласка приводила в ярость точно так же, как и нападение. Он зачастую вскидывался без разбора на истцов и ответчиков, на адвокатов и поверенных, на свидетелей и присяжных, изрыгая на них потоки бешеной брани, приправленной проклятиями и крепкими словами. 〈…〉 Даже когда он бывал трезв, свирепый нрав его был довольно страшен. Но по большей части он находился под влиянием винных паров, которые отуманивали его рассудок и разжигали его бешеные страсти. Вечера свои он обыкновенно проводил в попойках. 〈…〉 Между многими отвратительными чертами его не последнею была та, что для него было истинным наслаждением публично срезать и унизить того самого человека, которому он своими пьяными излияниями дружбы подал повод надеяться на его благосклонность» (Маколей [Т. Б.] История Англии от восшествия на престол Иакова II. Ч. 2 // Маколей [Т. Б.] Полн. собр. соч.: В 16 т. Изд. 2-е. СПб.; М.: Тип. М. О. Вольфа, 1868. Т. 7. С. 19, 20, 22, 23).

Не менее вероятно, впрочем, что Ле Фаню держал в уме картину Хогарта «Суд» и его же одноименную гравюру (обе – 1758), которые изображают заседание суда общих тяжб и в центральной фигуре которых современники узнавали сэра Джона Уиллиса (1685–1761), занимавшего должность главного судьи в 1737–1761 гг.

С. 112. Портшез – легкое переносное крытое кресло, в котором можно сидеть полулежа.

С. 113. Роклор (фр. roquelaure) – плащ-дождевик.

С. 116. Тайный совет – орган советников британского монарха, куда входят ведущие политические, религиозные и судебные сановники королевства; возник в XIII в. и существует до сих пор, хотя его деятельность ныне имеет во многом церемониальный характер.

…якобитский заговор? – То есть заговор, организованный якобитами – сторонниками восстановления на английском престоле свергнутой в 1688 г. династии Стюартов. Попытки реставрации династии неоднократно предпринимались в конце XVII – первой половине XVIII в. – сначала королем Яковом II (1633–1701, годы правления – 1685–1688) в 1689–1690 гг., а затем его сыном Яковом Эдуардом (1688–1766), известным в истории как Старший Претендент (в 1715–1716 гг.), и внуком Карлом Эдуардом (1720–1788) – Младшим Претендентом (в 1745–1746 гг.). Диалог, разворачивающийся в данном эпизоде повествования, происходит в период парламентской сессии (т. е. осенью) 1746 г., спустя полгода после битвы при Куллодене, в которой силы Младшего Претендента были разбиты правительственными войсками под командованием герцога Камберлендского – сына короля Георга II.

С. 117. И как же вы – честный виг, по вашим собственным словам, – оказались посвящены в якобитский заговор? – Партия вигов поддерживала Ганноверскую династию, воцарившуюся в Англии после Славной революции 1688 г., тогда как тори выступали сторонниками возвращения Стюартов на английский престол. Имя визитера не случайно вызывает у судьи Харботтла вигские (т. е. антистюартовские) ассоциации: оно напоминает о видном протестантском проповеднике Хью Питерсе (1598–1660), входившем в состав суда, который столетием раньше вынес смертный приговор королю Англии Карлу I Стюарту (1600–1649, годы правления – 1625–1649).

Генеральный атторней – в британской системе права главный советник короны и правительства по правовым вопросам, представляющий их интересы в судах.

С. 118. …попахивает кровью и государственной изменой. – В журнальной редакции рассказа значится: «…попахивает государственной изменой» (Le Fanu J. Sh. The Haunted House in Westminster. Р. 267).

С. 119. …прямую дорожку от Олд-Бейли, за задком телеги, к Тайберну и плетку палача. – Иными словами, дорожку от здания суда к месту казни. Олд-Бейли – центральный уголовный суд Великобритании (с 1834 г.), расположенный на одноименной улице в центре Лондона, рядом с Ньюгейтской тюрьмой; на месте последней, снесенной в 1902 г., было выстроено новое, существующее поныне здание Олд-Бейли, которое начало функционировать в феврале 1907 г. Тайберн – площадь в западной части Лондона, на которой до 1783 г. совершались публичные казни.

С. 122. Радамант – в греческой мифологии сын Зевса и Европы, древний царь, прославившийся своей мудростью и справедливостью и ставший после смерти судьей в загробном мире – Аиде (по другой версии – в Элизии).

С. 123. Солиситор – в Англии адвокат низшей категории, который подготавливает материалы для ведения дел барристером (адвокатом высшего ранга, имеющим право выступать в высших судах). В данном случае, однако, использован термин «королевский солиситор» (crown solicitor), взятый, по-видимому, из ирландской правовой системы (несколько отличной от английской), где он обозначает поверенного, назначенного в судебный округ короной и уполномоченного вести дела, связанные с интересами государства.

С. 132. [А что насчет послания ~ По-моему, да]. – Этот абзац добавлен в текст рассказа в издании 1872 г.

Линкольнс-Инн – одна из четырех юридических корпораций (иннов) Лондона, в которой проходят подготовку барристеры.

С. 133. Миссис Абингтон – Фрэнсис (Фанни) Абингтон (1737–1815) – английская актриса, блиставшая на сцене театра Друри-Лейн в 1750–1780-е гг., т. е. уже после того времени, к которому приурочено действие рассказа Ле Фаню.

