Кристина Юраш

Жена Нави,

или Прижмемся, перезимуем!

Пролог

— Барыня тонет! — визжала дворовая девка, мечась по тонкому льду в красном сарафане, словно огонек. — Барыня тонет!

В глазах купеческой дочери стоял ужас.

Ее расписные сани медленно уходили под треснувший лед озера. Они проседали, неумолимо погружаясь в прозрачную ледяную воду.

На крик сбегались неповоротливые в своих шубах рыбаки, побросав снасти и замёрзшую рыбу.

Они с недоумением смотрели на дорогие сани и рвущегося коня, уже охрипшего от ужаса. Но подойти ближе рыбаки боялись. Затащит под лед, и поминай, как звали!

— Да кто ж тебя на лед понес! — кричали рыбаки заиндевелому конюху в овечьем тулупе. На его бороде и бровях был иней. Дыхание вырывалось паром, когда он отстегивал коня.

— Вот остолоп! Лед еще не окреп! А ты коня погнал, дурья твоя голова!

— Что там? — спрашивали только-только подбежавшие рыбаки с другого берега. Близко они не подошли. Боязно! Никто не отваживался выйти на середину озера.

Кто-то из рыбаков признал и сани, и девку в роскошных мехах, которую придавило сундуком.

— Купеческая дочка на свадьбу ехала! Да как на озеро выехали, так лед под санями и не выдержал приданого! — кричали рыбаки друг другу. — Теперь тонет! С санями вместе!

— А енто кто мечется? — переглядывались рыбаки, глядя на красный сарафан и куцую козлиную душегрею.

— Так-то ее девка дворовая. Марыська! — приглядывались зеваки. — А кто хоть просватал-то?

— А нам почем знать! Мы в купцовые дела не лезем! — галдели рыбаки. — Наше дело малое! Глядите! Глядите!

Лед расходился трещинами. Полозья уже были почти на половину в воде.

— Барыня, барыня! Давайте руку! — причитала Марыська, размешивая снежную кашу ногами. — Вылезайте! Кто-нибудь! Помогите! Барыня тонет! Барыня тонет!

Под ее ногами расползалась огромная трещина, тут же наполняясь ледяной водой.

— Не могу, — шептала невеста, судорожно цепляясь руками за Марыську. — Шуба намокла и не пускает! Встать не могу! Тяжко… Еще и сундуком придавило!

— Брось ее, дуреха! Сейчас с ней вместе под лед провалишься! — крикнул кто-то из рыбаков. — Бросай барыню! Сани-то вот-вот потонут!

— Ну, помогите, чего встали! — визжала дворовая девка, пытаясь вытащить укутанную в дорогие меха невесту. Лед под ногами хрустел, а она сама чуть не оказалась в хрустальной ледяной воде.

— А нам че? Жить надоело? У самих семеро по лавкам сидят! Кто их кормить будет? — переглянулись рыбаки, забывая про свой улов. — Гляди! Гляди! Шубы ее собольи намокли, вот и выбраться не может! Отец-то вон как нарядил!

— Ты-то что! — взвизгнула Марыська на конюха. Лед страшно хрустел. Подол ее сарафана намок от воды и уже покрылся инеем. — Барыню спасать надобно!

— Да я ведь… Да я… — лепетал конюх. Его борода была белой-белой от инея, а он огромными рукавицами пытался поймать поводья перепуганного коня.

— Барин дочку вон как любит! Кто спасет, тому золота не пожалеет! — закричала в отчаянии Марыська рыбакам.

— Знаем мы купца того. Обманщик и плут! Еще за копейку удавится! — крикнули в ответ рыбаки. — Никто помирать задарма не хочет!

Как только конь получил свободу, он забил копытами, кроша остатки льда.

Сани резко просели назад.

Обе девушки пронзительно закричали.

Так, что в красном сарафане, отчаянно тянула вторую за рукав роскошной шубы.

Кованые сундуки стали соскальзывать в воду, разбивая лед и наклоняя сани еще сильнее. Сами сани, груженные всяким добром, скатывались назад, медленно увлекая невесту в ледяную бездну.

— Марыська! Ты-то куда лезешь! Потонешь ведь! — басом крикнул один рыбак. — Жаль девку-то! Эта ж ее за собой утащит! Гляди, как цепляется! Брось ее, Марыська!

Сани съехали вниз, накреняясь и зачерпывая воду. Марыська завизжала, хватая барыню за руку и надрываясь изо всех сил.

— Пропали девки! Обе! — выдохнул паром маленький старичок-рыбак, отогревая замерзшие руки.

Сани уже утонули почти до половины.

— Не пускай меня, Марысечка… — дрожащим голосом шептала невеста, пытаясь выбраться из мокрой тяжелой шубы. — Не пускай… Молю…

— Не отпущу, барыня… Не отпущу… Только шубы снимайте! Не боитесь! Батюшка новые справит! — спешно кричала Марыська, изо всех сил сжимая дрожащую бледную руку с дорогими перстнями. — Я держу, а вы сымайте!

— Не выходит, Марысечка…

— Ну и кутали-укутали! Пропади пропадом шуба соболья! И сундуки окаянные! — задыхалась Марыська, пытаясь вытянуть барыню за руку. В тишине было слышно, как слетают с рук барыни золотые перстни и звенят о лед.

— Сундук шубу держит! Сдвинуться не могу… — выдохнула перепуганная бледная невеста, пытаясь содрать с себя налитые ледяной водой меха.

— Давайте помогу! — задыхалась паром Марыська, как вдруг…

Послышался страшный хруст.

Рыбаки бросились бежать к берегу.

Перепуганная Марыська внезапно отпустила руку и опрокинулась на спину.

Огромные сани стремительно исчезали под водой. Последнее, что она видела, как мелькнула перед ее глазами протянутая рука с перстнями и перепуганные синие глаза. А потом, словно лезвия, сверкнули полозья.

— Барыня! — пропищала Марыська, закрывая лицо руками, когда сани исчезли в темной воде.

Лед почти сомкнулся, словно не было ни саней, ни красавицы невесты, ни богатых сундуков, ломившихся от всякого скарба.

— Ой, батюшки! — закричали рыбаки. — Потонула! И все добро с ней! Водяному достанется! Еще одной утопленницей больше станет…

— Какому водяному? — сплюнул старик. — Спит он! Карачуну ее везли! К елке бы привязали, да в лесу оставили! Слыхал я в корчме, как приказчик купца рассказывал спьяну! Дескать, купец просил размести дороги, чтобы торговать сподручней было!

— А девку зачем брали? Тоже ентому Карачуну? — спросил парень молодой, все еще не сводя глаз с алого сарафана.

— А это хитрость такая! Чтобы барыня ничего не смекнула! Девку-то грохнули бы под деревцем. А тут эвонна как!

Молодой рыбак пробрался по льду и ловко ухватил Марыську за косу, оттаскивая по чавкающему водой снегу от огромной расползающейся полыньи.

— Пусти! — визжала Марыська, вырываясь. — Пусти, окаянный! Пусти, заклинаю!

В темной воде все было наполнено гулом. Сани опускались на дно. Из них вываливались и раскрывались сундуки, рассыпаясь серебром и золотом.

Купеческая дочь опускалась вместе с ними.

В мутной воде, словно что-то затаилось и ждало, когда последний воздух выйдет из хрупкого тела. Сквозь гул растревоженной воды прорывались воспоминания.

«Послушай, девонька моя… Выдает тебя отец замуж. Да что-то тяжко мне на сердце… Ни сватов не видала, ни имен не слыхала… Не к добру это… Возьми этот оберег… Помнишь, слова, которым я тебя учила?» — вспомнился ей тихий скрипучий голос нянюшки, наряжающей ее перед свадьбой.

«Помню, нянюшка», — шептала она тогда, с грустью глядя на кокошник, расшитый жемчугами и на отражение старенькой нянюшки в зеркале. Нянька опустила глаза и что-то причитала себе под нос: «Не к добру!»

«Так, коли беда какая, ты оберег в руке сожми да слова заветные скажи! Хоть шепотом, хоть губами одними! Не боись, кому надо, те услышат!» — тихонько поучала няня, переплетая ей косы.

Дворовые суетились и бегали туда-сюда, складывая сундуки с тканями заморскими, самоцветами и серебром на разукрашенные сани. Небо было ярко голубым, и все вокруг сверкало от свежевыпавшего снегом. Лишь на горизонте возле заснеженного леса виднелась малиновая дуга раннего заката.

Отец хмуро поглядывал на дочь и раздавал указания дворовым. Это туда, это сюда! Еще несите! Маловато будет!

— Ой, да и что, что сватов не было! Главное, чтобы жених красивым и ласковым был! А коли обижать будет, так скажите, что батюшке нажалуйтесь! А батюшка у вас, как осерчает — всем достается! Мне вон в тот раз тоже плетей всыпали ни за что! — вспомнился смешливый голос Марыськи. — Под руку горячую попалась!

— Тяжко мне на сердце, Марыська, — вспомнился ее собственный голос. Она сидела разодетая в соболью шубу, чувствуя, как страшное предчувствие пробирает ее, словно мороз.

Она ехала в санях, нахохлившись дорогими мехами, и сверкала на морозном солнце самоцветами. Ее ноги были прикрыты медвежьей шкурой. На коленях она держала ларец с золотом.

— Барыня, вам что? Сон дурной приснился? — всплыл в памяти удивленный голос Марыськи. Ей по такому случаю красный сарафан пошили и новую душегрейку жаловали. — Да бросьте вы, барыня! Пустое это! Вот моей матушке перед свадьбой тоже много чего снилось! И как бисяки ее за волосы таскали! Но ничего, год назад померла только!

— Как будто случиться что-то должно, — вспомнилось ей, как снег порошил шкуру, а холодные снежинки обжигали лицо. — Ой, чую беду я, Марысь. Сердцем чую… Да откуда придет, не ведаю…

— А я не беду! Я мороз чую! Ой, замерзла я! — вспомнилась Марыся, которая всю дорогу глядела с завистью на дорогие меха. — Вам-то, небось, тепло! Вон как батюшка расстарались! В соболях, небось, никакой мороз не страшен!

— Что-то страшно мне, — она словно не слышала, что ей говорят. Ее глаза смотрели в бесконечный коридор снежинок. — Что-то случится, Марысь…

— Да кому суждено сгореть — не потонет! А у меня свой оберег есть! Батюшка его на ярмарке на пуд соли выменял! Никакой нечистый меня не возьмет! Ни Леший, ни Водяной, ни Карачун! Так батюшке и сказали! Иначе бы он пуд соли не отдал бы! — вспомнилось, как утешала бойкая Марыська, вертя в руках какую-то деревянную фигурку. — Перед свадьбой енто всегда так! Во всем приметы плохие чудятся! Вот, когда моя бабка замуж выходила, так на свадьбе платок обронила. Жених платок поднял и вскорости помер!

— Как на погибель еду, — вспомнился ей собственный шепот. На ее ресницах застыли снежинки так, что веки сонно потяжелели. «Но!» —   прикрикнул конюх, выезжая на замерзшее озеро.

— Барыня! Барыня! — вспомнился испуганный голос Марыси. Девка вертелась на месте и трясла ее за рукав шубы. — Кажись, лед… Барыня! Лед! Слыхали? Лед!

— Крак! Крак! — слышался хруст льда под полозьями.

— Гони! — внезапно с ужасом крикнула она конюху, едва не выронив ларец с приданным. — Гони, Матвей! Гони! Гони, родненький!

— Барыня! Барыня! Лед! — кричала Марыся, глядя на нее страшными глазами. Она вцепилась в ее руку, пока сани неслись по тонкому льду. — Лед под санями треснул! Барыня! Потонем ведь! Барыня!

Лошадь встала на дыбы и с грохотом опустилась на лед. «Куды! Ну тебя!» —   кричал конюх, размахивая хлыстом.

Лед растрескивался, покачивая сани. Марыська завизжала так, что, казалось, ее услышали на том берегу.

Это последнее, что она помнила.

— Слова заветные, — промелькнуло в голове. Она что есть силы сжала в руке оберег няни. Замерзшие губы шевелились, пока над головой угасал последний свет.

Отступи, беда-кручинушка,

Пощади мою судьбинушку

От жениха лютого,

В меха укутанного,

От сердца ледяного,

От слова злого…

Не стели нам, вьюга-метель,

Покрывало-постель…

Мой наряд не заметай,

Инеем не украшай…

Не целуй меня ветром в уста жаркие,

Не мани дорогими подарками…

Я не стану твоей на постели снежной…

А вернусь к своей матушке безутешной…

Пусть кто угодно за меня сгинет,

Пусть чьи угодно уста под тобою стынут…

Ветры буйные, летите…

Кого угодно разыщите…

Пусть она вместо меня будет…

Пусть ее стужа любит…

Обойди, мой шепот, всю землю и все времена…

Найди ту, кто вместо меня к тебе прийти должна…

Как будто сама вода содрогалась от каждого слова. Как будто сам лед дрогнул и загудел… Откуда-то там, наверху поднялся ветер, а с ним и метель.

— Ой, барин осерчает, — выл конюх. — Не довез девку! Кто знает, может так лучше! Грех на душу брать не стал! Прибрал бы ее Карачун, и дело бы с концом! А теперича, что я барину скажу? Он же с меня три шкуры спустит!

— Чуете! — затаилась Марыська. — Чуете, словно голос барыни в метели завывает! Не пойму, че говорит?

Рыбаки божились, что в метели шепот слышали: «Всю землю и все времена… Ту, кто вместо меня… Должна…»

— Мне одному чудится, что метелица по-бабьи завывает? — спросил молодой рыбак, прислушиваясь.

И тут Марыська рванула к проруби, вырывав косу из рук парня.

— Стой, куда ты! — кричали ей вслед. Но девушка бежала по тонкому льду к огромной полынье.

— Жива, живехонька! Помогите! Люди добрые! — кричала она. И тут показалась рука, которая цеплялась за лед. — Помогите! Заклинаю! Сама не осилю!

Что есть силы рванув руку наверх, Марыська вытащила замерзшую девушку и протащила по льду.

— Ой, батюшки! — выдохнула девка, как вдруг лед под ее ногами провалился. И она с головой ушла под воду.

Ветер поднимался над домами и покосившимися избами, над золотыми куполами, над крепкими стенами. Он уносил этот заговор подальше от огромной полыньи. Ветер пролетал города и села, пронизывая их насквозь… Он шуршал в заиндевелых деревьях, звенел сверкающими сосульками, поднимал поземку, гудел в трубах…

«Та, кто вместо меня…».

Он обдувал каждую, кого встречал на своем пути… Он искал ту, которой суждено или растопить ледяное сердце или сгинуть в ледяных чертогах.

И наконец-то нашел ее…

Глава первая. Куда уходят умирать носки

«Ой, у меня есть подкурить! Специально с собой в лес беру зажигалку!» — дрожащая рука с носилок протянула зажигалку к сигарете волонтера. Тащим по буеракам. Искали три дня. Ни отблеска, ни огонька, ни костра, ничего. Думали уже все!

101 повод бросить курить от волонтеров, разыскивающих пропавших людей

— Ежик! — гнусаво орала я, пробираясь по сугробам. Колючие ветки драли куртку. — Ежик! Ежик! Тебе что? Ответить сложно! Ежик! Это Лиса Один. Кажись, Носок нашелся! Его следы ведут к озеру!

Со стороны это было похоже на бред сумасшедшего в зимнем лесу. Особенно, когда ноги по самое колено погружаются в сугроб.

— Лиса один! Лиса один! Прием! Белка, ты? — внезапно зашуршала рация. — Белка, прием! У нас тут Еремина и Шепелев! Шепелева видели в лесу с вертолета! Он убежал от вертолета! Третий раз!

— Дедушка видел в лесу НЛО! — выдохнула я, зорко осматриваясь по сторонам. — НЛО видело в лесу дедушку и передало по рации…

— Что с Носком? — прошелестела рация. — Ты-то сама как? Сейчас ребята еще подъедут. Звонили. Ты хоть отдохнешь!

Что с Носком! Три человека нас осталось! Остальные дернули на работу! И двое местных! Вот что с Носком! Третий день ищем! Позавчера нам решили помочь МЧС. Они катались с сиреной вокруг леса. «Иди на звук!» —   как бы намекали они, только усугубляя ситуацию. Они прокатились, потом уехали тушить пожары, оставив нас наедине с окончательно заблудившимся потеряшкой.

Обычный человек знает. Мох растет с севера, с юга ветки пушистей, солнце садиться на запад. Зато как приятно замерзать в глухом лесу, зная, что ты не прогуливал уроки по ориентированию на местности!

— Свежие следы у меня! Отправляю координаты! — рявкнуло в приемник мое простывшее горло. — Немирову нашли?

— Пока ищем! Телефон разрядился у нее! Высылаю группу по твоим координатам! Следы точно свежие? Елка уже передает информацию!

Если вы потерялись в лесу, ваша главная задача первым делом — посадить телефон! Так считают почти все, кого мы ищем.

Первым делом нужно позвонить родным и сорок минут с рыданиями и истериками рассказывать про то, что вы заблудились, вам холодно и страшно, а вокруг темным-темно. Если вам вдруг начнут задавать вопросы, то нужно твердить, что вам темно и страшно. И ни в коем случае не прояснять ситуацию, что есть с собой, что по самочувствию и есть ли какие-то особые приметы местности!

В довершении, если ловит связь можно запилить пост, ответить друзьям на сообщения и позвонить начальству, тете из Саратова, дяде из Тамбова, чтобы не волновались и спасали побыстрее!

Если связь не ловит, то вы можете скоротать время за игрой три в ряд. Очень полезное занятие в лесу. Но лучше всего поснимать свои приключения на камеру! Нам будет очень интересно посмотреть, что вы делали перед тем, как утонуть в болоте, до встречи с медведем или перед тем, как замерзнуть под кустиком, наевшись неизвестных грибов и ягод.

И когда телефон разрядиться окончательно, единственное, что вы сможете сделать с телефоном — кинуть им в медведя!

Потом стемнеет, вас будут искать с вертолета по отблеску телефона, но им уже урчит разбуженный вами медведь.

— Я тебя понял! Жди! — прошуршала рация.

Я ломала кусты, продвигаясь дальше. Проклятый мороз! У, как я его ненавижу! Сколько раз мы опаздывали и доставали замерзшее тело? У меня с ним свои счеты. Трое! Причем, двое из них дети!

— Из вкусненького! Местные говорят, что у тебя там медведь. И его видели недавно! Чтобы тебе было не так грустно и одиноко! У тебя фаеры есть?

— Д-д-да, один, — выдохнула я, осматриваясь по сторонам. — Где конкретно медведь?

— Егерь сказал: «Да хрен его знает! Он за ним лично не бегает!» —   прошуршала рация.

Твою мать! Я чуть за сердце не схватилась. Медведь может быть где угодно. Д-д-даже за спиной!

Я резко обернулась. Но увидела только мохнатые заснеженные лапы ели! Фух!

По следам человека в зимнем лесу можно прочитать многое. Не только размер обуви, направление, куда двигался, бежал или шел. Но и водятся здесь медведи или нет. Как у нас шутят, если коричневенькие с желтеньким, то где-то поблизости может быть медведь, страдающий бессонницей!

— Хоть бы живой, — простонала я, сплевывая снег. — Хоть бы живой! Плохо, что озеро! Да что ж такое! Манит оно что ли! Почему-у-у! Так! Без паники! Без паники!

Почему, если в огромном-огромном лесу есть малюсенькое озерцо, то искать, прежде всего, нужно там? И неважно, взрослый или ребенок! «Потеряшки» безошибочно, каким-то задним чутьем находят эту несчастную лужу и начинают всячески в ней топиться! Иногда, даже успешно!

На меня с веток посыпался снег, попадая за шиворот. Я спешила вниз, к озеру, видя, что свежие следы начинают петлять.

«Пытается запутать след! Уходит от погони злых полицаев!» —   промелькнуло в голове, когда я хрустела ветками.

Если человек теряется, то в нем тут же просыпается партизан! Он решает идти куда-нибудь. В надежде, что куда-нибудь да выйдет. А потом, почувствовав усталость — залечь под кустом, или спрятаться в овраге, чтобы слиться с окружающей средой по — максимуму и тихо постанывать в ответ на крики.

Открытая местность? Вы о чем? Нет, чтобы остаться на поляне, чтобы тебя могли увидеть с вертолета! Нет! Только чаща, только валежник, только хардкор!

Отличники обязательно вспомнят, что под снегом теплее. И зароются в снег. Вот только не учтут, что нифига там не теплее, и снег может покрыться коркой. А ты превратишься в подснежник, который однажды соберет опергруппа и подарит красивой девочке — патологоанатому.

Чуть погодя почти в каждом просыпается юный натуралист — дегустатор. А в голове натощак мелькают картинки из старых учебников «Съедобные грибы и ягоды». Но мелькают они так быстро, что ты не успеваешь рассмотреть и тащишь в рот все, что выглядит симпатичней медвежьей какашки.

— Лиса один! Так, сброшенной одежды я не вижу… — прошептала я, прорываясь сквозь снег. — Это хорошо! Иду по следу! Прием!

Пробыв на морозе, многие начинают внезапно раздеваться. Им вдруг становится жарко! Эдакий стриптиз под елочкой! Они сбрасывают с себя куртку, обувь, шапки, варежки. Так что если видишь следы стриптиза, то можно уже не торопиться! Где-то в радиусе трехсот метров лежит голое тело, не подающее ни признаков стыда, ни признаков совести, ни признаков жизни. Увы.

Семен Семенович Носок был нашим постоянным клиентом. Это деятельный мужчина пенсионного возраста с детства умел разнообразить свою жизнь.

Раньше его разыскивали всем селом. Потом к розыскам подключилось районное отделение. Чуть позже, когда образовалась наша волонтерская организация, его стали искать мы. Зато село и районно отделение вздохнули с облегчением.

Как только сходил снег, Семен Семенович уходил на рыбалку. С концами! На третий день его супруга начинала поиски его концов. И всегда подозревала худшее. Благо, он всегда говорил жене, знающий наш телефон наизусть, куда идет!

Мы были очень рады этой информации! Потому что уже точно знали, что там его искать НЕ НАДО! Его там просто нет! Он будет где угодно, но не ТАМ!

И уже через дня три мы отлавливали Семена Семеновича, трясущегося возле дерева в ста двадцати километрах от предполагаемого места пропажи. Пока мы проверяем пульс, давление, заворачиваем его в одеяла или кладем на носилки, он клянется и божится, что будет сидеть дома. Пока мы тащим его через буераки, Семен Семенович обещает, что впредь будет разгадывать кроссворды, вязать носочки и смотреть «Минутка суда» вместе с супругой.

Но приходят майские праздники.

И меня отдирает от бойфренда внезапный звонок посреди ночи: «Носок. Опять!»

Вот мы прочесываем лес в двадцати километрах от того леса, откуда вернулись его друзья со словами: «Глянули, а он только что был здесь!»

Мы находим Семен Семеновича под кустом в шестидесяти километрах от шашлыка. И на обратном пути он честно обещает научиться читать газеты, гладить кота и высиживать очереди в поликлинику.

Потом приходит лето. Меня выдергивают из парикмахерской. И мы уже шуршим всеми кустами в поисках заядлого охотника, решившего получить достойную прибавку к пенсии в виде срока за браконьерство.

Местная аптека знает его супругу в лицо. И достает успокоительные, стоит только увидеть ее на пороге.

На обратном пути Семен Семенович рассказывает про то, что научится играть в домино во дворе, ковыряться в своей ржавой копейке и смотреть сериал «Слепарь».

На осень мы уже планов никаких не строим.

Где-то достает свой осенний камуфляж заядлый грибник, Семен Семенович. И выходит на тропу войны с ножом в руках и огромным желто-серо- зеленым ведром для сбора скальпов… ой, то есть шляпок, убитых врагов.

Зачем грибникам камуфляж, мы еще не выяснили. Наверное, чтобы не распугать шустрые грибы! Видимо, есть определенный кайф в том, чтобы бесшумно подкрасться к часовому грибу и вырезать его ловким ударом ножа, пока другие грибы этого не заметили и не разбежались.

Но вот мы вытаскиваем из оврага чудом живого обладателя премии «Тур Нихеейрдалтымужик» и тащим на носилках навстречу цивилизации. По пути нам честно обещают, что будут ругаться с соседями, смотреть всякие политические передачи и разгадывать врачебный почерк.

Но мы уже не верим!

И вот наступила зима! И заядлый рыбак достал белый камуфляж для зимней рыбалки, с утра взял удочки и бур. Мне кажется, что именно в этот момент, когда Носок закрывал дверь со словами: «Я скоро вернусь», у меня пролился кофе на клавиатуру ноутбука.

— Семен Семенович! — хрипло крикнула я, выходя на берег замерзшего озера. Стоило только поставить ногу на лед, как стало понятно! Лед еще не схватился!

— Ой, мамочки! Терпеть не могу лед! — простонала я, как вдруг увидела следы и фигуру. Он сидел, как мамонтенок на льдине, боясь пошевелиться. Неподалеку валялись снасти и стоял бидон.

— Твою мать! — заорала я, скидывая рюкзак с одеялами и термосом. Осторожно ступив на лед, я поняла: потепления не ждал никто!

«Держись, мамонтенок! Мама уже идет!» —   мысленно кричала я, слыша хруст под ногой.

В тот момент, когда я ступила на лед, он треснул. Меня почему-то охватил панический страх! Я до ужаса боюсь льда!

— Ладно, вызываю помощь! — выдохнула я, пытаясь расчехлить рацию.

Как вдруг меня заметили.

— Стой на месте! — крикнула я, бросая рацию. — Помощь сейчас придет!

Мамонтенок решил, что в качестве мамы я не гожусь. Похватав свой скарб, Семен Семенович Носок стал пытаться дать деру. Видимо, от меня уже сочились рассерженные флюиды. А дома его ждала Зинаида Викторовна, которая в прошлый раз ненароком поинтересовалась, сколько дают за убийство супруга. И учитывается ли возраст преступницы при вынесении приговора. «А то силов уже никаких нету!».

И тут лед под рыбаком треснул. Он очутился в ледяной воде.

— Все, завязываю, — простонала я, ложась на лед и ползя в сторону полыньи…

— Это был последний раз! Обещаю! Буду сидеть дома, смотреть сериал, пить чай и… и… — по-пластунски ползла я, обдирая себе колени и руки.

Глава вторая. Мимимишки!

О, боже, какой мужчина! Быстро снимай штаны!

А еще я хочу от тебя шубу, куртку, варежки и сапоги!

Очень замерзшая девушка

Я схватила мокрую и холодную руку, таща ее к себе. Лед трескался и обламывался несколько раз, перед тем как мне удалось втащить рыбака на льдину.

— Снасти, снасти! — орал Мамонтенок, пытаясь встать, пока я тащила его волоком на берег. — Они же денег стоят! И рыба там же!

Я дышала, как паровоз, с трудом таща за собой озябшее тело на берег.

— Есть! — выдохнула я, лежа на снегу и глядя в небо, подернутое первым сумраком вечера. Успели до вечера! Повезло!

— Уф… — простонала я, шипя рации. — Стоп поиск! Найден! Жив! Лиса один! Повторяю! Стоп поиск! Найден. Жив!

— Ура! Лиса нашла хвост! Ура! — радовались на том конце рации, пока я укутывала продрогшее тело пенсионера одеялами и наливала сладкий теплый чай. — Состояние?

— Среднее! Переохлаждение, был в холодной воде, в сознании, стоит на своих ножках, — устало отрапортовала я. — Грею до прибытия! Боюсь, сама не выведу!

— Стоп поиск по Носку! — слышался шелест рации. — Перебросишься на Шепелева? Народу катастрофически не хватает! У меня всего пятеро! Плюс трое местных!

— Пить, — шептали посиневшие губы. — Пить…

— Сейчас дам, — выдыхала я, вкладывая в трясущиеся руки дымящуюся крышку от термоса.

— Пить! Пить… — стонал Носок, глядя на меня преданным и очень знакомым взглядом: «Я обещаю, я так больше не бубу!».

И тут я замерла.

Мне показалось, или я услышала женский голос в легкой поземке.

«Та, кто вместо меня…»…

Ничего себе, что почудилось!

— Семен Семенович! — ласково возмутилась я. — Вот как вам не стыдно! Какого вы опять поперлись в лес! Что ж вам дома-то  не сидится!

— Ч-ч-что ж ты злишься, доч-ч-чка, — послышался разнесчастный голос. Вроде отогревается. Нужно проверить, сможет идти или нет.

— А что мне не злиться? — сделала я глубокий вдох. — Вместо того, чтобы сидеть дома, как все нормальные люди, пить чай, смотреть хахашки, я прочесываю лес вместе с ребятами! Да у меня из-за вас мужики не задерживаются! Чуть что по звонку куда? Правильно! В лес! Слышите, что у меня с голосом! Да у меня хулиганы какают и писяют в подъезде, когда я отвечаю им, который час! Кхе!

— Да ты не р-р-руг-г-гайся, доч-ч-чечка! Ты только посмот-т-три, как т-т-тут к-к-красиво! К-к-красотища ведь! — вздохнул Носок, требуя еще чая.

— И медведи! — резковато ответила я, уже планируя следующий поиск. Так, отогреюсь и приду в себя. На работу мне только послезавтра. Еще один поиск потяну!

Раньше я часто брала больничные. И меняла работы. А однажды, уже на этой работе, меня в очередной раз позвали в кабинет к начальству. Я готовилась услышать, что меня уволили. Но директор просто подошел и пожал руку. «Что ж ты не сказала!» И показал наше фото на телефоне вокруг спасенной бабушки. «Если вам там че надо, говори… У меня мать так нашли три года назад! Пошла в кооперативе мусор вынести!»

— Кто вам разрешил на лед выходить, Семен Семенович! — ласково упрекала я. — Он же тонкий!

— Хочешь конф-ф-фетку… Вкусная! — протянули мне маленькую шоколадку на озябшей ладони.

— Нет, спасибо, — строго произнесла я, терпеливо ожидая подкрепления.

Я стояла возле маленькой замершей лужи. Плохо, что ребята из моей Лисы уехали. Им на работу сегодня. Так бы мы его быстро дотащили.

— Кто возомнил себя сборной органов по фигурному катанию с посмертной медалью? — беззлобно возмущалась я, чувствуя дикую усталость. Она вдруг навалилась на меня со всей силой. Так всегда бывает, когда один поиск окончен.

На меня смотрели самым разнесчастным взглядом: «Так я ж… Так это… Жене только не говорите!»

— Ребята уже на подходе! — послышалось шипение в рации. — Разговаривай с ним! Чтоб не уснул! Держитесь, помощь уже видит следы! Скорая ждет на дороге!

— Это что за ледовое побоище моих нервов? — устало зевнула я, тряся головой. Главное — не спать! — Вы же должны понимать, что сейчас потепление! И лед хрупкий! Перед тем, как выходить на лед, нужно проверить его!

— Это все Карачун! — вздохнул Семен Семенович. — Это он лед хрупким сделал! Знаешь, девонька, как мороза раньше звали? Ну того, которого на утренниках зовут?

«Говори с ним! Смотри, чтобы не спал! Пофигу о чем!» —   мысленно поддерживала себя я.

— А вот и не знаешь! Откуда тебе знать? Его Карачуном раньше звали! И боялись его! А про снегурок слыхала? — рассказывал отогревающийся Семен Семенович, пока я высматривала помощь.

— Мы здесь! — крикнула я на всякий случай.

— Почему их под елочку ставят нарядных? — продолжал Семен Семенович.

— Знаете, я бы этому Карачуну бороду оторвала и посох в задницу засунула! И провернула бы три раза, — не очень вежливо заявила я. — У меня трое замерзших. Двое из них дети… До сих пор забыть не могу! А лед надо проверять!

Я потопала ногой по маленькой замерзшей луже в пяти метрах от озера.

— Не вот так вот! — выдохнула я, прыгая на лужице двумя ногами.

«Та, кто вместо меня…»… — снова послышалось в ветре, как вдруг лед подо мной хрустнул. И я неожиданно ушла с головой в ледяную воду.

«Снегурочка» — прошептало что-то в моей голове.

Я вынырнула и тут же панически схватилась руками за лед, пытаясь вытащить себя. Лед хрустел и обламывался. Не помню как, но мне удалось выбраться.

— К-к-какой к-к-кошмар, — выдохнула я, трясясь от холода. Еще бы! Искупаться в ледяной воде в мороз — это вам не шутки.

Семен Семеновича нигде не было. Исчезли и рюкзак, и одеяла, и рация.

Я решила, немного пройти вперед, чтобы не замерзнуть. Одежда начала твердеть, превращаясь в ледяные доспехи. Но я знала, что снимать ее ни в коем случае нельзя. Иначе смерть. Пусть мокрая, пусть холодная, но все-таки одежда!

На поляне на пеньке сидел огромный бурый медведь. Его шерсть была припорошена снегом. Вот почему Семена Семеновича нет! Он от медведя спасался!

— Ша-шатун, — ужаснулась я, тут же замирая. — Ме-медведь… ш-ш-шатун…

— Где? — басом произнес медведь, оборачиваясь по сторонам.

Мне показалось, что он разговаривает?

— А, ну да! Я — медведь, — согласился медведь. И вздохнул.

— Ша-ша-шатун, — подсказывала я, охреневая от ужаса.

— Не шатун! Буран! — обиженно прорычал медведь, уставившись на меня.

Степень ужаса просто зашкаливала. Я попыталась найти файер, но он остался в рюкзаке, который, видимо, унес Семен Семенович!

«Прикинься дохлой!» —   прострелила мое сознание спасительная мысль. И я упала на снег. Меня толкнули лапой, перекатывая по снегу. Снег набивался в нос и рот.

— Людям нельзя в лес зимой, — катали меня по снегу, как вдруг послышался ехидный женский голос.

— Че? Мышкуешь, Миша?

— Гляди, какая тощая! — раздался рев надо мной. Я мало что видела, кроме снега, облепившего лицо и набивающегося в рот. — Кто ж тебя такую замуж возьмет! Одни кости!

— Видать в деревне совсем есть нечего! — согласился женский голос.

— Женщина! Уб-берите в-в-вашего ме… — пыталась позвать я на помощь храбрую девушку, как вдруг увидела над собой морду волчицы.

— О, гляди, глаза открыла! — переглянулось зверье. — Ты че в лесу забыла, опилка!

— Кто? — прошептала я, сплевывая снег и пытаясь встать, но меня прижали лапой.

— Эта… Как его… стружка… — напрягся медведь. — Бревно! Хотя нет, бревно толстое… Слово забыл!

— Щепка, — послышался женский голос. Это говорила волчица. — Щепка, Буранушка. Так люди тощих называют!

— Тебе что, не говорили, что в лес зимой негоже хаживать! — склонилась надо мной огромная медвежья морда. — Неужто мамка уму-разуму не учила? А коли медведь какой задерет? Чем же ты думала, дурья твоя голова! Знаешь, сколько в лесу медведей нынче ходит?

— А коли волки встретятся? — послышался голос волчицы. — Что тады? Как отбиваться будешь? Эх, Буранушка, осерчает хозяин, что ты девку пропустил! Он же велел тебе лес от людей сторожить!

— Да не виноват я, Метелица! Сижу на пеньке, сторожу. Потом смотрю, девка лезет из лужи! Сам перепугался! Думал русалка! Зимой! Русалка! Откуда, спрашиваю, зимой русалки? А потом глянул — не русалка! — добивал меня медведь. — Русалки, они красивые…

Теперь понимаю, почему опасно встречаться с шатуном! Этот начал жрать меня с самооценки.

— Потом думаю, грибочки вчерашние так себе были… Вот и лезет девка… В глазах мерещится… Блазнит… А потом гляжу — не грибы! — рычал медведь, словно оправдываясь. — От грибов такие красавицы мерещатся, а эта… Как его… Опилка!

— Че делать с ней будем? — перебила волчица. Она была сама белая, глазища у нее были разноцветные, как у хаски, а на шкуре блестели снежинки.

— Воспитывай и кати ее из лесу, пока хозяин не видел! А то замерзнет девка! Как к деревне подкатишь, так рявкни, что ли! А не как в тот раз. Молча прикатил, молча положил и ушел! — нарычала на него волчица. — Ой, чую, Карачун нам устроит тут, если про девку узнает! Это все ты!

— А ты, что, воспитывать не будешь? — прорычал медведь, продолжая катать меня лапами туда-сюда.

— Тоже мне нашли Маугли! — рявкнула я, сплевывая снег. Я попыталась пошевелиться, но одежда заледенела.

— А ты молчи, румянься! — проворчал медведь, натирая снегом мое лицо. — А то смотреть на тебя страшно! Бледная, холодная! Не докачу!

И меня действительно… покатили!

— Ой! — послышался бас, когда я скатилась с холма прямо в сугроб. — Упустил маленько! Так, лежи на месте, сейчас Буранушка спустится и дальше покатит.

Я вскочила на ноги, отплевываясь от снега.

— Как я докатилась до такой жизни? — задыхалась я, пытаясь поднять ногу, увязшую в сугробе по пояс.

— Ты до жизни еще не докатилась! Жизнь во-о-он там! Где дымки идут! Вот там жизнь! Еще двенадцать верст! — проревел медведь. — Ложись, давай, катить буду! А то не пройдешь! Там снега…

Я сделала шаг и ушла в сугроб по самую макушку.

— Так, где ты тут у нас! Ой, бедный я бедный, — послышался рев, а меня стали откапывать. — Сказано ж тебе: лежи! Катить буду!

Меня снова положи поверх сугроба и покатили… Медведь толкал меня, а потом сам увязал в сугробе.

— Я… я чувствую себя круглой д-д-д-дурой, — околевала я, ощущая леденящий холод.

— Ты не круглая дура, — порадовал меня медведь. — Была бы круглая, то катить было бы сподручнее! А так нет!

— Буранушка! Буранушка! — послышался голос волчицы. — Ой, не докатишь! Глянь, у нее уже губы синие!

— А куды ее? — удивился медведь. Он задумчиво почесал голову.

— Хозяина, что ли, позвать? — заметалась волчица по сугробам.

— Нельзя хозяина звать! Тебе-то все равно! А мне меда не дадут! — обиделся Буран. — Мед-то вкусный. Липовый. Эх…

Глава третья. Тепло ли тебе, девица?

Потерявшаяся в лесу бабушка трое суток игнорировала звонки спасателей, потому что звонили с незнакомого номер!

— Зато дадут на орехи! — усмехнулась волчица. — Причем нам обоим! И ей в придачу! Мало не покажется!

— Эх! — медведь присмотрелся ко мне.

Я видела его огромный коричневый нос, который обнюхивает меня. И два коричневых глаза, в которых борется жадность и жалость.

— Эх, зови, Метелица! Так и быть! Из-за тебя, девка, без меда останусь! И пусть тебе будет стыдно за то, что Буранушка не доест… — обиженно вздохнул огромный медведь. — Зови! Что уж тут делать!

Сквозь тающий на лице снег, я увидела, что волчица начинает бегать по кругу.

Сначала мне казалось, что это с ее шкуры слетают снежинки. Но вот за ней бегает и вертится целый сверкающий снежный хвост. Она бежала по сугробу, но так и не провалилась. Ее белая шкура искрилась все сильнее и сильнее.

Снежный хвост становился все длиннее и длиннее. Он поднимался огромным вихрем, цепляя заснеженные деревья и кусты! Увлекая за собой искрящийся снежинки.

Волчица внезапно остановилась и села посреди снежного вихря. Она задрала морду и завыла.

Я уже столько раз слышала этот вой. Так воет метель за окном. Так завывает вьюга.

Тысячи снежинок поднялось вверх и разлетелось по сторонам, окутывая лес пеленой метелицы. Тут же все вокруг начало заметать метелью. Ее вой, словно эхо раздавался отовсюду.

— За метелицей буран идет, — прорычал медведь, кряхтя. — Эх, сейчас Буранушка придет!

Он встал во весь медвежий рост и почему-то не провалился в сугроб. А потом упал на передние лапы, сотрясая снег. От удара весь снег с земли поднялся в воздух, но не осел, а стал кружиться беспросветной снежной мглой. Я никогда не видела такого сильного бурана.

Снега столько, что вокруг все побелело. Ни медведя, ни волчицы не было. Был лишь вой метели и треск кустов и веток. Вокруг была только бело серая непроглядная холодная пелена.

— Идет! — послышался рев Бурана. — Идет… Прощай, мед! Хозяин идет!

Мне показалось, что я слышу треск веток, словно их кто-то ломает. Метелица выла, а потом осеклась. Буран и метель стали стихать. Снежную пелену разрывало на вихри, но и они разлетались сквозь деревья. По заметенным сугробам еще бегала поземка, стирая следы и укрывая лес девственным покрывалом.

— Что стряслось? — послышался голос, от которого зимой ночью медведи спать боятся.

— Вон, поглядите… Девка из ниоткуда появилась! — послышался голос Бурана. По сравнению с голосом Хозяина медведь мяукал голодным котенком.

— И что? Меня тут на каждого, кто в лес забрел звать будут? — послышался все тот же жуткий голос. Надо мной высился огромный силуэт, от которого веяло … внезапно теплом…

Сначала я думала, что мне показалось, но нет… От силуэта исходило тепло.

— Я посевы укрыл! А вам велено за людьми следить! — послышался страшный голос. — Чтоб не шастали по лесу!

От такого голоса сразу хочется шастать в другом месте.

— Так следов не было! — оправдывался медведь. — Это не дань! Дань вам уже платили! Я ее давеча из леса выкатил, обратно! Привязали бедную на опушке. Буранушка ее спас!

— Это та, которую ты выкатил в деревню и не порычал? Да? — едко заметила волчица, отряхивая с себя снег. — И которая всю ночь до утра в сугробе возле деревни пролежала?

— Мне кажется, что она померла р-р-раньше, от р-р-разрыва серд-д-дца… — вставила я, чувствуя, что чуть-чуть отогрелась в чужом тепле. Ровно настолько, чтобы неуклюже пошевелиться.

— Я ее выкатил? Выкатил! Она жива была? Жива! А че дальше, мне все равно! Скажи еще в избу постучаться! — снова обиделся Буран. — Дык, я стучался в тот прошлогодний раз. Хозяев дома не было. Как только дверь хозяева открыли, так их сразу же дома не было!

— Девка из ниоткуда появилась! И одета странно! И пахнет от нее странно! — принюхалась волчица. — Не местная, сразу видно! И к дереву ее не привязывали…

— Сколько раз я говорил, чтобы девок мне не привязывали! — послышался очень недовольный и страшный голос. — И даже наказал их!

— И че? Помогло? Они тебе заместо одной троих привязали! Думали, что одной тебе уже мало! Так три задобрят! — вздохнула волчица.

— Че-то они о тебе не то думают, хозяин, — заметил Буран, нависая надо мной. — Я пока одну выкатил, остальные сбежали. Она у меня сначала «покатухой» была. Я ее по сугробам катил. Потом «потолкалкой»! Я ее по льду толкал! А как к деревне подошли, так она у меня пота…

— Буран! — возмутилась волчица, глядя с укором на медведя.

— Короче, тащил ее! Ой, ну и одежи на ней было! Еле уволок! Фуф! — медведь словно утер лапой пот. — А тех двоих на обратном пути из деревни встретил. Во визгу было! Их леший отвязал, видать… Он у нас сердобольный! Короче… Бежал я за ними долго… Хотел сказать, что деревня-то в другой стороне, а не туда, куда они припустили с криками: «Медведь!». А потом я их потерял…

Пока они разговаривали, я почувствовала себя котиком, который тянется к батарее. У меня в голове звенела одна мысль — согреться. Кое-как поднявшись на ноги и разрыхляя сугроб, я протянула дрожащий руки к теплу.

— Значит, так, я посевы укрыл? Укрыл? Сильно не лютую? Не лютую? До кости не пронимаю? Не пронимаю? Лед на реке сковал? Сковал! — послышался страшный голос моего тепла. — Не нужны мне их подарки.

— А я не п-п-подарок! — прошептала я, чувствуя рядом тепло. — Я м-м-магарыч!

— Тепло ли тебе, девица? — послышался страшный голос. — Тепло ли тебе, красная?