Боу-стрит – улица в районе Ковент-Гарден, где в доме № 4 с 1739 г. размещался главный полицейский уголовный суд Лондона (просуществовавший по этому адресу до 2006 г.), а с 1749 г. – штаб-квартира созданных при нем первых регулярных полицейских сил столицы. В 1829 г. в результате реформы, предложенной сэром Робертом Пилем, ведущая роль в обеспечении городского правопорядка перешла к вновь созданному Скотленд-Ярду, однако отделение сыщиков на Боу-стрит продолжало существовать еще в течение десяти лет и было упразднено только в 1839 г.

Сигнальный ремень – специальный шнур, при помощи которого пассажир экипажа мог подать кучеру знак сделать остановку.

С. 134. Чафф умер в тюрьме от сыпного тифа. – В журнальной редакции вместо этих слов значится: «Чафф умер в лечебнице; и тем не менее это был он!» (Ibid. P. 276).

С. 134–135. На одной из темных балок… расположился, с трубкой в зубах, палач, словно бы взятый со знаменитой гравюры «Ленивый подмастерье»… – Отсылка к листу 11 серии назидательных гравюр Хогарта «Прилежание и леность» (1747); на заднем плане гравюры под названием «Ленивый подмастерье казнен в Тайберне» изображена виселица описанной конфигурации, с фигурой палача на одной из верхних балок.

С. 136. …закопченные масляные лампы… костлявые… солдаты… – Эти эпитеты добавлены в текст рассказа в издании 1872 г.

Глядя прямо перед собой, они яростно скалились, но не издавали ни звука; слышался только топот их сапог. – Эта фраза добавлена в текст рассказа в издании 1872 г.

…неописуемо мрачны… – В журнальной редакции: «неописуемо усталы» (Ibid. P. 278).

С. 137. …который сотряс всю деревянную отделку помещения и отозвался гулким эхом в коридорах. – Эти слова добавлены в текст рассказа в издании 1872 г.

…куда ни посмотри, всюду тебя ослеплял блеск глаз и губ, всюду мерещилась одна на всех ухмылка… – Эти слова добавлены в текст рассказа в издании 1872 г.

С. 138. …холодно поблескивавших белков… – В журнальной редакции: «словно фосфорически поблескивавших белков» (Ibid. P. 279).

С. 139. …кроме светящихся глаз… – В журнальной редакции: «…кроме светящихся странных глаз…» (Ibid.).

С. 140. …дело о модном браке. – Учитывая пронизывающие весь текст рассказа отсылки к творчеству Хогарта, эти слова можно считать весьма вероятной аллюзией на его знаменитую серию из шести картин под общим названием «Модный брак» (1743–1745).

С. 141. Бакстон – древний город-курорт в графстве Дербишир, знаменитый своими целебными термальными источниками.

«Будете повешены за шею, пока не умрете»… – Традиционная в англосаксонском праве формула из приговора к смертной казни путем повешения.

С. 142. …впервые за много дней… – Эти слова добавлены в текст рассказа в издании 1872 г.

С. 143. …свое очищающее дело. – В журнальной редакции: «свое дело» (Ibid. P. 282).

С. 144. …на ярмарке в Саутуорке. – Саутуорк – район (ныне самоуправляемый административный округ) на юго-востоке Лондона, на южном берегу Темзы. С XV в. и вплоть до 1763 г. ежегодно в начале сентября там проходила ярмарка, где устраивались балаганные и цирковые представления и демонстрировались восковые фигуры наподобие той, что упомянута в рассказе. Широко известна гравюра Хогарта «Саутуоркская ярмарка» (1733).

С. 145. Не дойдя до портшеза, женщина остановилась и отдала свечу ребенку. – Эта фраза добавлена в текст рассказа в издании 1872 г.

– Посмотри снова, Марджери, есть ли там кто-нибудь, – шепнула она, – и постарайся посветить внутрь свечкой. – В журнальной редакции эта фраза читается следующим образом: «– Посмотри снова, Марджери, есть ли там кто-нибудь, – шепнула она, стараясь посветить внутрь свечкой» (Ibid. P. 283).

С. 146. Поссет – традиционный британский горячий напиток из молока, створоженного вином или элем, приправленный сахаром и пряностями.

С. 147. Суета в старом доме улеглась ~ чем даже домоправительницу. – В тексте журнальной публикации вместо этих слов значится: «Однако эту скептически настроенную особу – единственную, кто бодрствовал в этот полночный час в доме, тишину которого нарушали только доносившиеся снаружи неясные завывания и свист студеного ветра, гулявшего то по крышам среди труб, то вдоль узких улиц, – подстерегал испуг еще больший, чем даже домоправительницу» (Ibid. P. 284).

…словно бы из-под земли… – Эти слова добавлены в текст рассказа в издании 1872 г.

…от которых под судомойкой затрясся пол. – Эти слова добавлены в текст рассказа в издании 1872 г.

Девушка тихонько выскользнула в коридор, и тут ее ждало нечто непонятное: из двери чулана исходило тусклое свечение, как будто от горящих углей. – В журнальной редакции эта фраза читается следующим образом: «Девушка была удивлена, увидев, что из двери чулана исходит тусклое свечение, как будто от горящих углей» (Ibid.).

С. 148. Судомойке показалось, что комната наполнена дымом. – Эта фраза добавлена в текст рассказа в издании 1872 г.

Внутри она с трудом разглядела какого-то жуткого человека… – В тексте журнальной публикации вместо этих слов значится: «Внутри она разглядела какого-то жуткого человека, черного как сажа…» (Ibid.).

…по кольцам и заклепкам цепи. – В журнальной редакции окончание фразы выглядит следующим образом: «…по кольцам и заклепкам длинной железной цепи, которую он передвигал на огромном камне из отработанного кеннельского угля, служившем ему в качестве наковальни» (Ibid.).

Потом кузнец остановился и указал на пол, где, как различила сквозь дым судомойка, лежало что-то вроде мертвого тела. – В журнальной редакции вместо этой фразы значится следующий фрагмент: «Кузнец уставился на нее своими красными глазами и указал на кусок грубой ткани, распластанный на плитах наподобие покрывала, под которым, точно огромный тюк, распростерлось крупное тело. Девушка в страхе сказала что-то неведомому кузнецу, который как будто только того и ждал, чтобы заговорить. Слов его она не передала, однако сообщила, что он стянул покрывало, медленно открыв ее взору раздутые черты и туловище старого судьи, лежавшего навзничь с открытыми глазами и, вне всяких сомнений, мертвого» (Ibid.).

…рядом с дверью… – Эти слова добавлены в текст рассказа в издании 1872 г.

…для начала обыскали нижний этаж… – Эти слова добавлены в текст рассказа в издании 1872 г.

В постели его не было, однако он не покидал спальню. – Эти слова добавлены в текст рассказа в издании 1872 г.

С. 149. Коронер – в Великобритании и некоторых других странах наделенный судебными полномочиями следователь, который проводит дознание в случаях внезапной или произошедшей при подозрительных обстоятельствах смерти и подтверждает либо опровергает ее криминальный характер.

…«умер и богач, и похоронили его». – Лк. 16: 22.

КОМНАТА В ГОСТИНИЦЕ «ЛЕТЯЩИЙ ДРАКОН» (The Room in The Dragon Volant)

Повесть была впервые опубликована в феврале – июне 1872 г. в пяти номерах английского литературного ежемесячника «Лондонское общество: Иллюстрированный журнал легкой и занимательной литературы для отдыха и развлечения» (т. 21, № 122–126). В том же году вошла (с добавлением пролога) в сборник «В тусклом стекле».

На русском языке впервые напечатана в переводе А. Бутузова, озаглавленном «Комната в отеле „Летящий дракон“», в изд.: Кровавая луна. Нижний Новгород: Деком; М.: ИМА-пресс, 1992. Позднее появились переводы О. Варшавер и Н. Калошиной (1993), Е. Токаревой (1998), В. Ильиных (2011) и Е. Ахматовой (2015). Помещенный в настоящем сборнике перевод (впервые увидевший свет в изд.: Шедевры викторианской готической прозы: В 2 т. М.: СП «Квадрат», 1993. Т. 2: Любовник-фантом) для новой публикации уточнен.

С. 150. Vinum letiferum, Beatifica, Somnus Angelorum, Hypnus Sagarum, Aqua Thessalliæ – вымышленные средства.

С. 151. Первое отречение Наполеона… гений Веллингтона при Ватерлоо устранил последнее несущественное препятствие в виде известных Ста дней… – Поражение императора Наполеона I Бонапарта (1769–1821) в войне с Россией привело к формированию антифранцузской коалиции европейских держав; проиграв Битву народов под Лейпцигом (16–19 октября 1813 г.), Наполеон уже не мог противостоять объединенной армии союзников и после вступления войск коалиции в Париж, отрекшись от власти (6 апреля 1814 г.), отправился в ссылку на остров Эльба. Его вторичное пребывание на французском престоле продлилось сто дней (20 марта – 7 июля 1815 г.) и завершилось вскоре после знаменитой битвы при Ватерлоо (18 июня 1815 г.), в которой объединенная англо-немецкая и союзническая голландско-бельгийская армии, возглавляемые британским генералом Артуром Уэлсли, 1-м герцогом Веллингтоном (1769–1852), вместе с вовремя подоспевшими на помощь соединениями прусско-саксонской армии под командованием генерал-фельдмаршала Гебхарда Леберехта фон Блюхера разгромили армию Наполеона, положив конец его политической и военной карьере.

С. 153. Птица стояла на одной ноге, а в когтях другой сжимала камень – странная эта поза, если не ошибаюсь, символизирует бдительность. – Указанный символический смысл действительно закрепился за этой позой в культурной традиции, которая, однако, связывает его не с аистом, а с журавлем.

С. 159. Наполеондор – золотая монета достоинством 20 франков с изображением Наполеона Бонапарта.

С. 160–161. …с ним… сложились у меня отношения особой доверительности, какие и подобает иметь хозяину со слугою по канонам старой французской комедии. – В подобных отношениях с хозяевами состоят Сганарель в «Дон Жуане, или Каменном госте» (1665) и Скапен в «Плутнях Скапена» (1671) Жана Батиста Мольера (1622–1673), а также Фигаро в «Севильском цирюльнике, или Тщетной предосторожности» (1772–1775, пост. 1775) и «Безумном дне, или Женитьбе Фигаро» (1775–1778, пост. 1784) Пьера Огюстена Карона де Бомарше (1732–1799).

С. 162. …стиль бессмертного Красавчика Браммела… – Джордж Брайан Браммел (1778–1840) – знаменитый английский денди, законодатель мод первой трети XIX в.

С. 164. Филомела – в греческой мифологии дочь афинского царя Пандиона, подвергшаяся насилию и превращенная Зевсом в ласточку (по другой версии мифа – в соловья).

С. 171. Табльдот (фр. table d’hôte – стол хозяина) – общий обеденный стол с единым меню в пансионе или гостинице.

С. 176. Ихор – в греческой мифологии нетленная прозрачная кровь богов.

…взятым в плен в Мадриде… – Мадрид был оккупирован наполеоновскими войсками с 1808 по 1812 г.