— Еще нет, но скоро бу-будет! — простонала я, ныряя к нему под шубу.

О, как же здесь тепло! Мамочки!

Я даже не видела его лица, настолько высоким он был. Зато видела шубу. Вижу шубу, не вижу препятствий.

Вежливость? Ах, о чем вы? Вежливость — удел людей, не испытывающих лишений. Вежливость погубила больше людей, чем все войны вместе взятые.

Неумение просить о помощи, нежелание беспокоить «по пустякам», вежливый голос вместо отчаянного крика, неумение перебить внезапно позвонившего собеседника и сказать, что телефон почти сел, а ты в лесу ночью один.

Зачем беспокоить волонтеров и рассказывать им, что все-таки откушал в лесу грибочков? Это как-то невежливо! Люди тебя искали, а ты тут со своей резью в животе и туманом в глазах! Лучше потерпеть!

Так что, когда речь идет о выживании, умоляю, забудьте про вежливость! Вы потом в нее обязательно поиграете, когда будете сытыми, согретыми и в безопасности.

Ой, теплышко! Ой, как теплышко! Ой, мамочки! Я та-а-аю… Я просто таю…

— Это что еще такое!!! — взревел голос надо мной.

— А в-в-вы где живет-т-те? — прошептала я, прижавшись и только-только начиная чувствовать боль в отогревающихся пальцах. — Д-д-давайте я в-в-вас п-п-провожу д-д-до д-д-дома. А то т-т-тут и в-в-волки, и ме-медведи водят-т-тся… Ч-ч-чтоб вам не ст-т-трашно б-б-было!

Мне было абсолютно все равно, что я говорю. Лишь бы наконец-то согреться!

Это тоже самое, когда ты дико хочешь в туалет. Самые яркие оргазмы получают в придорожных, случайно попавшихся туалетах пассажиры долгих рейсов, которые мчали восемь часов без остановки на «пи-пи!».

По дороге в туалет с диким желанием люди способны спасти мир, отпинать медведя, разогнать стаю волков, послать на три буквы олигарха, который вдруг решил познакомиться, и убить любого, кто встанет у них на пути.

То же самое и с холодом.

Под шубой было тепло, даже жарко. От кровотока начиналась дикая боль. Я чувствовала, как мысли путаются от тепла, словно в полудреме. Мне на секунду казалось, что я дома, под одеялом. Что было сном? Снег или одеяло? Хотелось, чтобы реальностью было все-таки одеяло!

— Если т-т-ты дедушка старенький, — посмотрела я на седую бороду, все еще дрожа. — Я возьму над т-т-тобой шефство! И буду приходить с двумя п-п-пакетами п-п-продуктов каждую нед-д-делю!

И тут я подняла глаза и застыла.

— А если ты… мужик хоть куда, — очарованно прошептала я, глядя в серые глаза под роскошными суровыми бровями на красивом и грубоватом лице. — Разрешаю, хоть к-к-куда… Так, о чем это я?

Мне это снится… В последний раз я видела такого мужика на картинке с подписью «богатырь».

Вот так всегда! Стоит мужику отдать тебе куртку погреться, как ты уже мысленно приписала ему трех убитых драконов, две взятые крепости и готова воздвигнуть алтарь в его честь. Он резко становится самым красивым в твоих замерзших глазах, приобретает шарм спасителя и ауру «о боже, какой мужчина!».

— А ты кто такая, девица-красавица? Ты как в лес забрела? — послышался насмехающийся голос, пока я охреневала от раздирающей меня боли. Холод медленно выходил, на смену ему приходила боль.

— С-с-семен С-с-семеновича искала, — выдохнула я, прижимаясь покрепче.

— Семеныча? Лешего что ли? — послышался голос Бурана. — А чего его искать? Он с людьми водится! У них живет! В лес редко стал выбираться!

— Вы о к-к-ком? У нас че-человек пропал! Мы его р-р-разыскивали! Из леса вывести х-х-хотели! — стуча зубами, выдала я, превозмогая лютую боль. Все тело начинало дико чесаться.

— П-п-простите, но я п-п-почешусь о вас, — прошептала я, зная, что раздеваться ни в коем случае нельзя. А так хочется! Так хочется просто взять и содрать крутку, шапку и даже штаны и чесаться, чесаться, чесаться!

Я чесалась о богатыря всем телом, переминаясь с одной озябшей ноги на вторую. Иногда даже извинялась. Но не всегда.

— И что ж мне делать с тобой, девица? — снова послышался голос, когда я чесала об него бок.

— С-с-стоять и не ш-ш-шевелиться, — простонала я, чувствуя, как чешется везде!

Тело расслабилось, и сосуды стали расширяться. Так восстанавливается кровоток.

— Я спросил, что мне делать с тобой, девица? — послышался голос надо мной, когда я понимала, решив, что снять шапку — это еще не «раздеваться»!

— Не видишь, Хозяин, помирает она… — послышался грустный медвежий голос. — Недолго девке осталось.

— Нельзя мне п-п-помирать! — сжала я в руках чужую колючую одежду. — У меня Носок в лесу! Семен Семеныч! На р-р-рыбалку п-п-пошел! Его ж-ж-жена об-быскалась!

— Я же говорю, помирает, — проревел Буран. — Ну, хозяин, тебе решать! Не нам… Но я бы ее оставил! Потешная девка! Ишь, додумалась, Лешего в лесу спасать! В деревню ее нельзя! Засмеют! Лешего из лесу выводила!

— Ой, не могу! Ты за водяным не ныряла, случаем? А то вон какая мокрая? Вдруг на берег его тянула? — смеялась волчица. — Из воды спасала!

Все это было похоже на бред. И звери говорящие, и мужик-красавец в шубе…

— П-п-помогите Семена Семеновича найти! А т-т-то его карачун возьмет-т-т! — требовала я, чувствуя, что вот-вот начну снимать с себя одежду. Жар был просто нестерпимый, словно я иду в сорок градусов тепла в меховой шубе.

— Зачем возьмет? — удивилась Метелица.

— Куда возьмет? — удивленно спросил Буран.

— За что возьмет? — удивленный послышался голос Хозяина. — На кой мне Леший?

Я чувствовала, как мои пальцы тянут вниз молнию на мокрой куртке. Мне казалось, что я плавлюсь от жара, как сырок в микроволновке.

— Хозяин, а что она там делает? — послышался бас Бурана. — Раздевается, кажись?

— Это ей хозяин понравился! — вздохнул волчица.

— Понравился, значит? А мужик че тады раздеваться начинают? — послышался озадаченный голос медведя. — Тоже понравился, значит?

— Так что с девкой делать? — перебил Хозяин. — Мне-то она не нужна…

Глава четвертая. А теперь все дружно позовем Снегурочку!

Чем дальше в лес, тем толще мишки и вкуснее шишки

— Еще раз спрашиваю. С девицей что делать? — повторил вопрос Хозяин, потому что ответом ему была тишина.

— Помрет вот-вот, жа-а-алко, — послышался вздох волчицы. — А так хоть снегуркой будет… Все ж жизнь какая-никакая… Так ты ж сам говорил, что помощника хотел бы!

— Ты погляди на помощничка! Кожа да кости, мне в пояс дышит! Едва до груди достает! — донесся голос Хозяина. — Много с нее помощи будет? На нее дышать страшно! Кажись, вот-вот пополам сломается! Эх, жаль тебя девка…

И тут я почувствовала, как мою голову приподымают за подбородок.

— Вы гляньте, птенчик какой-то! — усмехнулся богатырь. — Одни глазища!

— С-с-спасите С-с-семен С-с-семеныча… П-п-пожалуйст-т-та… — прошептала я, заглядывая в глаза. — Я п-п-прошу вас… С-с-спасите его…

Мне показалось, что я заплакала. Говорили, мне одной лисой лучше не ходить. А тут пересменок. Но у зимы пересменка не бывает. Каждая минута на счету… А я — опытная… Думала справлюсь… И ведь почти справилась…

— Он же з-з-замерзнет насмерт-т-ть… — добавила я, чувствуя, как дрожат губы, а любая буква «т» превращается в плевательно-пулеметную очередь.

— Леший? Замерзнет? Насмерть? — в серых глазах стояло такое удивление, словно я глупость сморозила. — Вот в чем дело! Понял я. Ее леший в лес заманил. Небось, за старое взялся…

В этот момент густые брови сошлись на переносице. Только сейчас я заметила, как сверкает его шуба драгоценностями и взгляд чем-то очень нехорошим.

— Дык, он частенько человеком перекидывается и заманивает! — встрепенулась волчица. — То кричит, помощи просит! То еще че удумает! А тут девка сердобольная попалась! Спасать, видимо, кинулась! И в прорубь угодила!

— Теперь и мне ее жаль. Ну, девица, посмотри вокруг, попрощайся с жизнью прежней… Будет зима тебе домом родным. Больше весны и лета не увидишь, — произнес богатырь, внимательно глядя на меня. — Будешь жить во дворце ледяном. Будут тебе песни петь вьюги-метели. Или околеешь… Выбирай…

— Никогда весны не увижу? — всхлипнула я. А я так любила весну и осень… Больше лета…

— Зато жива будешь, — послышался голос. — Но к людям ты не вернешься… Никогда…

— С-с-спасиб-б-бо, что с-с-согрели! — выдохнула я, слегка растягивая слова. — Но мне п-п-пора… Искать… Семена Семеновича-ча-ча…

Прямо фламенко жаркое: «ча-ча-ча!» получилось. Но у меня зуб на зуб не попадал.

Я отшатнулась и покачнулась, словно пьяная. Вокруг меня был только снег, деревья, огромный медведь, белая, припорошенная искрящимся снегом волчица и красавец — косая сажень в плечах в роскошных мехах.

Видимо, я все-таки переоценила свои силы, поэтому силы изменили мне. Сделав буквально три шага, я упала на мягкий девственный снег, устилающий бескрайние зимние просторы. Я лежала на нем, как на перине, глядя в зимнюю ночь.

— Сейчас… Немного полеж-ж-жу… С-с-силушек наб-б-берусь и п-п-пойду, — прошептала я, глотая огромные снежинки, падающие на лицо. — Не п-п-переживайте… Я с-с-справлюсь… П-п-просто отдохну немного…

— Никуда ты дойдешь, — послышался голос в завывании метели. — Выбирай. Или снегурочкой… Или смерть…

Мне почему-то ужасно не хотелось умирать… Хотя, я понимала, что в мокрой одежде в такую стужу, я никуда не дойду. Бедный Семен Семенович. Надеюсь, что ребята его найдут.

По щекам текли и тут же замерзали слезы. Мне все это показалось… И медведь, и волчица, и красавец в роскошной шубе… Все это просто агония…

Стало вдруг так обидно! Столько всего не успела!

Моя рука поднялась, словно пытаясь поймать летящие снежинки. Она тянулась в ночное небо. Я попыталась выговорить отчаянное: «Мама!», но смогла лишь чуть-чуть раздвинуть дрожащие губы. Последний взгляд в эту вселенную, где была такая совершенная красота и так много всего-всего, скользнул по белоснежным елям.

Я почувствовала, что моя рука не упала в снег. Мою руку поймали. Она, такая маленькая, хрупкая и озябшая лежала в огромной ручище, похожей на лапу медведя. Я попыталась сжать пальцы, но не смогла.

— З-з-значит, т-т-ты не с-с-сон, — прошептала я, видя, свою руку на огромной ладони.

Я закрыла глаза, как вдруг открыла их, чувствуя неожиданное прикосновение к своим губам.

Меня щекотала борода. В воздухе кружились снежинки. Мои замершие губы раздвигали поцелуем, словно выдыхая в них стужу. Мороз пробирал до кости, но губы казались такими мягкими и теплыми.

Вокруг нас поднялась и завертелась серебристая поземка, словно окутывая нас со всех сторон. Это было настолько красиво и удивительно, что я краем глаза смотрела на нее, поражаясь, как раньше не замечала эту красоту.

Я втягивала эту стужу, чувствуя, словно из меня вырываются последние остатки тепла.

От стужи внутри вдруг стало невыносимо страшно. В душе поднялась такая буря, что я даже забыла, как дышать. В один из моментов мне показалось, что я сойду с ума от мороза, пробежавшего по коже.

Но потом я поняла…

Под вой метели, под пение вьюги, на снежном покрывале этот поцелуй вдыхал в меня жизнь. И я схватилась за нее, жадно ловя чужие губы, из которой сочился холод. Одна моя рука вцепилась в чужую руку, сжала ее изо всех сил, а я подалась вперед, сама раздвигая чужие губы, словно выпрашивая еще капельку жизни.

Казалось, я слышу в поднявшейся метели музыку. Древнюю, первобытную, похожую на пение шаманов. Словно тысячи костров вспыхнули посреди заснеженной чащи, согревая и освещая это страшное таинство.

По щекам текли слезы, превращая в хрустальные льдинки. Мои озябшие руки цеплялись за густой мех чужих одежд, перебирали драгоценные камни. Я жадно ловила ледяное дыхание под завораживающую песню вьюги.

Мне было так стыдно, так страшно и так… сладко, что я никогда в жизни не забуду это упоительное мгновенье, эту вьюгу, эти яркие звезды зимней ночи и губы, убивающие меня поцелуем.

Это чувство, эти слезы, это бесконечное тепло было таким удивительным, что я перестала соображать. А потом все кончилось. Мир вокруг стал темным, а потом и вовсе исчез. Я провалилась в черную пустоту.

Снилось мне, как за мной по лесу гоняются три медведя, на ходу придумывая рецепты. Я петляла зайцем, как вдруг провалилась в сугроб и увязла в нем по самую шею.

— Ааааа! — закричала я, резко просыпаясь.

Когда я открыла глаза, я поняла. Это был сон. Сон, от которого до сих пор по коже бегали мурашки. Особенно, когда один медведь предложил другому заменить чеснок и укроп на лук и петрушку.

Я на мгновенье открыла глаза и увидела вокруг сплошной лед.

— Показалось, — прошептала я, снова закрывая глаза.

Полежав немного, я снова открыла глаза, замирая от неожиданности. Мой взгляд уставился в белоснежно-голубоватую изморозь, на ледяные сосульки, которые угрожающе висели надо мной, словно вот-вот упадут. Я резко села, чувствуя, как по моей щеке и шее скользнул, словно погладил, мех.

Осмотревшись по сторонам, я поняла. Я лежала завернутую в чужую шубу. При ярком свете она казалась еще роскошней и красивей, сверкая драгоценной вышивкой и белоснежной меховой оторочкой и опушкой.

Несмотря на лед и снежные узоры, мне не было холодно. Скорее, мне было вовсе не холодно.

— Ох, — выдохнула я, откидываясь на подушку. Так, стоп! Погодите!

Я повернулась и стала щупать ее. На ощупь она чем-то напоминала снег. Я задумчиво щупала ее, глядя на покрывало.

— Не замерзла, уже хорошо! — выдохнула я, скидывая с себя шубу. Комната была огромной и, казалось, сделанной из хрусталя. Даже кровать была хрустальной. Пол напоминал гололед, поэтому я сразу же схватилась за кровать, чтобы не поскользнуться.

— Это просто сон, — утешала себя, пытаясь маленькими шажочками дойти до зеркала. Что-то, а зеркало здесь было целым трельяжем!

— Ой, — остановилась я, глядя на себя в зеркало. Я была бледной-бледной, прямо мраморной. Зато ни одного бугорка, прыщика или шрама! Прямо, как фарфоровая кукла, на которой кончилась краска.

Я посмотрела на свои руки. Если в прошлый раз я видела покрасневшие и обветренные сосиски, то сейчас пальцы были белыми-белыми.

— Чудеса, — насторожилась я, осторожно расстегивая промокшую куртку и скидывая ее на пол. Осмотревшись по сторонам, я приподняла сразу два теплых свитера, пытаясь оценить, все ли там в порядке.

— Эм, — задумчиво произнесла я, глядя на такое же белоснежное тело без единого изъяна. Даже шрамик от аппендицита куда-то делся. Так, а если закатать выше? Или снять вовсе?

— Что ж ты худая-то такая? Кожа да кости! — послышался знакомый голос, а я резко дернула свитер обратно, делая вид, что всем показалось.

Из зеркала вышел медведь.

— Кто ж тебя так голодом морил? Кто ж тебе есть-то не давал! — послышался вздох. А следом за ним появилась волчица.

— Группа в соцсетях: «Как похудеть к лету!» — ответила я, натягивая свитер пониже. Я вспомнила поцелуй и слегка смутилась. Если звери настоящие, то… Я закусила губу, вспоминая красивые глаза и огромную ладонь, сжимающую мою руку.

— Ну как тебе снегуркой-то  быть? Чай не человеком! — спросил Буранушка, расхаживая вокруг меня.

— Что значит — снегуркой? — спросила я, присматриваясь к своему бледному лицу.

— Сама поймешь потом. Что тут говорить! — вздохнул медведь. — А мне ме-е-еду из-за тебя не дали! Липового!

— Но и на орехи не досталось, — усмехнулась волчица. — Ну что ж, снегурка, жена ты теперь…

Что? Где? Кто? Я? Когда?

— Чья? — осторожно спросила я, вспоминая могучую фигуру и огромную ручищу.

— Зюзи, — усмехнулся волчица.

Я вспомнила фигуру, вспомнила лицо, вспомнила тяжелый и суровый взгляд. «Зюзя, очень приятно!» «Зю-ю-ю-юзя!» — умилялось что-то, пытаясь сопоставить имя и личность. «Я сейчас Зюзю позову!» — можно пугать людей. Нет, ну кто его так называл? Где его родители-садисты! Нет, ну может, в детстве он был маленьким милым зюзиком, а выросла и вымахала целая Зюзябра! А по взгляду — полный Зюзец!

— Зю-ю-юзя… — со стоном выдыхала я. — За что? За что его так?

— Ты гляди, смеется, — переглянулось зверье. — А его Елиазар зовут! А Зюзя — это покороче будет…

— Елиазар… — прошептала я, вспоминая его. А имя ему подходит. Эх, прямо как богатыря! Елиазар… Мне казалось, что это имя перекатывается во рту словно снег по сугробам, а потом выдыхает морозом.

— И когда же у нас была… эм… свадьба? — спросила я, чувствуя себя подругой, которая потом меня спрашивала, что я помню из ее свадьбы и по воспоминаниям восстанавливала ход событий. При условии, что она была невестой.

— А ты что? Не помнишь, как он из тебя жизнь вынул и стужу в тебя вдохнул? — удивилась волчица. — Вот с того момента ты и стала его женой…

— Как там на свадьбе… И я там был, мед пил… По усам текло, а те, кто на мед позарились, тем попало! Эх! Медку бы! — покачал головой Буран, пока я осмысливала все.

Теперь я понимаю, почему мужик так упирался! Там, оказывается, без свадьбы, ну никак! Но все-таки согласился… И тем самым спас мне жизнь…

— Ты там сильно губу не раскатывай, — послышался голос волчицы. — Это только до весны.

— Я что? Жена на зиму? С каких это пор у нас женятся на зиму? Что-то вроде прижмемся и перезимуем? Или вдвоем теплее? — возмутилась я такому раскладу. — Пусть вон лучше бы на батарее центрального отопления женится, если ему жена на зиму нужна!

Я даже представила батарею с фатой.

— Да все равно ты весной растаешь, — посмотрела мне в глаза волчица. — Все снегурки весною таят…

Глава пятая. Двенадцать месячных!

— Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?

Пресвятая Инквизиция

Плохие новости нужно уметь преподносить! Сначала нужно убедиться, что человеку есть куда падать в обморок. Дотащить матрас и положить по примерной траектории падения. И тут же готовить стаканчик с успокоительным.

— Еще раз? — напряглась я, планирующая прожить долгую и счастливую жизнь. — Я весной растаю?

— Все снегурочки весной тают, — проворчал медведь. — Как солнышко весеннее припечет, так и тают!

Я все еще отходила от новости, что жить мне осталось два с половиной месяца. В лучшем случае — три с половиной. А жизнь моя зависит от прогноза погоды. Не каждый день тебе такое сообщают!

— Каждую зиму Карачун брал себе невесту-снегурочку, — вздохнул Буранушка, плюхаясь на попу. — И каждую весну она таяла…

— Кто-о-о? — ужаснулась я, вспоминая красивые глаза и суровые черты лица. — Погодите, вот это был… Ка-ка-карачун? Тот самый, что насылает морозы и убивает людей?

Вот что за день! Мою детскую психику просто изрешетили плохими новостями!

Мамочки! Я осела на пол, делая глубокий вдох. Мне показалось, что от меня только что завелась очень плодовитая кошка с мяукающей коробкой и сам оформился кредит на два миллиона под залог почки. Но даже все это не могло сравниться с новостью, которой меня только что огорошили.

— Кто виноват, что люди сами в лес идут! — искренне удивился медведь. — А ведь нельзя! Запретил он! Сказал, кто в лес пойдет, того карачун обнимет!

Я смотрю, а у меня очень любвеобильный муж. Просто ходячие обнимашки. Ну, ничего, как вернется, я ему выскажу все за тех несчастных, что в лесу замерзли. И тех, которых я на носилках тащила, рыдая! А меня все утешали: «Маруська, не реви! Всех не спасешь!»

Вообще-то меня Мариной зовут, но мне так нравится, когда меня Маруськой называют. Не знаю почему!

— Мне есть, что ему высказать! — сжала я кулаки и прищурилась. — Осталось дождаться радостной семейной встречи.

— Так долго ждать будешь! — проворчал медведь. — Он еще не скоро явится… Он на юга улетел на конях своих ледяных!

— А, может, и увидишь его никогда, — заметила волчица, расхаживая по комнате и наметая снег. Мне было вовсе не холодно. Хотя вокруг был и снег и лед. Странно, может, потому что я Снегурочка?

— Но есть и хорошее! Мы спрашивали его, что с тобой делать! — заурчал медведь. — А он ответил. Вы ее притащили, вот и пусть делает, что хочет! Во дворце ледяном она теперь хозяйка.

Хозяйка, значит? Не жена, а что-то вроде… экономки, которая экономит нервы хозяина, сидя дома? Женился, обрек на короткую жизнь снегурочки, бросил на произвол судьбы, а сам умотал на юга!

«Ты на льдине, а он под пальмой!» —   скрипнула я зубами.

— Тоже мне, медовый месяц! — злобненько проворчала я, глядя на серебристый иней, украшающий стены.

— Медо-о-овый месяц! — оживился Буранушка. — Вот бы мне медо-о-овый месяц…

— Да погоди ты со своим медом! — прорычала волчица. — Гляди, наша Снегурка что-то пригорюнилась! А тебе бы все меду и меду!

— Ты просто никогда его не едала! — обиделся мишка.

— А какие здесь залы! — перебила его Метелица, косясь на Бурана. — Каждый — просто загляденье! Не каждый человек видел такую красоту!

— Давай мы тебе сокровища покажем? Они все твои! Хозяин так приказал! И подарков тебе надарил! — проворчал Буран. — А хочешь видеть, откуда снег берется?

— Все что хочешь изо льда создать сможешь! — рассказывала о чем-то своем Метелица.

Я подошла к узкому окну. Оно было даже не застеклено. Над бескрайним заснеженным лесом стояли чудесные облака. Где-то в лесу завывали метели, тревожа снежные шапки на разлапистых древних елях.

На пару мгновений я залюбовалась красотой. Солнце то ли садилось, то ли наоборот. Поэтому деревья стали нежно-розовыми.

— Это все Карачун создал, — послышался голос Буранушки, который встал рядом. — Гляди, какая красотища! Век бы любовался! Странно, что у нас тут обычно зюзи воют да снегом порошит! А сегодня такую красоту создал!

И медведь почему-то посмотрел на меня.

Почему, когда он говорит «зюзи воют», я представляю маленьких мохнатых барабашек, который собрались кучкой и репетируют «Титаник»? А на дереве табличка «Хору зюзь требуется вокалист».

— Да, что-то Карачун расстарался, прям расстарался! — согласилась волчица. И тоже на меня посмотрела. — Давненько снег так не серебрился! Сколько лет уже и не помню!

В этот момент очарование красоты спало!

Так бы стояла и любовалась, если бы не знала, что где-то в этой зимней сказке всегда кто-то тихо замерзает. Блуждает по лесу, выбиваясь из сил…

— Так, — резко развернулась я, глядя на Метелицу и Бурана. — Могу делать, что хочу? Да?

— Да, — согласились волчица и медведь. — Что душеньке угодно!

— Значит так, — покачнулась я, держась за ледяной подоконник. Решение казалось тяжелым, но правильным. Почему бы потратить все, что мне отведено, на то, чтобы спасти людей от мужа! Бррр! Тем более, что холода я не чувствую! И это — несомненный плюс!

— С этого момента здесь располагается штаб по спасению людей из лесу! — твердо сказала я, немного гордясь собой. — Нам понадобятся! Снегоступы! Это раз!

— Она что? Людей из лесу выводить хочет? — переглянулись Буранушка и Метелица.

— Видимо, потому что она человеком недавно была! — прижала уши волчица, недоумевая. — Вот и про людей думает!

— А спонсором нашей организации является мой муж! Только он об этом не знает! Я умею делать две вещи! Выводить мужчин из себя и людей из лесу! — ядовито заметила я, прикидывая, что еще понадобится. — Итак, мне нужны волонтеры! Для начала система оповещения! Что-то вроде «человек в лесу»! Над этим мы подумаем!

— Ты куда? — удивились Метелица и Буран, когда я направилась к ледяному зеркалу-двери.

«Не называй его Карачуном при ней! — послышались тихий рык волчицы. — Видишь, как она его недолюбливает! Ты его лучше по имени зови!».

— Гляди, какие у тебя тут подарки от Елиазара! Да ты только погляди! Ни у одной девицы таких нет! — проурчал медведь, показывая лапой вокруг.

Только сейчас я увидела сверкающие серебром ларцы. И что мне с ними делать? Ладно, придумаем! Сейчас главное — правильно организовать работу!

— Фиг с ними! — решительно направилась я зеркалу. — Мне нужна будет теплая одежда, звуковой сигнал и средство передвижения! Потом мы составим карту леса, гиблых мест… Работы — не на один год!

«А года у нас как раз и нет!» —   стиснула зубы я, вспоминая слова волчицы.

— Ничего, справимся! — твердо сказала я.

Планы развернулись настолько, что я уже видела, как работает штаб по спасению не покладая мохнатых лап!

— Если Карачун узнает, то тебе несдобровать! — проворчал Буранушка.

— Буранушка! Я же просила! — рявкнула Метелица.

— И нам с тобой заодно! Не любит Елиазар, когда я людей из лесу выкатываю! Говорит, сами виноваты, пусть замерзают! Чтобы другим неповадно было по лесу зимой шастать! — пояснил медведь.

— Правда-правда! — согласилась волчица.

— Да вы же сами из лесу выкатываете! — с укором произнесла я. — А Карачун ваш ничего не узнает! Если мы все правильно сделаем, то никто ничего не узнает!

— Ой, себя погубишь и нас заодно! — завыла волчица.

— Погодите! — прислушалась я, различая среди воя метели крики птиц. Я тут же бросилась к окну. — Что там такое?

— Видать, человек забрел! Птиц растревожил! — проворчал Буранушка, тоже выглядывая в окно. — Пошутили и хватит! Мы с Метелицей сходим, посмотрим, что там. А ты тут оставайся! Подарки меряй!

— Что?!! — возмутилась я, с тревогой всматриваясь в лес. — Нет, нет, нет! Пусть сам сидит и подарки рассматривает! Если это человек, мы обязаны его спасти и отогреть! Несите одежду, какая есть!

Буран с волчицей исчезли, а потом притащили ворох одежды.

— Она что? Вся из снега? — удивилась я, глядя на платья, расшитые драгоценностями. — Здесь есть что-нибудь теплое! Шуба? Настоящая! Эх, ладно!

Я стала снимать с себя свитера, куртку, штаны и зимние ботинки. Хорошо, что у меня с собой была! Мне уже не пригодиться, а вот кому-то она будет очень нужна!

— Ой, смотреть не могу, — выли звери. — Аж ребра выпирают! Как веточка! Как прутик!

— Да какие ребра? — удивилась я, осматривая себя. — Вон, глядите, какие запасики у меня тут на зиму!

Я собрала кожу на бочке, показывая бесячую складочку.

— Как березка тонкая, — завыл даже Буран. Словно эхом что-то завыло за окном. — Совсем опилочка!

— Да ладно вам! — буркнула я, пытаясь найти, где перед, а где зад у снежного платья. О, нашла! Платье скользнуло мне, и я поняла, что в нем еще место в аренду сдавать можно! Заглянув в вырез и увидев свои тонкие ноги, я прикинула, что тут целый цирк разместить можно. Хотя акробаты между ног — это последнее, что меня сейчас интересует!

— Гляди-ка! Прямо похорошела! — переглянулись Буран и Метелица. — Еще бы косу ей! Так вообще бы красавица-раскрасавица!

Один комплект одежды у нас был! Надо же с чего-то начинать?

Натянув поверх платья чужую шубу, я стала расхаживать по комнате.

— Теплая одежда, чтобы отогреть потеряшку, звуковой сигнал, чтобы люди на звук шли, и то, на чем я могу ездить по сугробам, — закусила губу я, искоса видя свое отражение в зеркале. — Только быстрее! Умоляю! А то там кто-то насмерть замерзнет!

Я стянула снежное покрывало, собирая одежду. Получился мешок. Начало положено!

— Сейчас все сделаем! — переглянулись волчица и медведь.

Через пять минут на мне появилась огромная шапка-ушанка, а в руках балалайка.

— Хорошая шапка! Добротная! Мужик один потерял, — порадовал меня Буранушка. — Я за ним, мол, шапку забери, уши отморозишь! Пол-леса за ним бежал! Аж до самой деревни по сугробам. Видать, подарить мне решил. Понравился чем-то я ему! Приглянулся! Раз он ее мне бросил и тут же деру дал! Скромный такой, обратно подарок не забирал!

Я ощупала ушанку, понимая, что шапка действительно теплая и добротная.

— Ее издали видно! Сразу заприметишь. А балалайка, чтобы слышали, что играет кто-то! Они балалайку любят! Ну, садись на меня! Поедем спасать! — проворчал Буранушка.

Я уселась на Бурана, чувствуя, что спасать потеряшку придется уже от нас! Сидит бледная девка в ушанке на медведе, неумело тренькает на балалайке. А сзади мешок телепается. Мне показалось, что это не самая хорошая идея, но Бурана уже понесло.

Ледяные коридоры сменяли друг друга, пока я нервничала. Я всегда нервничаю, что слишком медленно! Тут каждая секунда на счету!

— А Метелица где? — спросила я, когда мы врезались в девственный сугроб. Ушанка чуть не слетела с меня, а я еле удержала ее.

— Вперед побежала! Она по сугробам быстро бегает! — прокряхтел Буран, прыгая в сугробе. — Сейчас все узнает, и расскажет!

Только сейчас я поняла, для чего мне нужна балалайка!

— Бдем! — отбила я одну ветку балалайкой.

— Трень! — отбила вторую, дернув головой вовремя в сторону.

— Видала! Видала! — послышался голос Метелицы. Она легко бежала, едва касаясь снега лапами. За ней стелился снежный хвост. — Девка с корзиной возле гиблой ели раздевается и с кем-то разговаривает!

Глава шестая. Оперуполномоченная мачеха

Скромная девушка плакала и ждала, когда ее позовут замуж.

Поэтому никак не собиралась отзываться на «ау!» и два раза пряталась от вертолета.

— Буранушка, быстрее! — умоляла я, гладя медвежьи бока. «Треньк!» — отбивалась от заснеженных ветвей моя «гитара для начинающих».

Быть снегурочкой в мои планы не входило. Но пришлось слегка раздвинуть планы, чтобы вошло. «А может все-таки одноглазой?» — намекали густые ветки, целясь мне в лицо. «Балалайку тебе!» —   возмущалась я. И тут же выполняла обещание, стряхивая с ветвей пушистые шапки снега.

Буранушка торопился изо всех сил. Он как бы набрасывался на каждый сугроб, разбивая его своими мощными лапами. Лес был очень густой! Почти непроходимый! Я впервые видела такие дебри.

— Ага! Щас! — сплюнула я растрепавшиеся волосы. — Я что зря семь лет оттарабанила в музыкальной школе по классу скрипки? Чтобы какая-то ветка пыталась поиграть в офтальмолога?

— Это была хорошая попытка, — увернулась я, чувствуя, как ветка прошлась по моему лицу.

Каждая ветка пыталась проверить мое зрение и тут же сделать операцию по удалению «плохо разглядевшего ее» глазика.

— Ау! — кричала я, слыша, как мой голос уносит метель. — Ау! Ау!

Буранушка упорным трактором расчищал дорогу, пока я высматривала несчастную потеряшку.

— А здесь медведи водятся? — спросила я у Буранушки, когда мы миновали густой ельник.

— Водятся, но только друг с другом! С другим зверьем они не водятся! — послышался запыхавшийся голос Бурана.

— Сюда! — кричала легконогая волчица, вылетая из-за елок. Ее снежный хвост огибал могучие стволы древних елей.

Буранушка подналег, ворча на все лады. Я пыталась удержаться на медведе, вцепившись в его густую и жесткую шерсть.

Из-за густого ельника показалась полянка с огромной даже по меркам древнего леса елкой. Чириканье и стрекотание птиц стало громче. С ветки слетела сорока, пролетев прямо перед моим лицом.

Я прислушалась.

Раньше для меня это обычное чириканье. Так сказать, ничего не значащий фоновый шум. Но сейчас это были осмысленные фразы. Стайка воробьев сидела на сугробе. Стоило кому-то крикнуть: «Человек!», как это подхватывали другие птичьи голоса, сливаясь в один гомон.

— Человек!

— Чевовек! Чемонек!

— Чучубек! Чебучек! Черевек!

— Дровосек!

Мне показалось, что среди птичьих голосов я расслышала даже нечто отдаленно похожее на интимные пристрастия дровосека и любовь к чебурекам. В гомоне все слова сливались воедино, как вдруг все чей-то воробьино-истеричный голос заорал громко и отчетливо:

— Сме-е-е-ерть!!!

В этот момент воробьи притихли и вспорхнули с сугроба.

— Где?! — обалдела я, вертя головой. Воробьи тут же пересели на соседний сугроб.

— Рядом! Гадом! Садом! Каким садом! Что рядом! Градом!

Опять их крики слились в неразличимый гомон.

— Сме-е-ерть!!! — истерично заорал кто-то из них, как бы подытожив игру в испорченный телефон. Они снова вспорхнули и отлетели подальше.

— Идиоты! Идиоты! — перекрикивался кто-то из заснеженных ветвей.

— Ага, Ага! — соглашался уже другой птичий голос. — Угу! Угу!

Это казалось таким удивительным, что я на секунду заслушалась. Иногда я думала, плохо, что с птичками умеют общаться только героини мультиков. А вот сейчас понимаю, что у меня это тоже неплохо получается!

— Там она! — крикнула Метелица, ведя нас к огромной ели. Только сейчас я увидела сначала брошенную в снегу корзинку, а потом и саму потеряшку.

В заснеженном лесу возле огромной заснеженной ели стояла девушка. На ней был коричневый тулуп, валенки и еще один платок, обмотавший тулуп сверху.

— Ой, жарко у вас тут! Ну что ж! Посидела я, отогрелась! Благодарствую, братья-месяцы! — слышался ее голос. — Иначе бы в лесу совсем пропала! Вон какую вьюгу Карачун наслал! А у костра тепло!

Девица стояла ко мне спиной. Я видела только толстую растрёпанную косу.

— От костра такой жар идет! А меня мачеха за подснежниками послала и сказала, что без них не возвращаться! Где же я их зимой найду?

Никакого костра не было. Зато был заснеженный куст.

Девица медленно стаскивала с себя платок. Варежки уже валялись на снегу. Девушка протянула руки вперед, словно отогревая их. Вокруг нее стелилась поземка, завывала метель, осыпался снег с ели, зато на бледном лице с посиневшими губами была улыбка.

Девица уже опустила платок на снег.

— О! Неужели! Братец Март, ты это сделал? — удивилась она, стоя посреди вытоптанного сугроба. Она подняла голову, словно рассматривая ель. — Ну и жарко же! Видать Март теплым будет! Глядите! Снег тает! А под снегом… О! Подснежники!

Она хрипло рассмеялась, осматривая сугроб по сторонам. Стащив с себя шубу, девица принялась шарить по сугробу руками, словно что-то роет.

— О, сколько их тут! Подснежников! — обрадовался голос, пока я осторожно слезала с Бурана. — Ты погляди! Под каждым кустом! А какие красивые! Ой, спасибо вам, добрые месяцы!

— И вот так всегда, — послышался вздох Буранушки.

Я опомнилась и слетела с него, пробираясь к стриптизерше, которую не заказывала. Она все еще стояла почти по пояс в снегу, что-то пытаясь вырыть…

С недавних пор приватизированная мною шуба стелилась по сугробам, пока я с удивлением обнаружила, что не проваливаюсь по пояс, как раньше. Словно сам снег выталкивает меня.

— О, братец Апрель, — послышался охрипший голос девицы.

— Эй! — крикнула я, пытаясь до нее добраться раньше, чем смерть.

Девушка меня не слышала, но она уже стала снимать с себя что-то похожее на старое платье.

— О, братец Апрель! Братец Май! Братец Июнь!

— Неужели там кто-то настолько симпатичный? — спросила я, глядя на снежную пустоту под елью. — Тебя мама разве не учила, что раздеваться перед двенадцатью мужиками приличная девушка может только в случае, если это медицинский консилиум! А ну быстро тулуп обратно!

Я уже подобрала с сугроба тулуп, отряхнув его от снега. Еще немного подобраться и…

— Так, все, стриптиз окончен, господа Двенадцать Месяцев! У нас двенадцать месячных, так что кина не будет! — рявкнула я в сторону елки, пытаясь натянуть на девицу платье. — Иди сюда!

— Целую корзину набрала! — слышался голос девицы, пока я натянув на нее платье, стала натягивать на нее свою куртку, а сверху тулуп.

— Милая, зачем тебе до трусов раздеваться? Представляешь, сколько… эм… подснежников еще в шубу поместится? Так, дорогие месяцы, скидываемся девочке подснежниками и прощаемся! — усмехнулась я, дрожащими от переживания руками, пытаясь запихнуть девушку в тулуп. Но она сопротивлялась, вырывалась! Скажу больше! Она даже попыталась убежать!

— Какой же ты красивый, братец Апрель! — кричала девушка, пока я пыталась засунуть ее руку в рукав.

— Где? Где Сопрель? — заметила я, просовывая озябшую руку в тулуп. — Ой! Ты его со стороны видела? Так себе! Уверенный среднячок! Ты сама подумай, сколько соплей в таком носу поместится? И вот зачем тебе сопливый муж? Другое дело Жарюль! Ты гляди какой жаркий мужик! Я бы даже сказала, что Июль у нас — знойный красавец! Так, руку сюда! Кому говорю!

Я кутала озябшую красавицу и пыталась оттащить от «костра» и «двенадцати мужиков».

— Братец Февраль! Спасибо, что уступил право братцу своему! — сипло орала девица, дергаясь изо всех сил!

— Ты там смотри, високосный он или как? — уворачивалась я от хаотичных ударов руками. — С хвостиком или без? Потому что не високосный Февраль без хвостика нам не интересен!

Надо прекращать этот разврат!

Укутав ее своей шубой, я изо всех сил волокла ее по сугробам к застывшим Буранушке и Метелице.

— Я вернусь, мои дорогие месяцы! — кричала красавица хриплым голосом, пока я изо всех сил перла ее на себе. Мы были в разных весовых категориях. Ничего себе — бедная сиротка! А весит как не бедная сиротка! Что уж говорить про дочку мачехи. Мне кажется, я ее из лесу не вытащу. Тут сани нужны и вездеход с повышенной проходимостью!

— Буду ждать вас! — сипло кричала девица, пока я дотащила ее до Бурана. В моей шубе она начала постепенно отогреваться.

— Ты недолго ее в шубе держи! А не то помрет! — послышался голос Бурана. — Шуба, хоть и греет, но помереть может!

— Да помолчи ты! — рявкнула волчица. — Сейчас девку напугаешь! Скажет, что медведь говорящий!

— Ух! — выдохнула я, не видя привычного пара изо рта.

— Ой, ой, — послышался странный голос. — Холодно-то как…

— Терпи! Сейчас тебя в деревню потащим! — осмотрелась я, глядя на то, как губы бледнеют. — Кто такая?

— Настенька, — выдохнул пар. — А где двенадцать месяцев?

— Где-где? В календаре! — заметила я, постепенно растирая ее лицо варежкой.

— А ты кто? — спросил сиплый голос, пока я пыталась восстановить кровоток.

— Я? — задумалась я, переходя к рукам. Девица чуток порозовела. Уже хорошо! — Ты разве не знала, что между тридцать первым декабря и седьмым января есть еще один месяц Бухабрь? Декабрь, Бухабрь, Январь, Февраль… Я их сестрица! Бухабрь!

В себя пришла, уже лучше! Успели! Главное, теперь ее обратно живой довезти!

— Не слыхала про такой, — послышался озябший шепот.

— Куда?!! — рявкнула я, когда она попыталась раздеться. — Ноги сюда давай!

Я стянула валенки и тряпки и стала изо всех сил растирать ее ноги под шубой.

— Теперь слыхала, — проворчала я, понимая, что главное — не переборщить с шубой. — Что в лесу делала?

— Ма-ма-мачеха за подснежниками п-п-послала… — послышался слабенький голос.

— У тебя что? Мачеха оперуполномоченным работает? Вас на растаявший труп вызвали? — спросила я, глядя на бледное лицо и трясущиеся губы. — Тоже мне, девушка по вызову! Тоже мне опергруппа Настенька выехала в лес собирать тех, кто однажды в багажник пролез! А потом его в лесу по весне нашли! Как снежок сошел, так сразу проклюнулись на радость судмедэкспертам и собачникам, которые их увидели первыми! Ну послала, так послала! А ты чего поперлась?

— Так ведь, лютая у меня ма-ма-мачеха, — простонала девица. — Свою дочку любит, а меня со свету сжить х-х-хочет!

— И ты ей всеми силами пытаешься помочь! Я поняла, — выдохнула я, затаскивая красавицу на Бурана.

— А куда мне де-де-деваться-то? — скуксилась девица, пытаясь заплакать. — Батюшка помер, а я одна на свете, как перст осталась… А замуж меня не бе-бе-берут! Приданого за мной не-не-нету! Мачеха ни соломинки не д-д-даст! А т-т-так бы вышла за первого встречного, чтобы мачеху не в-в-видеть!

А потом говорят, что нам, девушкам, от мужиков только деньги и нужны!

Где бы ей приданого взять, чтобы мачеха от нее отвязалась?

И тут я вспомнила про ларцы, что стояли в ледяном замке.

Нет, а почему бы не помочь девочке? Иначе она у нас тут будет постоянным гостем!

— Буранушка, к замку давай, а потом в деревню! — попросила я, погладив мишку. — Сейчас мы тут заедем в одно место, Настенька… Мне по делам сбегать надо будет! А ты в… эм… Шубере посидишь!

Такси «Шубер». Доставляем в деревню из дремучего леса!

Глава седьмая. Бухабрь

Улыбайся чаще! И чаща начнет улыбаться тебе.

— Только никуда не уходи, ладно? — проверила я замерзающую красавицу. — Сиди тут! Я быстро!

Среди елей показались ледяные чертоги. Я быстро слетела с медведя, забегая в огромные, открывшиеся передо мной ворота. Через пять минут я тащила тяжелый ларец. Если честно, то я схватила первый попавшийся. И даже не удосужилась в него заглянуть!

— Вот приданое, — погрузила я на Буранушку. «Потерпи, хороший мой, потерпи!» — обняла я медведя за шею.

— Ой, спасибо тебе, де-де-девица, — послышался голос Настеньки. — Век не забуд-д-ду!

— Проживи сначала столько, — буркнула я, придерживая и ее, и приданое. — Что в ларце — не знаю. Честно, не смотрела! Пусть будет для тебя что-то вроде киндер-сюрприза!

— Ладно говорите, да не понят-т-тно, — протянула красавица, а я поняла, что с шубой пора завязывать. Сняв с нее шубу, я смотрела, как она трясется и требует ее обратно. — Без п-п-подснежников меня м-м-мачеха на п-п-порог не п-п-пустит! Даже с-с-согреться не д-д-даст! Она м-м-меня осенью за земляникой п-п-посылала уже! Нас-с-силу выб-б-бралась! Д-д-добрый дед-д-душка из лесу вывел и з-з-земляники д-д-дал!

— Отличный дедушка, — держала я ее, пока мы двигались по лесу. — Ты рассказывай, рассказывай.

— Л-л-летом мачеха м-м-меня в л-л-лес за яг-г-гелем послала, — продолжала Настенька, пока я вспоминала мох под снегом, который едят олени.

— Она у тебя случайно не беременна? — спросила я, с некоторым подозрением.

— Х-х-холодно мне! Д-д-дайте шубоньку согреться! — взмолилась Настенька. И протянула ко мне рученьки.

— Сейчас уже деревня. Скоро-скоро. Тебя с такими приданым целая очередь из мужиков выстроится тебя отогревать, — успокоила я, хватая ее за руки. — Смотри, ты сейчас возвращаешься домой. Показываешь в деревне ларец. Выстроится очередь мужиков. Из них выбирай самого симпатичного, неженатого и непьющего. Это важно! С избой желательно! И прощай, мачеха! Поняла меня?

— Мне один н-н-нравится па-па-парень, — созналась Настенька. — Егорушкой зовут-т-т! Пустите погреться!

— Не пущу! Помрешь, — выдохнула я, пока волчица вела нас по лесу, показывая дорогу. Даже метели стихли. Ни ветерка! Ничего!

— Т-т-только он с М-м-матроной гуляет-т-т, — рассказывала Настенька. — Ж-ж-жениться на ней собирался!

Я из любопытства заглянула в ларец, видя поверх серебра нитку жемчуга и перстень.

— Я бы так не сказала, конечно, — заметила я, прикидывая, сколько в ларце украшений и поглядывая на Настеньку. — Что прямо жениться… Я бы даже сказала, что у них отношения на ладан дышат… Я тебе серьезно говорю!

— Сколько до леса… Ой, до деревни? — спросила я тихо у Буранушки.

— Еще две версты, — проворчал он тихо. — Дымок уже виден!

— Их любови еще версты две осталось, — усмехнулась я, придерживая и ларец, и Настеньку. — Ну, может, две с половиной!

Деревня показалась внезапно. Если честно, то я ожидала увидеть большее. Три десятка занесенных снегом домишек, из которых в небо тянулись дымки.

— Не ходи в деревню! Нельзя тебе! — послышалось ворчание Бурана.

— Прощаться будем, Настенька! Удачи тебе! — вздохнула я, вручая ей ларец и отряхивая девицу от снега. — Дорогу знаешь, сама дойдешь!

— Ой, спасибо тебе, Бухабрюшка, — поклонилась в пояс Настенька. — Благодарствую тебя за все!

— Все, все, все! Иди, иди! — намекала я.

— Век буду помнить доброту твою! — нараспев затянула Настенька. — Век не забуду! И то, как приданое мне дала… И то, как …

— Да иди уже! — рявкнула я, видя, что мне шестой раз в пояс кланяются.

— …и детям своим расскажу, и внукам, — кланялась Настенька. — И век благодарить буду за щедрость твою!

— Дома мед есть? Если есть, тащи сюда! — потребовала я. Здесь оставишь! Вот и вся благодарность! — заметила я, глядя на мой снегоход «Буран».

— И кишочков, — провыла метелью волчица.

Я хитро улыбнулась, слыша ворчание Бурана: «Нет, чтобы просто выкатить, так она с ней, как панькалась!» Ничего-ничего, сейчас, если все нормально будет, Карачун лишится двух верных слуг.

— Как домой доберусь, принесу медочку и кишочков! — снова раскланялась Настенька.

— Буранушка, рявкни на нее, чтобы быстрее домой бежала! — попросила я медведя, спрятавшегося в кустах.

— Домой иди, дуреха! — рявкнул Буран, вылетая из кустов и прерывая поток вежливости. Глаза Настеньки сделались круглыми-круглыми. Она дико завизжала.

— Ааааа! Медведь!!! — завопила Настенька и стремглав в деревню бросилась. — Помогите! Спасите!

— Вот так я их и отогреваю, — произнес Буран. — Да, Метелица? Как думаешь, принесет девка меду?

— Не знаю, — заметила волчица, садясь рядом. — Люди, они не очень благодарные.

— Раньше нас Карачун кормил! Или сами, что найдем, когда он улетал куда-нибудь с морозами! — проворчал Буранушка. — Давайте решим как. Ежели девка обещание исполнит, то и дальше будем выводить из лесу… А ежели нет, то по старинке как-нибудь.

Дымки тянулись в небо. Оно затянулось мглой, похожей на туман. В этом белом молочном мареве, казалось, что над заснеженной деревней стоит настоящий туман.

— Вот и справились, — выдохнула я, глядя на дымки и избушки. — А почему мне к людям нельзя?

— От домашнего очага растаешь ты, — проворчал Буранушка, пока я обнимала его: «Ты молодец!»

— Молодец не молодец, а ме-е-еду бы! — попросил Буранушка. — Но что-то не несет!

Да, и правда! Плохо получается! Я тут, значит, ей отсыпала госбюджет голодающей страны, а она мед зажала!

— Пойдем, — проворчал Буранушка. — Вот и верь после этого людям!

— Твоя правда! — согласилась волчица. Они уже повернулись в сторону леса, как вдруг я увидела силуэт, что пробирается к нам.

— Неужто? — удивилась Метелица, выглядывая силуэт. Проминая сугробы, спешила раскрасневшаяся Настенька.

— Прячьтесь, — прошептала я, показывая на белые кусты. — Иначе спугнете ужин!

Мы затаились за кустами, пока Настенька ставила горшок и раскрывала, какую-то тряпку. Она осмотрелась, а я увидела у нее в ушах тяжелые серьги. Нет, мне было вовсе не жалко! Пусть хоть ей счастье будет! Мне от Карачуна подарки не нужны! Хватит с меня и того, что я находила их под елочкой, замерших насмерть!

— Ме-е-ед! — простонал Буранушка, бросаясь к горшку. — Липовый… Липовый…

— Да нет, оригинальный, — усмехнулась я, глядя на то, волчица разрывает тряпку. Я смотрела на деревню, на лес, слыша чириканье птиц.

— Была твоя шуба, стала моя, — усмехнулась я, сбивая рукой снег с ветки. — Были твои слуги, стали волонтеры! Ничего-ничего! Я тут развернусь!

— Ох, и вкусный же мед! Жаль, что ма-а-ало, — проворчал Буран, лапой проверяя горшок.

— И потрошка отменные, — послышался голос волчицы.

— Мне нравится людей спасать! — согласился Буран, отряхивая шкуру от снега. — Хорошее это дело! Вкусное!

— Так, иди сюда, — приманивала я воробьев, которые скакали по заиндевелым веткам. — Мне помощь нужна! Хотите кушать?

В этот момент на меня налетела целая стая.

— Хотим! Хотим! Хотим! — верещали они, пока я отмахивалась от них, как от таежного гнуса. — Хотим! Тим-тим!

— Тогда слушайте. Если в лесу человек попадется, сразу в ледяной дворец летите! Понятно! И другим передайте! Говорите четко кто, сколько, где находится! Понятно? — спросила я, когда они успокоились.

— Человек-дровосек-посусек! — налетели они на меня с чириканьем, пока я прятала лицо. — Чемочек!

— Согласны! — чирикнул басом один воробей. Я всегда была уверена, что в стае есть кто-то вменяемый. Но вычислить его пока не могла.

— Так, с воробьями мы договорились! — обрадовалась я, прикидывая, с кем бы еще договориться. Помощь с воздуха мне не помешает!

— Ку-ку! — послышалось грустное неподалеку. Стоило мне подойти, «ку-ку» замолкло.

— Ой, да что ты врешь! — возмутилась я, нервно сглатывая при мысли о том, сколько мне осталось. — Мне еще тут минимум три месяца осталось жить! И это по самым оптимистичным прогнозам синоптиков! Слышишь меня?

— Ку-ку! — ответила мне кукушка. — Ку-куда уж не слышать!

— Есть хочешь? Значит, если видишь человека в лесу, сообщать в штаб. В ледяной дворец. И остальным скажи! — потребовала я, пытаясь найти ее в ветвях.

— Ку-кунечно! — кукушка слетела с ветки. Я даже толком ее не разглядела. Серенькое что-то.

Где-то в лесу раздавался стук дятла.

— Дорогой, если видишь человека — стучи во дворец, — усмехнулась я, посматривая по сторонам. Может, еще кто хочет добровольно-принудительно вступить в ряды нашей организации? Ничего, найдем.

— Пора домой возвращаться! — зевнул Буран.

— Никукуя не вижу! Никукуя не вижу! — слышалось вдалеке. И тут же голоса разделились. — И у меня не кукуя!

Мы возвращались во дворец. Огромные сугробы казались мягкими подушками и перинами.

— Никукуя нет! — слышались далекие голоса, пока я улыбалась. Шуба волочилась по сугробам, но я была очень рада, что за такой короткий срок сумела сделать так много! Ничего, Карачун снегурочку запомнит!

Во дворце работы было много!

— Там чудеса, — закусила я губу, сидя на ледяном полу над огромной, собственноручно нарисованной картой. — Там леший бродит…

Я показала на очерченный сектор леса, внимательно запоминая все, что говорят мне Метелица и Буран. Работа кипела, а я сидела и хрумкала снежки на серебряном блюде.

— Так, с этим мы разобрались! — выдохнула я, одергивая шубу. — Значит, у нас тут, на неведомых дорожках следы невиданных зверей… Еще одно гиблое место обводим! Итого, у нас тут почти весь лес… гиблый! Ничего! Главное, что карта есть, поддержка с воздуха есть… Эх! Спать охота!

Я чувствовала, что валюсь с ног от усталости. Кое-как я добрела до кровати, пожелала спокойной ночи волонтерам и завалилась спать.

Утром я проснулась от того, что меня атакуют! На меня налетела целая стая воробьев.

— Человек! Чив-чивловек! Чивовек! Чивалек! — наперебой кричали они, облепив, как работницу хладокомбината.

— Много! — басом закончил один воробей в воцарившейся тишине. Стая упорхнула.

«На кукуя ты в лес поперся?» — слышались голоса кукушек, когда я бросилась к окну! Мне показалось, или весь лес гудит?

— Беда! Беда! — послышался голос Буранушки. Он вломился в мои покои, а следом за ним вбежала метель. — Теперь каждый в деревне свою девицу в лес отправил! За приданым!

— Караул! — осела я, хватаясь за голову. — Нет, ну надо же! Так, без паники! Это называется сезон! Сейчас будем выводить!

— Елиазар сюда летит, — послышался голос волчицы. — Прознал, все-таки!

Глава восьмая. Снедурочка

Ах ты, бедная моя, Снегурочка!

Посмотри, как исхудала фигурочка!

Я сама почувствовала, как лес начал холодеть. Все вокруг замерзало, словно сковываясь льдами. Мороз аж потрескивал в воздухе. Морозные узоры расползались по стенам и полу, а на улице злобно завыл ветер.

— Ох, и зол он! Чуешь? — испуганно переглянулись Буран и Метелица. — Слышишь, как мороз трещит! Как ветер завывает?

И правда! На лес, словно тень легла. Тучи наползли откуда не ждали, и теперь вместо яркого, зимнего солнца, вокруг был серый мрак.

— Так! Чего мы сидим! Прячем все! — опомнилась я, сгребая всю найденную по замку теплую одежду под кровать. Огромная карта на снежно-белом листе была прикрыта простыней.

Все улики были спрятаны, как вдруг послышались тяжелые шаги.

— Что здесь происходит? — в мои покои ворвался лютый холод. — Это что еще за новости? Почему вся деревня в лесу ходит, какой-то Бухабрь ищут? Я запрещал им в лес! Неужто мое слово не указ?

Я сидела с милым видом, вздыхала и вышивала ледяной иголкой какую-то бисерную галиматью. Рядом сидел Буранушка и держал пряжу. Метелица вертелась, словно веретено, мотая новый клубочек снежных ниток.

— А я откуда знаю? — пожала я плечами, ковыряя узелок кончиком иглы. — Сижу тут в холодильнике, делаю то, за что ругала мама, и вышиваю зимние узоры…

Я подняла глаза, видя роскошные меха, окутавшие могучую фигуру два на два. А потом взглянула на суровое лицо, словно высеченное из камня. В серых глазах стояла стужа.

— Мне уже сказали, что ты людей выводить из леса решила, — послышался голос мужа. — Мне уже птичка на хвосте принесла, что ты дала девице приданое…

Оторвать бы этой птичке хвостик! А если это мальчик, то сразу два!

— Ничего не знаю. Сижу, вышиваю. Мне-то откуда знать, что там в лесу происходит? — спросила я кротким голосом, а потом отложила вышивание. — Мне бы до весны закончить! А то весной я… растаю…

Я резко подняла глаза, встретившись с ним взглядом. В нем не было ни сожаления, ни жалости. Только зимняя стужа, способная заморозить даже самое горячее сердце.

— Буха-а-абрь! — орал кто-то в лесу женским голосом. — Бухабрю-ю-юшка!

— Раз в лес пришли, значит, не выйдут, — резко заметил муж, не отводя взгляда. — Чтобы другим неповадно было…

Даже мне показалось, что столбик термометра мгновенно опустился. За окном поднялся такой ветер, словно он сейчас лес сдует. Снежный, морозный, ледяной, он пронизывал лес насквозь, словно вымораживая в нем все живое!

Этого я допустить никак не могла!

— Не позволю! — не выдержала я, бросая пяльца на пол и наступая на них ногой. — Не позволю людей убивать! Тебе мало было тех детей, что я на носилках их лесу тащила? Мало? Да?

— Снегурочка, помни, кто перед тобой! — дернули меня Буранушка и Метелица. Волчица попыталась ухватить меня за подол снежного расшитого сарафана, но я вырывала его из ее зубов.

— Как-нибудь постараюсь не забыть! — произнесла я, подходя ближе. — Тебе меня мало? Что ж ты тогда не сказал, что жить мне до весны? А потом или в холодильник переезжай, или пусть меня лисы на север несут!

Я стояла напротив него, как моська напротив слона. Вблизи он казался еще больше. И страшнее. Словно огромный медведь, вставший на задние лапы.

Но в отличие от холодного и спокойного слона, я планировала накусаться перед смертью. Даже в зеркале было видно, что он выше меня на минимум две головы и шире раза в три-четыре. Драгоценности на его шубе сверкали так же, как и на моем платье.

— Кто сказал ей?! — рявкнул страшный голос, а Карачун посмотрел на притихших Бурана и Метелицу. Те опустили головы, переглядываясь украдкой.

— Сама догадалась, — встала я на защиту волонтеров, загородив их собой. Я не сводила взгляда с мужа. — Или ты думаешь, что я совсем дура? Ты мне лучше скажи…

Ох, что я творю?

Хотя, я просто спасаю свой опальный штаб!

— Скажи мне, неужели тебе так нравится людей губить? А? Ты что? От этого удовольствие получаешь? — глотая слезы, произнесла я.

Слезы льдинками скатились по щекам и зазвенели по полу.

— Да как ты можешь! Да я ненавижу тебя! Да если бы я знала, кто ты, я бы никогда бы не согласилась! Лучше уж с качелью на морозе, чем с тобой! — произнесла я, слыша, как ветер за окном крепчает.

— Это тебе за Маринку! — кричала я, ударяя кулаками его грудь. — Ей было шесть лет! Шесть! Мы искали ее три дня! Три дня мы мерзли в лесу, чтобы найти ребенка! А потом что? «Стоп поиск! Найдена. Погибла!» Да я когда по рации услышала, ревела еще потом две недели! А Игорюшка? Думали, всего шесть часов! Верили, что успеем! Все шансы были! Родители вовремя спохватились, что он с горки не вернулся! А он замерз через три часа… Лег под кустик, как зайчик маленький… Свернулся калачиком и замерз… Я первая его куртку увидела, желтую… Снегом присыпанную! До последнего надеялась…

Я изо всех сил била его в грудь, пока слезы льдинками падали и разбивались.

— Я его на руках несла! Я! А он как живой лежал! Просто глазки закрыл…

Меня уже было не остановить! Да я его сейчас убью! Своими руками убью! Задушу! Допрыгну и задушу!

— Да я тебе сейчас столбик термометра отобью! — кричала я, бросаясь на его грудь в бессильной злобе. — Да я тебе сейчас снежки оторву!

Ветры завывали, но не усиливались.

— А ты мне нравишься, — послышался голос, когда я смахнула льдинки слез. — Ты хоть знаешь, кому собираешься бросить вызов? Я — древнее божество…

— Настолько древнее, что еще помнит, как грел озябшие ладошки у костра инквизиции и кормил с рук доверчивых динозавриков? — выпалила я.

Глава девятая. Потетешкай зюзю

Я уже выбивалась из сил, понимая, что срываюсь на плач и сползаю по его груди, обессилив от злости и слез. Удары становились реже и слабее. У меня не было даже сил, чтобы ударить его, как следует.

Такое чувство, что я пытаюсь сделать перестановку и сдвинуть тяжелый шифоньер, приколоченный к полу.

Меня подхватили одной рукой и не дали стечь на пол.

— Ненавижу, — сквозь слезы прошептала я, глядя ему в глаза. — Если бы вы знали, как я вас ненавижу…

— Все? Выплакалась? — спросили меня, грубовато прижав к себе.

В недоумении, я застыла, чувствуя, как огромная лапища возит меня лицом по драгоценностям. Я чувствовала, что у меня не щека, а морковка на терке.

— Полегче стало? — снисходительно спросил Карачун. — Ну поплачь, поплачь. Все вы плачете… Да не все моими подарками разбрасываются… Чем не угодил? Серебра мало? Золота мало? Камней драгоценных мало насыпал?

— Пу-пустите! — простонала я, понимая, что еще немного, и мне понадобится пластическая операция. Я вырвалась и отшатнулась, путаясь в чужой шубе.

— А насчет людей, — послышался голос. Взгляд его тут же стал суров. — Даже не упрашивай. Пускай замерзнут все. Чтобы другим неповадно было. Чтобы трижды подумали, перед тем, как в лес зимой идти…

Меня отмело на пару шагов. Я никогда не чувствовала такой стужи. От него расходились студеные ветра.

— Ой, че там творится? — послышался голос Бурана. — Вот, сейчас ветра разгуляются. Будет им наука.

Он смотрел в окно, а меня относило ветром в сторону стены, где уже сидела волчица.

— Хочешь спасти людей? Перед лаской он не устоит… — послышался тихий голос волчицы. В вое разгулявшихся ветров я его едва слышала.

— А где мне ласку взять? — растерялась я, сражаясь с лютым ветром. У меня в лесу пока не было знакомых ласк. Ни ласк, ни хорьков, ни куниц…

— Лаской его, лаской, — тихо убеждала волчица, тревожно поглядывая и поджимая уши. Сама метель боялась гнева хозяина.

— А ласка точно выживет? — удивлялась я все больше и больше. — Просто жаль зверьком его мутузить!

— Поласкай его, — шептала перепуганная волчица. — Давненько он у нас так не лютовал.

— В чем? — спросила я, чувствуя, как меня просто сдувает с места. — В чем я должна его полоскать!

Мне кажется, она сейчас взвоет!

— Поласкать, нежить! — подсказывала волчица.

— Какая нежить? О чем ты? Какие зомби? Зачем мне их стирать! — не понимала я, борясь с ветром. — Да скажи ты уже нормально! Что делать!

— Приголубь его, — сдалась волчица.

— Какие зомби — голуби! — я едва не плакала. Мало того, что тут еще ветер, так еще и зомби — голуби. Я не понимаю! Нормально сказать нельзя?

— Потетешкай его! — рявкнул на ухо Буран. — Потетешкай зюзю…

Все. Я сдаюсь. Сколько людей замерзнет насмерть, если я не потетешкаю зюзю!

— Да тетешкай его! — требовали бессовестные звери.

— Это как вообще! Пусть несет свою зюзю! Как-нибудь оттетешкаю! Да что ж такое! — мне хотелось плакать. — Нормально скажите! Я не умеют тетешкать! Я даже не знаю, что это такое!

— Бедная девка, — послышался вздох Бурана. — Не тетешкал ее никто! Как росла — не ведомо! Мало пестовали ее!

— Нет, пестовали как раз достаточно! — выдохнула я, чувствуя себя пациентом дурдома.

— Так пестуй его! — на меня смотрели, как на умалишенную. — Чего стоишь!

— Я бы его «отпестила», — простонала я, чувствуя, что жизнь меня уже весьма оттетешкала и отпестила. — Чем мне его… эм… «пестить»?

— Люби его! О! — нашла слово волчица. — Лаской, любовью… Погладь… Он у нас это дело любит. Перед лаской устоять не может!

— Ах, вы про обнимашки? — с ужасом облегчения выдохнула я, глядя на Карачуна. Наконец-то мы друг друга поняли! Ну надо же! А сразу нельзя было сказать?

Так, осталось взять себя в руки и подойти к нему, пока не поздно. Не хочу представлять, что в лесу творится!

— Быстрее! — гнали меня Метель и Буран. Я подошла и робко погладила мужа по шубе. Чувство в душе было просто ужасное! Как можно гладить того, кого ненавидишь? Моя рука осторожно провела по его шубе еще раз.

Он словно не слышал меня и не видел. От него во все стороны расходился лютый мороз.

— Елиазар, — подсказывали мне мохнатые суфлеры.

— Елиазарушка, — прошептала я, чувствуя, как внутри меня все негодует. Дрожащая рука гладила его шубу. — Перестань…

Брррр! Не могу… Вот как можно гладить его, когда он…

— Перестань, прошу тебя, — прошептала я, беря его за ледяную руку. — Елиазарушка, хватит… Не надо людей морозить…

И тут случилось то, чего я никак не ожидала. Холод исчез. Рука стала теплой. А взгляд его прояснился.

— Елиазарушка, милый, — прошептала я, решив закрепить успех. Я гладила его огромную руку, стараясь не смотреть в глаза. — Прошу тебя… Не надо так…

Рука погладила меня по щеке. А я с удивлением распахнула глаза. Тут у мужика есть волшебная кнопочка, и не та, к которой мы, женщины, так привыкли? Ты его погладил и все? Вот так просто?

— Ну все, все, — гладила я руку, словно успокаивая. Кто ж тебя так сократил до Зюзи? Такое имя красивое… Елиазар…

— А то разбушевался тут, — прошептала я, пытаясь забыть хоть на мгновенье о том, кто передо мной. — Не надо, мой хороший…

Послышался глубокий вздох. Получилось! Мама! Получилось! Это как так?

— Подарки мои возьмешь? — послышался голос. А я боялась даже поднимать глаза.

— Возьму, Елиазарушка, — прошептала я, опустив глаза в пол. — Все возьму… Только не морозь…

Я услышала усмешку. А потом почувствовала, как меня потрепали по волосам. Опомнилась я только когда он исчез.

— Так, дайте мне подышать в моральный пакетик, — выдохнула я, садясь на снежную кровать. — У меня глаз дергается… Это ж надо?!

В ледяном зеркале отражались мои до сих пор квадратные глаза. В них стоял немой вопрос. Просто погладить… Нежно… Обнимашки и погладить…

В этот момент мне почему-то стало так жалко его. Это ж… Я прижала ладони к щекам, покачиваясь на месте.

— Накукуя ты в лес пришла? — послышался голос кукушки.

— Кукушки перелетные, — вспомнила я. И ведь правда! Я ни разу в лесу зимой кукушек не встречала!

— А медведи в спячку впадают… — согласился Буран. — Всю зиму спят… Лапу сосут…

— Почему просто погладить?! — все еще удивлялась я, видя, как хмурое и пасмурное небо сменилось ярко-малиновым закатом. Лес снова стал красивым, тихим, заснеженным и каким-то пушистым. Да-да, именно пушистым. На ветки налипло столько снега, что деревья стали клониться к земле.

— Потому что для древних богов все люди — дети… — вздохнул Буранушка. — Вот сколько тебе?

— Мне? Двадцать семь… Было бы… В марте, — заметила я, горько усмехнувшись. Никогда не думала, что я так скажу однажды.

— А он от сотворения мира здесь. Вот как ты думаешь? — вздохнул медведь. — Слышишь. Люди из лесу бегут… Видать все выбежали, раз птицы умолкли.

— Иванушка! — послышался надрывный женский голос. — Иванушка! Родненький!

— Замечательно! — встала я, слыша, как птицы уже несут весть. На меня опять налетели воробьи.

— Человек! Чивчивовек! Челомек! — атаковали меня со всех сторон, как мошкара. — Челомек-чек-чек!

— Дура! — басом прямо на ухо выдал кто-то из этой стаи. Я начинаю его обожать! Я хочу вычислить его и покормить. Лично!

— Так, собираемся! У нас еще один потеряшка. Потеряшка, который ищет потеряшку! — выдохнула я, понимая, что сидеть сложа руки нельзя!

— Иванушка! — кричал голос, пока я вытаскивала из-под кровати теплую одежду.

— Вы мне тут одежды принесли, — заметила я, выбирая вещи потеплее.

Я с подозрением посмотрела на «хыщников».

— И почему-то у меня три левых рукавицы! — пересчитала я наши запасы. — И три стоптанных на правую ногу валенка! Два больших, один маленький. Погодите, а где предыдущие владельцы валенков?

— Дома сидят. На печи греются, небось, — заметил Буранушка. — Они мне то тулупы кидают, то шапки… Мужик один штаны кинул… Нет, я то че? Я ничего! Я схватил и сюда принес! Ты ж сказала, что теплая одежа нужна! Теперича все собираю! Рукавицей кинули, я ее в зубы! Это только сейчас я допетрил, пока ты спала, что надобно подольше постоять! Чтобы побольше накидали! А если рыкну, то целую гору навалят! Они убегают в деревню, а я все нам несу!

— Молодец, — похвалила я. — Ты у меня молодец.

— Молодец не молодец, а ме-е-еду бы, — намекали мне.

— Вон наш мед в лесу ходит! Ивана какого-то зовет! — кивнула я в сторону окна.

— Ванечка! Дурачок! — слышался женский плач, словно в подтверждение моих слов.

Спасатели выдвинулись незамедлительно. Мы уже собирались спешить на помощь, как вдруг я вспомнила, что балалайку забыла!

Вернулась я уже с балалайкой. Огромный мешок с теплой одеждой ехал с нами. Метелица, словно легкая поземка, бежала впереди. Пока мы штурмовали сугробы, она успевала оббежать древние деревья.

— Иванушка! — кто-то уже плакал. — Ванюшка!

Мы вылетели на поляну, видя девушку. Но она было не одна. Против нее стоял медведь-шатун.

Девушка стояла в платке, рубахе и кожухе. При виде шатуна девка тут же скинула кожух и задрала рубаху. Лица ее видно не было. Зато все остальное было видно ну просто отлично!

— Ма-ма, — словно говорящая кукла произнесла я, понимая, что у меня сегодня день прозрений. Это что за способ бесконтактного боя? А если медведь тоже женщина? Я чего-не понимаю!

— Как тебе не стыдно нападать на голую женщину! — выкрикнула визгливым голосом красавица.

Шатун, видимо, тоже был со мной солидарен. Он упал на лапы, хотя до этого стоял во весь рост. И стал обходить ее стороной. Я тоже хотела бы обойти ее стороной.

— Что она делает? — прошептала я, видя голую по шею девку, поднявшую задранную рубаху на вытянутых рука вверх.

— Это так издревле медведей отпугивали, — пояснила Метелица. — Они так больше и страшнее кажутся. Вон как юбку задрала. А медведи и не нападают. Думают, что за чудище такое неведомое у него на дороге стоит! На человека не похожее. Вот и идут своей дорогой. Боятся, что не сдюжат!

Мы приблизились, как вдруг рубаха с визгом резко задралась.

— Как тебе не стыдно нападать на голую женщину! — выкрикнула красавица, видимо, нам.

— А! — заорал Буран, дернувшись и уронив меня в сугроб.

— Никак не привыкну, — помотал головой Буранушка. — Каждый раз пугаюсь! Идет вроде девка… А потом оп! И нечисть какая-то! Страшно становится! Вот гляди, на что похоже? На человека не похоже! Человека в тулупе видишь часто! Или в рубахе. А тут где голова? Нет головы! Точно, нечисть!

Теперь я знаю, кому в страшных снах снятся голые девушки.

— Эй, красавица, — крикнула я. — Вы тут… какого…

Я посмотрела на медведя и волчицу.

— Подскажите словечко какое-нибудь крепкое, чтобы ей понятно была степень моей любви к ней! — попросила я.

— Уд срамной, — переглянулись звери. Отлично! Так, а что это вообще такое?

— Это то, что есть у мужчины, но нет у женщины, — подсказала волчица. — То, чем они в лесу метки на деревьях оставляют!

Не топор, и ладно! Кажется, вот здесь я уже догадалась, о чем речь.

— Какого уда срамного ты, срамноудная девица, творишь всякую срамноудню? — выкрикнула я, видя, как рубаха опускается. На меня смотрели синие глазища — блюдца в пол-лица.

Глава десятая. Лобзай лобзик!

— Че? — спросила меня красавица, глядя на меня своими блюдцем.

— Тепло ли тебе девица? — посмотрела я на заснеженный лес. — Тепло ли тебе, красная?

— Т-т-тепло, — закивала девица, перекидывая косу и теребя ее. Бррр! Как ей не холодно! Она же в одной рубахе! Вон ее кожух валяется!

— Тогда какого ты такая отмороженная? Я спрашиваю, что в лесу забыла! — возмутилась я, обводя руками заснеженные ели.

— Я никогда не забуду его… — всхлипнула девица, пока я пыталась утрамбовать ее в кожух и тащила к медведю. — Жениха своего, Ванечку! Он у меня заблудил!

— Ну заблудил мужик! А в лес-то чего поперлась? — осмотрелась я. — С кем тут в лесу блудить можно? Тоже мне, гнездо разврата! Милая, если твой блудит со зверьми, то сделай вид, что ты с ним не знакома!

— Заблудил он в лесу, сердцем чую! — выдохнула девица, роняя слезы. — Прямо тяжесть на сердце лежит… Беда с ним приключится! Ушел, ничего не сказал!

— Я не знаю Ванечку лично, — заметила я. — Но если он зимой в лес поперся, то там уже беда приключилась! С головой!

— Никуда не пойду! — рванула отчаянная красавица, съездив мне косой по лицу. — Пока Ванюшечку моего не разыщу, голубчика! Ваня!!!

Ее голос спугнул стайку снегирей, которые новогодними красными шарами сидели на елке. Я достала из мешка бумагу снежную и взяла палочку.

— Так, спокойствие! — тряхнула ее я. — Давай по порядку. Где в последний раз ты видела Ваню? Вспоминай!

— В последний раз, — зарыдала девица. — Я видала его на печи!

— Отлично! Ушел из дома и не вернулся, — согласилась я, терпеливо ожидая, когда красавица проревется. — Когда ушел, утром, днем, вечером? Сколько дней прошло?

— Ой, как целая вечность! — всхлипнула девица, когда я на нее шубу свою накинула.

— Значит, давно. Плохо, — напряглась я, осматриваясь по сторонам. — Поконкретней можно? Эм… Сколько ноченек не спала?

— Одну, — вздохнула девица, отогревая руки в трофейной шубейке.

— Одну — это хорошо, — обнадежила я. — Лучше, чем несколько!

— Одну ночь не спала, а потом сон сморил… Все Ванечка мой снился! — всхлипнула девица.

— Беда, — выдохнула я, сама чуть не плача. — Так он сутки пропал?

— Нет, утки у нас в хлеву! — заметила девица. И тут же с надеждой спросила. — А что это все поможет его найти?

— День его нет! Да? — тормошила я красавицу. Она кивнула. Ура! — Итак, день назад ушел и не вернулся Иван! Что у него при себе было, не помнишь? Что с собой из дома забрал?

— Сердце мое и покой… — прошептала девица, сидя нахохлившимся воробьем. — Солнышко ясное забрал… Как ушел, так мне словно темень все застилает… От слез света белого не вижу!

— Ничего с собой не взял, — вздохнула я, делая пометки на снежном листе бумаги. Иначе не запомню!

— Так, переходим к внешности! Опишите его, — попросила я, задумчиво глядя на снегирей.

— Глаза у него, как два омута. Как глянешь, так пропасть в них хочется… Посмотрит, как рублем одарит! Руки у него крепкие! А в плечах — косая сажень! Кудри буйные, зубы, как жемчуга, — начала девица, мечтательно глядя куда-то на снежные елочки. — Уста его сахарные, так бы лобзала и лобзала! Только разыщите его, умоляю!

— Ладно, найдем твоего Лобзика. Если ты нормально вспомнишь! Цвет глаз? Волос? Во что одет был? — не выдержала я.

— Уста медовые, как говорит, так словно мед растекается… — вздыхала девица, закрывая глаза. — А как обнимет, так сердце вон просится! Улететь хочет, ретивое!

Ладно, успокойся! Мы не летом на пляже ищем! Скорее всего, он одет, так что плевать, какие у него там глаза!

— Во что одет был твой Лобзик? — спросила я, слушая, про то, как медом речи его льются. — Милая, ты никакой конкретики не дала! Под твое описание даже…

Я посмотрела на ледовый дворец.

— …Карачун подходит! — продолжила я, немного поежившись. — Мы не будем обнимать каждого мужика и проверять, сахарные у него уста или нет! Не будем размешивать его губы в чае! Ты меня понимаешь?

— А персты у него нежные-нежные… — ворковала голубушка. — А ланиты зарею рдеют…

— Сейчас я прордеюсь! Послушай меня! Мы так никого не найдем! Понимаешь? По лесу куча людей ходит! Мы не будем отлавливать каждого мужика и тонуть в его глазах по очереди! Послушай, я все понимаю! Любовь-морковь! Но не станем же мы топиться в его глазах, а потом проверять, кто всплывет и на какой день! Ау!

— А как идет, так вся деревня на него смотрит, — вздохнула девица о своем. — Все девки на него заглядываются.

— Ну вот что с ней делать? Во что одето было счастье твое прыткое? — сдавалась я. — Что на нем было!

— Кожух! — заметила девица. — Шапка! Валенки! А еще лук и стрелы взял! Говорит, что засиделся он дома, пойдет в лес постреляет!

— Ура! — чуть не заплакала я. — Вот нельзя сразу взять было и это сказать? Итак, ушел из дома и не вернулся Иван. При себе имел лук и стрелы! Одет тепло! Видимо, охотиться пошел! Мы тебя сейчас в деревню отвезем. И будем твоего Ванечку искать!

— Ой, а я думала, что ты ножкой топнешь, ручкой взмахнешь, и Ванечку моего из-под земли достанешь! — вздохнула девица. — Я глазки закрою, а он вот он, родненький!

— Я что? Некромант, по-твоему? — выдохнула я. — Так, все! В деревню ее!

— Не пойду без Ванечки моего! — вцепилась в меня девица.

Ванечка ушел искать неприятности. Мы пойдем искать Ванечку. И желательно найти Ванечку раньше, чем он найдет неприятности.

— Эй, птицы, ку-ку! Итак, рассаживайтесь по ветвям! Пропал мужик. Зовут Иван, — выдала я. — Одет как обычный мужик. Тепло! На голове — дурдом! При себе имел предположительно лук!

— Он хорошо стреляет? — поинтересовалась я у девицы.

— Белке в глаз попадает! Как просвистит стрела, аж сердце замрет! — вздохнула девица, косу теребя.

— Раненые в глаз белки в лесу есть? — спросила я у птиц. Они что-то прочирикали. Я терпеливо подождала.

— Нет, понятно! — услышала я ответ. — Вооружен, возможно, опасен! Задание понятно? Жду отчета.

Птицы вспорхнули, стряхивая снег.

— С тебя хлебные крошки, — выставила я счет. А девица обреченно покивала.

— И как же мы его искать-то будем? — запричитала девица, спрятав лицо в руках.

— По раненым белкам в глаз! Вот как, — выдохнула я, понимая, что зря пошутила. Ей-то, небось, не до шуток. Просто характер у меня такой. Ничего не могу с ним поделать!

Внезапно на меня налетела целая стая воробьев. Она облепила меня со всех сторон, пока я вертела головой, слушая их «Чивовеков — чив-чив-чив!».

— Леший! — басом выдал таинственный воробей, который ничем не отличался от собратьев.

— Погодите, — дернулась я, пытаясь удовлетворить свое любопытство. — Вот последний, который говорит, как его зовут?

— Чив-чив! — снова напала на меня стая чирикая в уши и лицо.

— Марфуша! — произнес леденящий душу бас.

— Спасибо, Марфушенька, — заметила я, выискивая ее глазами в улетающей стае.

— Так, где у нас Леший? — спросила я, глядя на алеющий закат. Снег был розовым-розовым. И деревья казались розовыми. Словно мы не в зимнем лесу, а в вишневом саду. Эх, жаль, что я уже никогда не побываю в вишневом саду…

— Ну, пошли! — проворчал Буранушка. — Уста медовые… Мммм… Мед…

Девицу я на медведя посадила. А сама рядом шла по сугробам. «Поласкай его!» —   вспомнилось мне, а я видела перед глазами огромную руку, которую осторожно глажу. Что это меня так зацепило? Я что? Мужиков за руку не держала что ли? Или это у нас заразно?

— Эх, да за что ж мне все это? — усмехнулась я, вдыхая морозный воздух, поглядывая на девицу.

— Тебя саму как зовут? — спросила я, прикидывая, пора ли снимать с нее шубу. Пока душегрейка не превратилась в душегубку!

— Настенька, — прошептала девица, глядя по сторонам.

Еще одна «ненастенька» на мою голову. У них что? Имена закончились? А где остальные? Или в лес забредают только Настеньки?

— Скоро к Лешему проберемся! — послышался голос Буранушки. — Ох, и замело же здесь! Видать, осерчал на него Елиазарушка за тебя! Давненько такого не было, чтобы он Лешему таких сугробов навалил!

И правда, если везде сугробы были по пояс, то здесь по самую шею. Мне еще повезло. Я не провалилась. А вот Буранушке совсем тяжко было. Я приготовилась избушку увидеть, как вдруг увидала… ничего.

— Пришли! — устало выдохнул Буранушка. — Здесь леший живет!

— Судя по всему, он здесь не живет. Он выживает! — заметила я, как вдруг увидала мужика. Он на поляне топтался. Судя по следам, вокруг невидимой елочки хороводы наворачивал! Видимо, замерз окончательно.

— Это же он! Ванечка мой! — закричала пискляво Настенька. И ухнула в сугроб.

— Найден! Жив! — выдохнула я. — Настенька, меду, потрошков и крошек, я тебя прошу!

— Все сделаю, как домой вернемся! — запричитала Настенька, пробираясь по сугробам.

Так, и где это Аполлон? Где этот гений чистой красоты? Где эта топ-топ модель русской глубинки?

— Иван? — крикнула я, видя, как мужик голову поднял. Ничего примечательного. Нос — картошка, глаза голубые, шапка мохнатая, щеки красные. Но в глазах горячо любящей Настеньки это был Аполлон. Вот так всегда. Для кого-то Аполлон, а для кого-то ополовник.

— Это же я, Настенька твоя! Куда ж ты, сердце мое, запропастился! — бросился маленький трактор на любовном топливе.

Иван не верил своим глазам. Или соображал долго. Но мне больше хотелось верить в версию про глаза.

— Я бы поучилась у нее! Гляди, как девка ладно сказывает! — толкнула меня носом волчица. — Мотай на ус!

— Соколик мой ясный, где же тебя нелегкая носила! Притомился поди? Дома тебя не было вон сколько! Все глаза выплакала! Чуешь, как сердце ретивое бьется, — причитала Настенька, пока история почесывала свой хеппи-энд. — По тебе истосковалось… На кого ж ты меня покинул, Ванечка! Да живым уже не чаяла увидеть! Сама в лес пошла, чтобы родненького моего отыскать, а то без тебя свет белый не мил!

— Помедленней, — крикнула я. — Я записываю! Что там было после выплакала?

— Ой, пойдем соколик мой, — кричала Настенька, руки его к себе прижимая. — Руки совсем ледяные!

— Душа моя, — прижал Ваня свою Настю к себе.

— Вот как тетешкать надобно! — проворчал Буран. — Вот что Кара… Ой, Елиазарушка любит! Для того он себе девок в жены и брал, чтобы пришел, а его тетешкают…

Я знала мужиков, который продаются за тарелку супа. Знала мужиков, которые продаются за пирожки. Но так, чтобы древний бог продавался за обнимашки? Это ж как нужно по ласке оголодать, чтобы за обнимашки продаться?

Мне казалось это просто немыслимым! Но в глубине души, я понимала, насколько это страшно, когда готов отдать за обнимашки все сокровища мира.

Иван и Настя уже исчезли. А цепочка следов уводила в верном направлении.

Мы вернулись в ледяной дворец. Я только прилегла, как вдруг услышала знакомый голос.

— Ванечка!!! — кричал голос Настеньки на весь лес.

Влетевшие воробьи немного опоздали с плохими новостями. Пока меня атаковали своим «чив-чив», я ждала Марфушу.

— Опять! — мрачным басом заметила Марфушенька.

— Вот… хм… удила срамной! — выпалила я, вскакивая на ноги.

Глава одиннадцатая. Семен Семеныч

Я бросилась к окну, понимая, что мне не почудилось.

— Ванечка-а-а! Иди ко мне родненький! — слышался радостный голос.

— Она что? Ловит его? По всему лесу? — ужаснулась я, свешиваясь с обледеневшего подоконника.

— Ваня! Вернись к невесте! — крикнула я, прислушиваясь. — Ваня, ты туда не ходи! Ты к невесте ходи! А то медведь в башка попадет, совсем вкусным будешь!

В лесу послышался медвежий рев, а крик Насти стих.

— Беда!!! — дернулась я, хватая шубу и натягивая ее на себя. — Буранушка! Метелица! У нас аврал!

Я сбегала по ледяным ступеням, подметая их шубой. Я еще та хозяюшка! Буран неуклюже бежал ко мне навстречу. Метелица словно вихрь завертелась вокруг меня: «Что случилось?! Опять Елиазар!».

— Да сплюнь! — ужаснулась я, глядя на изморозь на потолках. — Типун тебе на язык! У нас беда! У нас мужик сбежал! Ванечка, который! Настя опять по лесу ходит и его зовет! И что-то мне подсказывает, что ее медведь только что съел! Так что давайте поспешим!

— Может и нам потрошка достанутся? — оскалилась волчица.

— Ой, — дернулась я, глядя на жуткий оскал и слыша про «потрошка».

— Это она так улыбается! — проворчал Буран. — Я тоже долго привыкал… Ну садись тады, чевой-то мы тут встали да лясы точим! И балалайку бери!

Я уселась на Бурана, видя, как открываются огромные ледяные врата. В них тут же влетел снег, заметая зал. Мы бросились на улицу, где уже рассвет сменялся чернильными сумерками. На небе появились первые звезды. Точно такие же яркие, как в тот день, когда я услышала, что «не нужна», а потом мою руку поймала большая ручища…

— Ванечка-а-а! Иди ко мне, милый! — послышался крик, заставляя меня выдохнуть, что медведь остался голодным. — Ванечка! Я тебя сейчас разрою! Только ты не убегай, Ванюшенька!

— Это что за постыдный акт некрофилии? — проворчала я, видя, как нас ведет стайка воробьев, возглавляемая конкретной Марфушей. Нам навстречу летела еще одна стайка. Пока мы штурмовали сугроб, две стайки встретились!

— Чив-чив-чив! — перечирикивались две стаи.

— Здравие, Марфуша! — послышался бас.

— Здоровее видали! Аленушка! — ответил еще один бас. И стаи разлетелись.