…Арколе – вот где были бои! – Подразумевается битва французской и австрийской армий во время Первого итальянского похода (1796–1797) Наполеона, состоявшаяся 15–17 ноября 1796 г. близ селения Арколе в Северной Италии. Во время сражения, закончившегося разгромом австрийцев, Наполеон выказал личный героизм, возглавив со знаменем в руках одну из атак на Аркольский мост через реку Альпоне.

С. 177. …в Линьи, где мы изрубили пруссаков… – Линьи – бельгийское селение, у которого 16 июня 1815 г. – за два дня до битвы при Ватерлоо – Наполеон одержал свою последнюю победу (над прусско-саксонской армией Блюхера).

С. 178. …времен Генриха IV… – Генрих IV Бурбон (Генрих Наваррский, 1553–1610) – король Франции в 1589–1610 гг.

С. 187. Тайный, нежный и бесценный… – Цитата из стихотворной повести шотландского поэта Роберта Бернса (1759–1796) «Тэм О’Шентер» (1790, опубл. 1791; ст. 48). – Примеч. пер.

Эйлау (Прейсиш-Эйлау) – в описываемые времена город в Восточной Пруссии, возле которого 8 января 1807 г. состоялось сражение войск Наполеона с русской армией под командованием генерала Леонтия Беннигсена (поддержанной силами прусских войск), ставшее самой кровавой битвой Войны четвертой коалиции (1806–1807).

С. 192. Вализа – почтовый мешок дипломатического курьера, пользующийся неприкосновенностью.

С. 199. …второй Реставрацией Бурбонов. – Имеется в виду повторное восшествие на французский престол короля Людовика XVIII (1755–1824, годы правления – 1814–1824) по окончании Ста дней Наполеона.

С. 208. …во мне было более от Мюрата, нежели от Мольтке, и любым ухищрениям тактики я предпочитал прямую атаку на объект. – Иоахим Мюрат (1767–1815), один из самых храбрых и решительных маршалов наполеоновской армии, противопоставлен здесь Хельмуту Карлу Бернхарду фон Мольтке (1800–1891), прусскому военному теоретику, автору трудов по искусству ведения боевых действий.

С. 210. Домино – маскарадный костюм в виде длинного плаща с капюшоном.

…пусть у вас на груди будет красный – как-никак вы англичанин… – Намек на национальный флаг Англии, который представляет собой белое полотнище с красным прямым крестом Святого Георгия, считающегося небесным покровителем англичан.

С. 211. Горельеф – разновидность украшения архитектурных сооружений, позволяющая отобразить многофигурные сцены и пейзажи; скульптурный выпуклый рельеф, в котором изображение выступает над плоскостью фона более чем на половину объема.

…о старинном английском постоялом дворе, в каком могли бы останавливаться на ночлег кентерберийские паломники… – Имеется в виду знаменитый паломнический маршрут, конечной точкой которого является город Кентербери в графстве Кент – место гибели и первоначального захоронения Томаса (Фомы) Бекета (1118–1170), канцлера Англии при короле Генрихе II Плантагенете и архиепископа Кентерберийского в 1162–1170 гг., активно противостоявшего попыткам монарха подчинить церковь светской власти. Это паломничество стало сквозным сюжетом «Кентерберийских рассказов» (1387–1400, опубл. 1478) английского поэта Джеффри Чосера (ок. 1343–1400).

С. 213. Пер-Лашез – обширное кладбище на востоке Парижа.

Не стар, а вечен. Вечный жид – так его тут все величают… – Вечный жид – герой сложившейся в европейском культурном сознании на рубеже Средневековья и Нового времени легенды о еврее Агасфере, иерусалимском сапожнике, который отказал в отдыхе шедшему на казнь Христу (и, согласно многим версиям, ударил его), за что был наказан мучительным бессмертием и нескончаемыми скитаниями. Эта легенда была чрезвычайно популярна в литературе эпохи романтизма.

С. 214. …во времена первых итальянских походов. – Итальянские походы Наполеона состоялись в 1796–1797 и 1800 гг.

С. 215. Шталмейстер – начальник королевских конюшен.

…покойного короля… которому отрубили голову в революцию… – Речь идет о короле Франции Людовике XVI Бурбоне (1754–1793, годы правления – 1774–1792), который был обезглавлен 21 января 1793 г. на площади Революции в центре Парижа в соответствии с судебным приговором Национального конвента – высшего законодательного и исполнительного органа Первой Французской республики.

С. 217. Большая зеркальная галерея – зала с 17 огромными зеркалами в Версальском дворце, сооруженная в 1684 г.

Дервиш – мусульманский нищенствующий монах, аскет, приверженец суфизма.

С. 227. Великий Конфу – предположительно сокращенное именование древнекитайского мыслителя Конфуция (551–479 до н. э.).

С. 228. Salon d’Apollon – один из покоев короля Людовика XIV в Версале, сообщающийся с Большой зеркальной галереей.

С. 229. Костюм в точности повторял одеяние мадемуазель де Лавальер с известного портрета Коллиньона… – Луиза де Лавальер (1644–1710) – фаворитка Людовика XIV с 1660 по 1667 г. Портрет за авторством упомянутого в рассказе художника неизвестен.