Я чуть не пропустила удар ветки, забыв отбить ее балалайкой. Так их тут две…

Мама дорогая! Проклятая ветка! Чуть не сделала меня пиратом! Вот, получай!

Я размахнулась и отомстила ветки, ударив по ней балалайкой.

— На кукуя? — орали кукушки. Их крики приближались. Если бы не пушистые лапы ели, то возможно, я бы разглядела, что происходит.

— Ванечка! Ванюшка! — послышался радостный крик, а я скатилась с Бурана в сугроб. — Ванюшечка!

К Бурану на всех парах, штурмуя сугроб, неслась Настенька в съехавшем платке.

— Обыскалась я тебя, Ванечка! Сразу тебя признала! — кричала Настенька, просто влетая в Бурана.

— Драсть! — выдал ошарашенный Буран, глядя на то, как к нему прильнула счастливая Настя. Он задрал лапы вверх, словно только что бросил оружие и сдается полиции. Только судя по выражению морды и внезапному острому запаху природы, сбросил он килограмма два.

— Ванюшенька! Золотник ты мой, ненаглядный! Обыскалась я тебя! Это же ты? — причитала Настенька.

— Нет! — произнес ошалевший Буран, пока я пыталась понять, заразна ли эта любовь к медведям. И каковы ее первые симптомы.

— Я Буран! — пояснил Буран, глядя на меня сумасшедшими глазами. Он смотрел на меня с надеждой. Где-то в кустах со смеху подыхала Метелица: «Ой, не могу!»

— Так, Настенька, руки прочь от моего медведя! — возмутилась я, пытаясь спасти Бурана от домогательств явно нездоровой личности.

— На кукуя? — удивлялись кукушки. А мне очень хотелось попроситься на веточку рядом с ними и задавать тот же вопрос.

— Так это же… мой Ванечка! — счастливо выдохнула Настенька. — Я его обыскалась!

— Так, куда звонить, чтобы ее забрали санитары? — спросила я, поглядывая на волчицу.

— Санитары леса? Сейчас могу своих позвать! — обрадовалась Метелица. Она уже задрала морду, чтобы завыть, но я остановила ее.

— Настенька! — позвала я красавицу. — Это мой Буран. С каких пор ты на медведей перешла? Мужики кончились? Ваня бросил? Пошла в лес изменять? Быстрее говори ответ, а то я еле удерживаю свою фантазию. А она так рвется, так рвется на волю…

— А чем докажешь, что это не мой Ванечка? — послышался недоверчивый голос Настеньки. — А вдруг тебе Ванечка мой понравился? Вдруг ты на него глаз положила? И в медведя обернула! Знаю я вас, снегурок! Уж больно вы до чужих женихов охочи! Как помаячите возле деревни, так к вам быстро женихи сбегаются!

— Я возле деревни не маньячу! — выпалила я, глядя на ее. Настя подбоченилась, уперла руки в боки, явно не желая отставать от Бурана.

— Знаем вы вас! Вам поманить стоит, а они девок своих побросают и к вам со всех ног бегут! Аж шапки слетают! — упиралась Настя, сощурив свои синие блюдца.

У меня тут медведя пытаются отжать! Причем нагло так!

— Твой Ванечка мне абсолютно не интересен. Ни как мужик, ни как Ванечка! — выдала я, скрестив руки на груди. — У меня свой мужик есть! Так, разрешаю глотать слюни и раскатывать губу. Только учти, потом закатаешь!

— И кто же это? Если не мой Ванечка? — не верила мне Настенька. Я пока еще не понимала, что произошло. Но обещала себе разобраться.

— Его зовут Елиазар, — прищурилась я. — Мужчина два на два! Из твоих четырех Ванечек один мой мужик получится. Косая сажень в плечах, раз! Лицо, как у красавца богатыря, два! Золота-серебра не меряно, три! Но борода лопатой, это четыре! Целуется так, что душа отлетает, но колется, пять! И на кой мне твой Ванечка? У меня нет вакансии «домашняя живность обнять и плакать»!

И тут подул ледяной ветер, в котором отчетливо послышался смех… У меня от этого ветра мурашки по коже… Мама…

— А хозяин все слышал! — гаденько заметила Метелица.

— Как слышал? — ужаснулась я. — Все. Я домой не пойду.

— Так, что это мой Ванечка! Пойдем, Ванечка, домой, — причитала Настенька.

— Ты на этом медведе за Ваней ездила! — напомнила я.

— А кто знает? Этот или тот? — с вызовом заметила Настенька, перекинув косы за спину. — Может, у тебя медведь каждый раз новый!

— Я не новый… Я уже ста-а-арый, — протянул Буран. — И не Ваня-я-я я… А Буран! Я тебя вез к Ва-а-ане, стоял и смотрел, как вы там миловались…

— А с чего ты решила, что Ваня — медведь? — спросила я, понимая, что домой я точно возвращаться не буду. — Он же у тебя мужичком был!

— Эх, — вздохнула Настя. Как ей повезло, что погода снежная, но относительно теплая. — Вот вертались мы с Ванечкой из лесу. Почти до деревни дошли. А он мне такой: «А хошь, я тебе вон ту лису подстрелю!». И стрелу приладил! А как стрелу пустил, так наземь упал. Я завизжала, а вместо Ванечки моего, медведь в лес убегает! Я за ним! И вот потеряла!

И тут я увидела, как к нам выходит огромный шатун, видимо, растревоженный нашими криками.

— Ванечка!!! — заорала Настенька, бросаясь навстречу огромному медведю. Я не успела ее схватить за косу.

И тут я увидела, что ошалевший от такого внимания медведь тут же с ревом бросается наутек. Он бежал, сбивая снежные шапки с ветвей елок.

— Ванюша!!! — слышался удаляющийся крик. — Постой! Это ж я, родненький! Твоя Настенька!

— Это как так? — спросила я, глядя, как мелькает кожух среди снежных елей.

— Это все проделки Лешего! — проворчал Буран. — Он на это мастак! Нельзя зимой в лесу охотиться! Наказывали же людям! Зверям и так тяжко, а тут еще и охотнички! Видать, прогневал Лешего Ванюша… Вот и предупредил его Леший, да тот не послушал. Так медведем и обратился!

— И что теперь делать? — спросила я, видя, как к нам возвращается запыхавшаяся и румяная Настенька. Но без медведя.

— Это к Лешему надо идти! Пускай он обратно его обернет! Мы не сможем. А Елиазар не будет. С Елиазаром ему вообще лучше не встречаться! Леший — добрый. Пошутить, да отпустит. А Елиазар — нет, — вздохнула волчица.

— Ну, как охота? — спросила я, глядя на Настеньку, которая с голыми руками и горячим сердцем на медведя ходила.

— Ох, притомилась я! — простонала Настенька, обнимая ствол дерева. — Где же мне искать его, Ванечку моего родненького!

— Нужно идти к Лешему, — вздохнула я. — Только мы там уже были! И никакого Лешего там не было!

— Это ж не так делается! — проворчал Буранушка. — Вам надобно послать друг друга к Лешему.

— А вы? — спросила я, глядя на то, как Настенька хищным женским взглядом сканирует местность на предмет медведей.

— А нам туда нельзя! — вздохнула Метелица. — Мы не Лешего. Мы Карачуна.

— Ладно, — вздохнула я, впервые слыша про такой экстравагантный способ ходить в гости. — Да пошла ты к Лешему!!!

— Да чтоб тебя Леший унес!!! — крикнула Настенька, поправляя платок.

— И че? — спросила я, не видя разницы. Лес как лес. Елка, как елка. Ничего нового. Так, стоп! А где все?

Только что были здесь. Ни Бурана, ни Метелицы, ни Настеньки. Я стояла одна посреди леса.

— Ау! — крикнула я, а мне со всех сторон ответили: «Ау-у-у-у!».

Постояв немного, пожав плечами, я шмыгнула носом. «А мы пойдем на север! А мы пойдем на север!» —   пробурчала я. Мне всегда казалось, что это первая реакция любого потеряшки в лесу! В каждом из них просыпался маленький Шакал Табаки — ветеран ориентации на местности. Но у Носка он видимо, не высыпался!

Я сошла с полянки, осматриваясь по сторонам. Никого! Подметая шубой сугробы, я направилась дальше. Мне удалось пройти достаточно далеко. Раньше я бы испугалась, но холод был мне не страшен. Так что это, скорее напоминало, прогулку в лесу.

— Твою медь! — замерла я, понимая, что вышла на ту же полянку. — Это как так?

Я решила сменить ориентацию. И пойти на предположительный юг. Пробираясь между елями и вырывая шубу из цепких лап заснеженных кустов, я шла, запоминая маршрут. Его было сложно не запомнить, особенно, если за тобой тянется цепочка следов.

Я вышла на полянку и выругалась. Это снова была так самая поляна. Обернувшись, я не увидела следов.

И тут я приметила стайку воробьев. Они сидели на снегу, а к ним слетал огромный ворон.

— Чив-чим-чив… — верещали воробьи, отпрыгивая от ворона.

— Съест! Съест! Ест! — разобрала я сквозь щебет. И тут послышался жуткий бас.

— Пошел на уд срамной, фуфлыга, шишку тебе в зад засуну, хобяка брыдлый! — рявкнул на ворона страшный голос. Стайка почти синхронно взлетела и подпрыгнула поближе к ворону.

— Я тебе сейчас дам, вымесок! — очень страшным голосом заявила стая. Ворон дал деру, едва не врезавшись в дерево.

— Чирик-чик-чик! — успокоились воробьи.

— Марфуша?! — с надеждой крикнула я, подбегая к воробьям.

— Чив-чив-чив, — переполошились воробьи, пока я терпеливо ждала.

— Аленка, — ответил жуткий бас.

— Аленушка, нужна твоя помощь. Только слушай меня. Пока ничего не говори! Я, кажется, заблудилась! Рано! — предупредила я, вспоминая воробьиную трескотню. — Мне к Лешему надо!

— Чив-чив-чив! — налетели на меня воробьи. Если честно, я готова была скрошить им целый батон и расцеловать каждую в пернатую задницу.

— Все наизнанку! — басом выдал голос, когда я сумела отбиться от стаи.

— Что наизнанку? — спросила я, видя, как стайка отлетает подальше.

— Переодень наизнанку! — рявкнула на меня милая стайка и посмотрела умилительными глазками — бусинками.

— Значит, наизнанку, — задумалась я. Но спросить было уже не у кого. Стая улетела. Я снова осталась одна. — Наизнанку, значит!

Я скинула шубу и вывернула ее, снова надевая на себя мехом наружу. Теперь я была похожа на гламурное йети.

— И? — спросила я, разводя руками. — Или мне все выворачивать? Включая карманы?

В ответ была тишина. Ветер перекатывал снежинки. Они искрились, а вокруг царила ночь.

— Мне что? Сарафан тоже переодевать? — спросила я, снимая шубу и бросая ее в снег. — Ла-а-адно! Ты хоть отвернись, если видишь! Я ж не медведя пугаю! Так, мишки, сейчас покажу вам шишки! Ой! За волосы зацепился!

Я чувствовала себя моржом, выворачивая сарафан наизнанку.

— Что не так?! — закричала я, стоя, как дура в вывернутом сарафане и шубе. — Мне что? Трусы наизнанку выворачивать?

Глава двенадцатая. Конфетно-букетный леший

Ответа не было. Я еще раз осмотрелась по сторонам, не зная, как перевернутые трусы показывают дорогу к лешему!

Я все сделала, глядя по сторонам. Внезапно ели зашатались. С них посыпался снег. И тут я увидела… колени. Примерно на уровне моих глаз. Что там дальше, я даже представить себе боялась.

— Угу! — послышался глухой и страшный голос. Деревья скрипели, а великан прятался за старинными соснами. — Угу!

— Леший? — спросила я, подозревая, что штаны нужно выворачивать после встречи!

— Угу! — послышался голос, а на меня слетела снежная шапка. — А, это ты? Девица-красавица?

Внезапно великан исчез, а на поляну, отряхивая камуфляжную куртку, вышел… Семен Семенович!

— Вы! — бросилась я на него. — Вы до сих пор здесь? Какого вы по лесу ошиваетесь! Вас жена дома ждет!

— Ой, только не надо про жену, — скривился Семен Семенович. — Ну Леший, Леший! И не надо на меня так смотреть! Я что? Лес свой оставлю? И так запаршивел он! А раньше какой лес был… Ой, да чего мы тут стоим! Пойдем в дом! Я чаем с конфетками угощу! И девицу твою отыщем!

— Так, по поводу девицы… — начала я, глядя на знакомое лицо, которое знала уже каждая собака! Еще бы, оно украшало каждый столб!

— Все в доме! — кивнул Семен Семенович. — Ну заходи!

Я обернулась и увидела избу. Даже не избу, а терем! Деревянный, слегка покосившийся терем распахнул резную дверь.

— Проходи, девица! — послышался голос Семена Семеновича. Я с подозрением смотрела на Семена Семеновича. Он или не он?

— Поглядите, кем я теперь по вашей милости стала! — возмутилась я, показывая на сарафан и белые руки. — Вот не могли бы сразу взять и сказать: я — Леший, оставьте меня в покое! Жене скажите, что скоро вернусь!

— А ты бы поверила? — усмехнулся Семен Семенович, пока я заглядывала внутрь. Внутри было весьма уютно. — Приду я и скажу: леший я. И что? Вы меня в дурдом сдадите! А так, хожу, лешачу помаленьку! Ты проходи! Сейчас и девку твою повожу, повожу и тоже приведу! А то распугала мне тут всех медведей. Видала, какие у меня тут сугробы? Еле откопался! Думал, что до весны не отроюсь! А все по твоей вине. Осерчал на меня Карчун. И засыпал по самую макушку.

— Ой! — послышался голос Настеньки. — Леший! Леший!

— Да проходи ты, — махнул рукой Семен Семенович. — Вон чай, вон конфетки, вон хлеб с вареньицем! На скамью садитесь и рассказывайте. Угощайтесь!

— Ты зачем жениха ее в медведя обернул? — спросила я, видя, как Настенька руку к конфетам тянет и рассматривает их. А сама тайком за меня прячется.

— Как за что? — удивился Семен Семенович. — За дело! Неча мне тут на зверье охотиться! Зимой кто охотиться? Зверь ослабел, оголодал, а тут вон, охотничек выискалси! И ведь предупреждал же я его! Говорил ему! И свистел, и топал, и ухал! Потом подошел и так сказал, мол, что ты добрый молодец тут стрелами истыкать все решил! И предупредил его, что если еще раз белке в глаз, ему не поздоровится!

— Да она уже берлоги разрывать начала! — вмешалась я. — У нас тут сказка «Три медведя», причем три — это глагол! Отловит и натирает, мол, жених мой! Она же из лесу никуда не уйдет!

Пока мы с лешим спорили, Настенька уже хлеб с вареньем наминала. И конфетами закусывала.

— Ты понимаешь, что медведи скоро дохлыми прикидываться будут при виде всего, что в юбке и отдаленно на Настеньку похоже? — спорила я. — Так что давай, расколдовывай, а я проведу профилактическую беседу с занесением в тонкую ранимую мужскую психику.

Настенька уже допивала самовар, а я чувствовала, что мне жарковато.

— А не надо было похваляться! — спорил Семен Семенович. — Ишь, выискался! Я же к людям всегда по-доброму, а они вон… в штаны накладывают!

Мы просидели не больше двадцати минут. Но я чувствовала, что скоро охрипну.

— Ладно, коли узнаешь жениха, заберешь себе! И в лес его не пускай! Пусть на рыбалку ходит! — снова нахохлился Семен Семенович.

Я толкнула Настеньку, которая расплескала чай.

— Уу? — спросила Настенька, пытаясь прожевать.

— Ты своего опознать можешь? — тихонько спросила я, поглядывая на Лешего. — Ваньку своего? Приметы какие-нибудь особые помнишь?

— Приметы? — задумалась Настенька. И тут же обрадовалась. — Помню, конечно! Коли на рябине ягод много, то к зиме морозной! Чем больше снега, тем больше хлеба!

— Понятно, — кивнула я, видя, как исчезает бутербродище в Настиной хлеборезке. — Не опознаем!

— А как же сердечко мое? — спросила Настенька, прожевав. — Оно-то не ошибется! Я любимого промеж всех узнаю!

— Так что? Соглашаемся? — спросила я, покосившись на Семен Семеновича. Тот делал вид, что грибы развешивает. — Точно сможешь опознать?

— Угу! — закивала Настенька. «Хорошо, Настенька согласна!» —   озвучила я, глядя на шоколадные конфеты. Ладно, возьму одну… Ладно, две. Одну сейчас съем. Вторую в карман брошу. Сладкое на морозе очень полезно. Поднимает уровень глюкозы!

— Ай, Настя! Ай, да девка! — восхитился Леший, потирая руки. Настенька зарделась, опустив глаза. — Ладно, сейчас все будет! Ты меня, девка-то, от водяного спасла. А то лед тонкий был! Вот бы он мне задал! Кто ж знал, что он не спал? Поэтому и соглашаюсь.

— А вы чего на рыбалку поперлись? — спросила я, вспоминая его на льдине. — Вы же леший?

— Да, водяному нагадить решил, — зловредно заметил Семен Семенович. — Думаю, как приеду, как нагажу! Пущай знает, как в картах мухлевать!

— Так вы же в штанах на льдине были, — вспомнила я, как улепетывал от меня постоянный клиент.

— Это я уже потом их надел. Думаешь, чего я застеснялся! Я водяному сорок белок по осени в дурака проиграл! — с досадой заметил Семен Семенович, подсыпая конфет на радость Настеньке. — Я ему крести, он меня козырем! Вот и решил у него еще и рыбки отловить, пока спит!

— Веди медведей! — поторопила я, видя, что Настенька уже не может есть.

Леший как свистнул, как ногами затопал. Сначала мне показалось, что ему плохо, как вдруг в избу с морозами вошли три медведя. Они вышли в центр избы, встали во весь рост и замерли. Со стороны они напоминали чучела. И совсем немного потерпевших по делу «Машеньки». Мне казалось, что они вот-вот жалобно начнут перечислять: «Спала на кровати, смяла ее! Ела из моей тарелки, не помыла, сволочь!»

— Ну, — выдохнула я, глядя на то, как Настенька вылезла из-за стола и направилась к медведям.

— Ванечка! — звонко крикнула она, а все трое дернулись. Дернулась даже я, хотя и не была Ванечкой. — Ванюшенька! Сердце мое!

Пока что под категорию «Ванечка» больше всех подходила пугливая я. Медведи стоически не подавали признаков «Ванечки».

— Сердце мое ретивое, укажи мне, где жених мой, — прижала Настя руку к груди. Я весьма заинтересовалась. Не то, чтобы я в жизни не любила. Скорее так, нравились сильно. Но так, чтобы «Ванечка!!!», у меня не было.

Сердце видимо, включило Шерлока Холмса, раз запуталось между крайним левым и крайним правым. Потом сердце стало грешить на центрового.

И тогда я поняла — плана нет.

Хотя в мишках я плохо разбиралась, но упрямое сердце не могло определиться в этом любовном четырехугольнике.

— А можно она всех заберет? — пришла я на помощь Настеньке. — Нет, а что? Как в сказке «Три медведя»!

— Нет, пущай своего отгадывает, — заметил Семен Семеныч, присаживаясь на скамью. Только с сейчас я заметила, что куртка у него была наизнанку, а глаза белесые.

Время шло. Сердце требовало медвежий гарем. Я со скучающим видом разворачивала и сворачивала одну и ту же конфету.

— Да бери уже любого! — взмолилась я, зевая. Семен Семенович сидел и перебирал какие-то травы. — И пойдем отсюда! Назовешь Ванечкой! Будешь людям показывать за деньги. Знаешь, сколько на нем заработаешь! А на Ванечке заработаешь только нервный тик!

— Али не признал ты меня, родненький? — взмолилась Настенька, сдирая с головы платок.

«Понятые» медведи молчали. Допрос продолжался. Следователь была неумолима.

— Али не помнишь, как мы с тобой… — слегка покраснев, прошуршала Настенька, зыркнув на меня.

Видимо, сердце передало эстафету чему-то другому.

— А можно подсказку? — не выдержала я, понимая, что мы тут застряли надолго.

— Подсказку? — удивился Леший, перебирая сушеные мухоморы. — Нет, нельзя! Пусть сама угадывает!

— Может, у него есть шрам какой-нибудь? — подключилась я. — Родинка! Ну хоть что-нибудь!

— Есть! — обрадовалась Настенька. — Родимчик у него есть! На животе!

— Отлично! — обрадовалась я, понимая, что расследование только что вышло из тупика. На медведей было страшно смотреть. Им срочно нужен медвежий психолог. Потом, на окоченелом трупе в тулупе они будут показывать другим медведям, за какие места трогала их страшная женщина!

— Ну? Решила? — спросил Леший, потирая руки. Не нравится мне его взгляд. Уж больно лукавый.

— Нет его здесь, — догадалась я, глядя на Семена Семеныча. Тот тут же расстроился и посмотрел на меня, как на почтальона, который принес пенсию. Медведи ломанулись на выход, стоило Лешему махнуть рукой. Они бежали дальше, чем видели, в ужасе оглядываясь.

— Ты карты любишь, не так ли? — спросила я, глядя на Лешего. — Может, сыграем? На Ванечку?

— Нельзя в карты на Ванечку играть! Душу проиграешь его! — ужаснулась Настенька, зажимая рот руками. — Чем же он меня любить будет, ежели душу его проиграешь Лешему?

— Если он умеет любить женщину только душой, то мы зря теряем здесь время, — заметила я, видя, как ворчит Семен Семенович, поглядывая на меня нехорошим взглядом.

— Раздавай, — предложила я, глядя на разнесчастную Настеньку. Замусоленные карты сами перетасовались, прыгая по столу. Прямо казино «Рояль» развернулось на стареньком столе.

Сначала я была уверена в своей победе. И в первой, разминочной партии выиграла партию белок. Что с ними делать, я упорно не знала. Но уже почувствовала азарт.

— С бубны заходи! — сунулась мне в карты Настенька. — У тебя же есть бубны! Семерка, шестерка…

— Спасибо, Настя, — посмотрела я на нее выразительно. Главное — сердце у нее доброе.

— Это уже пятый козырный туз! — возмутилась я. — Ладно, второй! Но пятый!

— Как пятый? Где пятый? — переполошился Леший. Я понимала, что эту партию мне не выиграть!

— Шестой! — округлила я глаза. — Семен Семеныч! Как вам не стыдно!

— Эх, ну не хочу я парня отдавать, — покачал головой Семен Семенович, забирая моих белок. Не то, чтобы я успела к ним привязаться. Мелочь, а обидно!

Внезапно я услышала страшный вой метели. Глянув на окно, я увидела, как оно зарастает снежными узорами.

— С чего бы это? — удивилась я. По моим подсчетам прошло не больше часа.

— Ой, а че это такое? — снова округлила глаза Настя. Не успела она говорить, как в домик лешего ворвался лютый холод. Он тут же покрыл стены инеем, заставив Настю поежится от холода, а меня от предвкушения неприятностей.

— Где она? — послышался знакомый голос. Прямо посреди терема стоял мой муж во всей красе. — Ее семь дней по лесу ищут! С ног сбились!

— Я тут час сижу! — возмутилась я, глядя на обалдевшую Настеньку. — Какие семь дней?

Глава тринадцатая. Пару ласковых слов!

— Семь дней тебя обыскались! — послышался рев Бурана. Он вошел в избу следом за хозяином и встал по левую руку.

— Пришлось хозяина звать! — созналась Метелица, вставая по левую руку.

В избушке тут же стало тесно. Теперь я понимала размеры моего мужа, раз он головой потолок подпирает. Его глаза нехорошо сверкнули льдом, и я уже понимала. Началось!

— Кто это? — удивилась Настенька, глядя во все глаза на огромную фигуру в дорогих мехах. Елиазар сверкал драгоценными каменьями. Уютный очаг потух, а вокруг все стало холодным. Даже дерево, которое до этого казалось золотисто-коричневым, стало серым.

— Леший, — произнес Елиазар, — ты почто мою жену удерживаешь?

— Нет, Ванечка все-таки красивее, — вздохнула Настенька. И впервые в жизни я посмотрела на нее с жалостью и уважением.

— Кто? Я? Да не удерживаю я! — удивился Семен Семенович, нехорошо поглядывая на мужа. — Сама вон сидит, Ваньку канючит!

В этот момент глаза мужа сверкнули. У меня перед глазами жизнь пронеслась звенящим и стучащим локомотивом, стоило мне встретиться с ним взглядом.

— Говорит, отдавай жениха! — невозмутимо продолжил Леший, раскладывая поганки в короб.

— Во-первых, это не мой жених! — заметила я, понимая, что из-за меня у Лешего и так руки по локоть в снегу. Замело его избушку, что выбраться не мог. — Это Настенькин! Я к Ванечке не имею абсолютно никакого отношения! Ни прямого, ни косвенного, ни любовного!

— Мы тебя обыскались, — оправдывался Буран. — День нету. Думаем, подождем! Два нету! Уже по лесу спрашивать начали. Никто тебя не видал! Воробьи видали, как ты в угодьях Лешего бродишь! Третий день нету! Мы в деревню! Все перепугали, но тебя и там нет! Вот и позвали Елиазарушку. Сами-то мы не справимся!

— Зол я на тебя, Леший, — послышался голос. А меня внезапно чувство гордости взяло. Вот так взяло и… взяло! — Мало того, что девку в лес заманил, так еще и удерживаешь!

— Да никто никого не удерживает, — проворчал Леший. — Белок обратно проиграла, и пущай идет! Только конфеток на дорогу пусть возьмет! Раз девка теперь твоя, вот и следи за ней! Пущай по лесу не шастает! Сам знаешь, не все рады снегурку встретить! А то девка вон какая красивая. Может, я ее для себя присмотрел!

Леший лукаво подмигнул мне!

— Семен Семенович! — ужаснулась я.

— Да шучу я, шучу! Жена у меня есть, будь она неладна! — проворчал Семен Семенович. — Вместо леса — каланхоэ на балконе! Вот тебе и весь лес! А у меня медведь проснулся в лесу! Я по новостям, как увидал, что медведя видели, так сразу в лес. Еле убаюкал! А то не спится ему чей-то! Приснилось, что? Никак не пойму!

— Я тебе сейчас весь лес выморожу! — пригрозил Карачун, глядя страшным взглядом. За ним полз холод, покрывая изморозью стены и пол.

— А я зверей попрячу! — заметил Леший, становясь напротив него. Оконце лопнуло, а ели потянули свои зеленые лапы в сторону моего мужа.

— Я тебе избу в лед закую! — пригрозил Карачун, сурово глядя на лешего из-под кустистых бровей. Семен Семенович плюнул и обернулся в какую-то жуткую корягу, вырастая до размера Карачуна.

— Ты до Яги не доводи! — заметил Леший, а нас чуть не приморозило и не истыкало воинственными иголками.

А тут еще и Яга есть? Ничего себе!

— Прошу вас, прекратите, — бросилась я, чувствуя, что конфликт нарастает и вот — вот выльется боком людям.

Я бросилась к Елиазару, схватила его за руку и стала гладить.

— Хватит, хороший мой, — причитала я совсем, как Настенька. Хотя, до Настеньки мне еще учиться и учиться. — Сердце мое, заклинаю, успокойся… Милый, не надо!

Словарный запас ласковых слов скуднел, пока я смотрела в суровое лицо, глядящее на Лешего в упор. Мою руку сжали, пока я гладила ее, в надежде предотвратить скандал.

— Прошу тебя, Елиазарушка, — причитала я, чувствуя, что меня гладят, но скандал не заканчивают.

И тут я осмелела и… поцеловала его руку, прижимая к своим губам. В этот момент серые глаза удивленно посмотрели на меня. Мороз, который уже трещал в избе перестал трещать. Ветки ели, вызванные Лешим вылезали обратно.

— Ванечку моего! — взмолилась Настенька, падая на колени перед Карачуном. Она взяла его руку. — Морозушка, батюшка! Вызволите Ванюшку моего! Жизни без него не вижу! Спаси, батюшка, помоги!

И тут я почувствовала такой укол ревности, что прямо зубы свело! Нет, ну надо же!

Взгляд Елиазара с гневного сменился на спокойный и холодный. Я ревниво смотрела, что руку он не выдернул!

— Провинился твой жених. Пусть до весны медведем ходит, — изрек Карачун, глядя на Настеньку. — А там, как снег сойдет, так человеком и станет. И впредь ему наука будет.

— Как же я без него жить буду! Кто мне дрова наколет? Кто сарай подопрет? — взмолилась Настенька, заглядывая в глаза Елиазару.

Во мужик пристроился! Дрова поколол, сарай подпер и все! Свободен, как плевок в полете!

— Да не реви, девка, — послышался голос Елиазара. У меня прямо внутри все вознегодовало.

— Свет очей моих, — умоляла Настенька, всхлипывая и вжимаясь в полог чужой шубы. — Батюшка… Замолви за Ванюшку словечко… А то пока медведем ходить будет, пристрелят ненароком! Что я тогда буду делать?

Дальше шел такой поток любви, что меня чуть не унесло из избы.

— Ладно, подумаем, — послышался милостивый голос Карачуна. Значит так, да? Что-то внутри меня убеждало меня, что я тут единственная, способная розовыми соплями лед растопить, а тут, оказывается, любая может!

Мы вышли из избы. На улице столько сугробов намело, что Настеньку по пояс в снег утянуло.

— Домой иди, — выдохнула я, видя, как избушка Лешего исчезает вместе с Семен Семенычем. Обидно, но я так и не отыграла своих белок! Они бы мне вон как пригодились! Целое стадо! Стадо белок! Эээх! Ну почему я с восьмерки не зашла? А так бы собрала козырных тузов побольше!

— Что приключилось? — послышался голос Карачуна. Он склонился ко мне.

— В карты проиграла, — соврала я, понимая, что сама дура. Сама придумала, сама поверила. И кто в этом виноват? Только я сама!

— Да не реви, — послышался голос, когда я думала о том, что пора бы перестать придумывать себе мужиков. — Чай не корову!

— А лучше бы корову! — возмутилась я, пытаясь взять себя в руки. — Белок… Целое стадо! Оно было у меня почти в кармане, как вдруг он опять с козырей пошел!

— Нашла с кем в карты играть! С Лешим, — хохотнул Карачун. — Ну ты даешь! Ну все, не реви!

Еще немного, и я докачусь до Ванюшки. Кстати, а где Настенька? О! За нами плетется. Может, ей хоть шубу дать?

— Ладно, не реви, — проскрипело дерево, когда я стряхивала слезы-льдинки. — Белок дать не могу! Водяному должен! А вот лис бери! Считай, большие белки! На злобу Карачуну! Хи-хи!

И тут я увидела лис. Муж сверкнул глазами, мол, какая коряга заговорила. А я тянула руки к красивым огненным зверькам. Они такие красивые!

— Можете Настеньку в деревню проводить? — спросила я, глядя лесных красавиц, которые появлялись, из-под елей.

— Ой! — пискнула Настя, когда лисы погрузили ее на себя и потащили с поляны. Ничего себе!

— Как доедешь — отзвонись! Хотя бы в колокол, — вспомнила я, что телефонов тут нет. — Марфуша! Аленка! Я вас прошу! Проследите за тем, чтобы Настеньку домой доставили!

Не то, чтобы на сердце неспокойно было. Скорее, я просто не хочу опять просыпаться от крика: «Ванечка! Ванюша!»

— Чив-чив-чиво? — чирикали воробьи вокруг меня, слетев с ветки.

— Ща сделаем! — выдала то ли Марфуша, то ли Аленка. И стайка воробьев полетела туда, где за косматыми елями скрылась лисья процессия.

— Боишься, заругаю? — спросил Елиазар, глядя на меня. — А я заругаю. Ты пошто людей из лесу выводишь! Неблагодарные они! Вон в этом году что? Жалуются на меня, что посевы плохо укрыл! А сами что? Когда им было сказано урожай снять?

Говорил он негромко. И без злобы.

— Может, потому что я сама человеком была? — спросила я. — Ты ведь никогда человеком не был. Откуда тебе знать, что чувствует человек, заблудившийся в лесу? Вот и все.

Я опустила голову, думая про то, что пора заканчивать с выдуманными принцами. Мои ноги легко шли по толстому насту. И я не провалилась.

— А сейчас-то ты чего? — послышался голос за спиной.

— Вижу, что тебе с лаской любая подойти может, — буркнула я, раздумывая, может конфету съесть? С горя?

— Люди для меня что дети, — послышался усмехающийся голос, пока я шарила рукой в кармане в поисках конфеты. Ну и глубокие же карманы! Прямо не карман, а целый рудник! Где эта конфета? Или в левом? Сейчас полезем в левый!

— Дети, значит, дети, — вздохнула я, доставая конфету и разворачивая ее. Засунув ее в рот, я поняла, что что-то тут не то.

— Тьфу! — выплюнула я, пытаясь посмотреть завод изготовитель. — Гадость-то какая!

Фантик был потерт. И на нем уже мало что можно было разглядеть. Я засунула руку за второй, достала ее и понюхала. Конфетка пахла… эм… природой!

— Это что такое? — удивилась я, рассматривая конфету.

— Заячий помет, — послышался голос Буранушки. — Леший мастак заячьим пометом гостей кормить! А коли хлеб дает, так то березовый гриб. А людям кажется, что хлеба краюха!

— Тьфу! Фу! Бе! — сплевывала я на снег, вспоминая довольное лицо Настеньки, уплетающей хлебушек с вареньем. — Бе!

Я пыталась счистить с языка конфету, морщась и стараясь не представлять, из чего было варенье. Мои вопли спугнули зайца. Он бросился в лес.

— Беги, шоколадная фабрика! Фу! — у меня даже слезы на глаза выступили. — Надо же! Тоже мне… Ой, тьфу! Это ж надо!

Я прижала руку к лицу, как вдруг почувствовала, что меня обняли и к себе прижали. Я уткнулась в шубу, чувствуя, как меня гладят по голове и смеются.

— Надо же! Повеселила ты меня! Надо ж было у Лешего конфеты брать! — послышался смех.

— А я откуда знала! — мне было так обидно. — Я уже поняла, что у Лешего ничего брать нельзя!

— Ну все, полно, — послышался голос. — Не реви. Нашла из-за чего расстраиваться!

А меня похлопали по спине так, что вправили сразу все позвонки.

— Еще снежком дом Лешему присыплем, — послышался голос. Я подняла глаза, чувствуя себя маленькой девочкой.

— А! — ужаснулась я, видя, как на поляну медведь выходит. Огромный такой, страшный.

— Ванечка! — припугнула я, вырываясь и делая вид, что бросаюсь на него. Медведь замер, трусливо пытаясь дать деру. Но потом передумал. И решил вернуться.

— Ванечка-Ванюша! Иди ко мне, родненький! — расставила я руки.

Треск веток и жуткий рев оповестил лес о том, что конкретно в этом лесу при слове «Ванечка!» медведи спать бояться! Им теперь, видимо, кошмары снятся. Бежит на них баба с расставленными руками и орет: «Ванечка!». Еще бы! Да тут любой медведь станет официальным поставщиком варенья для лешего!

Когда я повернулась, я с удивлением увидела, как смеется мой муж.

— Чего смешного! Это же шатун! — возмутилась я, тыча пальцем в сторону панического бегства. Медведь не вернулся. Видимо, решил пошататься в другом месте.

На меня пристально смотрели серые глаза.

Глава четырнадцатая. Снегурятина

И тут послышался смех. Карачун смеялся, пока я пожимала плечами.

— Потешила, девица, — заметил он, глядя на меня. — Сколько лет живу, никогда такого не видел!

— А ты ее брать не хотел! — вздохнул Буран, глядя на хозяина.

— Точно-точно! — усмехнулась Метелица. С ее улыбкой только фотографироваться. Это было что-то из серии «дровосека съела, а у него попка горькая!»

Внезапно смех оборвался. Он смотрел на меня, а я не понимала, в чем дело.

— Теперь точно бы не взял, — послышался серьезный голос. Он взмахнул полой шубы, заметая все вокруг. Снежный вихрь застилал глаза. Когда я открыла их, увидела, что на поляне остались только мы втроем. Откуда-то сверху пошел снег. Я впервые видела такие красивые большие снежинки. Одна из них упала прямо на мою ладонь. Раньше я не успевала рассмотреть снежинку, потому что она быстро таяла. А сейчас снежинка лежала на моей бледной ладони и не таяла.

«Значит, не взял бы…», — вздохнула я, ломая красавицу — снежинку в руке.

— И не надо, — холодно заметила я, напоминая себе, с кем имею дело.

— Чив-чив-чив! — налетели на меня воробьи.

Я чуть не упала от неожиданности в сугроб.

— Доставили! — басом прямо в ухо крикнул страшный голос то ли Марфуши, то ли Аленки. Я пока что их плохо различаю.

— Чив-чив, — снова налетела на меня стая воробьев.

— Что? — удивилась я, понимая, что еще не все.

— Баба! — рявкнул мне в ухо зловещий бас. Воробьи разлетелись. Я прислушалась.

— Накукуя! Накукуя! — орали кукушки где-то в глубине леса, которые уже должны были десятый сон видеть. Я не говорю про «улететь в теплые края».

— Где? — удивилась я, отряхивая роскошную одежду от снега. — Ну что? Проверим?

Я оседлала Бурана, до сих пор не веря, что потеряла целых семь дней! Семь драгоценных дней. Сколько же людей за это время заблудилось в лесу насмерть? Тут каждый час считаешь, а тут дни!

«Всех не спасешь!» —   напомнила я себе. «Но попытаться можно!» —   ответила я тогда, когда мы опустили носилки, а к телу ребенка бросилась мать.

Мы почти пробились сквозь снежные заносы, как вдруг я увидала нечто огромное, сидящее под деревом. Это нечто напоминало серого, нахохлившегося мехом шубы зайца — переростка. Единственное, что я успела рассмотреть, так это красные щеки. Пол этого «нечта» угадывался с трудом. Судя по хмурому взгляду это мог быть кто угодно. Из платка торчал красный нос, красные щеки и как бы все.

Оно сидело под елочкой и молчало.

— Вы живы? — спросила я, видя, как огромная варежка отодвигает платок. На меня смотрели маленькие, подведенные угольком глаза.

— Ты кто? — насупился огромный хомяк.

— А ты кто? — спросила я, не понимая, что здесь делает эта кутанка.

— Я Мороза жду! Приданого хочу! — послышалось бурчание. — И никуда не уйду, пока приданого не даст!

На меня посмотрели злобным хомяком и устроились поудобнее в сугробе.

— Девушка, вы замерзнете! — намекнула я, глядя на покрасневший кончик носа. — На улице минус! Вы сейчас себе придатки заработаете, а не приданое. Дуйте домой!

— Не пойду, — зыркнул на меня хомяк, неуклюже поворачиваясь в сугробе. — Я тоже хочу ларец с золотом и серебром! Чтобы ко мне женихи сбегались!

— Зачем вам вообще этот ларец? — удивилась я, глядя на платок и нос. Откуда-то из недр платка вырывался пар. — Вы и так очень симпатичная девушка. Я уверена, что вы многим нравитесь!

— А с ларцом нравиться буду еще сильнее! — пробурчал хомяк, пряча руки в рукава. — Так что или ты зовешь Мороза, или проваливай!

Уууу, какие мы сердитые!

— Хочу ларец, как у Насти! — заметил хомяк, терпеливо выжидая своего приданого.

Может, я и притащила бы раньше один из ларцов, но мне строго не велено оказывать финансовую помощь бедным сироткам. Тем более, что я как бы приняла подарок в обмен на то, что мороз утих… Нда… Ситуевина!

— Пущай несет мне приданое! — заметила девица, решив разбить здесь лагерь. — Без приданого я никуды не пойду!

Я присела рядом в сугроб.

— И зачем тебе приданое? — удивилась я, решив зайти с другой стороны. — Зачем тебе тот, кто тебя за приданое любит? Нужно, чтобы и богатую, и бедную любил. А то что получается? Ненастоящая любовь!

— Приданое! — спорил со мной хомяк, кого-то высматривая.

— Тебя как зовут? — спросила я, понимая, что вблизи она похожа на шарик. Видимо, на ней сразу несколько шуб надето.

— Марфа, — послышался очень недружелюбный голос. — А тебе какое дело? Иди, куда шла! Мне Мороз нужен!

Разговор у нас не клеился. Поэтому я встала и направилась в сторону Бурана и Метелицы.

— Итак, ребята! — вздохнула. — У нас большая проблема!

— Да вижу, что большая! Вон какая сидит проблема! — согласился Буран.

— Девка приданое ждет. Из лесу уходить не хочет. Зовет Карачуна. Собственно, это все новости к этому часу. А далее ждем прогноз погоды, — произнесла я, осматривая ели.

— Давай я метель подниму, — предложила волчица. — От метели быстро все бегут! Мигом дома возле печки окажется!

Метелица завертелась, закружилась. Снежный хвост рос с каждой секундой, и вот уже все вокруг запорашивало снегом. Волчица жутко выла, а метель подхватывала ее протяжный вой.

— Посмотрим, — спряталась я за дерево. Ну и метет же! Не будь я Снегурочкой, быстро бы открыла бы для Лешего шоколадную фабрику.

Метель бушевала уже минут десять. Ничего вокруг не было видно.

— Ну, хватит, — попросила я волчицу. Та опустила морду, вместе со мной подбираясь к наблюдательным кустам.

На поляне все замело. Под елкой было белым-бело.

— Думаешь, ушла? — с надеждой спросила я, поглядывая то на Бурана, то на Метелицу.

И тут сугроб зашевелился. Хомяк отряхнулся и снова плюхнулся в сугроб.

— Плохо дело! — выдохнула я, жалея, что мало побушевала метель.

— А давай я! — предложил Буран, ударив лапами по снегу. Я уже видела эту беспросветную мглу. В этот момент, когда снежинка попала на мои губы, я вспомнила яркие звезды и ледяной поцелуй.

— Гляди-ка! Сидит! — послышался голос волчицы, а я дернула головой. Что? Кто? А! Просто я тут что-то задумалась…

Хомяк снова отряхнулся, выпустил пар, словно паровоз и засопел.

— Когда мне говорили про настойчивость, имели в виду, видимо, вот это! — проворчала я, видя, как Марфа встает, бьет валенок о валенок, а потом снова усаживается на место.

Издали она напоминала злобную синичку.

— Интересно, а она боится волков? — спросила я, подозрительно глядя на Метелицу. — Может, ты сходишь, повоешь рядом.

Я не знаю тех, кто будет спокойно сидеть, когда на тебя из лесу выходит огромная белая волчица.

— Можешь улыбнуться! О, лучше улыбайся! — предложила я, с тревогой глядя на хомяка.

— Я всегда улыбаюсь людям! — заметила Метелица. — Волки вообще очень улыбчивые!

— Подойди к ней, улыбнись, — попросила я. — Нельзя, чтобы она в лесу оставалась!

Метелица вышла, пробираясь по снегу. Хомяк еще ничего не подозревал. Он достал откуда-то баранку или бублик, постучал им об елку и стал уныло жевать.

— Арррр! — выдала волчица, а на нее посмотрели взглядом, словно сейчас намажут на бублик. Ничего себе!

— Пошел вон! — пробухтел хомяк. — Не дам!

Метелица посмотрела на меня с тревогой.

Я показывала ей, что нужно хорошенько рявкнуть. Ну прямо хорошенько-хорошенько!

Метелица припала на передние лапы и зарычала так, что я чуть не выдала для Лешего пару шоколадных плиток. Если честно, я бы испугалась! Но Марфа была не такой.

— Мое, не трогай! — пробухтел хомяк, пряча надкушенный бублик. — Свой иметь надо!

И бублик исчезал во рту.

Вот это нервы! Вот это выдержка! Я мысленно обратилась к тем, кто ее давал с просьбой отсыпать и мне!

Метелица походила кругами, а потом вернулась ни с чем. Вид у Метелицы был пристыженный. Она даже уши прижала.

— Ну, может, она подумала, что ты просто большая собака. Может, она волков никогда не видела! — утешала я «главную посягательницу на Бублик».