С. 229–230. Красота – драгоценный камень из сказок Шахерезады… Сияние и впрямь выдало камень, но не на солнце, а в темноте. – Арабские сказки, составившие знаменитую «Книгу тысячи и одной ночи», стали известны читающей Европе благодаря 12-томному французскому переводу (1704–1717), сделанному востоковедом, путешественником и дипломатом Жаном Антуаном Галланом (1646–1715). Основанная на арабской рукописи XIV–XV вв. и дополненная текстами из ряда иных источников, галлановская версия сборника практически сразу была переведена на другие европейские языки (анонимный английский перевод, озаглавленный «Забавы арабских ночей», появился в 1706–1722 гг. и позднее многократно переиздавался). Текст Ле Фаню содержит отсылку к «Рассказу первой девушки» (составной части «Рассказа о носильщике и трех девушках», ночи 17–18); ср.: «И я увидела свет, исходивший из-за полога, и, поднявшись, нашла жемчужину, размером с гусиное яйцо, лежавшую на небольшой скамеечке, и она горела, как свеча, и распространяла сияние» (Книга тысячи и одной ночи / Пер. М. Салье: В 3 т. СПб.: Кристалл, 2000. Т. 1. С. 117). Аллюзия идентифицирована в работе: Caracciolo P. L. Introduction: «Such a store house of ingenious fiction and of splendid imagery» // The «Arabian Nights» in English Literature: Studies in Reception of «The Thousand and One Nights» into British Culture / Ed. by P. L. Caracciolo. Basingstoke; L.: Macmillan Press, 1988. P. 28–29.

С. 238. …которому импе… которому Наполеон позволил вернуться во Францию. – Оговорка Карманьяка связана с тем, что режим Людовика XVIII, которому он служит, считал Наполеона Бонапарта парвеню, вознесшимся благодаря Французской революции, и не признавал его императорского статуса.

С. 244. Мандарин – португальское слово, обозначающее чиновника имперского Китая.

С. 248. Эгерия – в римской мифологии пророчица, нимфа ручья, из которого весталки черпали воду для храма богини Весты.

С. 252. О Ричард! О мой властелин! – Аллюзия на начальные слова арии Блонделя «О Ричард! О мой король!» (фр. «Ô Richard! Ô mon roi!») из первого акта комической оперы Андре Эрнеста Модеста Гретри (1741–1813) на либретто Мишеля Жана Седена «Ричард Львиное Сердце» (1784). В годы Французской революции эта ария стала гимном роялистов и служила для демонстрации оппозиционности республиканскому правительству и верности королю Людовику XVI – чьим именем при исполнении нередко заменялось имя английского короля Ричарда I.

С. 258. Некромантия – предсказание будущего посредством общения с духами умерших.

Нечто очень и очень похожее случилось лет сто назад на королевском балу в Париже; хулиганов тогда так и не нашли. – Мистификация автора, призванная завуалировать обстоятельства подлинного происшествия, которое легло в основу данного эпизода. Речь идет о явлении на бал-маскарад в один знатный дом в Санкт-Петербурге под Рождество 1834 г. компании молодых людей в масках и китайских костюмах, доставившей в зал богато отделанный паланкин с человеком внутри, которого прибывшие называли своим повелителем. Смешавшись с толпой танцующих, они вскоре незаметно покинули зал. Ближе к концу празднества хозяин дома, сняв маску с лица незнакомца в паланкине, весь вечер остававшегося молчаливым и неподвижным, обнаружил перед собой мертвеца. Этот случай, наделавший немало шума и, несмотря на все усилия полиции, оставшийся нерасследованным, несколько лет спустя описал (со слов отставного генерала русской армии Д. П. Бутурлина) преподобный Ричард Листер Венейблс (1809–1894) – валлийский священник, который в 1837–1838 гг. провел около года в России вместе со своей женой Марией, дочерью отставного офицера А. М. Полторацкого, – в книге «Сцены домашней жизни в России: в серии писем, рассказывающих о годичном пребывании в этой стране, главным образом в провинции» (1839, письмо 16; 2-е, испр. изд. – 1856, письмо 17). Растиражированный британской и американской прессой, рассказ Венейблса о мертвеце на маскараде стал одним из вероятных сюжетных источников новеллы Эдгара Аллана По (1809–1849) «Маска Красной смерти» (1842); в 1866 г. этот анекдот был дословно приведен в книге британского писателя и антиквара Джона Тимбза (1801–1875) «Английские чудаки и чудачества», откуда его, по-видимому, и позаимствовал Ле Фаню.

С. 261. …хватило бы на целую «Генриаду»… – «Генриада» (1717–1725, опубл. 1723, полн. 1728) – эпическая поэма в 10 песнях французского писателя и философа-просветителя Вольтера (наст. имя и фамилия – Франсуа Мари Аруэ, 1694–1778), посвященная личности и деяниям короля Франции Генриха IV.

С. 274. Мадам д’Онуа – французская писательница Мари Катрин Лежюмель де Барневиль, баронесса д’Онуа (1650/1651–1705), автор популярных в XVIII–XIX вв. сказочных сборников «Сказки фей» (опубл. 1697) и «Новые сказки, или Модные феи» (опубл. 1698).

С. 275. Шпессарт – обширный горно-лесной массив на юге Германии, на территории земель Гессен и Бавария, часто предстающий в немецких поверьях, сказках и легендах обиталищем потусторонних сил.

С. 278. Консьержери – бывший королевский замок и тюрьма в 1-м округе Парижа, на западной оконечности острова Сите, часть архитектурного комплекса Дворца правосудия, в котором до сих пор находятся муниципальные службы и судебные учреждения. К тому же комплексу относится и готическая часовня Сент-Шапель, возведенная в середине XIII в.