— Буранушка, — посмотрела я на медведя. — Может ты это… Выйдешь, развалишься и рявкнешь на нее?

Если бы на меня так рявкнул медведь, то я бы, наверное, уже через три минуты была или трупом, или в деревне.

— Ну, давай, хороший мой, — упрашивала я, высматривая жертву из кустов. — Только грозно-грозно! Прямо так, чтобы поджилки затряслись.

Ломая ветки, рыча и ворча на поляну вышел Буран. Если бы я не знала, что это мой Буранушка, то тут не только грудь, я бы ему свой «трупь» показала. Выглядел он величественно и грозно. Росту в нем было ого-го.

— Рррррра! — зарычал Буран так, что лес содрогнулся. Ничего себе, как он умеет!

Опустившись на четыре лапы Буран стал подходить к нашей Ждуняше. Ждуняша уже доела бублик, сыто икая.

— Рррра! — выдал он прямо ей на ухо.

Хомяк повернулся. Рядом, с елки в сугроб упала или дохлая, или впечатлительная белка.

Варежка нащупала белку и кинула ею в Бурана. Не то, чтобы попала, но Буран зарычал еще сильнее. Он уже едва не упал на хомяка, невозмутимо достающего второй бублик.

Буран походил вокруг, наворачивая круги, словно акула. Но хомяк даже ухом не повел. Второй бублик был съеден.

Мои нервы тоже.

Буран возвращался на базу, неся по сугробам внезапно появившийся комплекс неполноценности.

— Да не расстраивайтесь, ребята! — утешала я зверье мое. — Может, она плохо видит. Мало ли, что там рычит. Или в лесу никогда не была! Может, она не слишком умная, и не знает про медведей. И про волков. Жила себе в избе…

Я уже подумывала, чтобы таблички зверям сделать «Волк» и «Медведь». Мало ли, вдруг слыхала про таких.

Ситуация казалась безвыходной. Мы перепробовали все способы. Но у девицы нервы — стальные канаты, а запас бубликов не иссякал.

— К сожалению, нам придется ждать, когда кончатся запасы еды, — вздохнула я, видя, как во рту исчезает еще один бублик.

— Но если она не хочет спасаться, то зачем ее спасать? — спросил Буран, почесав голову.

— Многие люди не знают, что им нужна помощь, — вспомнила я бабушку, которая бегала от вертолета. — Но это не значит, что они не могут умереть. И оставлять ее нельзя!

— Слу-у-ушайте, — задумалась я. — Подарки как бы отдавать нельзя… А про ларцы ничего не говорили… Это же просто упаковка, не так ли…

Я прищурилась, поглядывая на упрямую красавицу.

— Во дворец! — дернулась я, забираясь на Буранушку. — Сейчас мы ей ларцы выдадим, она одумается и обратно уйдет в деревню.

Мы прыгали по сугробам, напугав стаю синиц. На одной поляне от стаи воробьев бежал по насту, бежал ворон, пытаясь взлететь.

— Чив-чив-чив! — орали воробьи.

— Стоять, вкусный! — страшным голосом выдала то ли Аленка, то ли Марфуша. Смотрю, с именами вообще здесь туго.

Выбежав в раскрывшиеся передо мной ворота, поскользнувшись несколько раз на ступеньках, я влетела в комнату, где стояли ларцы. Вытряхнув подарки, я задумалась, а что туда положить такое?

Глава пятнадцатая. Снег сквозь слезы

Наломав сосулек, я увидела, что они действительно блестят, как драгоценные камни.

— Жаль, нет конфеток Лешего! — вздохнула я, собирая приданое, как гуманитарную помощь. Туда легла чья-то старенькая кроличья шапка..

Тяжелый ларец был с трудом донесен до Бурана. Мы торжественно везли его в лес на поляну, где сидела наша Ждуняшка. Так, ларец готов. Чтобы другим неповадно было.

— Тепло ли тебе, девица? — спросила я, таща ларец через всю поляну. — Вот, приданое твое! Теперь из лесу уйдешь?

— Не-а, — глянула Марфа на ларец. И снова достала бублик. Я боялась представить, сколько у нее бубликов! Запаслась, так запаслась! Челюсти работали, а изо рта вырывался пар.

— Девушка, я настоятельно прошу вас, покинуть лес! Вот ларец! Освободите поляну! — потребовала я, уперев руки в боки.

— Не-а! Пущай сам Мороз ко мне придет! — послышался голос хомяка.

Мы отошли за елку, чтобы держать совет.

— Все! Я не могу! — взвыла Метелица. Она завертелась на месте, завывая страшным голосом.

— Ты что делаешь? — перепугалась я, осматриваясь по сторонам.

— Зову Елиазара!

— Может, сами справимся? — перепугалась я. Мы же его только сегодня уже дергали!

— Поздно, — ответила Метелица. — Пусть сам решает, что делать с девицей…

На Марфу это произвело ровно столько же впечатлений, сколько может произвести на бегемота летящая бабочка.

— Буран! Зови Карачуна! — завыла волчица, посылая свой вой куда-то вверх. Я так люблю, когда она так делает. Этот рой снежинок выглядит безумно красиво. Они напоминают искры костра, которые сначала взмывают вверх, а потом носятся с порывами ветра.

Мощный удар лапами, едва ли не расколол мир на две части. Буран поднял сонм снежинок, заволакивая мир белоснежной пеленой. Я стояла и смотрела на припорошенные снегом шкуры и любовалась танцем снежинок. Не знаю, замечает ли кто-нибудь еще эту красоту? Мне казалось, что если долго смотреть на снежинки, то начинает кружиться голова.

— Что стряслось?! — послышался резкий голос, словно гром. Я даже глянула на Марфу. Она преспокойненько отряхнулась от снега и снова плюхнулась в сугроб.

— Вы почто меня зовете?!! — голос рычал так страшно, что мурашки на попе отрапортовали, что температура опустилась ниже нормы.

— Беда, хозяин! Беда! — наперебой закричали звери, бросаясь к Карачуну. Он стоял и грозно сверкал взглядом. Его шуба серебрилась, а взгляд резал, словно лезвием.

— Не прогневайся… Просто скучала я по тебе, свет очей моих… — прошептала я, глядя в красивые глаза.

В этот момент словно добрая фея пролетела над темными волосами красавца богатыря. И тут же хмурый лоб разгладился. Он смотрел на меня таким взглядом, что словами не передать!

— Неужто? — послышался недоверчивый голос Елиазара. — И впрямь соскучилась?

— Еще как, сердце мое, — прошептала я, вспоминая Настеньку. Я гладила его по рукаву, а потом взяла огромную руку мужу в свою и положила себе на щеку.

— Скучала… — прошептала я, потершись щекой об его ладонь, а потом подняла глаза на его лицо. — Да предлог искала… А тут как раз… Девка в лес забрела… Под елочкой сидит…

На меня смотрели очень внимательно. Казалось, что метель стихла, а вокруг потеплело настолько, что снег стал налипать на сапожки.

— Ты с ней поласковей, — прошептала я. — Что-то вроде, тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе, красная! Она с тобой поговорить очень хочет…

— Что ты забыла в моем лесу? — послышался зловещий голос. Мы вышли из-за ели, а на нас посмотрел хомяк. — Звала? Чего в лес забрела?

— Не забрела, а привезли, — послышался голос из-за хомяка.

— Ишь ты какая! — послышался голос Елиазара. — И почто тебя в лес привезли?

— Сама попросила! Пожить у тебя хочу! Чтобы ты мне подарки дарил! Шубы да золото! — послышался голос хомяка. А я чуть не обмякла.

Давай, заведи себе гарем из снегурочек! Я быстро его выведу! Выводила людей из леса, и гарем я твой быстро выведу! Ты во мне не сомневайся!

— Ишь, чего захотела! — послышался голос Елиазара. — Кто ж тебя такому научил?

— Настенька всей деревне рассказывала да ларец показывала, дескать, ты их ей подарил! За то, что она у тебя пожила! Ее мать моя за подснежниками послала! А она вернулась в одеже дорогой с ларцом, златом-серебром набитым!

Напомните мне, когда я в деревне буду, свернуть одну шею! Это так, на случай, если забуду! А я не забуду!

— Значит, я ее мехами да ларцом одарил? — посмотрел на меня Елиазар. Его глаза сверкнули.

— Ага! Вон таким, что в снегу лежит! — припорошенная снегом варежка ткнула в ларец, заметенный поземкой.

В этот момент я поняла, что тут «Елиазарушкой, свет очей моих» не отделаешься!

— Вообще-то он мой муж! — заметила я, глядя на хомяка, в руках которой был пряник.

— И че? — в упор спросил хомяк, оценивая меня по каким-то своим критериям. В ее глазах читалось что-то вроде: «Жена — не стенка! Подвинется!»

— Мы не планировали никого заводить! — намекала я, пристально глядя на хомяка.

— Ну тогда просто дайте мне шубу красивую и ларцов побольше! А то вон к Настьке сватаются теперь все, кому не лень! А мне кукиш! — обиделся хомяк. — Меня мать из лесу только с ларцами и шубой ждет!

Так вот оно в чем дело!

— Хорошо, дам я тебе ларец… — произнес Карачун.

— Два! — кивнул хомяк.

— И шубу, — послышался голос Карачуна.

— Две! — снова кивнул хомяк. — Чтобы больше, чем у Настьки было! А то матушка скажет, чем я хуже Настьки-то? И побыстрее! А то мороз уже нос щиплет!

— Такого я не потерплю! Чтобы девица мне указывала, что делать… — начал Карачун, но я была уже тут как тут.

— Елиазарушка, миленький, — прошептала я, гладя его изо всех сил. Да ни одна гладильная доска не видела столько поглаживаний за раз! — Не серчай…

— Но так, чтобы красивей и богаче, чем у Настьки! Чтобы ко мне все свататься приходили, — вздохнул хомяк. — А то мамка меня на порог не пустит! Чем я хуже Настьки? А ничем!

— Это не она виновата… — прошептала я, глядя на хмурые брови Карачуна. — Это мать их виновата. Как только падчерица ларец принесла, видать, мачеха вокруг нее вертеться стала. Всячески обхаживать. А дочь свою на мороз не поленилась отправить, лишь бы тоже ларцы принесла! И я виновата тоже… Это я пожалела Настеньку… И ларец дала… Тот, что ты мне подарил… Жалко ее до слез стало. Смотришь, плакать хочется! Ты же тоже меня когда-то пожалел…

— И уже столько раз пожалел об этом, — послышался голос мужа. Я вздохнула, стиснув зубы. Нет, а как будто я счастлива от мысли, что весной от меня останется только лужица! И то хорошо, если останется!

— Будут тебе и две шубы, и два ларца. Только что и духу твоего в лесу не было! — послышался страшный голос. Прямо на хомяка две шубы упали! А в снегу сверкали три ларца!

Один из ларцов был мой. Елиазар посмотрел на меня хмуро, вздохнул и рассыпался снегом… Снег поднялся в огромный вихрь, закружился на поляне, а потом со свистом ветра пронесся над заснеженными верхушками елей.

— Обиделся, — проворчал Буранушка. — Впервые вижу, чтобы Елиазарушка обиделся.

— Крепко обиделся, — подтвердила волчица.

— На что? — удивилась я, слету включаясь в битву экстрасенсов. — За ларец? За то, что женой сделал? За то, что позвали его целых два раза за день? На что он обиделся?

— А поди ж его, — проворчал Буран. Волчица вздохнула. — Но сами бы это все мы не сдюжали! Что правда, то правда!

Мне еще обидчивое древнее божество в кошмарах не снилось! Обиделся он? А мне не обидно? Нет? Я планировала прожить долгую и счастливую жизнь! А вместо этого мне три месяца осталось! И мне теперь не к гадалке, мне теперь к синоптикам ходить, будущее узнавать!

— Слышишь, как мороз трещит! — проворчал Буран. — Злится он. Ты бы ларец обратно забрала и поставила, как ни в чем не бывало! Может, хоть тогда злиться перестанет!

— Да пусть обижается, злится, сколько влезет! — махнула я рукой. — Мне от этого ни холодно, ни жарко…

— Тебе-то  нет, а вот людей мороз пробирать начинает… Чуешь, как холодать начало. Еще недавно теплее было. А тут уже вон как! — вздохнул Буран. — Сейчас людей поморозит. И посевы…

— Люди-то тут причем? — удивилась я, слыша, как трещит мороз.

— А не может он силушку свою сдерживать! — пояснила Метелица.

— Ой, да ладно, — махнула я рукой. На меня тут, оказывается, столбик термометра опустился! Ладно, верну ларец, авось успокоится! Скажу, что отманивала ларцом! А отдавать не собиралась! И покажу, что в ларце было на самом деле!

Эта мысль меня успокоила. Нет, ну версия отличная! Сейчас позлится, отойдет, и узнает, что ничего я отдавать не собиралась! Обида — не идиотизм! Проходит.

— Так, красавица! — воскликнула я, глядя на хомяка. Живая? Живая! — Здесь ларец лежал в снегу! Где он?

— Какой-такой ларец? — послышался недовольный голос хомяка. — Не видала я ларца! Не брала! Кто брал — не знаю! Где положила, там и ищи!

С елки послышался странный звук. Словно кто-то тычет пластиковую кнопку, включая ее и выключая. А потом психует и «тыркает» ее в порыве отчаяния: «Ну включайся!!!» Звук плавно перетек в звук металлической посудной губки по сковороде. А потом повторился.

— Глухарь! — послышался вздох Бурана.

— Да какой глухарь! — возмутилась я, глядя на снег. — Тут и ежу понятно!

Шерлок Холмс в костюме снегурочки посмотрел на цепочку следов, идущую к ямке, в которой я видела мой ларец в последний раз. И на цепочку следов, ведущую обратно к елке и теряющуюся под необъятными шубами.

Преступник не додумался замести следы и оставил улики.

Однако взгляд преступника намекал, что страшно не расследование. Страшно задержание. И судя по взгляду, начинающий оперативник в костюме снегурочки при попытке отнять ларец задержится здесь надолго. Если не навсегда!

Глава шестнадцатая. Синоптики

— Мне вот интересно! — покачала головой я. — Тебе же все выдали, так какого Лешего ты еще здесь?

— Мне она не нужона! — послышался голос среди елей. А я увидела, как мелькнул мой рюкзак и запасная куртка, что лежала свернутой в рюкзаке! Так, Семен Семенович! У меня будет к тебе серьезный разговор.

— Поутру за мной телега приедет! Дед меня домой с гостинцами и отвезет! — проворчал хомяк, устраиваясь поудобней.

Мы стали уходить. Пока я шла, слышала, как трещит мороз. Раньше он так никогда не трещал! Мне казалось, что даже меня, Снегурку, мороз пробирает до кости. Или это просто память о морозе.

— Холодно! — послышался голос Бурана. Мороз трещал так, что даже птицы умолкли. По деревьям полз иней.

— Зябко даже мне! Не представляю, что с людьми творится! — послышался голос Метелицы.

Так, у кого там на меня столбик термометра опустился!

— Может, вернемся! — вкопалась я, остановившись. — Она же замерзнет! Она ночь не переживет!

— Да тут никто ее, чую, не переживет, окромя нас! — заметил Буран, глядя, как ползет по дереву иней. — Крепко ты Елиазарушку обидела!

И действительно! Ни зверей, ни птиц, никого не было. Они все попрятались!

Да тут столбик термометра не опустился! Он упал! Это что за температурная импотенция?!

— Слышь, девка! — проскрипела коряга, заставив меня шарахнуться. У коряги внезапно глаза открылись и посмотрели на меня.

— Вы… — прищурилась я, всматриваясь в корягу.

— Не узнаешь? — послышался скрипучий голос.

У меня два варианта. Либо это мой бывший, или Семен Семенович! Один — дуб по жизни, бревно в постели и сучок при расставании! Семен Семенович — просто леший.

— Леший я! — проскрипела коряга, глядя на меня глазами.

— Семен Семенович? Ой, не узнала! — язвительно заметила я, осматриваясь кругом. Лес как вымер. Я никогда такого не видела! — Без моего рюкзака и моей куртки, что в рюкзаке лежала, не узнаю! Богатым будете… Буратиной!

Если честно, то я была зла на него за рюкзак! Ты тут спасаешь, а у тебя рюкзаки воруют!

— Ты своего уйми! Гляди, что творит! Я уж кого мог из зверей и птиц спрятал! — скрипела коряга. — Да всех не спрячешь! Уйми, говорю! Беда ведь будет! Все поморозит!

Сама и без Лешего вижу, что происходит!

— Как я должна его унять? — спросила я. — Ай-я-я-й, не делай так больше! Или как? Бегать по лесу и звать по имени! Взывать к совести?

— Ну что! Опять зову! — послышался голос Метелицы. — Только самой страшно!

— Я бы его не трогала! — воскликнула я, оглядываясь на хомяка. Не замерз ли мой жадный хомяк Марфа?

— Может, ты его не так трогаешь? Или не там? — проскрипел Леший. — Делайте же что-нибудь! Померзнет весь лес!

— Может, сам успокоится? — с надеждой спросила я, осматриваясь по сторонам. С ветки упала белка. Ее подхватила коряга — лапа, бережно пряча в дупле.

— Может, пронесет? — спросила я, глядя на Бурана, Метелицу, Лешего и вымерзающий лес. — Ну не может быть такого! Не может! Только не говорите, что Ледниковый период начался, когда его в последний раз баба бросила!

— Нам нужен ентот, супермен, — показал свои глубокий знания, почерпнутые из телевизора, Семен Семенович.

— Это вы кому сейчас про стринги намекаете? — нехорошо прищурилась я. — Значит, вы в сторонке постоите, поболеете!

— Поболеть мы можем, если ничего не предпримем! Я уже простыл! Апчху! — выдала коряга, чихнув опилками.

— Как вы мне все дороги! — вздохнула я.

В этот момент я почувствовала себя героем. Наверное, должна была заиграть торжественная и грустная музыка, провожающая героя. Все должны склонить головы и поклясться, что будут вечно помнить бессмертный подвиг. И носить венки на то месте, где героиня пала смертью храбрых.

Проникнувшись чувством подвига, я героически посмотрела в сторону замерзающего хомяка. Сейчас мне должны сказать что-то пафосное, важное, очень эмоциональное!

— Да иди уже! Чаво встала! — пробурчал Леший. Буран стряхнул с себя снег, а Метелица чихнула.

— Сволочи вы, — пробурчала я точь в точь, как несчастный хомяк в своей столовой под елкой.

— Карачун!!! — закричала я, глядя в небо. — Карачун!!!

Мне кажется, что лес содрогнулся от моего крика.

— Ребята, может хором позовем Дедушку Мороза! — обратилась я к присутствующим.

Но вокруг никого не было!

— Карачун! — крикнула я не без тайной надежды, что сделала, все что смогла, просто он не откликнулся! — Елиаза-а-а-арушка, сердце мое! Где ты, свет очей моих? Где ты, счастье мое?

Я чувствовала себя Настенькой с Медведем. Вот зря я смеялась над ней!

Ну, собственно, и все! Я старался, как мог! Я постояла, пожала плечами и решила выполнить свой гражданский долг, накрыв хомяка теплой шубой. При условии, что шуба так и останется моей!

— Я старался, как мог, — выдохнула я, пожимая плечами. — Девушка пришла на свидание, а мужик забыл. Все, как обычно!

— Кто забыл? — послышался знакомый до холодца голос за спиной. — Чего хотела?

Уууу! Какие мы недружелюбные! Так, ладно, соберись! Сейчас будем выяснять, чем обидели древнее божество.

— Ой! — пискнула я, оборачиваясь. — Ты пришел, сердце мое?

— Звала? — спросил грубоватый голос, а я смотрела на роскошную шубу и покрытую инеем бороду. Эх, до чего ж красив мужик!

Вот это я понимаю, мужик. А не чахлое нечто, смотрящее на тебя с первобытным ужасом и показывающим на комариный укус, как на смертельную рану.

Я смотрела на месторождение моих неприятностей, приветливо улыбаясь.

— Звала, сердце мое, — вздохнула я, подходя к нему. — Звала… Чем же я тебя так обидела, радость моя?

Я взяла его руку и прижала к своей щеке.

— Чем не угодила? — прошептала я, оставляя морозный поцелуй на его пальцах и снова прижав их к своей щеке. — Ты почему так лютуешь?

— Вот смотрю я на тебя и диву даюсь, — послышался голос, заставивший меня поднять глаза от роскошной шубы на суровое лицо. — Неужто ты не понимаешь, что вижу я, что на сердце у тебя, а что на устах? Неужто я не догадываюсь, что говоришь ты то, чему тебя научили? Неужто думаешь, что не видал, как вы на полянке собрались и решали, что делать?

— Нет, что ты, Елиазарушка? — проворковала я, глядя ему в глаза. Мороз и не думал спадать. — Да как можешь ты такое подумать, сердце мое?

Я уже дважды целовала его руку, чувствуя, что столбик термометра замер.

Но руку вырвали из моих рук, заставив меня удивиться.

— Ты почто отталкиваешь? — проворковала я, преданно заглядывая в красивые холодные серые глаза.

— Я же со всем сердцем, — прошептала я, снова беря его за руку. Он отвернулся.

А вот это уже наглость! Я тряхнула волосами, глядя на его огромную руку в своих руках.

— А с чего бы мне врать тебе? — спросила я, почти искренне. Я склонила голову на бок. Не помогает!

Ладно! Я выдохнула, прикидывая допрыгну или нет. В глубине души что-то сладко екнуло, когда я вспомнила поцелуй под вой метели. И мне стало так стыдно! «Только не говори, что хочешь повторить!» —   спросила я себя, ужасаясь своим мыслям.

Я даже нервно сглотнула, не решаясь…

— Может, и прав ты, Елиазарушка, — вздохнула я. — Не знаю, я как к тебе относиться… Столько людей загубил, которых я спасти пыталась… Наверное, не прощу никогда… И сейчас ты людей губишь…

— Что тебе до людей, — послышался голос. — Им до тебя никакого дела нет!

— А что? Разве должно быть дело? — спросила я, пожимая плечами. — Это мой выбор…

Нет, мне бы, конечно, хотелось, чтобы меня вспоминали, назвали в честь меня детей, даже мальчиков и однажды упомянули меня в мемуарах…

— Для этого ты меня звала? — послышался голос. Елиазар собрался уйти. Столбик термометра опускался до отметок «Ядерная зима». Человечество уже собиралось помахать своим концом.

Ну не умею я как Настенька!

Я отошла на несколько шагов.

— Ну вот и поговорили, — послышался холодный голос Елиазара.

Но он не знал, что я просто беру разбег!

— Ветры морозные, ветры ледяные, — начал Карачун, а откуда-то послышался страшный, но пока еще далекий гул тех самых ветров.

Подобрав расшитый сарафан, я бросилась к своему мужу. Заклинание или приказ, я точно не знаю, что там было, оборвалось на полуслове, когда я впилась в его губы поцелуем.

Вот что бывает, когда cнегурочка забывает слова на утреннике!

На детских утренниках такое лучше вообще не показывать впечатлительным детишкам. Мало ли, какое впечатление произведет развратная снегурочка, висящая на красавце и вовсе не дедушке Морозе. Пусть даже с благородной целью спасения всего живого в округе.

Ветры замерли, видимо, не зная, что им делать. Но узнают они об этом не скоро! Или не узнают никогда. Я очень на это надеюсь!

Я что? Зря в детстве на зимних качелях тренировалась?

Уроки жестокой, беспощадной и очень долгой любви на тяжком поприще познания мира даром не прошли!

Из всех детей, решивших на спор быстро научиться целоваться, примерзла почему-то только я! Видимо, другие дети халтурили и симулировали. А я была самая старательная и ответственная. Хотя, возможно, я просто понравилась качелям больше всех.

Замерзшие качели намекали, что у нас все серьезно. И отношения продлятся до весны. Или до первой оттепели, которую обещали через неделю.

Сама мысль о том, чтобы провести эти две недели во дворе, сливаясь в страстном поцелуе с бесчувственной железякой, вызвали у меня горячее желание разорвать внезапно вспыхнувшие отношения.

А где разрыв, так слезы, сопли и крики.

Разумеется, родители, прибежавшие на крики: «А Маруська целуется!» — обнаружили вовсе не первую умилительную детскую любовь, а суровый кровавый триллер с элементами эротики в виде обнимания шеста.

Меня сначала отодрали, потом отодрали, но уже ремнем. И сообщили, что нельзя целоваться с посторонними качелями! И приличные девочки так себя не ведут.

А вот про красивых божеств мне ничего не говорили. Поэтому я впилась таким поцелуем, от которого вокруг нас должна была образоваться проталинка.

И тут я почувствовала, как мне начали отвечать, придерживая меня рукой за то самое место, которое подало эту идею.

— Значит так, да? — послышался чуть хрипловатый голос, когда я решила взять передышку на пару секунд. Но мне ее не дали.

Я чувствовала себя самой развратной из всех снегурочек. За исключением той, что когда-то стояла у меня под елкой и случайно упала на маленьких смешных гномиков, которых я любовно расставляю под елкой каждый новый год.

Поцелуй из категории «детский утренник» перерос во «взрослый корпоратив».

Эту слюнявую операцию по спасению мира я продумывала с самого начала диалога. И первые полторы минуты все шло строго по моему плану. А потом все резко передумало. И пошло прахом.

И все из-за меня. Я увлеклась…

— Заканчивай! — кричала я себе. — Мир спасен! Теперь должен твоей романтической качели по гроб жизни!

— Сейчас! — мысленно отмахивалась я, чувствуя, как натурально таю от его губ. — Ой, это все еще его плечи… Ничего себе… Мне казалось, что я вся толщиной с его руку… На которой, к слову я сижу, как на стуле.

И эта мысль опьяняла до состояния: «Не вздумай отвлекаться!»

Метель завывала, окутывая нас роем снежинок. Перед глазами снова стояли яркие костры на снегу, гортанное пение древних шаманов, а сам поцелуй напоминал древний ритуал, от которого мурашки бежали по коже…

— Довольно, — послышался чуть сбившийся голос, когда губы решили взять передышку.

— Да, довольно, — эхом повторила я, глядя в серые глаза. Я была полностью согласна, что этого вполне достаточно, чтобы внезапно вставший перед глазами конец света, был временно отложен.

И тут я почувствовала, как после слов «Довольно!» ко мне снова потянулись губы. Я усмехнулась, осторожно принимая поцелуй.

— Дай-ка я хоть в глаза твои бесстыжие посмотрю, — послышался голос, а метель подняла мою шубу, свисающую меховым плащом вниз.

— Стыд искать будешь? — спросила я, все еще тяжело дыша. — Поищи в левом глазике. Там я видела его в последний раз. В правом нет. Я точно проверяла.

— Ты почто так делаешь? — рассекретили мой гениальный план. На меня смотрели строго, как на школьницу в мини-юбке.

— Хорошо, — вздохнула я, слезая с его рук. — Обещаю…

Я ковыряла носочком сапога наметенный снег.

— Я больше так никогда не буду! Просто не сдержалась! Но я обязательно учту это на будущее! — звонким голосом, словно читая стих на школьной линейке, выдала я, опуская голову и пряча руки за спину.

— Я что-то не понял! — усмехнулся Елиазар, глядя на меня пристально с недоумением.

— Что тут непонятного! Ну вот и все, — вздохнула я, делая очень виноватый вид — Пообещала? Пообещала! Теперь можете спать спокойно! Больше целоваться ни-ни! А то мало ли, что!

Я осмотрелась на предмет синоптического ужаса. Погода была вполне терпимой. Не то, что раньше, когда зуб на зуб не попадал. Там, где только что стояло древнее божество, не было даже следов.

— Ничего себе! — послышался голос Бурана. Они с Метелицей сидели в пышных снежных кустах. Глаза у них были такими большими, словно они там какали…

— Во девка дает! — изумилась волчица, выбираясь из кустов и отряхивая снег.

— Ну да! К самому Карачуну лобызаться полезла! — проскрипело трухлявое дерево, которое появлялось то здесь, то там. — Кто бы мог подумать! К самому повелителю Навьего царства морозов и темноты!

Но меня интересовал хомяк! Главное, чтобы он в спячку не ударился!

Переживала я зря. Возле разлапистой ели стояли старые сани, покрытые потертыми шкурами.

— Подь сюды, Марфушенька, — слышался голос убогого старичка в дырявом кожушке.

Марфуша шла так, что медведи-шатуны записались бы ней в балетную школу. Кое-как доковыляв до саней, в которых впрягли чахлую лошаденку, дышащую паром, Марфа присела на них. Сани тут же заскрипели и провалились в снег. Лошадка с ужасом повернулась, глядя на Марфу, усаживающуюся поудобней на шкурах.

— Ой, надарил же тебе Карачун подарков-то! — суетился дед, неся шубы в сани.

Видимо, мать, завидев морозы, быстрее деда в лес отправила! Дочку спасать!

Два ларца уже с трудом были поставлены рядом с хомяком.

Дед потянулся за третьим, как вдруг увидел меня.

— Чур меня! — закричал дед, во все глаза таращась на мою фигуру. Он выглядел перепуганным настолько, что впору было штаны менять. Забыв про последний ларец, дед пятился и смотрел на меня страшными глазами.

— Это он кого испугался? — спросил Буран. — Тебя, меня или ее? Меня вряд ли! Тебя тоже! Значит, ее!

— Спасибо, — гадко усмехнулась я. Нет, ну я же не страшная? Не топ модель, конечно, но я впервые вижу, чтобы от меня мужик по сугробам бежал!

— Это они снегурок боятся! Боятся, что снегурки мстить будут за жизни загубленные! — выдал Буран, пока дед стегал несчастную лошадь. — Их же Карачуну люди сами под елку сажали. Мол, вот тебе девица-красавица, нам не нужна, но как от сердце отрываем! А девке наказывали, чтобы она Карачуна всячески обхаживала да задобрить пыталась. Чтобы зимы не такие лютые были!

— Гони, ретивая! — крикнула я, видя, как у бедной лошади на морде читается: «Знала бы, куда едем и кого забирать будем, издохла бы заранее!»

Лошадка тем временем выпучила глаза. Мне показалось, что еще немного, и я буду принимать жеребенка!

Сани дернулись и тронулись. Они уезжали по сугробам, оставляя за собой колею.

Я выглянула, видя, что на повороте Марфушенька выпала. Просто выкатилась. Дед понял это спустя минуты две. Но далеко уехать не успел. Лошадь увязла в сугробах.

Он выбежал, затащил хомяка обратно в сани, накрыл шкурой и снова погнал лошадь.

Глава семнадцатая. А теперь все дружно позовем Снегурочку!

Сани исчезли, а я, вздохнув, побрела в сторону забытого ларца. Он, брошенный впопыхах, лежал в снегу.

— Интересно, что в нем? — спросила я, рассматривая узоры и отряхивая снег.

Я чувствовала себя древнегреческой Пандорой, решившей открыть таинственную шкатулку. Если из шкатулки Пандоры вылетело все зло, которое до этого было надежно спрятано, то из этого ларца вполне мог вылететь неплохой скандал «ты что, всем даришь украшения?» с последующим битьем сосулек!

Немудреный замочек щелкнул, а я открыла крышку.

— Кар-кар-кар! — опрокинула меня на сугроб стая черных воронов, вылетевшая из ларца.

Заглянув туда после воронов, я увидела, что на дне ларца все как бы… эм… богатству. И даже успокоилась. Значит, мои битые сосульки уехали в теплую избу.

— Пойдем к деревне! Там, небось, медку Настенька положила! — оживился Буран, пока я грузила на него тяжелый ларец. От посиделок под елкой осталась вмятина размером с хомяка и недоеденный, обледеневший бублик.

— В дрова мужчину превращает красота, — мурлыкала я, чувствуя себя радиоприемником на собственной волне.

Ну и намело же сугробов! Не проехать, не пройти! Мы с трудом пробрались к деревеньке. Занесенные со снежными крышами избы пускали серые дымки в небо. Буран сидел и ел мед, постанывая, как добежавший до туалета турист. Рядом чавкала и хрустела потрошками Метелица, улыбаясь счастливой и жуткой окровавленной улыбкой маньяка.

— Они хоть ее довезли? — вздохнула я, пробираясь по сугробам поближе. — Что это у них там за мероприятие? Народу собралось? Неужели хомяка недовезли?

Как вдруг в стороне что-то хрустнуло. Я повернулась и увидела… мужика. Он смотрел на меня во все глаза и протянул в мою сторону трясущуюся от мужского волнения руку.

— Постой… Красота! — прошептал мужик, а я осмотрелась. Это он мне? Точно? Я посмотрела на кровавую морду Метелицы, опускающуюся в «зарплату». Потом на увлеченную морду Бурана, длинным языком проверяющий, осталось ли что-то в горшке.

Мне искренне хотелось думать, что он просто любитель красивой природы.

— Постой, девица! Я не обижу… — как зачарованный произнес мужик, осторожно пробираясь ко мне по снегу. — Красавица… Я не обижу!

Во взгляде его читалось, что он с удовольствием заблудится со мной в лесу.

Я посмотрела на мужика, прикидывая, что по местным меркам он явно считался бы местным олигархом. Вместо тулупа из овечки у него был подбитый мехом плащ. Да и на одежде присутствовали украшения, что по нынешним меркам убогой деревеньки было в диковинку. Волосы на голове у него были курчавые, золотистые. И почему-то напомнили про милых собачек-ретриверов.

Он и сам напоминал мне ретривера, с собачьим взглядом и виляющего передним хвостом.

Мужик был достаточно крупный по современным меркам. И хилым, чахлым по сравнению с Елиазаром.

— Постой! Не убегай! — взмолился мужик, не сводя с меня взгляда.

А у меня что? На лице написано, что я мастер спорта по легкой атлетике?

— Я не обижу… — взмолился он, замирая в шести шагах от меня.

— Зато я могу, — ответила я, глядя на восторженные глаза и довольно глупое выражение лица.

Женская самооценочка отряхнулась от «Фу! А грудь могла бы быть побольше!» и прочих «ну я же не со зла! Меня-то все устраивает!».

— Откуда ты, красавица? — прошептал мужик, едва ли не падая на колени.

— Из лесу, вестимо! Мужчина, у вас ко мне какое-то дело? — спросила я, видя, что он не решается подойти.

— Красавица, — задыхающимся голосом произнес мужик. — Из леса… Неужели? А впрочем…

Шапка полетела на снег.

— Будь моей, — потребовал мужчина, даже не зная моего имени. — Я никогда такой красы не видывал… Немало видел я красавиц разных, но ты… затмила всех их красотой!

Вот так всегда! Нарядишься специально, накрутишься, надушишься, думаешь: «Каждый мужчина, который сегодня увидит мою красоту, отложит собственную свадьбу, передумает менять ориентацию, пообещает расти быстрее, раздумает выходить на пенсию и готов бросить к твоим ногам все сокровища мира!» А в этот день, как назло, мимо тебя проходят даже самый непритязательный контингент, которому для «совместного счастья в личной жизни» требуется от тебя только наличие в графе «пол» буквы «ж» в паспорте.

Но стоит только небрежно стянуть петухов на голове детской резинкой, ужаснуться в зеркале опухшему лицу с огромным прыщом, надеть задом наперед грязные штаны и сунуть ноги в драные кроссовки, накинуть байковый халат с сердечками и вытащить на улицу пакет с мусором, как за тобой строится очередь!

— Извините, я не нарочно, — ответила я, медленно отступая в сторону пушистых друзей. — Молодой человек. Я вас умоляю! Идите, куда шли! Иначе я пошлю вас, а вы обидитесь!

— Постой, красавица! — взмолился мужик. — Взыграло у меня сердце ретивое!

— Это не ко мне! Это к кардиологу! — мрачно отозвалась я, видя, как он за сердце хватается.

— Света белого за тобой не вижу, — умилялся мужик, не сводя с меня глаз.

— Это к окулисту! — вздохнула я, глядя с укором на зверье взглядом: «Вам, конечно, приятного аппетита! Но не могли бы вы ЖРАТЬ БЫСТРЕЕ!!!»

— Очи твои мне все нутро выжигают, — подбирался ко мне мужик, раскинув руки, словно пытаясь меня поймать.

— О, это к гастроэнтерологу, — покачала головой я.

— А кровь кипит, бурлит, молодая… Жить без тебя не могу!

— Анализ крови сдай. Расширенный. И психиатру покажись со своими суицидальными наклонностями, — отмахивалась я. — Ты все запомнил, что только что сказал? Теперь иди и повтори это доктору! А от меня отстань!

Иногда мне кажется, что мужчины путают женщин с докторами. Они даже в любви признаются, как будто диагнозы озвучивают!

— Да как же! — взмолился мужик, пытаясь разбудить во мне любовь. Любовь спала, укрывшись одеялом. И храпела, как три тракториста, почему-то периодически причмокивая, словно целуется с кем-то во сне.

— Как бросить я могу, коли нашел недавно! — шептал мужик, а из его рта вырывался пар. — Тебе навеки сердце отдано! И клятву я свою сдержать сейчас намерен! Пойдем со мной, красавица моя! Я одарю тебя, одену, приголублю… И свет очей твоих мир будет освещать… Уж коли согласишься быть моею, я брошу все к одним твоим ногам.

И тут мне стало его искренне жаль. Говорил он очень интересно, словно нараспев.

— Послушайте, — выдохнула я. — Я все понимаю. Но давайте вы… Не будете делать таких громких заявлений. Мы с вами незнакомы. Это раз… А во вторых… Мне мир к ногам уж бросили однажды… Смотрите, до сих пор на них синяк!

Я начинаю говорить нараспев! Ничего себе! Фу, мужик, иди отсюда! Это заразно!

— Мизгирь! — послышались крики. — Мизгирь!!! Тебя невестушка твоя давным- давно заждалась! Негоже девицу в такой день покидать!

— Нет у меня невесты этой краше! — лихо заявил мужик, подбираясь все ближе и ближе. — Пусть знают все… Под этим славным небом, другую я себе нашел!

— Вот так мужик, увы, нехорошо! — предупредила я, поражаясь заразности его слога. Еще немного и я сборник стихов выпущу!

— Снегурочка! — позвали меня звери.

Я, подобрав челюсть, шубу и сарафан, направилась к Бурану.

— Снегурочка одна моей невестой станет! И пусть Ярило слышит, я готов… За ней идти, куда б не поманила! — крикнул мужик, которого мне как-то перехотелось утешать после услышанного. Бросить невесту ради той, которую впервые увидел? Вы серьезно?

— Гони, Буран! — забралась я на Бурана, как лихой ковбой. — Домой!

Мы мчались очень быстро… Я все время оглядывалась.

— Снегурочка!!! — кричали мне вслед. — Красавица! Постой!

— Мужик, прошу тебя! Очнись! — орала я, пригибаясь под ветками.

— Постой!!! — растворялось вдали.

Я решила последовать его совету, только влетев в свои покои. Вот там я и постояла, и отдышалась и даже упала на снежную перину.

— Видимо, он просто пьяный! На свадьбе напился и пошел искать приключения! — объяснила я себе абсолютно все произошедшее. — А тут я подвернулась! Как назло!

Женская самооценка вздохнула и поникла.

— Да ему любая березка Мисс мира покажется. А Леший — женщиной мечтой, — успокаивала себя я, мучимая совестью за чужие чувства. — Это ж сколько и чего нужно выпить, чтобы со свадьбы уйти в лес, бродить?

Но на сердце притаилась тревога. Мало ли? Вдруг он заблудится? Пьяным в лесу делать нечего! Особенно в такие морозы!

— Вот до чего доводит людей алкоголизм! — убеждала себя я, вспоминая похожие случаи. — Завтра протрезвеет и ничего не вспомнит!

Был у меня один Иван Ссусанин. Вступив с преступный сговор с алкоголем со словами: «Ой, я тут такое место знаю!» они вдвоем завели группу шашлычников. Нет, он ни чуточку не соврал! В то самое место, которое можно было охарактеризовать одним емким словом! Два дня искали их по дебрям. Собака из милиции обещала прийти, но не пришла. Кое-как нашли. Все живы, здоровы, напуганы. Один с тяжкими телесными повреждениями. Хорошо ребята посидели. А если бы не мы, то могли бы плохо полежать!

Успокоившись, я укрылась одеялом и уснула.

Мне снился трескающийся под ногами лед и крики. Все это было сумбурным, словно снежный ком. Я не помнила ни лиц, ни то, что мне кричали. Отчетливо я помнила лишь то, как смотрела на свою ногу, под которой расползались страшные трещины. Потом почему-то снился детский утренник, где я в костюме снегурочки шуршу дождиком, подтягиваю колготки и жду, когда меня все дружно позовут.

— Снегурочка! Снегурочка! — послышался крик.

Я проснулась, глядя на потолочную изморозь.

— Снегурочка!!! — донесся до меня мужской голос. — Снегурочка! Милая, где же ты?!

— Накукуя тебе она? — слышались голоса кукушек. А на меня из лесу летела стая воробьев.

— Чив-чив-чив! — облепили они меня.

— Да слышу я, слышу! — отмахнулась я от чьих-то крыльев и перьев. — Жопа!

«Да не то слово!» —   мрачно, под стать настроению выдала или Марфушка, или Аленка.

— Снегурочка!!! — разносился эхом по заснеженному лесу мужской голос.

— А ничего, что к Снегурочке прилагается добрый Дедушка Мороз. Правда, он выглядит совсем не как дедушка. И добротой от него не пахнет… Но подарков таких навалять сможет, мало не покажется! — возмутилась я.

— Тебя ищет! Уж больно понравилась ты ему! — проворчал Буранушка, выглядывая со мной в окно.

— Ключевое в этом «больно понравилась»! — заметила я, слыша отчаянные крики и вспоминая роскошный разлет плеч в дорогой шубе…

Жизнь диктует свои предпочтения. Постоянно участвуя в спасательных операциях, начинаешь просто фанатеть от плеч и сильных рук. А не от вечно ноющих задохликов, которые поперлись в лес снимать о себе любимом документальный фильм «Как я участвовал в спасательной операции!»

Среди нас есть очень много интересных людей. Бизнесмены, творческие личности, обычные рабочие, офисный планктон, безработные… Кого только не встретишь. Смотришь, например, на девушку с фонарем, которая идет рядом с тобой в одной «Лисе». Весь мир считает ее легкомысленной тюнингованной эгоистичной блондинкой, у которой в голове ветер, красотулечки и селфи. Но мало кто знает, что сейчас, не жалея ни сил, ни роскошного маникюра, она вместе со всеми тащит из лесу эти чертовы носилки. Замерзшая, голодная, уставшая.

Рядом с ней идет пузатенький мужичок, небритый с ввалившимися глазами. Идет и шутит. Нет, это не бомж. Это директор крупной фирмы, успешный бизнесмен. Он бросил все дела, семью и приехал спасать чужого ребенка.

Чуть позади идет учитель русского языка и литературы. И всячески обогащает наш не всегда цензурный словарный запас.

— Снегурочка!!! — слышался над лесом отчаянный голос.

— Так, пока никого не зовем! Пытаемся справиться своими силами! — постановила я. — План «А». «Отморозушка». Рано или поздно он устанет, отчается, спишет все на алкогольные пары и вернется домой! Сейчас походит, покричит, а к вечеру домой вернётся!

Глава восемнадцатая. Марафонский залюб

Время шло. Я откусила от снежка, как от яблока и похрустела сосулькой.

— Так, здесь у нас деревня, — чертила я карту местности. — От деревни до дворца двенадцать верст… В версте у нас сколько километров? В упор не знаю. Ладно, двенадцать верст…

— Снегурочка!!!! — кричал голос, от которого я упорно отмахивалась.

Карта лежала на полу, пока я отмечала важные ориентиры.

— Дом Лешего, — нарисовала я кривую избушку. — Это отсюда сколько? Двадцать верст вглубь леса… Так…

— Снегурочка!!! Нет жизни мне без милой Снегурочки моей! — кричал голос где-то там.

— Так, от дома Лешего у нас… — считала я, ежась от крика.

— Снегурочка! О, сердцу не прикажешь! Коли бы указом сердцу был я… — кричал голос.

— Как он еще не замерз? — спросил Буран. — Весь день по лесу ходит!

— Его любовь греет! — заметила я, тяжко вздыхая. «Снегурочка! Душа моя!» —   снова закричал мужик, заставляя меня зажмуриться с засопеть.

— Кто — нибудь! Уймите мужика! — взмолилась я, продолжая сортировать теплую одежду на кучки.

То, что я не собираюсь выходить ни к нему, не за него, было ясно и так. Но прошел уже целый день, а герой все не унимался.

В любовь с первого взгляда я, конечно, верю! Но только между мной и зарплатой. В нее сложно не влюбится в день получки! А что? Я ее ужасно ревную, я не хочу с ней расставаться, мне нравится, когда она просто есть! Чем не любовь?

Но любовь между мужчиной и женщиной с первого взгляда я не очень верю. Только в случае, если девушка — дочь олигарха.

— Снегурочка, любимая постой! — послышался крик, от которого я насторожилась. — Постой, любовь моя, прошу! К тебе, Снегурочка, душа моя стремится! Ни на кого тебя не променяю. Тебе одной лишь сердце отдаю!

Так, я что-то не поняла! Я как бы здесь. Он как бы там. Я даже высунулась в окно.

— Люби меня, Снегурочка, люби! И жаром сердца я тебя согрею! — донеслось до меня загадочное. — Постой, куда ты, сердце, убегаешь!

Я недоуменно прислушалась. Кого он там нашел?

Через полчаса я была точно уверена. Мизгирь кого-то нашел. И, видимо, гоняет по лесу, вооруженный любовью и страстью. Иначе бы не было столько радости! Меня смущало другое. Кого он мог там найти?

— Вот зачем мне близорукий и недальновидный мужик? — заметила я, пока Мизгирь не унимался.

Я мысленно представила растерявшегося от любви медведя. И попыталась найти хоть какое-то сходство между нами.

— Снегурочка! Почто мне сердце маешь… Глаза твои, как звезды мне горят! — кричал Мизгирь, преследуя кого-то таинственного и, судя по забегу, неуловимого!

О! Кажись, почти поймал! Я требую подробностей!

— Снегурочка! Опять ты ускользаешь! Неужто поцелуи мои тебе не милы? — донеслось до меня.

Итак, что мы имеем! Это что-то скользкое, в кроссовках, чемпион по спортивному ориентированию и мастер спорта по марафонским забегам. Что там за фитоняшка уже надцатый круг по лесу наворачивает?

Кито енто?

— Так! Кто за то, чтобы посмотреть? — заметила я, спускаясь по лестнице.

Мы вышли в снежный зимний вечер.

— Снегурочка-а-а! — слышался голос в другой стороне леса. Он утопал в снежных сугробах, в исполинских елях, придерживающих верхушками тяжелое звездное небо.

— Снегурочка! — послышалось намного ближе. Я оседлала Бурана, и мы направились на голос.

Голос становился все громче и громче. Уже был слышен треск ломаемых веток. Когда за тобой гонится мужик, теряются или калории или девственность!

— Снегурочка!!! — отчаянный крик среди елей заставил меня слезть с Бурана. Пройдя метров пятьдесят, я почувствовала, как на меня что-то вылетает. Мы вместе падаем в сугроб.

— Ой, — изумленно смотрела я на саму себя.

Пока мой двойник слезал с меня, а я вставала и отряхивала снег, послышался треск веток и крик:

— Снегурочка, душа моя, постой…

Видимо, за себя! Хорошая идея «постоять за себя». Только вопрос, за какую из «себя»!

Где-то неподалеку бегал любовью ужаленный Мизгирь.

— Ты кто вообще такая? — ужаснулась я, как вдруг увидела свой рюкзак. — Семен Семенович?

— Неужто поцелуем я твой лед не растопил? — кричал Мизгирь. — Уста твои я помню как лобзал… Как нежно ты вздыхала и манила…

— Скажешь кому — прокляну! И жене не говори! — рявкнул Леший. — Твой мужик мне тут весь лес перетоптал! Уйми его! Из лесу выведи! А то я его как заведу! Как заведу!

— Мне кажется, он уже завелся! — выдохнула я. — Эй, ты чего? С ума сошел?! Ты чего творишь, старый пень?! А птичкой прикинуться нет? Слабо?

Семен Семенович прямо на глазах обратился в корягу.

— Ты пока побегай, а я передохну! Уж больно стар я! Раньше-то  неделями мог бегать. А сейчас и дыхалка не та, и дохтур не советовал! — проскрипела коряга.

— Ты с ума сошел? — пнула я корягу с глазами. — А ну быстро на свой марш бросок! Ты его затеял, ты и убегай!

— А вот и дудки! Ходит твой мужик, все зверье мне пугает! А ты ничё с ним не делаешь! — проскрипел старый пень.

— А что я с ним должна делать? — возмутилась я, слыша, что воздыхатель уже поблизости рыскает.

— Он тебе много чего предложит! — послышался голос Лешего, а на снежную поляну вылетел разгоряченный мужик. Судя по его взгляду, я удивилась, как он проталину-то  не оставил.

Я бросилась назад, а Бурана и Метелицы не было.

— Опять твои шуточки? — процедила я, глядя на Лешего, который решил прикинуться корягой.

— Снегурочка! Любимая! Постой! — кричал мужик. — Неужто пламенные речи, в тебе любовь не растопили? Жестокая Снегурочка!

— Так, — прокашлялась я, уперев руки в боки. — Мужчина! Успокойтесь! Я замужем!

— И что же мне с того? — послышался голос. — Злодейка, сердце мне воспламенила… И без тебя мне жизнь постыла…

— Так, успокойтесь, вдохните — выдохните! — убеждала я, но меня схватили за руку.

— Люби меня, Снегурочка! Люби! — послышался страстный голос. Запустив ему в лицо снег, я вырвалась и бросилась бежать по сугробам.

— Ну, Семен Семенович! Ну, погоди! — шмыгнула я носом, продираясь сквозь ветки и снег.

Я пробиралась по сугробам, петляла, запутывала следы. И мысленно выписывала путевки Семен Семенычу на все эротические достопримечательности.

— Снегурочка, любимая, постой… — кричали мне вслед, пока я надеялась спрятаться хоть где-нибудь.

— Хорошо! — остановилась я, понимая, что дальше штурмовать сугроб уже не могу. — Я не люблю тебя! Это раз. Я замужем. Это два! У вас есть невеста — это три!

Мне кажется, или у меня появился персональный маньяк?

— Я растаю весной! — рявкнула я, глядя на то, как ко мне тянут ручки. Маньяк как бы намекал, что до весны еще времени много, так что терять время никак нельзя. Чем раньше начнем, тем лучше!

— Ты говорила, что любовь вдруг сердце обожгла, — начал Мизгирь. — И вместе жизнь прожить ты в чаще обещала!

— Это не я! Это Леший! — запротестовала я. — Я вообще только подошла!

— Я помню, как уста твои я жарким поцелуем согревал, — вздохнул Мизгирь, наступая на меня. Я пятилась.

— Я вообще не по… эм… мужчинам! — выкручивалась я. — Я… эм… по деревьям! Как увижу березку, так все, влюбилась…

Я обняла первое попавшееся дерево, как мужика, и запечатлела на нем свой поцелуй!

— Ой, как приятненько, — внезапно открыло глаза дерево.

— Семен Семенович! — сплюнула я, чуть не потеряв бдительность. — Уважаемый, вас невеста в деревне ждет!

— Она — бесстыдная, и любит без оглядки. Другая очи опускает скромно, а эта смотрит и не прячет взор! Другая замирает и не дышит, когда ее руками обвивают. А это обнимает со всем пылом! И не стыдится ласки и любви! — начал Мизгирь.

— Мужик, смотри, тебе лечиться надо, — заметила я. — Или пойди себе сруби бревно! Ему плевать на ласку-поцелуи. Все как хотел, но с дыркою бери!

— Мне свет не мил без нежных глаз, — шептал Мизгирь, пока я пятилась, набираясь сил для очередного марш-броска. — Забыть их не могу, хоть раз всего лишь видел!

Ладно! Клин клином вышибают!

— Иди ко мне, любименький ты мой! — бросилась я, расставив руки. — Тебя к груди прижму, три раза и с размаху! Смотреть в глаза твои с бесстыдством буду! И может быть, за попу ущипну! Могу в штанах твоих погреть немного руки. И облизать тебя со всех сторон!

— Снегурочка! — радостно закричал Мизгирь, бросаясь ко мне. — Я буду верным мужем! И серебро сложу к твоим ногам! Украшу стан роскошными мехами… И буду рад тебя женой назвать!

Так, это я зря! Но идея была хорошей!

— Я замужем! — пятилась я, натыкаясь на деревья.

— Так где же муж твой строгий? Неужто предо мною заробел? Тогда зачем же быть женою труса! Перед лицом людей невестой назову! — выкрикнул Мизгирь.

Я пробежала еще, петляя, как пьяный заяц. Шуба зацепилась за кусты, потянула, а я упала в сугроб. Тут же поднимаясь и отряхиваясь! Кое-как мне удалось вызволить шубу, но жених уже был тут как тут!

— Ты променял невесту на другую, увидев девицу лишь на одно мгновенье! — возмутилась я. — Ее сменял? Меня однажды сменишь! Оставишь, бросишь вдруг другую возжелав.

— Мне никого, Снегурочка, не надо… — шептал Мизгирь, протягивая ко мне руки. — Лишь ты одна, Снегурочка, нужна…

— Ну что ж… Готов ты встать, дружочек, на колени, в любви поклявшись, в верности своей? — спросила я, видя, как он тут же падает на снег.

Отлично, у меня есть время, чтобы убежать!

— Снегурочка, постой, меня послушай! Зачем тебе в лесу век коротать! — послышался голос, а меня дернули за руку. Видимо, я бегаю медленней, чем Леший на пенсии!

— Пошел ты, уд срамной, на уд прямой наводкой! — рявкнула я, вырвавшись и сделав несколько шагов.

Я споткнулась о корягу и упала в сугроб.

— Снегурочка, любимая! — послышался голос, а на меня упало тело, вдавливая меня в снег. Меня поцеловали, а я скривилась, пытаясь оттолкнуть его руками. — Люби меня! Вовек твоим я буду! Хочу, чтобы в руках моих растаяла навек… От поцелуев нежных и объятий!

Спасибо, а вот этого как раз и не надо!

— Пусти! — брыкалась и пиналась я. Мои губы несколько раз пытались найти. Но вместо них находили мою ладонь, сугроб и шубу.

Я брыкалась со страшной силой, бодалась, как бешеная корова и орала, как резаная.

— Буран! — кричала я, чувствуя, что у нас веселое родео. Причем лошадка — это я. — Метелица! Спасите!

Пока что поцелуи были очень целомудренными. В основном в снег, в руку и в шубу. Правда, я пропустила один в ухо, но я его не считаю.

— Пусти! — рычала я, брыкаясь изо всех сил. Кто виноват, что я такая маленькая? Ну хоть лицо расцарапаю!

И тут Мизгиря рывком сдернули с меня, отшвыривая в сугроб.

— Елиазар… — выдохнула я. Меня подняли с сугроба, прижимая к себе. На мою голову легла тяжелая рука.

Весь новогодний корпоратив в сборе… Лес притих, но, видимо, ненадолго.

— Я церемониться не стану, — послышался ледяной голос Елиазара. — За то, что сделал ты, тебе прощения нет! Это моя жена!

Меня сгребла огромная рука, закрывая мне сразу всю грудь. Чувство, что за мной стоит огромный в полный рост, задыхающийся от ярости медведь, заставило меня поежиться. Я чувствовала себя хрупкой и тоненькой принцессой в лапах огромного массивного чудовища, в котором поместится пять меня!

Вокруг разбушевалась такая вьюга, что даже мне страшно стало. От беспросветной метели деревья и кусты терялись. Метель начала выть так, словно выходит на охоту.

— Ой, мороз-мороз, не морозь меня и этого коня! — взмолилась я, поглаживая огромную руку, вцепившуюся в меня.

— Молчать! — сверкнули гневом глаза. Меня дернули к себе ближе, пряча в свою шубу так, что только нос торчал.

— Снегурочка! — услышала я крик Мизгиря. Он стоял перед нами и тянул ко мне руку.

В детстве я не была избалована мужскими мордобоями за право нести мой портфель. Юность не баловала меня драками за право написать мое имя на асфальте возле дома и дарить мне цветы с соседней клумбы. Взрослая жизнь тоже была скупой на рыцарские поединки в подъезде за честь прекрасной, но ветреной дамы. Хоть и за мою соседку яростно боролись два алкоголика, я была как-то в стороне от кровопролитий.

Поэтому в такую ситуацию я попала впервые! Мне было искренне жаль Мизгиря. Если он действительно так влюбился, его бы любовь да на кого-нибудь другого! Хотя, как можно влюбиться в ту, что видел меньше минуты! Понравиться — могу, влюбиться — вряд ли!

— Не убивай его, пожалуйста… У него невеста есть. Его, небось, всей деревней ищут, — прошептала я, умоляюще схватившись за драгоценную одежду. Допустить смерть я не могу, поэтому решила бороться за жизнь до победного.

— Прошу тебя, не убивай… Елиазарушка, милый… Пусть живет… — гладила я руку. Я попыталась выпутаться из шубы и поднять ее, чтобы поцеловать, но она держала меня мертвой хваткой.

— Молчи! — произнес очень суровый голос. Метель выла голодной волчицей, которая вот-вот начнет свою страшную охоту. И даже мне было страшно от этого воя. Таких метелей я еще не видела!

— Елиазарушка, — зарыдала я, вращаясь под шубой и вжимаясь в него. Огромная медвежья фигура возвышалась надо мной, а я растирала нос. — Прошу тебя, миленький… Пусть до деревни добежит!

Суровое выражение лица чуть прояснилось…

— Пожа-а-алуйста, — встала я на цыпочки, роняя льдинки слез. — Пожа-а-алуйста…

Глава девятнадцатая. Иней в висок, мороз в ребро!

— Нет! — послышался ответ. А я говорила, предупреждала, что у меня есть муж! Кто меня послушал? Никто! Вот сами его и успокаивайте! Собирайтесь всем лесом, разминайте губы и целуйте!

— Если ты так сделаешь, я с тобой разговаривать не буду! — возмутилась я, топнув ногой. — Никогда… Никогда-никогда!!!

Я подняла голову, встречаясь с яростным взглядом.

— Никогда-никогда! — подтвердила я, не забывая о том, что главное — спасти жизнь человеку. А как он ею распорядится — уже не мои проблемы.

— Где он?! — послышался голос Карачуна, когда он бросил взгляд на то место, где стоял влюбленный.

Что же делать! Что делать? Я видела, как напущенный на бедолагу холод заставил его замереть! Еще немного и все!

И тут я вспомнила кое-что важное!

— Мизгирь! Иди-ка ты к Лешему!!! — закричала я. С веток одновременно сорвались вороны и с жутким, зловещим карканьем взметнулись в ночное небо. Это выглядело, как проклятие. И крики ворон были тому подтверждением!

В эту же секунду Мизгирь исчез.

— Фух! — выдохнула я. Ничего! Найдет избу — отогреется!

— Ты что?!! — послышался над лесом скрипучий голос. Казалось, деревья заскрипели и заходили ходуном от негодования! — Ты чей-то! Его ко мне послала!

— Карма! — каркнула я, чувствуя, как попы отлегло. А вот от сердца нет, потому что на груди лежала тяжелая рука. — Карма! Семен Семенович! Карма!

— Я что? Теперь его приютить обязан! Ах ты! — возмутился Семен Семенович, скрипя корягами.

— Можете даже обогреть! — рассмеялась я. — Я не против! И жене не скажу!

Ну, правильно! Не будешь маму-папу слушать, будешь у Лешего конфетки кушать!

— Ууух! — недовольной совой ухнул Семен Семенович. И огромная птица вспорхнула с дерева, стряхивая снежную шапку прямо нам на голову.

— Нет, а что? — обиделась я, выпутываясь из чужих объятий. — Смотреть, как ты убиваешь?

— А ничего, что он к моей жене руки протянул? — послышался страшный голос. — Я убиваю и за меньшее!

Я смотрю, он этого так не оставит! Плохо…

— Послушай, — посмотрела я в серые сердитые глаза и уперла руки в боки. — Да какая я тебе жена? Так, хулиганом на снегу писано! Или божество настолько древнее, что уже забыло, что с женой делают?

Ой, куда-то не туда меня понесло на санках альтруизма! Срочно! Срочно исправляться!

— С женой хотя бы время проводят! — тут же исправилась я. — С женой за ручку ходят! А то у меня не муж, а… а… полярник! С женой хотя бы разговаривают!

— Как ты смеешь упрекать меня? — прищурились серые глаза.

— На правах законной супруги! — усмехнулась я, не отводя взгляда. А потом негромко добавила: — Которой жить осталось два с половиной месяца… Грустненько, да? Эх!

Я снова с размаху пнула сугроб.

— Ты зачем его спасла? — послышался грубый низкий голос.

— На всякий случай! Скажем, про запас! — ответила я, бросив мимолетный взгляд на могучую фигуру. — Пусть лежит! Влюбленный мужик всегда в хозяйстве пригодится. Нет, а что? Вдруг мне напоследок любви захочется? Ласки, нежности. Чтобы не страшно было. А то знаешь, умирать ведь страшно. Чтобы кто-то за ручку держал, пока я таю… Ты ведь держал меня за руку, когда я умирала? Держал. А если бы не держал, знаешь, как страшно было бы…

Я вздохнула, усмехнувшись своим мыслям, и вспоминая жаркий поцелуй на снегу.

— Куда уж тебе, древнему божеству, знать о том, как страшно умирать. Ты вон сколько живешь, — заметила я. — А век Снегурочки короток!

— Ничего с этим поделать я не могу, — послышался хрипловатый голос. Мне протянули руку. — И так тяну до последнего… Уже весна-красна цветет, а я все морозы насылаю… Жаль вас, Снегурочек…

— У-у! — помотала я головой, глядя на его ладонь. — Запомни, как ты это делаешь, а потом, по весне повторишь… Мне это будет очень нужно.

Меня сгребли в охапку, прижимая к себе и грубовато гладя по голове. Я попыталась дернуть головой и посмотреть, почему он притих. Но меня прижали и накрыли рукой. Кажется, в такой ручище силы немеряно!

— Может, поэтому-то ты и не являешься во дворец, — со странной горечью в душе, заметила я, чувствуя, как мое плечо сжали. — Потому что привязываться не хочешь.

— Догадалась, значит! — послышался голос. Это был тот самый случай, когда лучше бы не догадывалась. — Хорошо, приду я с последними морозами, раз ты просишь. Обниму тебя, чтобы страшно не было…

— Спасибо, — вздохнула я. — Мне многого не надо… Обнять и за ручку подержать…

Я провела рукой по его роскошной шубе, а потом оттолкнулась и побрела по сугробам, подобрав шубу и сарафан.

Обернувшись, я увидела, что Елиазар все еще стоит на месте и смотрит на меня. Я улыбнулась ему, ковыля через сугроб.

Когда я обернулась второй раз, его уже не было. А на его месте рассыпался силуэт из снежинок.

Они завертелись вихрем, а потом снежным покрывалом укутали меня, поднимая вверх мои волосы. Одна из них застыла у меня на губах и … внезапно растаяла.

Люблю ли я его? Не знаю. Вряд ли. Нравится, да. Но про любовь говорить рано… А может, уже и поздно.

Я брела по сугробам, проклиная Лешего, как вдруг увидела, что в одном месте снег растаял. Так! Что за теплотрасса у нас в лесу? И откуда здесь зеленая травка? Не поняла?

Осмотревшись по сторонам, я никого не увидела, кроме этой аномальной зоны прямо посреди снега.

— Снегурочка, милая, — послышался женский голос, похожий на журчание ручьев.

— Кто здесь? — подозрительной совой поинтересовалась я. Так, список знакомой нечисти у меня продолжается. Как хорошо, что я оставила еще местечко в воображаемой адресной книге.

— Это я, Снегурочка… — послышалось журчание. Мне показалось, что среди журчания чужого голоса можно разобрать радостное чириканье птиц.

— Под категорию «я» в этом лесу каждая белка подходит, — насторожилась я.

Прямо в проталинке появилась женщина в красивом нежно-розовом платье с подснежниками в руках. На золотых волосах у нее был венок, а в воздухе запахло цветущей яблоней.

— Неужели ты меня не узнала? — спросила женщина с улыбкой.

— А должна? — спросила я, без улыбки. — Семен Семенович? Ты ли это? И вообще! Оставляйте проталинки возле своей избы!

Она засмеялась так, словно в воздухе зазвенели колокольчики.

— Нет, но он разбудил меня… И сказал, что здесь по лесу бродит снегурочка, которая очень хочет любви… Настоящей!

— Где? — удивилась я, осматриваясь по сторонам. — Так, вы немного не по адресу! Мне бы вместо любви теплые одеяла… Три штуки. И термос с горячим чаем! Одна штука… Если хотите оказать спонсорскую помощь, буду только рада.

— Да, вижу, сердце твое никогда никого не любило! — рассмеялась красавица. — А так хотело… Ну что ж, дарю я тебе любовь!

— Зачем мне любовь? — возмутилась я. — Три одеяла намного лучше любви!

— Любовь настоящую! — улыбнулась красавица.

— А проба? Сертификаты? — усомнилась я в нужности такого подарка. — Бросьте вы! Что я с этой любовью делать буду? На полочку поставлю? Протирать буду?

— Вот, держи! — бросили в меня венком. Я успела убрать голову, а венок упал на снег.

— Спасибо, не надо, — вежливо улыбнулась я. В меня полетел еще один венок.

Я уже собралась уходить. Я всегда была уверена, что Весна слегка ненормальная и чуточку безбашенная! И теперь я убедилась в этом лично!

— Ну уж нет! — рассмеялась Весна. От ее островка ручьями растеклось тепло, отсекая меня от снега. И теперь уже на снежном островке была я.

— Вот! — любовь прилетела мне в голову. — Мой великий дар любви!

— И что я с ней делать буду? — спросила я, глядя, как вокруг журчат ручьи, а мне становится жарковато.

— Ты полюбишь первого, кого увидишь! — послышался звенящий голос весны.

— А если я увижу белку?!! — заорала я, стягивая с себя венок. — Мне что? Бегать за ней всю зиму, требуя взаимности? А если медведя? Мне собирать вещи и переезжать к нему в берлогу?

И тут я увидела, как проталина исчезает, словно зарастает снегом. Как будто и не было ее вовсе!

Зато венок остался в руках.

Вчера были неприятности маленькие. В свете сегодняшних они казались просто милыми надоедливыми зверьками. Пушистыми и смешными.

— Ой! — перепугалась я, понимая, что с местным пантеоном шутить нельзя.

Я опомнилась и закрыла глаза. На всякий случай. Вдруг сейчас из сугроба заяц какой выпрыгнет? Бедный заяц, убегающий с выпученными глазами, еще не в курсе, что за ним гонятся исключительно в любовных целях.

— Просто замечательно! — проворчала я, пытаясь идти наощупь, но тут же спотыкаясь. — Изумительно! Здорово! Великолепно!

На всякий случай я крикнула:

— Семен Семенович! Я вас люто недолюбливаю!

Мой голос эхом растревожил спящий лес.

— Главное, не открывать глаза! — убеждала я себя, в надежде избежать брачно-мрачных перспектив. — Что бы ни случилось! Ой!

Я наткнулась на дерево, обшаривая его рука, как стриптизерша столб.

— Мне срочно нужен поводырь! — процедила я, проверяя, нет ли впереди дерева. Вроде бы нет! Ай! Нет, есть!

— Проклятая елка! — выругалась я, потирая лоб. — Раз шишку набила, значит, елка!

В лесу главное не напороться на сук! Кажется, я напоролась! Аж в двух экземплярах!

— Буран! — крикнула я, положив руку на дерево. — Метелица!

— Эх, девка, чем тебя купец не устроил? — послышалось скрипучее и лешачье.

— Это не купец! Это — капец! — процедила я, отшатнувшись от говорящего дерева.

— Снегурочка! — послышался далекий голос Мизгиря. — Снегурочка, любимая! Ты где? Отдай мне сердце, милая Снегурка!

— Беру почками, — выдохнула я, пытаясь определить, откуда идет звук, что бежать в противоположном направлении.

Внезапно коряга под рукой ожила.

— Да не боись! Я так, напоминаю! Богат, красив, молод! — расписывал Леший. — И мне уже порядком надоел! Жрет, как прорва ушастая!

— Зайцы какать не успевают? — усмехнулась я, пытаясь сдыхать Мизгиря. — С конфет «Зайчики» переходи на конфеты «Мишки в еловом лесу!». Дело-то!

— Увы, не ценишь ты, Снегурочка, того, что в благодарность я тебе любовь решил на блюде принести! Тьфу ты! — проскрипел Леший. — Гляди, как любит, как сгорает! Сейчас любовью избу мне сожжет!

— Спасибо, не надо! — возмутилась я, сползая спиной по дереву и опускаясь на мягкий сугроб.

— Гляди! Жених какой завидный! Остаток дней в довольстве проживешь! И это благодарность за старанья! За то, что Лешего спасала из лесов! — проскрипело дерево.

Я же говорю! Мелодика речи Мизгиря ужас какая заразительная. Мне кажется, что девушки на нее только так ведутся!

— Забирай себе, я не ревнивая! — буркнула я, напоминая, что открывать глаза нельзя ни при каких обстоятельствах! Хорошо бы их чем-то обмотать, чтобы случайно не распахнуть!

— А! Понял я, в чем дело! — проскрипела коряга. — Твой древний бог тебе покоя не дает!

Леший прокашлялся.

— Забудь его. Не пара вы, не пара! Таких, как ты он видывал сполна! Тьфу ты! Проклятый Мизгирь! Говорить нормально не дает! Так вот! Каждую зиму ему снегурку оставляют! Теперь возьми и зимы посчитай! Когда до тысячной дойдешь, поймешь, о чем тебе я говорю! Твой древний бог никого никогда не любил. И нынче не полюбит. Приветлив будет, в чем-то даже добр, подарками осыплет, как принцессу! А сам взметнется ветром северным и по земле летать будет! Пока красавица во дворце чахнет. Деньки свои считает!

— Семен Семенович! Я, конечно, временно лишена зрения. Но я умею душить наощупь! — предупредила я.

— И чем ты лучше, чем другие? А среди них и красавицы были, и умницы. Да таких, каких сроду мир не видывал! — вздохнул Леший. — Не в обиду, девонька, не в обиду! Послушай старого Лешего. И обиду на меня не держи! Для тебя ж стараюсь! Чтобы счастья и тебе маленько перепало!

— Ага, за счет брошенной невесты! Той, которая в деревне осталась! — возмутилась я, мысленно отгоняя ногой это «счастье».

— Да брось ты! — проскрипел Леший. — Ей еще жить да жить! Как весна придет, так нового дружка встретит. А пока поплачет, погорюет, песни грустные попоет! А по весне опять полюбит!

Я почувствовала, что меня гладит по голове еловая ветка. Я попыталась поймать волосы, собирая их на плече.

— Давай-ка ты сейчас глаза откроешь, а тебе Мизгиря приведу? А? Девка? — уговаривал Леший. — Я из лучших побуждений! Думаешь, так легко до Весны добудиться-то? Я ей, между прочим, столько белок должен!

— Так ты ж водяному белок задолжал? — удивилась я.

— Ой, да ладно! Я у соседа-лешего кредит возьму под залог волков! — вздохнул Леший. — Хотя мне еще тот, за медведей отдавать! А что это за лес такой без медведей? Не порядок! Пришлось кредит на медведя брать! Дорого нынче медведи-то! Раньше дешевле были! Как говорят русалки: «Год от года все хуже и хуже!». Взял я, значит, кредит на медведя, а он издох! Представляешь? Я нового беру! Без пробега от охотников!

Коряга проскрипела.

— Эх! Думаешь, Лешим хорошо быть? — вздохнул Семен Семенович. — Только куропатки разведутся, зайцы сдохнут! Зайцев разведу — лисы перемрут! Благо сосед у меня — леший. Молодой, красивый! Девки в лесу просто поселились! Все ягоды и грибы собрали! До того красивый, что девки даже зимой за грибами и ягодами ходят! Чернявый, зеленоглазый, рогатый… Ой, может, я тебя ему просватаю? А? А я за тебя лес в приданое отдам! Этот лес! А сам на квартиру уйду! К жене!

— Метелица! Буран! — крикнула я, не открывая глаз.

— Да идут, идут! Позвал я их уже! — проскрипел Леший. — Ты подумай, хорошенько! Ведь все равно обману! Потом спасибо скажешь!

Глава двадцатая. Ягагасебе!

Я чувствовала, как кружится голова. Еще бы, когда вокруг тебя темнота, а тебя куда-то везут, голова будет кружиться еще как!

— Долго еще? — спросила я, намертво вцепившись руками.

— Почти приехали! — послышался голос Бурана.

Я помню, как мы остановились, а я нащупала шкуру волчицы.

— Пойдем, отведу тебя в твои покои, — вздохнула Метелица, исполняя роль собаки-поводыря. Потом у меня был медведь-поводырь.

— Вот, дерфы, — послышалось фырканье Метелицы. Я нащупала повязку и с облегчением завязала себе глаза.

Теперь можно открывать их сколько влезет! Все равно, кроме темноты ничего не видишь!

— И вот что мне теперь делать? — спросила я. — Как людей спасать? А вдруг кто-то потеряется? Мне его по лесу на ощупь искать?

— Да-а-а! Беда-а-а! — проворчали звери. — Ты сама зачем у Весны любовь-то просила!

— Я? Просила? — ужаснулась я. — Да мне проще фонарик со сменным комплектом батареек попросить, чем любовь! Это Леший! Решил открыть передачу: «Давай поженимся напоследок»!

— Да, Леший, он такой! — проворчал Буран. — Себе на уме! Че хочет, то и творит!

— Может, он Елиазару гадости делает? — спросила Метелица. — Ты точно подарки никакие не просила?

— Слушайте, если бы я просила подарки, то это было бы примерно: «МРТ головного мозга и набор сковородок!», а уж никак не любовь! — возмутилась я, считая себя человеком практичным.

— Это тебе к Яге надо! — послышался голос Бурана откуда-то справа. — Она все знает!

Отлично! В моей адресной книге нечисти, как раз осталась графа «Баба Яга».

— К бабе Яге? — спросила я, вспоминая детские сказки с избушками на курьих ножках и вывалившихся из нее старухой.

— Не к бабе, а к Яге! Ягине! — послышался голос волчицы. — Назовешь ее бабой Ягой, она тебе такое устроит!

— Вы серьезно? Она здесь… эм… водится? — продолжала удивляться я. Мне кажется, я попала в огромную сказку. И теперь ее читают детям, упуская моменты поцелуев с Елиазаром.

— Ни с кем она не водится! — возразил Буран. — Так, живет себе, в избе своей! Путь в Навь охраняет!

— Тогда чего мы сидим! — удивилась я, ощупывая повязку. — Давайте, к Яге!

Меня кое-как вывели из дворца. Мне удалось взобраться на Бурана.

— Поехали! — погладила я Буранушку по голове.

— Поехали! — послышался голос Бурана с другой стороны.

— Яга, да… Она все знает! Все ведает! И наверняка знает, как тебе помочь! А еще ме-е-ед у нее есть… Вкусный!

— А, вот почему к Яге! — вздохнула я, усмехнувшись.

— Только смотри! — предупредила волчица слева. — Яга она очень своенравная! Будет тебя пытать-испытывать! Ежели где ошибешься, все! Никакой помощи! Один вред сплошной! Будешь у нее в избе сидеть!

— Если только съесть не захочет! — поддакнул Буран.

— Ребята, а почему вы только сейчас мне об этом говорите? — спросила я, немного ежась. Нет, главное, чего стоит сразу сказать. Операция рискованная! Подумай хорошенько! Но нет, я узнаю на половине пути о том, что меня будут испытывать!

— Все! Приехали! — послышался голос Бурана. — Вот она! Избушка!

Я неуклюже слезла, ощупывая повязку на глазах.

— Страшная, — в голосе Метелицы послышался страх. — Жуть-то  какая! Недаром все зверье держится от нее подальше!

Понятно. Как хорошо, что я этого не вижу! Здесь птицы не поют, деревья не растут, и только мы, как дураки весь снег стоптали тут.

— Яга! — позвала я, чувствуя щекотливые мурашки по коже.

— Ягусенька! Матушка Ягиня! — подсказывали звери.

— Кто здесь? — послышался сиплый старческий голос. Что-то захрустело, затрещало. Примерно так же, как я просыпаюсь с утра.

— Я, Снегурочка, — вздохнула я, слыша, как что-то ворочается. — Пришла помощи просить!

— Помощи, говоришь? — снова послышался старческий голос. Она что? В окно высовывается? — А с чего это мне тебе помогать!

— Ладно, — пожала плечами я.

— Ты кудой! Сюды иди! Что стряслось? — послышался голос Яги.

Краткий триллер про Лешего, Мизгиря и Весну-Красну был обильно сдобрен характеристикой каждого. Я не скупилась на комплименты, щедро обмазывая каждого «желающего мне только добра» участника этого действа. Вот только никто из них не спросил, а что мне надо?

— И чем же я тебе помочь-то должна? А, Снегурка? — снова послышался голос Яги.

— Сделать так, чтобы я снова смогла смотреть на мужиков! — заметила я, чувствуя, словно пришла к психологу и принесла шестьдесят килограмм моральной травмы!

— Эх, Снегурка, попарила бы я тебя в баньке, да растаешь! А то так разговоры не ведутся! — послышался голос Яги. — Ладно, иди сюда!

Я пошла наощупь, пытаясь определить направление.

— Левее! Правее! Еще правее! — командовала Яга, пока я ковыляла, выставив руки вперед «поднимите мне веки и самооценку».

Наконец-то под моими пальцами скрипнула дверь, на которой я повисла.

— Иди, садись! — проскрипел голос. В доме пахло травой и сдохшей кошкой. Я уселась на скамейку, терпеливо ожидая.

— Ну, смотри, девка! Не первая ты и не последняя Снегурочка. Весна-Красна уж больно Елиазара любила и любит. Вот и ревнует его с Снегуркам.

— А он что? — спросила я, узнавая чужие подробности личной жизни.

— А что он? Сроду никого не любил! А Весна к нему и так, и эдак! Вот теперь и дарит Снегуркам дар любви! Снегурки-то парней в лесу встречают. А кто-то возле деревни стоит… Скучает. Вот и встречают первого встречного. Они ее домой приводят. Дома очаг домашний. Печка… Повернулся мужик, а там заместо Снегурки лужа, — усмехнулась Ягиня. — Нельзя Снегуркам к людям в дома заходить. Бояться надобно огня, как огня!

— Отлично! — усмехнулась я, почесав повязку. У меня под ней все дико чешется. — Что дальше?

— Я смотрю, ты догадалась, что сделать надобно! Впервые такую вижу! — усмехнулась Яга.

— Ага, бегу-несу любовь, чтобы не расплескать по дороге, — грустно вздохнула я. — Можешь чем-то помочь?

— А чем я тебе помогу? — вздохнула Яга, пока я снова чесала нос.

— Я что? Теперь до весны я прослыву очень «шарящей» бабой? — расстроилась я. — Может, есть способ какой? Мне людей из лесу спасать надо!

— Эх, кого-то ты мне напоминаешь! А кого вспомнить не могу! Но нет! Не скажу. Даже не проси! — огрызнулась Яга. — Не скажу! Опасно это! Даже для тебя, Снегурка!

— Так, либо ты мне говоришь, как снять это все! Или я снимаю, — прокашлялась я. — Смотрю на тебя очень внимательно, а потом тебе вместе с твоей избушкой переехать придется в другой лес! Но я тебя найду. Я буду петь тебе серенады под окном, посвящать корявые стихи, испишу все деревья вокруг: «Снегурочка плюс Яга вместе навсегда!», буду ревновать к каждому столбу, преследовать. А когда мне захочется в туалет, я напишу на снегу твое имя! Ты этого хочешь?

Будет все, как в сказке, которые я искренне не любила еще с детства.

В детстве для меня все сказки заканчивались вопиющим актом каннибализма.

И станем мы жить, поживать да «Добрана жевать»!

Бедный болгарский мальчик Добран, в моем детском понимании, заслуживал куда лучшей участи.

Он ходил жеванный по дворцам и теремам, потирал жеванные принцессами, царицами, Иванами и принцами места. И страдал неимоверно.

Детское воображение рисовало бедного Добрана в окружении главных героев, жующих то его руку, то его ногу. А он стоит, зажмурившись и понимает, что без него конец сказки просто невозможен!

Это уже потом, научившись читать, я поняла, что с плохой дикцией лучше не рассказывать сказки на ночь.

— Ну, так как? — спросила я, поправляя на глазах повязку. — Учти, я очень настойчивая! Мое сердце жаждет любви, а попа — приключений.

— Ой, напугала! — рассмеялся сиплый голос. — Потешила! Надо ж было до такого додуматься! Ай, девка!

Не люблю, когда люди ходят вокруг да около! Загадочных личностей, которые с видом доброго всезнающего волшебника намекают, что знают все наперед, но вместо конкретного: «Надо вот так-так-так!» — начинают говорить таинственными загадками.

Был у нас один такой. Загадочный. Мы его искали, искали, а он не мог дать конкретный ответ, видит ли вертолет? А если и видит, то в какую сторону полетел? Мы полчаса добивались внятного ответа, пока добрый волшебник ломался, как неискушенная девственница.

— Жаль, девка! Ничем помочь не могу, — проскрипела Яга. — А на меня твои чары не подействуют! Сама кого хочешь, зачарую!

— Ладно, пойду я, — вдохнула я запах трав и дохлой кошки. — Спасибо за консультацию. Тоже мне, барыня!

Повисла тишина. Я была уверена, что в сердцах сказала что-то не то! А я умею!

— Как ты меня назвала… — послышался внезапно молодой и какой-то знакомый голос. — Барыня?

— Барыня, — удивилась я, слыша, что баба Яга вдруг помолодела!

— Марыська… Марыська… — прошептал молодой голос. — Марыська… Ты ли это? Марысечка…

— Вы о чем? — спросила я, слегка смутившись. Кто-нибудь скажет мне, что происходит!

— Марыська, повязку сними! — послышался вздрагивающий голос. — Не бойся… Дай-ка я на тебя погляжу…

Я потянула повязку вниз. В тесной избе стоял полумрак. Несколько раз усиленно моргнув я увидела девушку. Она стояла передо мной, одетая в живописные лохмотья. По стенам были развешены травы. На лавке развалился условно живой кот. Вид у него был такой, словно его где-то откопали.

— Марыська, — прищурилась красивая девушка. И тут же засмеялась. — Ты! Ты! Ты вернулась!

— Меня немного по-другому зовут, — стушевалась я, видя радость в глазах Яги.

— Помнишь, как лед треснул… Как сани под лед уходили… Я в шубах папенькиных сидела…

Ее голос, словно заклинание, наполнял мое сознание. Перед глазами я видела смазанные обрывки снов. Руку, которая тянется ко мне. Визг. И трещины на льду. А еще бледное лицо с большими-большими глазами. Точно такое же, как у Яги. Этот сон я видела так часто, что даже искала его толкование. А он все повторялся и повторялся…

— Ба… барыня? — спросила я, чувствуя, как начинает шуметь и болеть голова. — Барыня?!

— Марысечка!!! — бросились мне на шею.

Я обняла девушку, чувствуя, словно камень упал с плеч.

— Ты меня тогда из-подо льда вытащила! А сама потонула… — всхлипывала Яга. — Я домой вернулась. А там нянюшка меня ждала. Отец осерчал тогда! Он же меня в дар Карачуну отправил. Вот и ушли мы с нянькой! А нянька моя Ягиней оказалась! При мне в девицу обернулась. Говорит: «Хочешь, и тебя научу?». А мне-то что? Мне уже все одно было. Все по тебе плакала. Сызмальства вместе были. «Нечего! Научишься, дождешься!» —   утешала нянюшка. Всей премудрости научила. А сама сейчас ушла. Говорит, Ягинь будущих учить… Садись, хорошая моя… А ну брысь!

Ягиня согнала кота с лавки. Тот спрыгнул, показал костяной хвост.

Так вот почему меня в спасатели потянуло! Я уже один раз спасла, оказывается…

— Бедная моя, Снегурочкой стала, — всхлипнула Ягиня. — Теперь-то я знаю, что лед треснул потому, что Карачун дар не принял! А не то стала бы я Снегурочкой. А тебя бы волки в лесу доедали!

Отличные перспективы! Карьерный рост!

— Но видишь, как сложилось… Оберег твой на дне озера остался! Не достать его, не выудить! — причитала Ягиня. — Видать, тогда-то ты и понравилась ему. Ты же всегда девкой бойкой была! Не баба — огонь!

— Что мне с любовью делать? — спросила я. — А то сейчас как выйду, как посмотрю! Как влюблюсь со всего размаху!

— А ты у меня оставайся, — улыбнулась Ягиня. — Печку топить не буду! Как-нибудь перетерплю!

Я почувствовала, что у нее руки, почти как у меня. Ледяные.

— Нет, пойду я, пожалуй, — обняла я, чувствуя, как в груди потеплело. Это ж надо! Девушка из снов! И кто бы мог подумать, что злая, страшная и вредная Баба Яга — моя давняя знакомая…

— Значит так, скажу я тебе, Марысечка, — вздохнула Яга. — То, что говорить не хотела. Надобно тебе найти того, кто у тебя этот дар заберет! И отдать ему! Кому он нужнее! Поняла меня? А еще вот тебе… Оберег мой… Нянюшка давала…

Мне в руку вложили какую-то странную висюльку.

— Когда совсем невмоготу станет, попроси его. Только зря не трать! Один раз помочь сможет! — послышался голос Яги. — А теперь иди!

— А почему ты старухой прикидываешься? — спросила я, глядя на чистое и ясное лицо.

— А ты представь себе! Пришел к тебе парень молодой, за попу хвать! У, какая ты красавица! А ты стоишь и думаешь, куда ж ты, уд срамной навострил? — обиженно заявила Яга. И тут же снова обернулась старухой. — А вот так вот я его за попу «Хвать!». И у доброго молодца если что и шевелится, то только волосы на голове. Все ж проще!

Глава двадцать первая. От Снегурки с любовью!

Значит, так! Мне нужно найти кого-то, кто согласится влюбиться в первого встречного!

Я завязывала на глазах повязку. Еще раз я бросила взгляд на Ягу. Моя девушка из снов снова обратилась в уродливую старуху с волосатой бородавкой на носу. Один глазу нее был подернут бельмом, один зуб был изгнан челюстью и торчал изо рта, как клык. Сгорбленная, с седым пучком грязных волос и отвратным запахом, она рассмеялась жутким скрипучим смехом. Словно соседи в очередной раз в порыве страсти со сверхкосмической и сверхкомичной скоростью изнасиловали старенькую кровать.

— Иди, Марысечка, — произнесла жуткая старуха, снова спугнув оживший кошачий труп с насиженной полки.

— Спасибо тебе, — вздохнула я, мысленно обещая приходить почаще.

Когда я вышла из избы… Точнее, вывалилась прямо в сугроб.

— Ох! Мы уж думали, что съела тебя Яга! — послышался голос Бурана. — Карачуна звали!

— Тише ты! — прорычала волчица. — Вставай, Снегурка, рассказывай! Че да как?

— Ну, сначала был «как», а потом было «че????». А вы что думали? Яга решила себя мороженым побаловать? Ха, не для нее мороженые полуфабрикаты росли, — кратко охарактеризовала я весь разговор. — А что там с Карачуном?

— Не говори ей! — рявкнула волчица, пока я закидывала ногу по морде Бурана.

— Что мне не говорить? — удивилась я, наконец-то вползая на медведя. — Так, а теперь быстро представили, что я в лес пришла с корзиночкой собирать плохие новости! И все дружно мне рассказали!

— Не угодили ему люди! Теперь вымораживать будет! — послышался тяжкий вздох Бурана.