С. 278–279. …«здесь проживал каноник Фюльбер, родной дядя Элоизы, возлюбленной Абеляра». – Отсылка к трагической истории любви французского поэта, философа-схоласта и богослова Пьера Абеляра (1079–1142) и его ученицы Элоизы (ок. 1100–1164), тайно обвенчавшихся, вопреки воле дяди девушки, влиятельного парижского каноника Фюльбера, но впоследствии разлученных силой обстоятельств и удалившихся от мира. Перипетии отношений с Элоизой отражены в стихах Абеляра, автобиографии «История моих бедствий» (1132–1136) и в переписке с возлюбленной.

С. 297. …он приложил к моей груди стетоскоп. – Легкий анахронизм для 1815 г., к которому приурочено действие повести: стетоскоп – диагностический медицинский прибор для выслушивания звуков, исходящих от внутренних органов человека, – был изобретен французским врачом и анатомом Рене Теофилем Гиацинтом Лаэннеком (1781–1826) в 1816 г.

С. 307. …«будет судить тайные дела человеков»! – Рим. 2: 16.

С. 310. …Бремя чести, столь нежданной, / Было тяжко для меня… – Неточная цитата из стихотворения английского поэта Альфреда Теннисона (1809–1892) «Лорд Берли» (1835, опубл. 1842; ст. 80). – Примеч. пер.

КАРМИЛЛА (Carmilla)

Повесть, написанная в 1871 г., была впервые опубликована в декабре 1871 – марте 1872 г. в четырех выпусках лондонского литературного ежемесячника «Темно-синий» (т. 2, № 10 – т. 3, № 13); в 1872 г. вошла (с добавлением пролога) в сборник «В тусклом стекле». Прототипом главной героини-вампирши – загадочной Миркаллы/Милларки/Кармиллы, одержимой отчетливым лесбийским влечением к будущей жертве, – исследователи нередко называют печально известную венгерскую «кровавую графиню» Эржбет (Элизабет) Батори (1560–1614), а вероятный литературный источник произведения усматривают в неоконченной поэме Кольриджа «Кристабель» (1798–1799, опубл. 1816); в свою очередь «Кармилла» Ле Фаню, несомненно, оказала влияние на знаменитый роман Брэма Стокера (1847–1912) «Дракула» (1890–1897, опубл. 1897) – и, шире, на изображение вампиров в позднейшей литературе и кинематографе – и сама удостоилась на протяжении ХХ в. десятков экранизаций (от «Вампира» (1932) К. Т. Дрейера, ставшего шедевром мирового кино, до многочисленных эксплойтешн- и адалт-фильмов) и ряда адаптаций в музыкальном театре, комиксах, аниме и видеоиграх.

На русском языке повесть впервые была напечатана в переводе В. Муравьева в изд.: Шедевры викторианской готической прозы: В 2 т. М.: СП «Квадрат», 1993. Т. 2: Любовник-фантом. Позднее появились переводы Е. Токаревой (1998), А. Новикова (2000) и Л. Бриловой (2004). Последний воспроизводится в настоящем сборнике по изд.: Мистические истории: Любовь мертвой красавицы: повести, рассказы. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2018. С. 224–321.

С. 313. …«затрагивает, вероятно, сокровеннейшие тайны нашего двойственного существования и его промежуточных форм». – Под «промежуточными формами» здесь подразумеваются посмертные состояния человека в мире духов, который, по Сведенборгу, есть «место среднее между небесами и адом и среднее состояние человека после смерти его. 〈…〉 До перехода в небеса или преисподнюю человек после смерти своей должен пройти через три состояния: первое – состояние внешности его, или внешнее; второе – состояние внутренности его, или внутреннее; третье – приуготовительное» (Сведенборг Э. О небесах, о мире духов и об аде / Пер. А. Н. Аксакова // Зигстедт О. Эмануэль Сведенборг: Жизнь и труды. Сведенборг Э. Избранное. М.: Астрель; АСТ, 2003. С. 556, 609).

С. 314. Штирия – в описываемые времена герцогство в составе Австро-Венгерской империи; в 1918 г. северная и центральная части герцогства обрели статус федеральной земли с тем же названием на юго-западе новообразованного государства Австрия.

С. 315. Перед воротами замка лес отступает, образуя живописную, неправильных очертаний поляну, а направо крутой готический мост переносит дорогу через речной поток, петляющий в густой тени леса. – Неправильность (иррегулярность) как основной принцип живописного ландшафта разрабатывали в качестве особой эстетической категории английские теоретики искусства конца XVIII в. – Уильям Гилпин, Юведейл Прайс, Ричард Пенн Найт и др. Этот принцип, столетием раньше воплощенный в живописи Сальватора Розы, Николя Пуссена, Клода Лоррена, лег в основу композиции английского «пейзажного» парка, вошедшего в моду в европейских странах в последней трети XVIII столетия, и нашел отражение в сентиментально-готических романах Анны Радклиф (1764–1823), чрезвычайно популярных на рубеже XVIII–XIX вв. Во времена Ле Фаню подобные описания природы – изобразительный штамп, и, скорее всего, они вводятся в текст как знак «радклифианской» традиции, маркирующий «готичность» повествования.

С. 316. Вавилон – здесь: смешение языков.

Лига – старинная мера длины, составляющая 3 английские мили (4,83 км).

С. 324. Луна этой ночью исполнена одилической и магнетической сил… – Согласно представлениям натурфилософов первой половины XIX в., од – гипотетическая всепроникающая сила, проявляющая себя в таких явлениях, как магнетизм, гипноз, медиумизм и т. п. Впервые описана в трудах немецкого естествоиспытателя барона Карла фон Райхенбаха (1788–1869).

Не знаю, отчего я так печален ~ Но где я грусть поймал, нашел… – Цитата из комедии Уильяма Шекспира «Венецианский купец» (ок. 1596, опубл. 1600; I, 1, 1–3).