— Он меня уже вымораживает этой мыслью! Чем не угодили? — спросила я, чувствуя, что температура снова ползет к отметке «Ядреная зима».

— Да вот посевы вовремя не убрали! В лес ходят почем зря! — перечислял Буран.

— Мне что? Опять ему «годИть» придется? — вздохнула я, понимая, что наощупь это будет весьма пикантно. — Ладно, потом разберемся! Сейчас любовью займемся! Нам срочно нам надо найти того, кому любовь нужна! Дарить ее будет!

«Безвоздмездно!» — гнусаво добавила я, прикидывая, где найти эмоционально фригидного человека, решившего вкусить все райские прелести любви.

— Да где ж его искать? — спросил Буран. — В деревне только!

— Да вот в саму деревню соваться тебе нельзя! — предупредила волчица. — Снегурок там не любят! Быстро на печь посадят!

Буран скакал по сугробам, пока я, вцепившись в него, чувствовала, словно меня болтает в темной невесомости.

— Слезай! Приехали! — послышался голос Бурана, когда мы наконец-то остановились.

— Так, деревня у нас где? — спросила я, прикидывая по запаху. — Видимо, там! Ну что ж! Будем ждать! План таков. Вы сидите, не высовываетесь. Я пока что за деревом прячусь. А вы смотрите в оба, может, идет кто!

Мы постояли немного, как вдруг послышалось: «Идет!»

— Кто? — спросила я, но мне не ответили. Я слышала шаги по скрипучему снегу.

— Здравствуйте, — обернулась я в сторону шагов. — Вы верите в любовь с первого взгляда?

Послышался странный звук, словно сдулся внезапно шарик, а потом спешный топот и крики: «Снегурка!!!»

— Вы мне тоже не понравились! — заметила я, так и не поняв, кто это был. Мужчина или женщина. Ладно, ждем еще!

— Идет! — послышался приглушенный голос Метелицы.

Отлично! Я уже слышу!

— Здравствуйте, вы верите в любовь с первого взгляда? — спросила я, вычисляя собеседника по сдавленному: «Ой!»

— Нет! — послышался испуганный писклявый девичий голосок.

— Не хотите поговорить об этом? — предложила я. — Я так понимаю, вы юная девица! Красивая, молодая… Вам явно парни нравились! Не надо скрывать, нравились! Есть шанс, что вас замуж выдадут за нелюбимого! Вот и будете жить и маяться. А тут как глянете, так сразу любимым станет! И проживете душа в душу с мужем и…

Послышался хруст снега.

— Что опять не так?! — возмутилась я.

— Это мужик был! — мрачно проворчал Буран.

Я прошлась буквально несколько шагов, чувствуя, что в темноте меня качает, как пьяную.

— Ловим на живца! Вместе с любовью предлагаем ларец драгоценностей! — вздохнула я.

— Но Карачун наказал, что ни-ни! — послышался голос Метелицы.

— А я что? Его запросто так дарю? Не корысти ради, взаимности для! — предложила я награду. Где-то в подсознании появился огромный рояль с надписью «Жадность». Я присела за него и ударила по клавишам.

— Идет! Баба идет! Молодая! — послышался голос Бурана и треск кустов.

— Девица-красавица, — елейно запела я. — Не заберешь ли ты у меня любовь?

— Л-любовь? — спросил удивленный девичий голосок.

— Вот на кого взглянешь, того и полюбишь! А чтобы взаимность была — дам я тебе ларец с серебром! Так сказать, гарантию взаимности! А?

Я была мила до «в попе слиплось».

— Тебе нужно просто согласиться, и все? — продолжала я. — Скажи: «Да!» — и я тебе ларец отдам. Ларцы на дороге не валяются!

— Помогите! Спасите!!! — вдруг заорала девица. — Снегурка возле деревни! Никому в лес не ходить! Я снегурку видала!

Хулиганы душевной девственности лишают!

Она бросилась бежать. Я слышала это по хрусту снега.

— Тьфу ты! — обиделась я.

— Ладно, не страшно! — вздохнула я, набираясь терпения. — Поступим по-другому. Старое-доброе принудительное еще никто не отменял! Короче, план таков! Мы отступаем в лес. Если кто идет — ловим, вынуждаем согласиться. И вуаля!

Я потерла ручки, занимая выжидательную позицию.

Как вдруг в лесу послышался крик: «Ау!» Кричал явно женский голос.

— Отлично! — обрадовалась я, пытаясь не промахнуться мимо медведя. — Вперед! На помощь! Заодно и любовь пристроим!

Мы летели по сугробам. Я проклинала ветки, выставив вперед руку.

— Ау!!! — кричал женский голос все ближе и ближе.

— Ау!!! — прокричал голос совсем близко.

— Аааааа!!! — оповестил он о том, что помощь была замечена.

— Ну что, девица-красавица! — вздохнула я, пытаясь по звуку определить потеряшку.

— Помогите!!! — кричала потеряшка. И явно не нам.

— Не бойся, девица, — ласково начала я. — Сейчас мы тебя из лесу выведем!

— Ой! — послышался писк. — Я встать не могу! Нога провалилась! Словно Леший проклятый держит!

— Давай руку! — потребовала я, как вдруг почувствовала, что меня схватили за руку. Так, стоп! Это не женская рука! Это…

— Ах-ха-ха! — проскрипел Леший. — Обманул я тебя!

— Семен Семенович! — возмутилась я, пытаясь вырваться.

— Послушай, девка, добра я тебе желаю! — скрипел Леший. — Только добра! И чтоб взаимно было! Что лучше? Мужик, который любит тебя? Или древнее божество, которое никогда тебя не полюбит? Счастья я тебе желаю! Поверь, я уже не первый год на свете живу! И нет ничего страшнее любви неразделенной! Поверь, девка! Маяться будешь! А ему все одно! Слез прольешь немеряно!

— Так, личинка Буратинки! — вознегодовала я, яростно выдергивая руку из деревянной руки Лешего. — А ну быстро отпустил! Сейчас повязку сниму, влюблюсь в тебя и буду тебя на старости лет допекать! Пусть жена твоя ревнует!

— Ой, не надо! — перепугался Леший.

Я не знала, что происходит вокруг. Но всячески пыталась вырвать руку из цепкой коряги Лешего.

— Испишу весь подъезд! — угрожала я. — Пойдет жена за хлебушком и узнает, что у мужа появилась любовница! Выберусь отсюда, буду звонить каждую ночь и дышать в трубку, как маньяк! Дождусь ларингита и буду признаваться в любви в трубку голосом маньяка!

— Не выберешься! — послышался голос Лешего.

Я вспомнила про безделушку, что дала Ягиня. Даже если она способна исполнить желание, то тратить его нужно на что-то очень важное! А не на разборки с Лешим!

— Мизгирь! — позвал Леший.

Я слышала вой метели. Снежинки били острыми льдинками по лицу.

— Иди сюда! Невестушка твоя что-то заартачилась! — послышался голос Лешего. — Девка! Не дури! Сама свое счастье на несчастье меняешь!

Коряги лезли к моему лицу, пытаясь развязать повязку.

Я помню, как дернулась, вырывав руку и опрокинувшись на спину, упала в сугроб. От страха, я открыла глаза, видя, как мелькнуло небо и … лицо Карачуна.

— Где? Где она? — послышался голос Мизгиря. Он пробирался по сугробам. Где-то завывала Метелица, ревел Буран.

— Ой, дуреха! — плакал скрипучим голосом Леший. — А ты! Охламон! Бегать быстрее научись! Вот! Еще одну девку загубили!

Я лежала и смотрела на знакомое лицо, пытаясь понять, что изменилось.

Меня подняли из сугроба и неловко отряхнули огромной лапищей.

— Все, все! Убираюсь! — проскрипел Леший и тут же коряга застыла, а Мизгирь попятился.

Что изменилось? Я еще не поняла! Вроде бы все по-прежнему… Я смотрела в серые глаза и понимала, что надо мной не дерут горло веселые птички, не порхают сердечки, не хочется обвешать его фотографиями всю стену и каждое утро облизывать их взглядом.

— Не поняла, — пробурчала я, пытаясь после темноты привыкнуть к свету и краскам. — А где любовь?

Я снова посмотрела в серые глаза. Мне и раньше хотелось к нему прижаться и шипеть на всех, что это мои плечи, мои руки.

Поляна пустела со скоростью звука. Может, в этом был виноват снегопад, а может что-то другое…

Ой, а вдруг это появляется постепенно? Не сразу?

Только Метель все еще завывала вокруг нас снежным вихрем.

И? Где фанфары? Насекомые в животе? Где это желание срастись сиамскими близнецами и стадом ходить в туалет? Где внутренняя инструкция, требующая приковать любимого к батарее своего сердца, вытирать соплинки, сдувать пылинки… Даже желание варить борщ до скончания веков в пятилитровой кастрюле почему-то не появилось! Может, он мне носок даст, чтобы я понюхала? Если через пять минут буду тереться об него щекой, то это любовь… По уверению моих знакомых и подруг, познавших это светлое, искреннее и радостное чувство.

Мне было обидно… До слез.

Почему солнышко ярче не светит? Где желание кружиться в снежинках и хихикать, как идиотка? Почему у меня нет желания писать его имя на каждом девственном сугробе. И вздыхать, вспоминая образ…

Хотя, может, то, про что мне рассказывали это вовсе не любовь? А влюбленность? Игра гормонов? Настроение?

— Снегурочка, — послышался голос Елиазара. Меня как-то грубовато и неловко погладили по голове.

В этот момент произошло что-то странное. На сердце словно потеплело. Как будто бы я долго не могла согреться. Но стоило ему ко мне прикоснуться, как вдруг я согрелась.

Я мысленно умоляла его не убирать руку. Это прикосновение отзывалось приятными и почему-то волнующими мурашками по коже.

В сердце стало горячо-горячо… Настолько, что мне стало как-то не по себе… Внутренний холод боролся с внутренней теплотой…

Такое чувство, словно я погружаюсь в теплую ванну после тяжелого трудового дня. А тяжелый трудовой день напоминает любовника. Он так же обматывается одеялом, закуривает и говорит: «Ну что? Тебе понравилось, детка? Давай завтра повторим?».

Мне казалось, что даже мои щеки горели. И тут впервые я почувствовала, как по щеке что-то стекает…

Промокнув пальцы, я увидела… воду… Мои слезы больше не были льдинками… Они были обычной водой…

— Это что еще такое! — прорычал Елиазар. И тут, словно в подтверждение его слов лес пронзили ледяные ветра.

Внутри меня из блаженного, приятного тепла стал разгораться настоящий пожар.

— Слезы, — растерянно прошептала я, показывая воду на пальцах. — Мне кажется, что я… я… таю…

Глава двадцать вторая. На снежных покрывалах

— Ну, Леший, — послышался грозный голос, сотрясая все в округе.

— А я откуда знал? Я не знал! Думал, как лучше! — послышался голос Лешего. Он был везде и нигде одновременно!

Я почувствовала, как меня схватили двумя руками… А я вцепилась в драгоценности на одежде мертвой хваткой.

— Иди сюда, девица, — послышался голос. Мою голову запрокинули, глядя на тающие слезы. Я почувствовала, как в мои полуоткрытые от изумления губы вдохнули холод… Его губы были так близко, и я жадно ловила каждый его морозный выдох. С минуту я дышала его холодом, чувствуя, как он растекается по мне.

Слезы стекали тающими льдинками, пока я, встав на цыпочки, глотала белоснежный дымок стужи, текущий из его губ…

Я задыхалась чужим дыханием…

В этот момент он сделал то, что казалось невозможным… Смял меня в жадном поцелуе… Он наклонился ко мне и прильнул ртом к моим губам.

Я задыхалась его поцелуем, жила им… Мне казалось, что как только поцелуй закончится, я растаю в его руках… Огромная рука лежала на моей талии, а вторая держала за мокрый от тающих слез подбородок.

Я почувствовала, как мои ноги оторвались от земли… Одна слеза упала на его драгоценный наряд. Вторая скатилась на его щеку…

Мне показалось, что его холодные губы сейчас коснутся моей шеи… Это было слишком страшно… А слезы все катились, пока руки жадно вцепились, не желая отпускать…

— Я — бог мрака, холода и смерти, — слышался шепот, пока я дрожащей рукой гладила его щеку. Снег крутился вокруг нас белоснежной пеленой. Она была такой густой, что застилала деревья, сугробы и небо…

— Бог мрака, холода и смерти не может кого-то любить… — слышался тяжкий вздох. — Для этого есть другие боги…

— Знаю, — прошептала я, глядя в серые глаза. Мои руки лежали на его роскошном меховом воротнике. Пальцы перебирали мягкий мех, на котором застыли ажурные снежинки…

Я приблизилась к его губам, схватившись за воротник изо всех сил. Мои пальцы ломали снежинки.

— Дразнишь меня? — послышался шепот, который я вдыхала. Я уже не помнила, когда и как шепот превращался в долгий поцелуй.

— Я же погублю тебя… — выдохнули мне в полуоткрытые губы. — Погублю…

Я видела, как он взял мою руку в свою медвежью лапу. Она казалась совсем маленькой, тонкой…

— Тоненькая, худенькая… Маленькая… Погублю, девочка, погублю… — слышался тяжелый выдох, пока он смотрел на мою маленькую ладошку в своей лапище.

Моя шуба сползла с плеч, и теперь зависла на локтях.

— Подумай хорошенько, — шептал поцелуй, от которого у меня разбегались мурашки по коже.

Мои руки скользнули по роскошной вышивке, прикрывающей мощную грудь. Пальцы жадно пробежались по его плечам.

Облизав покрытые инеем губы, я склонилась к его уху.

— Погуби… — прошептала я, коснувшись носом его длинных волос.

В этот момент во мне что-то сжалось, словно в каком-то бесстыдном предчувствии.

Мороз трещал, а я с ленивой истомой смотрела, как огромная рука гладит мое обнажившееся плечо. Я опустила руки вниз. И шуба с шелестом упала в снег, поднимая целый рой снежинок, тающих на наших губах.

На меня смотрели с улыбкой, гладя по щеке огромной рукой.

— Красавица моя, — прошептали губы. — Хрупкая, как снежинка. Тобой только любоваться можно. Посмотрю, полюбуюсь издали, а ты и не заметишь…

— Так ты за мной поглядывал, — улыбнулась я, гладя его щеки и роскошную бороду. Кому я там говорила, что не люблю бородатых? Обожаю!

Огромный, суровый, страшных бог таял под маленькой ладошкой Снегурочки.

— Не возбранено, — послышался голос, а на губах появилась улыбка. — Взял бы я тебя, девица, к себе прижал, на перину снежную уложил, поцелуями морозными все тело бы покрыл, лаской и стонами все высказал бы, что на сердце у меня скопилось… За муки моего ледяного сердца ты ночи напролет в руках моих то пламенела, то леденела бы… Молила б о пощаде… Чтобы тут же с ко мне с мольбою руки протянуть… Да вот только…

Он вздохнул и улыбка померкла.

— Не настоящая у тебя любовь…

Улыбка вернулась на его суровое лицо. Только теперь это была горькая усмешка.

— Любовь Весны жаркая и мимолетная, — послышался голос Елиазара. — И не любовь-то вовсе… Морок…

— Как это не настоящая? — прошептала я, чувствуя внутренний жар и требуя своего ледяного поцелуя. — Настоящая…

— Кто из нас дольше на свете живет? Я или ты? — спросил Елиазар, гладя по голове. — Твоя любовь пройдет уже к утру… И будь я простым человеком, то может и поверил бы… Но нет… Есть у богов один изъян. Мы слишком много видели за тысячи тысяч лет… Вот такой я старый ворчливый бог… Который не хочет, чтобы слезы по утру проливались…

Он стер тающую льдинку холодной рукой.

— Никто не может даровать любовь… И даже боги на такое не способны… Любовь, как костер… Пока нет дров и огня, ничего не будет. Боги могут только дров подбросить, огонь дать, но только человек сам зажигает свое сердце.

— Может, во дворец вернемся? — прошептала я.

— А что там делать? — усмехнулся Елиазар. — Я его для тебя построил…

— Тогда просто не уходи… — прошептала я, видя, как мы наклоняемся за шубой. Меня завернули в нее и усадили себе на колени, положив мою голову себе на грудь.

— Сейчас ветра холодные подуют, чтоб остудить весенний пыл, — послышался голос. Он поднял руку, как вдруг откуда-то, словно стая волков завыли страшные северные ветра. Они налетели, покрывая коркой льда каждую ветку, замораживая все вокруг.

— Но я слова свои обратно не беру… — послышался шепот, а мои плечи сжали.

— А если утром это не пройдет? — спросила я, глядя ему в глаза. — Если утром все будет по-прежнему…

— Не будет, — обняли меня, покрепче.

— Кхеу-кхеу! — послышался скрипучий лешачий голос. — Вы, губители! Губите друг друга сколько влезет! Понимаю, у вас там мороз… кхе-кхе… стоит! Да тут весь лес выморозило! Лес в вашей оргии тоже участвует? Лично я на вашу оргию не подписывался! Брррр!

— Все из-за тебя! — крикнула я, а Леший притих. Только вороны где-то прокаркали.

— Мне кажется, — прошептала я, чувствуя, как столбик термометра пробил дно. — Что я тебя сейчас изнасилую…

— Ты? Меня? — послышался смех.

— Вот зря смеешься, — вздохнула я, косясь на «обнимателя». — Ты не знаешь, на что способна прыткая и жаждущая любви снегурочка!

Я почувствовала, как на меня подули. И в этот момент на меня напала какая-то уютная дрема. Я привалилась к чужой груди и уснула. Вцепившись в его шубу, крепко-крепко.

Проснулась я во дворце, на перине. И только потом разжала пальцы. На мне была одна шуба. В руках была другая.

— У меня муж сбежал, — усмехнулась я, глядя на вторую шубу. — Сбросил шубу и сбежал! Эх! Древних богов трудно понять!

В окне что-то алело. Алая дорожка падала на инеевый пол, расцвечивая его малиновым.

— Так, первые признаки любви? — спросила я у себя, меряя температуру. — Текут розовые сопли, вместо слов сдавленный кашель от смущения, повышение температуры тела и желание улечься в постель?

Пока что, кроме какой-то внутренней теплоты я ничего не чувствовала. Мужа моего рядом не было. Чего и следовало ожидать! Зато в окне алела полоска малинового рассвета.

— Снегурка! — послышались голоса Бурана и Метелицы. — Мы беспокоились! Когда ты таять начала раньше времени, так вообще!

— Как видите, не растаяла, — пожала плечами я. — Так, а что там у нас происходит? Не поняла?

Я подошла к окну, слыша песни и какие-то народные повизгивания.

— Это что у нас за праздник? — спросила я, поглядывая на зверей.

— Да что-то люди разгулялись, — переглянулись звери. — Да мало ли что там происходит? Пусть себе поют! Не заблудились, не орут, так пускай!

— Ладно, — заметила я, подозрительным взглядом осматривая заснеженные верхушки деревьев.

Я пошла к выходу, как вдруг путь мне перегородил Буран.

— Не велено тебя никуда пускать! — проворчал он.

— Что значит «не велено»? — прищурилась я на огромного медведя. Тот смутился и вздохнул.

— Елиазар не велел тебя никуда пускать более. Сказал, чтобы ты во дворце сидела! Хватит, он сказал, неприятности искать на его голову! — прорычала Метелица.

— Так, ребята, — уперла я руки в боки. — И что? Вы меня теперь в лес пускать не будете?

— Нет, — мрачно заметили звери. Видимо, переглянувшись для храбрости.

— Ладно, — заметила я, расхаживая по комнате. Как вдруг сорвалась: «Ванечка! Миленький!»

— Аааа! — дернулся Буран, прилипнув к стене. — Что ж ты так пугаешь, то?

— Мне в лес надо! Проверить, что там такое! Может, Мизгиря ищут? — заметила я, снова прислушиваясь. Слов было не разобрать.

— Не велено! — встала на место Бурана Метелица. — Сиди во дворце! Целее будешь! Так и сказал!

— Ладно, — вздохнула я, обходя комнату по кругу. — И чем, извольте спросить, мне во дворце заниматься?

— Эм… — переглянулись Метелица и Буран. — Снежинки делать!

— Чего? — спросила я, которая в последний раз снежинки резала в детском саду. Я была еще тем маньяком!

— Видала, какие красивые снежинки? — заметила Метелица. — Так вот, ты ведь Снегурка! Можешь свои сделать! Все снегурки снежинки резали! Гляди, какие красивые падают. Это все они!

— Неужели? — удивилась я, рассматривая снежинку на шкуре Метелицы.

— Я тебе сейчас все принесу! И расскажу, что делать надо! — оскалилась в улыбке волчица. — Как только сделаешь, так сразу такие и посыплются! Научим, как их сыпать! Сколько хочешь насыплешь!

— Ме-е-еду хочется, — всхлипнул Буран. — Да нельзя!

Пока я расхаживала по комнате, мне принесли ножницы изо льда и стопку белоснежных листов.

— Поглядим, какие же снежинки наша снегурка сделает! Да, Буранушка? — приторным голосом доброй воспитательницы заметила Метелица.

— Поглядим! — согласился Буранушка после «Чего молчишь? Я тебя сейчас за попу укушу!»

Зверье улыбалось, пока я вспоминала, как резать снежинки.

— А ажурные какие снегурки делали! Прямо загляденье! Бывало, на одну снежинку недели уходили! Да, Буранушка? — пыталась подсластить пилюлю Метелица.

— Да, Метелица! — кивал Буран и вздыхал.

— Неделями сидела девица и резала, старалась…

— Так! Куда снежинку девать? — спросила я, стряхивая с колен обрезки. — Уже сделала!

— Ничего себе! Какая ты быстрая! — переглянулись звери.

Я развернула бумагу. Получился огромный блин, похожий на лаваш с дырками в виде елочки. Если на кого-то упадет такая снежинка, то он уже не встанет!

— Эм… — переглянулись звери.

— Ну… для первого раза… — протянул Буран.

— Как бы ты только начала… — протянула Метелица.

— Короче, не отчаивайся! — хором подбодрили звери.

— Так куда ее нести? — спросила я. — Чтобы снег пошел?

Никто не знал, но у меня уже в голове созрел хитрый план, как выбраться отсюда!

Глава двадцать третья. А теперь все дружно позовем Снегурочку!

— Положи под перину, — ответили звери и вздохнули. Я понесла «снежный лаваш», в который можно заворачивать сосиску или шаурму.

В этот момент возле башни послышался странный звук. На подоконник, словно коровья лепешка, упала снежинка, оставшись внушительным сугробом. Я заглянула вниз, понимая, что башня — не самая высокая, а трудолюбия мне не занимать.

Я села за следующую снежинку. За окном было слышно, как идет снег! Причем шел он натурально.

— Покажи! — потребовали зрители, втайне надеясь на мои таланты.

— Одну минутку, — высунула я язык от усердия, выводя ледяными ножницами узор.

— Старается, — с надеждой переглянулись звери. А я с усердием маньяка вырезала еще один предвестник апокалипсиса.

— Вот! — развернула я листочек. Это снежинкой можно было убивать. Я посмотрела на нее и заметила, что она получилась поинтересней предыдущей! Хищная снежинка вызвала у зверей подобие улыбок.

— Ну, еще немного и получаться начнет! — переглянулись Метелица и Буран. — Ты, главное, не отчаивайся!

Для очистки совести я будила чувство прекрасного. Говорят, что в каждой женщине есть такое. Но, видимо, оно сдохло, раз не просыпалось уже целый час.

«А он говорил, что утру пройдет… — вертелись в голове мысли. — Ага, прошло! Как же!».

И от этого на душе было как-то странно. Какая-то необъяснимая, нежная тоска накатывала на сердце, словно прибой. Я стала с нетерпением ждать того момент, когда волна тоски откатывалась обратно в глубины души и даст мне покой. Хотя бы на пару мгновений.

Следующей снежинке срочно нужна была бабушка. Чтобы она говорила ей: «Хорошей снежинки должно быть много!» и «Пока толстая снежинка тает, худая растает!» И называла ее «прынцессой». Отъевшаяся, словно на бабушкиных пирожках, она с изяществом бегемота пролетела перед глазами.

— А это только на замок распространяется? И его окрестности? Или на весь лес и деревню? — озвучила я вопрос, терзающий мою несчастную совесть.

— Везде! — сообщили мне звери. Видимо, они уже были не рады, что показали мне такой чудесный способ избавиться от любовной тоски.

Я осторожно разворачивала следующую снежинку. Она напоминала жертву маньяка, вооруженного до зубных коронок!

И вот она и ее сестры по несчастью пролетали в окне, вперемешку с предыдущими лавашами.

Глядя на следующее творение моих очумелых ручек, меня бы убила любая воспитательница детского сада, а потом уехала бы на скорой в отдельную палату.

Я опасливо посмотрела в окно, видя, как сверху вниз пролетаю коровьи лепешки снега. Наконец-то я отважилась спросить, выковыривая на бумаге треугольнички и кругляшки.

— А где Елиазар? — спросила я, старательно пытая снежинку. — Я бы хотела с ним поговорить по поводу моего заточения.

Просто сугроб набирался не так быстро, как я надеялась.

Звери переглянулись.

— Мы звали его… — заметил Буран. — Он так и не явился. Я хотел, чтобы он знал, что ты проснулась.

— Ах, не придет, — усмехнулась я, чувствуя себя искусительницей древнего божества. — Что ж…

Я посмотрела на «снежинище», решив не резать ее дальше. Ничего-ничего, после того, как такая снежинка ему в голову прилетит, он явится сюда. И тогда мы поговорим на тему: «Ляжь, поспи и все пройдет!»

Чувствуя себя злобным террористом, взявшим в заложники весь лес, я продолжала резать снежинки. И главное, что ни разу не повторилась!

Я вспомнила, как в детском саду воспитательница вздыхала и говорила, что таких снежинок, как у меня, не существует. Я тогда огорчилась. Ну, что Зоя Павловна! Хорошо смеется тот, у кого в руках ледяные ножницы.

Прошло еще полчаса. Сугроб еще чуть-чуть приподнялся. Я стала честно халтурить. И резать по две-три одинаковые одновременно.

Звери смотрели на меня с подозрением. Они подозревали, что у меня есть скрытый талант. Но он настолько скрытый, что я все никак не открываю его.

— И вот еще! — засунула я под перину десяток снежинок.

— Может, отдохнешь? — предложили мне, глядя жалобно-жалобно.

— А кто вместо меня, Снегурочки, снежинки резать будет? А? — удивилась я, клацая ножницами. — Фредди Крюгер?

Мои снежинки пора было ставить на вооружение. И присваивать им максимальную степень опасности. Или вполне можно было запугивать соседей, и проводить репетицию радиационной зимы.

Жертвы маньяка с ножницами перекочевывали под перину. Что творилось на улице, я даже боялась смотреть. Мне казалось, что лес придется откапывать.

— Жаль, что Елиазар не придет, — заметила я, вырезая очередную елочку.

Я резала снежинки весь вечер. Ну и выдержка у мужика! Мне казалось, что он втайне надеялся, что однажды я научусь вырезать маленькие красивые снежинки. Теплилась в его душе надежда. Поэтому он и не являлся.

— Помогите! Спасите! — донесся до меня женский голос.

— Чив-чив-чив, — слышались голоса воробьев, которые летели в сторону моего окна. Их внезапно смело снежинкой.

— Ой, — перепугалась я, бросаясь к окну и раздвигая рукой сугроб.

— Чив-чив-чив! — пискляво орали воробьи.

— Ну и дерьмовые погоды! — басом заметила Марфуша. Или Аленушка.

— Что случилось? — удивилась я, видя, как стая влетает в замок.

— Чивовек! Чивочек! Чичивек! — пищали воробьи, атакуя меня, словно таежный гнус.

— Снегурка, — послышался недовольный бас.

— Снегурка? — удивилась я. — Что снегурка?

Мне пришлось выслушать писклявую истерику, как в первый раз, чтобы добиться ответа.

— В лесу! — рявкнул бас. Мне казалось, что успокоительное пьет только один воробей.

— Какая снегурка в лесу? — удивилась я, глядя, как воробьи вылетают в окно. — Откуда в лесу снегурка? Или…

Я присела. Мир на мгновение перестал существовать. Просто растворился в завываниях вьюги. Снегурка, значит… Он снегурку еще одну создал… Я собрала руками сарафан, нервно и гордо сглотнув. Если бы боль в сердце можно было передать словами, то это были бы очень нецензурные слова.

— Помогите! Спасите! — послышался далекий-далекий крик.

Скрипнув зубами, я подошла к окну.

— Опять люди бабу в лес притащили, — вздохнул Буран. — А лучше б ме-е-еду…

— С чего это они кого-то в лес притащили? — спросила я, чувствуя, что от сердца отлегло.

— Ты видала, что за окном творится! Думают, что это Карачун разбушевался! — прорычала Метелица. — Вот и привели ему девку замерзать! Чтобы задобрить! Чтобы снег не насылал!

Только они не в курсе, что Карачун тут и рядом не стоял. Это дело моих золотых рученек, из попы растущих, но все-все-все умеющих.

Я подошла к окну и увидела, что на поляну выходят люди. Они просто таранят сугробы, таща за собой легко одетую девушку. Все были такие нарядные, красивые, веселые… Но хрустальный дворец они явно не видели!

— Как и положено, двенадцать верст от деревни! — послышались голоса. Ансамбль народной пенсии и румянца, утаптывал снег, распевая свадебные песни. Одна только невеста околевала в легком нарядном сарафане.

Ее подтащили к огромной елке, украшая все вокруг лентами.

— Тебе, чтоб снег прекратилси-и-и! — слышались голоса с подвыванием. — Помилуй нас! Вот тебе девица-раскрасавица! Чтобы сердце твое задобрить! Не для нас она больше песни петь будет, а для тебя. Не наши глаза радовать, а твои! Отдаем тебе девицу, а ты снега поменьше вали, а то померзнем мы в избах своих!

Обычно мне дарили кружку или блокнот. Впервые в жизни мне подарили живого человека.

— Ты смотри, Морозушку ублажай лаской и любовью! Чтобы на нас не серчал! — поучали замерзающую девушку.

— Вы что творите! — возмутилась я, глядя на бедняжку.

— Не слышат они тебя! — заметил Буран.

— Он что? Девушками жертвы принимает? — ужаснулась я, глядя на то, как трепещут на ветру разноцветные ленты, украсившие елку. И как поникла несчастная девица, привязанная к толстому стволу.

— Нет, это люди так решили, — послышался голос Метелицы. — Они сами придумывают, сами расплачиваются! Понапридумывали, что тепла Карачуну надобно. Женского. Вот и притащили девку из деревни! Красавицу выбирали! Чтобы задобрить!

— А с чего они решили, что тепла ему не хватает? — возмутилась я, не сводя глаз со странного и страшного ритуала.

— Видать, твой снег увидали! — послышалось ворчание Бурана. — И решили, что сгубить их Карачун хочет!

— То есть это я виновата, что девушку на смерть обрекают? — ужаснулась я, выгребая снежинки из-под матраса. Снег становился все слабее и слабее. Я выгребла почти все, оставив горсть чужих снежинок.

— Видали! Нравится девка наша красавица Карачуну! — послышались радостные крики людей.

— Прекратите! — орала я, свешиваясь с окна. — А ну быстро вон отсюда!

Я напоминала тетю Зою, которая имела привычку свешиваться с окна, налегая на него огромной грудью и разгонять соседских детей, вести разговоры с подругами, узнавать, что где и почем!

— А ну быстро прекратите, шаболды! — крикнула я голосом тети Зои, в надежде, что меня услышат. — Я вам сейчас руки-ноги повыдергиваю! Будете у меня все девочками бегать!

Я кричала так громко, что у самой уши закладывало.

— Сейчас тетя… эм… Снегурочка спустится! И уши вам оборвет! — кричала я.

У тети Зои получалось! В этот момент двор пустел. Даже алкоголики бежали в сторону гаражей. Не говоря про обычных детей, решивших, что вот-вот наступит полный воспитательный Ван Гог!

Но не помогало. Либо они меня действительно не слышали из-за дворца. Либо… Впрочем, тут каждая минута на счету!

— Пустите! Живо! — приказала я, бросаясь к двери. Но ни Метелица, ни Буран за мной не успели.

— Карачун сказал, ступишь за порог — беда будет! — крикнули мне вслед.

Я сбежала вниз по ступеням, слыша песни и уговоры. Бедная! Неужели ее обрекли на смерть?

— Чтобы снег прекратился, а то всю деревню завалил! — причитали люди. Их голоса становились все громче и громче. Я выбежала, а следом Буран и Метелица, растерявшиеся от такого, не успели сыграть план перехват.

Вылетев из дворца, я увидела, как трепещут заиндевелые ленты. Как натоптана песнями-плясками целая поляна возле елки. А под елкой сидит несчастная, серо-белая девушка. Даже на ресницах у нее был иней!

Я развязала веревки, стащила ее на снег. Голова безвольно повисла на плече.

Признаков жизни она не подавала. На ней была белая, каменная заиндевелая и промерзшая рубаха. Ее что? Водой поливали?

В растрепанных волосах застыли снежинки. Ее косами можно было отбиваться от волков в зимнем лесу, как нунчаками. Ими привязывали ее к сосне, поэтому они топорщились. Одна из них обломалась.

Я держала в руках косу и понимала, что шампунь для секущихся кончиков еще не придумали! Отбросив косу, я стала стягивать с себя шубу.

— Так, девочка! — растерялась я, видя почти труп. Долго же ее по лесу таскали!

— Держись! — прошептала я, укутывая ее шубу и пытаясь растереть белоснежные руки. — Держись, хорошая моя!

Покрытые инеем ресницы дрогнули, показывая, что все не напрасно. Ресницы дрогнули, пока я растирала ее своей шубой, жалею, что у меня нет теплого питья.

Только сейчас я заметила, что девушка действительно удивительная красавица. Мы с ней напоминали две фотографии. Я — «до», а она — «после». Красивое, почти сошедшее с картин лицо, огромные глазища, красиво очерченные губы, из которых вырывалось слабое дыхание. От тепла ее губы стали расцветать алым. Иней на ресницах стал таять, а глаза, цвета морской глубины открывались…

— А все мои проклятые снежинки! — прошептала я, видя, как на руках угасает несчастная девушка. — Это я виновата.

Ее бы в тепло! А где его взять? Так, погодите!

— А иди-ка ты, милая, к Лешему! — крикнула я на нее, вспоминая теплый очаг и проигранных белок.

Только я успела шубу свою с нее сдернуть, как девка исчезла.

— У меня тут что?!! — послышался крик на весь лес. — Гостиница?!!

— Мотель! — крикнула я, видя, как откуда-то из лесу взлетает стая ворон.

— Да ты с ума сошла! Мне Мизгиря с головой хватает! Усе конфеты сожрал! Чем я теперь людей кормить буду! Зайцы какать не успевают, как он конфеты трескает! — кипятился Леший, но уже где-то рядом. — Хоть бы кто грамоту мне написал на Мизгиря! Уже ничего не надобно! Просто грамоту!

— Почетная грамота, — усмехнулась я, вспоминая проделки Лешего. — Вручается образцовому лешему нашего района! За занятое первое место в конкурсе «Задолбал года!»

— Вот шутишь, да? — послышался скрип коряги за спиной. — Хорошо смеется тот…

— У кого зубы есть, — продолжила я, зевнув.

Зато девка отогреется! Нет, ну здорово я придумала! Теперь Леший обязан о ней позаботиться.

— Ты там расширяйся! — засмеялась я. — Налаживай гостиничный бизнес! У меня на твою избушку большие планы!

Я уже собиралась возвращаться во дворец, как вдруг услышала: «Семен!!! Старый пень! Ты где?!»

Судя по тому, что я слышала, голос был женским. И подозрительно знакомым.

— Швырк, швырк, — слышалось в тишине заснеженного леса.

— Чив-чив-чив! — налетела на меня стайка воробьев, атакуя информационным мусором.

— Лешему конец! — послышался бас.

Стайка тут же вспорхнула на ветку и расселась, словно обычные милые птички. Одна птичка, сидящая рядом со второй, встрепенулась и нахохлилась и попыталась отпрыгнуть.

— Куда намылился? А греть меня кто будет? — послышался бас. — Сегодня твоя очередь!

И птичка придвинулась обратно.

— Аленушка? Марфуша? — удивилась я, глядя на плюгавенькую пичужку.

— Малуша, — послышался бас.

— Очень приятно, — кивнула я, глядя на Малушу.

— Семен! Старый хрыч! — слышался голос уверенной в себе женщины. — Ты где?!

— Прошу тебя, — внезапно зацепилась за мою шубу ветка. — Снегурочка, милая, я очень тебя прошу… Не говори жене, что я леший. Она этого не переживет. У нее сердце слабое!

— Семен! Если ты еще живой, найду и убью! — слышался голос той, которая знала наш номер наизусть. Интересно, как она попала сюда? Наверное, так же, как и я!

— Я не шучу! — послышался швырк-швырк по снегу совсем близко. — Найду и убью!

С елки упал снег. На поляну вышла укутанная дама, таща за собой надувную ватрушку. Там были одеяла и еще какая-то дребедень.

— Я очень тебя прошу, — скрипел пенек рядом, протягивая ко мне свои веточки. — Пусть домой возвращается! Скажи ей!

В руках у супруги Семен Семеновича был фонарик на батарейках. Его свет шарил по елкам. Как будто первое место, где может оказаться Семен Семенович — верхушка ели.

— Семен!!! — заорала она. — Вот попомни мои слова! Если ты сейчас же не отзовешься, я тебе туалетную бумагу подавать не буду! И очки твои клеить тоже! И канал переключать! Как смотрела свой сериал, так и буду смотреть!

Фонарик высветил меня. Я едва не ослепла, видя, как лупит мне в глаза прожектор.

— Семен! Я очки дома забыла? Это ты? — с подозрением спросила несчастная жена Семен Семеновича. — Нет, кажись, не ты!

— Я прошу тебя… — скрипнул пенек.

— Слышь, девка ты или парень, не вижу! Ты мужичка здесь не видал? — заметила укутанная в несколько пуховиков жена Семена Семеновича. — Такой плюгавенький… В куртке теплой! Ой, не вижу без очков! Семеном зовут…

— Видела, — усмехнулась я, с вожделением глядя на ватрушку и фонарик.

— Ты что? Сдать меня решила? — послышался перепуганный голос Лешего.

— Вот такой невысоконький? Да? Облезленький? — послышался голос дражайшей супруги. В нем было столько надежды, что мне снова очень-очень захотелось найти Носка. — А то его искали-искали… Даже девушка пропала в лесу! Потом девушку искали… Так и не нашли! Как в воду канула! Так все и бросили!

Не может быть! Это же я! Значит, меня тоже искали? Вот что значит неудачный поцелуй на морозе!

— И я вот сама решила его найти! Звала-звала! — на меня смотрели близорукие глаза боевой бабушко-единицы. Я лично с ней не общалась. Это делали кураторы поиска. Но что-то мне подсказывало, что Лешему стоит переехать в другой лес. И как можно скорее…

— Где ты его видала, девонька? — спросила супруга Носка, кряхтя и таща за собой целый воз.

— Эм… Да вот, неподалеку… — отмахнулась я.

— Значит, я успею его догнать и убить! — кивнула бабушка. В этот момент дерево рядом проскрипело так жалобно, что даже бабка прищурилась. — Он же ушел, таблетки свои не взял, что доктор прописал! Вот я все несу!

Она открыла одеяло, а там была целая гора таблеток.

— А то вдруг ему плохо станет? — продолжала супруга Носка, проваливаясь в сугроб.

Дерево опять проскрипело. И я поняла. Лешему уже плохо.

— Он же у меня болезный, — сетовала бабка. — Давление у него скачет! А еще недавно врач сказал, что у него… белочка!

Ах, у Лешего белочка? Ничего себе!

— Лежит себе и про каких-то белок бормочет. Я же сразу скорую вызвала. Сказали, что белочка! Я ему говорю, не пей! А он что? — жаловалась супруга Лешего, которая не подозревала, что «старый пень» — прямо в точку.

— А он говорит, что не пьет! А я ему — вообще не пей, родненький! Я же о его здоровье забочусь! Найду — убью! — послышалось сопение. — Он же у меня запорами страдает! Вон сколько таблеток выписали! Как возьмет детскую книгу про лес, так и засядет на четыре часа в туалете! Я ему говорю: выходи! А он отмахивается! Ну я ему и говорю, что к доктору пора!

— Ой, кошмар-то какой! — причитала я, идя рядом.

— Не слушай ее, — скрипели деревья. Но, кажется, понимала их только я одна. — Это я на картинку смотрел. По лесу скучал!

— А еще у него проблемы с почками, — вздохнула жена, пока я впряглась в ватрушку. — Постоянно стонет: «Почки, мои почки!» Вот и прописал ему доктор! От почек! Очень хорошее средство! Мигом почки лечит! Только начинаешь заваривать, а они уже почти как новенькие! Я еще даже не процедила, а почки уже болеть перестали!

— У меня почки не набухали! А уже почти май был! — проскрипело ближайшее дерево. — У всех, значит, набухли, а у меня нет!

— И ревматизм у него! Постоянно ныл ходил, что лапы ломит! — причитала бабушка.

— Это у елей от снега лапы ломит! Обламываются под тяжестью! — скрипел Леший.

— А как он ночью стонет! Норку ему подавай! Хотя мужик он уже все! Доктор сказал, что все, — сокрушенно вздохнула супруга. — А ему … тьфу ты! … норки всякие снятся!

— У меня мышиных нор не хватает! — проскрипел Леший. — Мышей у меня восемь тысяч девятьсот штук… Ой, уже девятьсот восемьдесят. Погоди! Информация устарела! Девятьсот девяносто…

— А однажды про сучок плакал. Говорит, что теперь с сучком-то делать? А я ему говорю, что возраст уже! — сетовала бабушка. — Куда ж тебе сучок-то  нужен?

— Это у меня дерево любимое заболело. Ветку кто-то обломал! — скрипнул пень, мимо которого мы шли.

— Что ж я без него делать буду? — всхлипнула бабушка. Она остановилась и разревелась. — Кто ж мне еще жизнь отравлять будет? И старость? Как зашла в дом, а там никто диваном не скрипит и не кашляет! Тапками никто не шоркает! «Ась-ась!» —   не переспрашивает! Газету никто не отбирает! Кружки чистые! Лекарствами не пахнет! Найдите его, прошу вас… Не могу я без него! Всю жизнь вместе прожили…

— Прости, Леший, — выдохнула я тихо-тихо. — Но так с женой нельзя!

— Ты что творишь! У меня ж там… — послышался ужасный скрип.

— А идите-ка вы к Лешему! — крикнула я.

— Ты чего это! — возмутилась супруга, как вдруг она исчезла.

Повисла тишина, которая вдруг разразилась такими криками: «Ах, вот ты где, паразит! Я тут, значит, весь лес прочесываю! А что это за шаболда с тобой! А ну марш отсюда! Так я и знала! Не просто так тебе норки снятся! Ишь, молодую нашел!»

Я вжала голову в плечи, радуясь, что Носки наконец-то нашли друг друга.

— Ну я тебе еще припомню! — скрипнула старая колода. — Ой, Снегурочка! Припомню!

Глава двадцать четвертая. Лесной баболов

Я подобрала шубу, пытаясь скрыться с места счастливого воссоединения двух влюбленных.

— Ах ты! Старый пень! Сучок заработал? Да? Ну я вижу! — послышался сварливый голос жены.

— Послушай меня! Я должен тебе признаться! — возмущался Семен Семенович. — Посмотри на меня внимательно! Ну! Зеленая борода с ветками! Одежда наизнанку? Знаю язык зверей и птиц! Живу в лесу…

Повисла тишина. Даже птицы притаились.

— Скажи, Белла Болеславовна! Скажи громко! — послышался голос Семена Семеновича.

— БОМЖ!!! Ты — бомж!!! При живой жене! Как тебе не стыдно! Из-за тебя девочка пропала! А ты, старый маразматик, адрес забыл! — выкрикнула Белла Болеславовна. — Девочку жалко! Молодая совсем! Делать ей было нечего, как по лесу бегать за тобой! Сказали, что под лед ушла! Аквалангистов вызывали! Так и не нашли, бедненькую! А ты тут, старый мухомор старый, с девками тут сидишь!