С. 329. А матушка, где она? – В оригинале использовано слово «Matska», означающее обращение к чешской или польской служанке.

С. 333. …мрачный гобелен, изображавший Клеопатру со змеей на груди… – Мотив самоубийства последней царицы эллинистического Египта Клеопатры VII Филопатор (69–30 гг. до н. э.), которая покончила с собой, по преданию, приложив к груди ядовитую змею, встречается у Ле Фаню также в романе «Роза и ключ» (1871): в гл. 87 упоминается картина с изображением этой сцены, висящая на стене погруженной во мрак комнаты. В «Кармилле» упомянутый гобелен иллюстрирует смертельную опасность, которая исходит от таинственной гостьи, проникшей в замок.

С. 348. Какой создатель! Природа! 〈…〉 Все, что есть и в небесах, и на земле, и под землей, живет и действует по законам природы. – Ср. прямо противоположное словам Кармиллы утверждение Сведенборга: «…все, что есть в природе, от самого малого предмета и до самого большого, есть соответствие, потому что мир природный, со всеми своими принадлежностями, заимствует свое бытие и существование 〈…〉 от мира духовного, а тот и другой – от Божественного». В определениях Сведенборга Кармилла может быть охарактеризована как одна из тех, «кто мироздание приписывает природе и потому если не словами, то сердцем отрицает Божественное начало», которое «есть для них все та же природа в своих первоначалах» (Сведенборг Э. Указ. соч. С. 357, 620, 311).

С. 349. Девушки – это гусеницы, которые живут в этом мире, чтобы в конце концов стать бабочками, когда придет лето; но в промежутке они бывают личинками и куколками… каждая форма с присущими ей особенностями, потребностями и строением. Так утверждает месье Бюффон в своей большой книге… – Речь идет о многотомной «Общей и частной естественной истории» (опубл. 1749–1804) знаменитого французского естествоиспытателя Жоржа Луи Леклерка, графа де Бюффона (1707–1788), в которой высказывается идея о единстве строения органического мира. Перу самого Бюффона принадлежат 36 томов из 44; последние восемь были написаны уже после его смерти французским естествоиспытателем и зоологом Бернаром Жерменом Этьеном де ла Вилем, графом де Ласепедом (1756–1825).

С. 350. Гиппогрифы – мифические существа, полукони-полугрифоны.

Грац – в описываемые времена столица герцогства Штирия; с 1918 г. – административный центр федеральной земли Штирия.

С. 352. Миркалла – очевидная анаграмма имени Кармилла, задающая мотив реинкарнации некогда умершей героини.

С. 363. …нисхождение в бездну Аверна, или в преисподнюю. – Авернское озеро в окрестностях Неаполя, расположенное в кратере потухшего вулкана и выделяющее сернистые испарения, с античных времен считалось одним из входов в царство мертвых, местом, где сходятся устья рек преисподней.

С. 367. Мирмидоняне (от греч. мирмекс – муравей) – согласно древнегреческому мифу, жители о. Эгина, по воле Зевса превращенные в людей из муравьев после того, как мор, насланный Герой, истребил прежнее население острова. В «Илиаде» Гомера рассказывается о сражениях мирмидонского войска, руководимого Ахиллом, под стенами Трои. Здесь: подчиненные, верные слуги.

С. 374, 380. Дранфельд, Друншталль – вымышленные топонимы.

С. 396. Моравия – в описываемое время коронная земля в составе Австро-Венгерской империи; ныне регион на востоке Чехии.

С. 396–397. …случилось одному знатному господину из Моравии проезжать по здешним местам ~…народ вбил в вампира кол, а после сжег, как заведено. – Рассказ лесника в слегка измененном виде повторяет историю, приведенную в книге французского теолога Огюстена Кальме (1672–1757) «Рассуждения о явлениях ангелов, демонов и духов, а также призраков и вампиров в Венгрии, Богемии, Моравии и Силезии» (1746; дополн. изд. – 1751), которую Ле Фаню, вероятно, знал в сокращенном английском переводе (1850) Генри Кристмаса, озаглавленном «Призрачный мир, или Философия духов, призраков и т. п.».

С. 406. Ее кожа… была окрашена в теплые живые тона, глаза открыты ~ Тело и голову положили затем на костер и сожгли, а пепел бросили в реку. – Описание истребления вампирши у Ле Фаню чрезвычайно близко к аналогичным местам трактата Огюстена Кальме, в частности к описанию дел сербских крестьян Петара Благоевича (ум. 1725) и Арнольда [арнаута?] Паоля [Павла?] (ум. 1726 или 1727), согласно сохранившимся отчетам, обнаруживших по смерти вампирическую активность.

С. 407. «Magia Posthuma» («Посмертная магия», 1704) – трактат о призраках и оживших мертвецах австрийского адвоката Карла Фердинанда фон Шерца (ум. 1724). «De Mirabilibus» («О чудесном») – латинская версия греческого парадоксографического сборника Флегона Траллийского (II в.), вольноотпущенника императора Адриана; одна из историй, входящих в этот сборник, стала сюжетным источником вампирской баллады Иоганна Вольфганга фон Гёте «Коринфская невеста» (1797, опубл. 1798). «De curâ pro Mortuis gerenda» («О почитании усопших», 421/424) – сочинение христианского теолога и философа, одного из Отцов Церкви Аврелия Августина (354–430). «Philosophicæ et Christianæ Cogitationes de Vampires» («Философские и христианские рассуждения о вампирах», 1733) – вампирологический трактат немецкого теолога Иоганна Кристофа Харенберга (1696–1774). Все эти сочинения (кроме, разумеется, баллады Гёте, написанной позже) упоминаются в книге Кальме.

С. Антонов

Примечания

1

«Небесные тайны» (лат.).

2

В полный лист (лат.).

3

Да покоится в мире (лат.).

4

Дословным повторением (лат.).

5

В ярости (ит.).

6

Бессмысленное громометание (лат.).

7

Козырек (фр.).

8

Перед самым началом (судебного заседания) (лат.).

9

«Видимость смерти» (лат.).

10

Смертоносное вино, Блаженное зелье, Сон ангела, Колдовской обморок, Фессалийская вода (лат.).

11

Маленький ужин (фр.).

12

Черт возьми! (фр.)

13

Изяществом (фр.).

14

Браво! Брависсимо! Вот, черт побери, храбрец! (ит.)

15

Черт возьми (фр.).

16

Столового вина (фр.).

17

Мальчик (фр.).

18

Маленькую чашку черного кофе (фр.).

19

Чашку (большую) (фр.).

20

Скуки (фр.).

21

Подарок на память (фр.).

22

Мерзавец (фр.).

23

Здесь: Ей-ей (фр.).

24

Здесь: Сущая безделица! (фр.)

25

Празднества (фр.).

26

Мой колдун (фр.).

27

Редкая птица (фр.).

28

Салон Аполлона (фр.).

29

Эмигрантом (фр.).

30

Повивальной бабкой (фр.).

31

Зловещее (фр.).

32

Здесь: на самом деле (лат.).

33

Скромное состояние (лат.).

34

Местный дух (лат.).

35

Цвет розы (фр.).

36

Пьер де ла Рош Сент-Аман. Скончался 23 лет (фр.).

37

Клянусь честью! (фр.)

38

Крошка (фр.).

39

Моя дорогая (фр.).

40

Знаменитом деле (фр.).

41

Тупица, простак, осел (фр.).

42

Так называемой (фр.).

43

Замке (нем.).

44

Замком (фр.).

45

Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

46

Празднествах (фр.).

47

Госпожа графиня (фр.).

48

Местном говоре (фр.).

49

Господин генерал (фр.).

50

«Посмертная магия»; «О чудесном» Флегона; «О почитании усопших» Августина; «Философские и христианские рассуждения о вампирах» (лат.).

51

[Le Fanu J. Sh.] The Familiar // [Le Fanu J. Sh.] Ghost Stories and Tales of Mystery. Dublin: James McGlashan, 1851. P. 9.

Content

Джозеф Шеридан Ле Фаню
В тусклом стекле

Зеленый чай

Пролог Мартин Хесселиус, врач из Германии

Глава I Доктор Хесселиус рассказывает о своей первой встрече с преподобным мистером Дженнингсом

Глава II Доктор расспрашивает леди Мэри, и она отвечает

Глава III Доктор Хесселиус извлекает некоторые сведения из латинских книг

Глава IV Книгу читали двое

Глава V Доктор Хесселиус получает приглашение в Ричмонд

Глава VI Как мистер Дженнингс впервые обнаружил, что он теперь не один

Глава VII Странствие: стадия первая

Глава VIII Стадия вторая

Глава IX Стадия третья

Глава X Приют

Заключение Слово к страждущим

Давний знакомый

Пролог

Глава I Шаги

Глава II Наблюдатель

Глава III Объявление

Глава IV Бартон беседует со священником

Глава V Бартон излагает свое дело

Глава VI Новая встреча

Глава VII Бегство

Глава VIII Умиротворенный

Глава IX Requiescat

Постскриптум издателя

Судья Харботтл

Пролог

Глава I Дом судьи

Глава II Мистер Питерс

Глава III Льюис Пайнвек

Глава IV Остановка судебного заседания

Глава V Калеб Смотритель

Глава VI Под арестом

Глава VII Главный судья Двукрат

Глава VIII В дом кто-то проник

Глава IX Судья покидает дом

Комната в гостинице «Летящий дракон»

Пролог

Глава I На дороге

Глава II Во дворе «Прекрасной звезды»

Глава III «Смерть с любовью, неразлучны…»

Глава IV Месье Дроквиль

Глава V Ужин в «Прекрасной звезде»

Глава VI Сабля наголо

Глава VII Белая роза

Глава VIII Незваный гость

Глава IX Вечерние разговоры и добрые советы

Глава Х Черная вуаль

Глава XI «Летящий дракон»

Глава XII Колдун

Глава ХIII Удивительные прорицания оракула

Глава XIV Мадемуазель де Лавальер

Глава XV Тайна «Летящего дракона»

Глава XVI Парк Шато де ла Карк

Глава XVII Обитатель паланкина

Глава XVIII Кладбище

Глава XIX Ключ

Глава XX Ведьмовский колпак

Глава XXI Трое в зеркале

Глава XXII Восторги встречи

Глава XXIII Чашка кофею

Глава XXIV Надежда

Глава XXV Отчаянье

Глава XXVI Развязка

Кармилла

Пролог

Глава I Детский испуг

Глава II Гостья

Глава III Мы сравниваем наши впечатления

Глава IV ЕЕ привычки. Прогулка

Глава V Удивительное сходство

Глава VI Очень странная болезнь

Глава VII Нисхождение

Глава VIII Поиски

Глава IX Доктор

Глава X Осиротевший

Глава XI История

Глава XII Просьба

Глава XIII Лесник

Глава XIV Встреча

Глава XV Суд и казнь

Заключение

Примечания

Примечания