— Я не девка! — послышался бас Мизгиря.

— Нашла чем гордиться! — выкрикнула Белла Болеславовна. — А вот и вторая шаболда!

— Беллочка, милая, не доводи до смертоубийства! Леший я! Леший! — взмолился обладатель черного пояса по пряткам от жены. — Без леса жизнь мне не мила!

— У тебя вон какой лес на подоконнике! Че смотрите, шаболды! — бушевала Белла Болеславовна.

— Я не шаболда, я — Мизгирь! — послышался возмущенный мужской голос.

— Я все равно очки дома забыла! Это тебя и спасло! А то увидела бы сразу, что красивая — мигом переубивала! — возмущалась Белла Болеславовна.

Я брела, как мне казалось, в сторону замка. Скандал бушевал такой, что лес в любой момент мог осиротеть!

Когда притащили снегурку, он не появился… Когда я спасала снегурку, он не появился… Когда я резала огромные лепешки снежинок, он тоже не появился! Когда я разбиралась с женой лешего, он тоже не пришел… Неужели все были правы? И древнему богу действительно плевать на маленькую снегурочку?

Я прошла совсем немного по заснеженному лесу, как вдруг услышала свирель. Она была такой нежной, весенней, казалось, у меня в руках букет подснежников.

Прислушавшись, я замерла, не понимая, откуда в зимнем лесу есть свирель?

И как неизвестный игрок не примерз к ней?

Свирель яркими красивыми переливами заставляло сердце замирать.

— Кто это? — спросила я, мысленно листая список знакомой нечисти. Но там не было пометки «имеет музыкальное образование по классу дудочки».

Музыка была завораживающе-прекрасной.

Но было в этой прекрасной музыке что-то тревожное!

Во-первых, мне было очень интересно, какой оркестр потерял своего… «сопилочника». И не замерзли у него сопла на таком-то холоде!

При мысли о том, что где-то по лесу бродит неизвестный саблезубый флейтист-дудочник, мне стало страшновато. Суровость этого мужика должна зашкаливать, раз он способен целовать флейту или что у него там на таком морозе, не обращая внимая на сопливые бивни!

И тут я увидела, как с ветки елки, где висела огромная сосулька, капнула сверкающая капля.

— Весна? — удивилась я, мысленно мечтая натыкать одну красавицу в календарь. Сейчас же конец декабря! Какая весна? О чем вы?

Сосульки подтаивали, а я пятилась подальше от мелодичных звуков дудочки, чувствуя, как душа сворачивается, а потом разворачивается весенними переживаниями.

Иногда бывает такое чувство, словно душа развернулась белоснежными крыльями, мечтающими взлететь над всем миром. И вот сейчас я чувствовала что-то похожее.

Таинственные звуки пугали меня, поэтому я мечтала побыстрее добраться до ледяных чертогов и спрятаться там!

Внезапно мелодия поменялась, а я замерла возле расцветающей поляны. На поляне медленно сходил снег. А невидимый для меня дудочник играл веселую мелодию.

— Кто здесь? — крикнула я, в надежде, что мелодия прервется.

Снег сошел, а я увидела, как поднимаются первые цветы…

Мне казалось, что я ушла далеко-далеко, но нет! Я сделала всего лишь два шага назад, стоя на самой границе снега.

— Весна? — удивилась я. — Тебя что? В календарь носом натыкать?

Опомнившись, я бросилась бежать подальше от проталинки.

Как вдруг мелодия изменилась. Очнулась я снова стоящей у границы этой страшной, оттаявшей поляны. Если бы я не уцепилась за деревце, то, наверное, уже шагнула бы на нее.

К проталине вели мои следы. Мне показалось, что я еще медведя снесла по дороге, пока добиралась сюда!

Музыка притихла. Невидимый музыкант взял передышку.

Подобрав шубу, я бросилась прочь!

— Метелица! Буран! — крикнула я, налетая на медведя.

— Буранушка! — обняла я медведя, тиская его изо всех сил. На меня смотрели ошалевшие медвежьи глаза. Это был не Буран.

«Пустите! Злая тетя!» —   умоляли медвежьи глаза, а я пустила. Теперь на один способ спастись от медведя в лесу стало больше!

— Метелица! Буран! — выбежала я на поляну, видя моих припорошенных снегом друзей.

— Ты где пропадала, Снегурка? — ужасалась Метелица. — Мы уже звали, звали… И тебя звали, и…

Волчица осеклась. Буран нахмурился.

— А он не пришел, не так ли? — усмехнулась я, как вдруг снова послышалась свирель.

Очнулась я метров через десять, когда свирель снова стихла.

— Ну и кусаешься же ты, Снегурочка… — потирала лапу Метелица, глядя на меня с удивлением.

— Да она меня чуть пополам не сломала! — заметил басом Буран.

Я? Кусаюсь? Да я, между прочим, интеллигентная девушка. И я бы никогда и ни за что бы не стала ку…

Дудочка заиграла снова, а потом стихла. Впервые в жизни я очнулась, таща на буксире огромного упирающегося медведя и волчицу. Судя по борозде, которая осталась в снегу, тащила я их через всю поляну.

— Ты куда?! — кричали мне звери.

Я недоверчиво смотрела на свои хилые руки, а потом на Бурана. Мне явно что-то не договаривают!

— Вы слышите? — тревожно прислушалась я. Но дудочка как назло не играла. — Мне нужно срочно в ледяной дворец. У нас есть амбарный замок? Если есть, то он очень пригодиться!

Я уселась на Бурана, прислушиваясь. Раньше я не замечала у себя такой непреодолимой любви к музыке.

— Быстрее! — переживала я, гладя Бурана, который штурмовал сугробы моего собственного изготовления. Я оглядывалась, покрепче цепляясь в медведя. Рядом бежала волчица, а за ней тянулся шлейф снежинок.

И снова я услышала дудочку, от которой внутри что-то перевернулось!

Как только звуки стихли, я очнулась лежащей на снегу. Я не просто лежала. Меня тащили по сугробам за шубу. Эдакая упряжка из мишки и волчицы.

— Да фто ф ней такое? — слышался голос Метелицы. Протащили меня почти метров двести! Асфальтоукладочная Снегурочка оставила после себя приличную дорогу.

— Что происходит? — внутри назревала паника. Я впервые столкнулась с таким! Конечно же, я любила музыку, но не настолько, чтобы превращаться в чудовище, готовое валить лес ради того, чтобы приобщиться к прекрасному!

— Ребята, — лихорадочно вцепилась я в зверей, чувствуя, что это все происки весны. — Я не знаю, что происходит, но как только я слышу дудочку, я за себя не отвечаю… Вы уж извините, если сильно… ударила…

— Скорее, искусала, — мрачно заметила Метелица. — Мы тебя как санки тянули две поляны!

— Да ладно, — сгреб меня в охапку Буран, таща сквозь сугробы. — Меня ты укусить не успела… Я убежал!

— Тебе же говорили сидеть в ледяном дворце? Говорили! — прорычала волчица, пока я пыталась взять себя в руки. Как вдруг…

Я даже не успела закрыть уши.

По уверению зверей, я показывала такие приемы тхэквондо, что связываться со мной было себе дороже.

Когда я очнулась, я уже была во дворце. Мною пересчитывали ступеньки, затаскивая в мои покои.

— Фу-у-у! — выдохнула волчица, приваливаясь к медведю. — Дотащили!

На меня смотрели странными глазами, словно что-то подозревали.

— Ну, не щадите! — мрачно вздохнула я, чувствуя, как раскалывается голова.

— Ты лучше глянь в оконце! — возмущались звери, зализывая раны.

Я высунулась в окно. Там было тихо. Была видна дорога, по которой меня, видимо, тащили. Зато почти возле дворца лежал медведь. Незнакомый… Вероятно, дохлый!

— А это тоже я? — спросила я, глядя на бедного мишку. — Мишку тоже я?

— Он просто случайно оказался на твоем пути, — уклончиво заметили звери. — Сейчас отойдет, убежит… Просто ты на него как бросилась!

— А деревья? — выглянула я, посматривая на свои хрупкие руки.

— Не! Сосна сама по себе рухнула! Ты просто шубой за нее зацепилась и тащила ее с самого леса… — послышался голос сзади.

А мне было так стыдно… Это какие-то чары!

— К белкам лучше не подходи! Они на тебя обижены! — предупредил Буран. — И откуда в тебе такая силушка?

— Я вообще на такое не способна! — возмутилась я, чувствуя, что на меня наговаривают! Вы посмотрите на мои хилые ручки? Разве они способны совладать с медведем?

— Нет, — заметили звери. — Зато ножки!

И переглянулись.

Ой…

Что это за странная дудочка? Может, это очередные происки Весны?

— Опять… — замерла я, чувствуя, как меня отключает.

Дудка перестала играть, а я очнулась почему-то на улице, придавленная Бураном. Огромный медведь лежал на мне и орал: «Держу!!!»

— Ты это! Прекращай из окон прыгать! А то мы не поспеваем! — ужасался Буран. Взмыленная Метелица только-только выбежала из дворца, хватая меня за шубу и пытаясь затащить обратно.

— И сосулькой тыкать прекращай! А то схватила и начала: «А ну быстро отошли!» —   опасливо смотрела на меня Метелица.

— Я честно! Я не хотела! Я бы вас никогда не обидела, — обняла я медведя и волчицу. — Просто… эта страшная дудочка… Я видела поляну, которая оттаяла… И как только играет дудка, я снова оказываюсь у этой поляны… Не понимаю, что происходит! Леший занят личной жизнью, Весне еще рано, Ягиня на такое не пойдет! Кто же это?

У окна дежурил Буран. Метелица держала пост возле двери. Я вцепилась в кровать, стараясь держать себя в руках.

— Опять, — прошептала я, успевая закрыть уши подушкой. Даже сквозь нее я слышала мелодичную музыку, которая вдруг резко оборвалась.

— Нет! — послышался страшный крик.

Я бросилась к окну, видя, как из лесу в одной легкой рубахе вышел… светловолосый парень. Он выронил дудку и упал на колени, глядя на заиндевелые ленты. Его руки прикасались к пестрым лентам, украсившим елку.

— Сестрица, нет! — зарыдал парень, пряча лицо в руках. — Сестрица… Милая…

— Так вот он! — ужаснулась я, глядя на паренька. Он не был похож на маньяка, который специализируется по Снегурочкам!

— Не ходи!!! — предупредили меня, пытаясь загородить проход.

— Отомщу! Всем порождениям холода отомщу, — зарыдал парень, прижимая к лицу ленту. Как ему было не холодно в одной рубашке, для меня оставалось загадкой!

Я не выдержала, бросилась из дворца.

— Значит, это ты играл на дудке, — начала я, видя, как юноша обернулся. Одет он был бедно. На плече у него была старая кожаная сумка, а рядом на снегу лежала та сама дудка, которую он сгреб рукой. В глазах парня сверкнули слезы.

— Ты кто вообще такой? — спросила я, слыша, как за мной бегут Буран и Метелица.

— А ты кто такая? — дерзко спросил парень. Холодный ветер обдувал его рубашку. Вид у него был простоватый. Волосы светлые, кудрявые, нос картошкой, глаза большие… Прямо сказочный Иванушка из детской книжки.

— Я — пастух! Меня Лелем зовут! А ты… — посмотрел на меня нехорошим взглядом Лель. — Я знаю, кто ты…

Он потянулся за дудкой.

— Ты — Снегурочка! Порождение стужи! — произнес он, растирая рукой слезы. — Ничего! Раз забрал Карачун у меня сестрицу, так я заберу у него Снегурку.

— Сестрицу? — удивилась я, вспоминая девушку, привязанную здесь. — Погоди! Это не та девушка, которую здесь привязали?

— Она! — сверкнул глазами Лель, поднося дудку ко рту.

— Я знаю, где она! Она у Лешего! Я ее к Лешему отправила, чтобы не замерзла насмерть! — выкрикнула я, видя, как Лель на секунду замешкался с дудкой.

— К Лешему? — удивился Лель, глядя на ленты, потом на меня. — Не врешь?

— Кормят там не очень, но зато тепло! — вздохнула я, с ужасом глядя на его дудку. Ничего себе дудочка у пастушка! — Так что жива твоя… сестрица… А ты почему не помешал им? А? Раз такой заботливый?

— Как снег повалил, стали девку на деревне выбирать! — заметил пастух, вертя в руках дудку. — А мою сестру жених бросил… Вот и взяли ее… Сама просилась! А я… Я скот пас… Не успел! Вернулся, а ее уже в лес увели!

— Зимой? Скот пас? — удивилась я, глядя на пастуха с недоверием.

— А что такое? — дерзко заметил Лель, поигрывая дудочкой в руках. — Смотри! Только в сторону отойди! А не то растоплю ненароком!

Он заиграл, а я стала медленно отходить в сторону. Снег под ногами таял, а прямо из земли появлялись первая трава…

— Ничего себе! — ужаснулась я, приподнимая шубу. — Только я прошу, не играй больше ту мелодию! Иначе…

— Леший! Хозяин! — крикнул Лель, удивляя меня все больше. — Сестра моя и правда у тебя?

— У нас!!! — внезапно послышался голос Беллы Болеславовны. Он был таким громким, что его слышал весь лес. — И жоних ее у нас! У нас тут профилактическая беседа на тему семейных ценностей! С рукоприкладством! Так что не мешайте воспитательно-пытательному процессу!

— В девицах скромность я ценю превыше бесстыдства! И робость взгляда, и пугливый трепет. Чтоб не двумя руками обнимала, а одной! — послышался возмущенный голос Мизгиря.

— Я тебе сейчас руку оторву! И жену будешь одной рукой обнимать! — послышался суровый голос Беллы Болеславовны.

— А ведь он прав! — поддакнул скрипучим голосом Семен Семенович.

— Ты помнишь соседского мопса? — послышался строгий голос Беллы Болеславовны.

— Помню, — опасливо ответил Леший.

— Еще одно слово, и вы станете на одно лицо! — рявкнула Белла Болеславовна.

— Все! Молчу! Молчу! — стушевался Леший.

— Так, на чем мы остановились? — голос становился тише, пока не растворился в завываниях метели.

Мы стояли возле моего дворца. Ледяной ветер трепал простую рубахи кудри.

— Только я прошу тебя! Не играй ту мелодию! Хорошо? — попросила я, радуясь, что все нашли друг друга! Не зря я тогда девочку отогрела! Не зря ее к Лешему послала!

— Иначе растаешь? Ладно, за то, что сестрицу спасла, не буду! Смотри! — рассмеялся пастух. Он снова поднес дудку, играя… А я с удивлением отходила вместе со снегом, глядя на то, как посреди зимы расцветали цветы. Это было так удивительно, что я застыла на границе снега, любуясь маленьким островком весны.

Где-то в избушке Лешего бушевали страсти.

Я уже собралась опасливо уходить! Мало ли, что у этого пастуха на уме!

Вдруг позади меня послышался голос Леля. Он стоял посреди маленькой полянки.

— Держи! — крикнул он, а я обернулась. В меня прилетел букет… подснежников.

— Не может быть, — обалдела я, глядя на весенние цветы. Я была уверена, что никогда больше не увижу подснежники, а тут… целый букет.

Я никогда не питала слабости к первоцветам. Но сейчас я смотрела на них, словно зачарованная!

— Я знаю, что век Снегурочки короток. И с первыми весенними лучами тебе растаять суждено, — послышался грустный голос пастуха, пока я собирала цветы. — Вот тебе маленькая весна… За сестрицу мою…

— Спасибо, — удивилась я, зарываясь лицом в букет первоцветов. Маленькие льдинки стекали по моим щекам, падая в цветы. Мои руки дрожали, но не от холода. Я была уверена, что никогда не вдохну аромат цветов…

Прижимая к себе букет, как драгоценность, я шла в ледяной дворец. Это было настолько чудесно, что у меня сердце замирало. А льдинки слез катились не переставая.

Я нашла что-то похожее на ледяную вазу и поставила в нее подснежники. Они были такие маленькие, такие славные, что я лежала на столе и смотрела на них… Где-то блестели драгоценностями ларцы, а я гладила нежные цветы, вспоминая то самое весеннее настроение, от которого хотелось влюбиться с размаху в первого встречного.

Это был самый лучший подарок, который я когда-либо получала!

Несколько раз я теребила их рукой, чтобы убедиться в том, что они настоящие.

— Невероятно, — вздохнула я, улыбаясь каждому цветку. На ледяном столе, в ледяной вазе под завывания вьюги, нежные весенние цветы выглядели, как маленький лучик тепла.

— Ты погляди, — послышались голоса зверей, когда я с непередаваемой нежностью смотрела на подснежники. — Неужто пастух приглянулся?

— Нет, вы не понимаете, — вздохнула я, вспоминая красивые плечи, холодный взгляд и нежные губы. — Это моя маленькая весна!

Не знаю, сколько времени я провела, тормоша цветы и задумчиво вспоминая все весны, которые я пережила. Их было не так много.

В странном, мечтательном настроении я улеглась спать. В жизни было столько вещей, которые я раньше не замечала!

Утром я проснулась и бросилась к цветам. Но они уже замерзли. Безжизненные, осунувшиеся, они висели по ободку вазы, словно носки на веревке.

Моя рука приподняла мертвые цветы, которые безжизненно поникли. Стоило мне только вздохнуть, понимая, что в таком лютом холоде им не место, как вдруг я услышала дудочку.

Она играла совсем неподалеку, удивляя меня все больше и больше.

— Снегурочка! Выходи! — послышался звонкий голос. Лель осматривался по сторонам, не зная, где меня искать.

Я удивленно высунулась в окно. А мячик не сбросить, нет?

Пастух стоял посреди поляны, оторвав от губ простоватую дудку.

— Что случилось? — спросила я, свешиваясь из окна.

— Не слышит он тебя! Ой, Елиазарушка зол будет! — послышался голос Бурана.

— Ты скажи ему, чтобы не приходил! — опасливо заметила Метелица.

— А вы думаете, я собираюсь сказать ему что-то другое? — удивилась я, видя, как пастух уходит в лес. Я сидела и слушала дудочку, а потом, когда она прекратила играть, я осторожно вышла из ледяного дворца. На границе между поляной и снегом лежал букет цветов.

— Попалась, — послышался смех Леля. Он вышел из-за дерева. — Не знаю, как тебя благодарить за сестру. Не чаял ее живой увидеть. Уже думал, стадо в лес заведу да в лесу и оставлю. Чтобы неповадно было!

— Это что за заигрывания? — возмутилась я, уперев руки в боки. — Тоже мне оркестр соблазнения!

— Чудно говоришь, — произнес пастух, поглядывая на дудку. — Думал я о тебе. Жалел, что весну не увидишь. Вот и решил каждый день приходить и немного весны тебе дарить.

Мы разговаривали стоя каждый на своей границе. Я стояла на снегу, зато вокруг Леля вовсю пробивалась молодая травка.

— Лови! — послышался голос. — А вот тебе и осень!

Я с удивлением поймала красное, спелое яблоко, чудом очутившееся в моих руках. Я укусила его и…

— Тьфу! — сплюнула я, чувствуя, словно жую кору вприкуску с лешачьим шоколадом.

— Что такое? — сердито смотрела я на надкушенное яблоко. — Эх, видимо, потому что я больше не человек.

— Не приходи больше, — вздохнула я, глядя на пастуха. Что-то мне подсказывало, что кому-то эти визиты не понравятся!

— От чего это? — усмехнулся он, перебросив котомку на другое плечо. — А если ты мне понравилась?

— Так, — выдохнула я, вспоминая извечную женскую фразу, убивающую наповал любую мужскую надежду. — Дело не в тебе. Дело во мне! Понимаешь, я люблю другого!

Я осмотрелась. В неподалеку лешачья кондитерская фабрика открыла новый цех. В сугробе сидел зайчишка и старательно штамповал лакомства.

— Я сегодня люблю, а завтра разлюблю. И что с того? — пожал плечами Лель.

— Я, конечно, благодарна за цветы, но я искренне прошу тебя не приходить! — твердо сказала я, глядя на заснеженные шапки елей и сверкающие сосульки.

— Хочу прихожу, хочу нет! — так же беззаботно ответил еще один кошмар моей жизни.

Мне было искренне жаль пастуха! Я не испытывала к нему ничего, кроме благодарности за подснежники.

— Я предупредила, — бросила я, лихо отбрасывая шубу.

В этот момент мне показалось, или повеял ледяной ветер…

Мне было искренне жаль пастуха. Не хотелось бы, чтобы он тут… Я обернулась и зыркнула на него, недовольно сопя.

— Своих проблем хватает, а тут еще… — задирала я шубу, пытаясь попасть ногой в свой след.

Лес затих, словно в ожидании чего-то. Изредка из избушки Лешего доносились профилактические беседы на тему семейной жизни. Горький опыт передавался ударными темпами. Обычно после этого слышалось кряхтение: «Ай, больно же!» Белла Болеславовна была беспощадна, как танк Т-34.

— Вот заладил! Обеими, руками обнимала? Да? А надо было сколькими? — иногда проносилось над лесом.

— Румянцем стыдливым ее щеки должны быть покрыты! — спорил с ней Мизгирь, обретя союзника в виде Лешего.

— Я тебя сейчас так румянцем покрою! — бушевала Белла Болеславовна. — Прямо такой румянец выберу! Я всю жизнь на заводе проработала! Поверь, когда я ругалась, у мужиков румянец появлялся!

Весь оставшийся день было тихо. Новый букет стоял в вазе, заставляя меня рассматривать и трогать каждый листочек и каждый лепесток. Я не знала, что в этом такого удивительного. Но улыбка не сходила с моего лица, пока я слушала скандал в лешачьей избушке.

Если бы Белла Болеславовна вела телевизионный проект про отношения, то участники влюбились бы друг в друга уже на шестой минуте. Лишь бы его покинуть!

— И глаза прятать должна, — упирался Мизгирь, которому срочно требовалась сосулька.

— И на кой тебе такая снежная баба нужна? А? — раздавался, словно гром голос Беллы Болеславовны. — Все нормальные мужики своего кукушонка в тепло засовывают, а ты у нас в холод стремишься? Вон, иди и с размаху в дерево влюбись! Может, поумнеешь!

— Румянцем стыдливым любовь ее прикрыта, и прячет взор она смущенный, — твердил Мизгирь.

Либо эти крики доносились слишком громко, что местные подумали и решили не идти в лес. Или лютая стужа, потрескивающая среди деревьев, отгоняла местных от поиска приключений на Снегурочкину попу. Вот что странно. Приключения ищут они, а нахожу я!

Я проснулась от того, что неподалеку снова заиграла дудочка.

— Опять? — выдохнула я. — Да ему что? Приключений в жизни мало? Могу и поделиться! Переложить с больной попы на здоровую! Или перевесить!

Я спускалась по ступеням, закатывая рукава и глаза.

— Тебе что было сказано! — топтала я сугробы, видя пастуха на огромной протаявшей поляне. На этот раз он пришел не один, а с коровами. Они щипали только-только проклюнувшуюся травку, отбивая себе бока хвостами. Их было столько, что не сосчитать.

— Я же сказал! Хочу — приду, не хочу — не приду! — послышался беззаботный смех. Лель отложил дудочку. Рядом с ним проклюнулись цветы, которые он сгреб рукой. — Держи букет, Снегурочка!

— Так, хорошо! Работаем по проверенной схеме! — выдохнула я, не желая плясать под его дудку. — Иди-ка ты к Лешему!!!

Повисла тишина. Но пастух, как был на месте, так и остался. Он всего-лишь рассмеялся, поглаживаю дудку в траве.

— А ничего, что Леший — один из моих покровителей? — рассмеялся Лель. — Так что послать меня к нему не удастся!

— Тогда твои проблемы, — заметила я, понимая, что и послать некуда. Вряд ли здесь есть нечисть по имени Попа. А так же ее родственники — окрестности разного пола.

— Ты хоть понимаешь, что будет, если Карачун тебя увидит? — заметила я, прислоняясь к дереву. Подо мной был снег, зато на поляне уже вовсю буйствовала весна. — Он тебе спуску не даст!

— Не одна ты с древними богами знаешься, Снегурочка, — снова рассмеялся Лель. Он подбросил в руках дудку.

— Весна? — ужаснулась я, вспоминая полянки.

— Да нет же! — заметил Лель. — Про Велеса слышала?

Я знала про стоматологическую клинику с таким названием. У нас, на углу.

— Вот, он над всеми животными, чародейством и природой хозяин. На зиму он Чернобогом оборачивается. А по весне обратно в Велеса! Так и говорят, что Велес обернулся! — рассказывал пастух, гладя дудочку.

Я сама не заметила, как уселась в сугроб возле дерева, слушая пастуха.

— Вот когда Велес обернется, то в лес ходить нельзя! — продолжал пастух, удивляясь, как это я не знаю таких простых вещей!

— Не приходи, пожалуйста, — пыталась убедить я Леля. На снегу уже лежал букет, расцветая буйством весенних красок.

— Пойду я! Стадо гнать надо! — помахал рукой на прощание Лель, а я взяла букет. Еще маленькая весна в мое царство снега и льда.

— Эй, Снегурка! — послышался голос, на который я обернулась. Передо мной стояла Белла Болеславовна. На ней был камуфляж мужа, дутые валенки и несколько сползающих штанов.

— Дело есть к тебе! — заметила жена Лешего. — Помощь твоя нужна! Мизгирь все тобой икает. Невеста его все глаза выплакала! Я тут думала и придумала!

Глава двадцать пятая. Снегурочку заказывали?

Я стояла и не верила своим глазам. Белла Болеславовна выглядела так, словно собралась на войну с грибами.

— И вы смирились с тем, что ваш муж — Леший? — удивилась я.

— Да хоть пень-колода! Живой? Живой! — махнула рукой в варежке мужественная женщина. — Лучше б домовым был! Сидел бы дома, смотрел телевизор, чесался бы на всю комнату и пердел луком! Я в своей жизни такого повидала, что ничему не удивляюсь! Я же его специально в город забрала в молодости. Чтобы всей деревней искать не приходилось. А то его уже искать стали, чтобы прибить ненароком. Помню, бабка одна мне говорила, что-то не так с твоим мужем! Вечно одежу навыворот носит, в лес уходит. Но кто ж ей верил?

— Что мне нужно сделать? — спросила я, представляя рыдающую невесту. Я бы не выдержала, когда мужик через слово другую бабу вспоминает!

— Мы тут на праздник Снегурку заказать решили! Не боись, расплатимся! Мы тебя в гости пригласим! На Новый Год Семен Семеновича, — отозвалась Белла Болеславовна.

— Новый Год Семен Семеновича? — удивилась я, вспоминая хитрую скрипучую корягу.

— Новый Год жизни Семена Семеновича. Я его год назад чуть не убила, когда опять умелся! Даже скорую вызывать пришлось!

— Не может быть! — округлила глаза я.

— Мне! Давление так шибануло, что прямо чую, помру! — махнула рукой Белла Болеславовна. — У него в году шесть дней рождений! Подарков не надо! Не заслужил! А вот помощь понадобится!

— Хорошо, я попробую помочь! — кивнула я, понимая, что из-за криков Лешего в лес никто не ходит. Боятся!

Белла Болеславовна была из тех женщин, с которыми лучше дружить. Ей был не страшен ни черт, ни сам Леший. Мне казалось, она табун на скаку остановить могла и в избе горящей суп доваривать. По сравнению с Семен Семеновичем Белла была дамой крупной. И сразу понятно, кто кого в семье давит авторитетом.

— Тебе надобно так сделать, чтобы мужик при воспоминании о тебе вздрагивал и прятался. Что хочешь в избе делай, только чтобы когда я говорила «Снегурочка», этого паршивца из-под кровати веником выметать пришлось, — деловым голосом сообщила жена Лешего. — Как схватила, как зажала. Я тебя научу! Чтобы аж «Тетенька, пусти меня!» было. Поняла?

— Может, не надо? — предложила я, не желая гоняться за мужиком, размахивая любовью. — Давайте мы с невестой поговорим? А?

— Да толку! Чуть слово ей, так она в слезы! Она же, узнав про Снегурочку, сама в лес напросилась. Думала, так она больше жениху приглянется. И он вернется к ней! — махнула пушистой варежкой Белла Болеславовна. — Ой, устала я с ними, как на заводе три смены отпахала!

— Хорошо, а если что-то пойдет не так? — отпиралась я, чувствуя, что к приходу Елиазара обзавелась неприятностями на всю снежную попу!

— Что может пойти не так? — удивилась Белла Болеславовна. — Боишься, что… того? Не бойся! Я в молодости шпалоукладчицей работала! Когда ночью домой ходила, все мужики к ногам моим падали. Алкоголики приставучие и маньяки настырные!

— А если не поможет? — упиралась я до победного.

— Поможет, поможет! — махнула рукой Белла Болеславовна. — Я тебе говорю! Поможет! Веди себя, как пьяная Снегурочка на празднике!

А сама меня под локоток. Может, и правда помочь? Когда у тебя жизни меньше месяца осталось, то почему бы за это время не помочь другим? А заодно и отвлекусь.

— Понимаете, — осмотрелась я, не желая показывать свои таланты. — У меня как бы муж есть. Карачун. Вы понимаете, масштабы неприятностей, если что-то пойдет не так!

— А он понимает масштабы неприятностей за то, что он с тобой сотворил! Семен Семенович уже свое получил! И этот получит! — махнула рукой Белла Болеславовна. — Я в свое время в собесе работала. А потом кондуктором в трамвае! Не боись!

Я не могла представить ее юной и хрупкой девушкой. Мне казалось, что она родилась суровой шестидесятилетней дамой. И первыми ее словами было: «Граждане! Передаем за проезд!»

Не успела я моргнуть, как очутилась возле избушки Лешего. Ее замело снегом почти по самые окна. В окнах горел свет.

— Я салат из шишек сделала! Пальчики откусишь! — вела меня суровая Белла Болеславовна, открывая дверь так, словно дала кому-то в морду. Только сейчас я заметила, что в доме Лешего все было шиворот-навыворот. Даже дверь открывалась не наружу, а внутрь.

Посреди избы стоял стол с маринованными молодыми ветками елки, в качестве коронного блюда. Порезанные молодые шишки напоминали колбасную нарезку. Словно орехи в шоколаде в вазе были насыпаны… лешачьи конфеты.

— Привела! — усмехнулась Белла Болеславовна, а я краем глаза увидела поникшую девицу, сидящую на лавке. И Мизгиря, который чуть не бросился на меня.

— Может, нужно было подготовиться? Порепетировать? — спросила я, понимая, что меня впервые заказывают на корпоратив.

— Садись! — пригласила Белла Болеславовна, пока виновник торжества, Леший, сидел, как первоклашка на уроке. Я и сама чувствовала себя неуютно. Меня посадили по правую руку от Мизгиря. По левую сидела его невеста. Белла Болеславовна собственноручно сдвинула стол так, чтобы все могли насладиться салатом из шишек, и уселась на скрипучий стул.

— Как там мой братец, Лель? — спросил едва слышный голос в повисшей тишине. Девица глаза подняла на меня, чтобы тут же опустить. — Сильно злится?

— Нет, — отмахнулась я. Мне еще Леля не хватало! Уж лучше бы люди в лес гурьбой повалили, чем вот это!

— Ну? — спросила Белла Болеславовна. — Че не едим?

Под ее суровым и колючим взглядом хотелось вести себя, как примерная девочка. Может, в глубине души во мне и жила веселая и развратная Снегурочка, но под пристальным взглядом мне очень хотелось вести себя прилично.

Вот так прилично, словно меня пинком выпустил институт благородных девиц.

Мы посидели немного. Есть шишки в маринаде я не стала, так же как и салат из иголок, хотя другие его нахваливали. Белла Болеславовна хмурилась, пока я пыталась отстраниться от влюбленного Мизгиря.

— Ты когда буянить начнешь? — прищурилась Белла Болеславовна. И тут же громко заявила: — Снегурочке не наливать! А то она уже вон какая пьяная!

— Эх, — вздохнула я, понимая, что потом мне будет стыдно, но недолго.

Но так и не решилась. Передо мной стояла какая-то настойка на травах, видимо, из лешачьих закромов.

— Снегурочке не наливать! — выразительно смотрела на меня Белла Болеславовна. — Она сейчас буянить начнет! Да, Снегурочка?

— Да, — отвечала я, не зная с чего начать «буянить». В уютной избушке было немного жарковато. Особенно, когда к тебе прижимается огромный захмелевший чужой жених.

— Все! Со Снегурочки достаточно! — грозным голосом заметила Белла Болеславовна, намекая, что давно пора разнести тут все и похоронить репутацию под ближайшей елкой!

«Елиазар меня убьет!» —   стучалось в голове, пока я прикидывала, как бы начать беспредел.

«Я тебя голыми руками задушу!» —   намекала Белла Болеславовна, доедая шишку. «Я помогу!» —   читалось во взгляде несчастной Купавы.

Если Елиазар был далеко, то Белла Болеславовна очень близко.

Я чувствовала, как Мизгирь уже обнял меня двумя руками, как вдруг решила. Пора! И тут же схватила его за центр управления эротическими приключениями. И потянула к себе. Опешивший Мизгирь, явно не ожидавший, что в тихом омуте наготове сидело столько чертей, округлил глаза.

— Иди ко мне, малыш! — сгребла я Мизгиря, обещая забыть это все как страшный сон. — Эх, скучно что-то! Ну что? Как дела? Рассказывай?

Мизгирь посмотрел на мою руку, потом на меня. Кажется, ему не очень верилось в то, что тихая скромница способна на такие вещи.

— Эх, жаль, музыки нет! — стукнула я кулачком по столу. Получилось неубедительно, но все же! — Давненько я на столе не отплясывала!

Через пять минут под дружные визги я топтала драгоценными сапожками салаты и закуски, пытаясь сплясать канкан.

Белла Болеславовна хлопала громче всех и кричала на «бис». Я же пыталась отбросить ногу в сторону остолбеневшего Мизгиря.

— Иииих! — завизжала я, снимая шубу и вертя ее на пальце, как пропеллер вертолета. Шуба сметала все на своем пути: оленьи рожки, пучки трав, поганки и мухоморы и шапку Мизгиря. Посуда падала на пол, а я уже разошлась на всю катушку.

— Ой, я как расшумелась! Я же говорила! — причитала Белла Болеславовна, пока Семен Семенович сидел с открытым ртом.

— О! Мужик! — обрадовалась я, прыгая со стола на Мизгиря. Его невеста отшатнулась от меня, как от бешеной.

«Обеими руками обнимала!» —   вспомнилось мне.

Мизгирь тут же понял свои ошибку. И устремился к той, которая обнимала его только руками, а не ногами! Скамейка перевернулась, Купава успела отскочить, как я и герой, передумавший стать любовником, завалили стол.

— Куда же ты! Любимый! — тянула я Мизгиря за бороду. — Не покидай меня!

Мизгирь уползал на четвереньках, решив оставить мне на память клок красивой бороды.

— Ну, все-все, — утихомиривала меня Белла Болеславовна, пока я для приличия спела еще неприличную частушку. — Снегурочке уже пора!

Я глянула, видя, как Мизгирь льнет к счастливой Купаве. А меня за шубу вытащили на улицу.

— Ну, — опустились мне на плечи тяжелые руки шпалоукладчицы. — Спасибо тебе! Я с Семен Семенычем поговорю! Больше пакостей тебе он делать не будет!

— Спасибо, — вздохнула я, надевая свою шубу и ковыляя в лес.

— Лес, домой верни ее! — послышался голос Беллы Болеславовны. — Ну надо же! Получилось! Эх!

Я моргнуть не успела, как очутилась возле хрустального дворца. Если возле избушки была ночь, то здесь стоял день.

— Ты где была!!! — бросились на меня Метелица и Буран, вылетая из дворца.

— У леших на дне рождения! Действительно дно. Ходить не рекомендую! — ответила я, но звери тут же помрачнели.

— Звали, а он не пришел? — спросила я, чувствуя, как внутри все переворачивается.

Мне ничего не ответили, лишь опустили головы.

— Думали мы тут, пока тебя не было. Может, и правда прикипел к тебе? — заметила Метелица, поднимая морду и стряхивая с себя снег. — Никогда такого не было, чтобы вот так вот Елиазарушка уходил и не приходил.

— А теперь возвращаться боится. Сердце твое ранить не хочет! И себя терзать, — проворчал Буран, пока я смотрела на снежинки, которые закружило в вихре.

— Но мы в этом мало что понимаем, — мотнула головой Метелица. — Мы же не люди!

Я собиралась идти во дворец, как вдруг услышала рожок. Началось!

— Он каждый день ходит сюда! Думали, раз тебя нет, то перестанет, но… — потоптался Буран. — Уж я его как пугал, уж Метелица как пугала! И метель, и буран насылали, а он все равно здесь!

— Лель! — яростно продирала я кусты. — Тебе что сказали?! Играй в другом месте!

— О, Снегурочка, — рассмеялся Лель, пока вокруг него оттаивала целая поляна. — Весну тебе принес! Лови букет!

В меня бросили букетом, который я поймала. И тут я увидела, как цветы покрываются изморозью и льдом.

— Лель! Беги! — крикнула я, теребя мертвый букет и чувствуя, как позади меня нависает огромная ледяная тень.

Букет поник и превратился в обжигающий даже меня лед. Я отбросила его в ужасе.

Тяжелые шаги несли смертоносный холод. Мне на плечо легла тяжелая рука. Изморозью сверкнула роскошная вышивка на шубе.

— Что же ты забыл в лесу, пастух! — послышался рев, от которого даже у меня мурашки побежали. Студеные ветры, словно вырвались на волю после долгого плена, бушевали, вымораживая все вокруг. В них носились сумасшедшие снежинки. Дерево рядом покрылось льдом, сочные травы и яркие цветы покрылись изморозью. Обледеневшие травы обламывались под натиском ветров. Пастух стоял в подпоясанной легкой рубахе, которую пронзал ветер.

— Елиазарушка, — взмолилась я, хватаясь на роскошную шубу. — Я прошу тебя, Елиазарушка… Не тронь… Прошу тебя…

Но ледяное сердце не слышало мои мольбы. Я цеплялась за шубу, заглядывая в суровое лицо и серые глаза.

— Весну показать хотел Снегурке твоей, Карачун, — прикрыл лицо рукой Лель. — Которую она не увидит!

— Показал? А сейчас я покажу тебе зиму, пастух, — прорычал Карачун. — Последнее, что ты увидишь!

— Умоляю, — плакала я льдинками. — Он ничего плохого не сделал.

Я обернулась на Леля, роняя льдинку слезы.

И тут послышался рев. От этого жуткого рева я испуганно прижалась к роскошной шубе.

На поляну вышел огромный медведь. Он был даже больше Бурана. Черный, страшный со светящимися глазами. Тут «Ванечкой!» не отмашешься. Нужно прикидываться сразу дохлым. И облегчиться перед «смертью», чтобы уже наверняка!

Страшный рев снова разорвал вой стужи.

— Это… Это… Тоже бог? — спросила я, видя, насколько огромен медведь.

— Это Велес, — послышался голос пастуха. Он сжал дудку. — Скоро Велес обернется, и придет весна.

Огромный страшный медведь встал рядом с Лелем, ломая замороженные травы. Мы стояли друг напротив друга. Бог против бога.

Послышался страшный рев, которому что-то ответила стужа.

А потом меня дернули, и мы стали уходить. Один раз я обернулась, видя, что пастух с медведем тоже уходят.

Лель обернулся и крикнул:

— После Красной Горки в лес не ходи, Снегурка! Смерть тебя ждет! Огненное колесо!

Я почувствовала, как меня прижала к дереву огромная рука.

— Что? Позабавилась с пастухом? — послышался голос, в котором было столько ревности, что мне стало страшно. — Неужто он сердцу мил стал?

Я положила руку поверх его руки, глядя в серые глаза.

— А ты ревнуешь? — спросила я, вспоминая замерзший букет.

— Неужели цветы весенние краше узоров снежных? — послышался голос, а я чувствовала, как сердце вздрагивает от звука его голоса. — Неужели простой пастух с дудкой и цветами милее того, кто с ног до головы может осыпать тебя драгоценностями?

— Зачем мой букет разрушил? — спросила я, роняя льдинку-слезу. — Не увижу я весны по воле твоей. Дай хоть на букет полюбоваться.

Мою руку сжали так, что она чуть не хрустнула.

— Неужто не прошло? Неужто сердце еще болит? — огромная рука взяла мои руки в свои. Вместо ответа я сжала его руку изо всех сил.

— Как снежинка тает на ладони, так и ты таешь в моих глазах, — послышался страстный шепот. — И я ничего не могу с собой поделать…

Я даже не знала, что ответить, чувствуя, как огромные ручища сжимают мои хрупкие ручки.

— Негоже древним богам смертную любить, — слышался голос. — Не гоже беречь ее, как хрупкую снежинку… Не гоже ревновать ее к смертным… Ты ведь это понимаешь?

Я не ответила, опустив глаза. Каждое его слово, словно невидимая волна расходилась по моему телу.

— Может, ты слова заветные знаешь, как сердцу сказать об этом? — слышался тихий голос. — Я вот слов таких не знаю… И как мне смотреть на тебя, зная, что потеряю? Скажи мне, как?

Я вспомнила Лешего. Вот женился он. Все время в лесу пропадал. А там и жена состарилась. Ему-то что? Ему вечность. А ей всего ничего. Всю жизнь то работала, то его искала! А потом неожиданно взяла и состарилась. Небось, раньше красавицей была.

— Знаешь, — ответила я, гладя его руки. — Наверное, беда богов в том, что они мыслят вечностью. А люди мыслят мгновением. Ну нет у нас вечности в запасе… Нет ее! И никто нам ее не подарит. Вот и мыслим мы одним днем. Сегодня мы есть, а завтра нас нет. И ничего. Живем и радуемся. Собираем мгновения, ведь из них она и состоит. Жизнь.

— Пойми меня, — послышался голос, а мою руку приложили к своей щеке. Мне даже на цыпочки пришлось встать. Елиазар молча смотрел на меня.

— У тебя был такой шанс прожить три месяца счастливо, — прошептала я, гладя пальцем его щеку. — Но ты не захотел… А тут уже счет на дни пошел…

— Снегурочка, — сжали мою руку с такой силой, что я закрыла глаза.

— Уходи, улетай, — попросила я, высвобождая руку. — Можешь не приходить больше. Считай, что попрощались. Вы, боги тихую вечность предпочитаете яркой вспышке счастья. Нам, смертным, этого не понять. Так что отпусти…

Меня сгребли так, что я чуть не задохнулась.

— Что значит, не понять? — послышался шепот возле моих губ. — А мне каково всю вечность о тебе вспоминать? Ты об этом подумала?

И правда. Об этом я не подумала. Может, и правда ему было бы легче, если бы он думал, что я люблю другого. Ему еще вечность жить. А мне тут совсем чуть-чуть. А там, того и глядишь, позлиться и пройдет. Другую Снегурочку встретит. Сколько их еще будет у него! Вот с ней и утешится. Не я первая. Не я последняя в его вечности!

— Я Леля люблю, — выдавила я из себя, как-то не очень убедительно. Но почти правдоподобно.

— Неправда, — послышался голос, а меня сжали в руках. — Не любишь. Если бы любила, то к нему бросилась! А ты ко мне прижалась!

— Нет, я люблю Леля! — настаивала я. Где-то, видимо, вздрагивал пастух.

— Не любишь, — отвечали мне, проводя рукой по моей шубе, словно мечтая снять ее.

— Нет, люблю! — упрямо настаивала я. Весь лес уже был в курсе моей личной жизни.

— Не любишь, — смотрели мне прямо в глаза. Мне казалось, что на меня бульдозер наехал. — Зачем ты мне врешь!

— Люблю, — уперлась я, чувствуя, как по щеке скользит предательская снежинка.

— Не любишь, иначе бы не обнимала, — послышался голос.

— О, ты меня не знаешь, — помотала я головой, понимая, что мы слишком близко.

— Не любишь, иначе бы не вздрагивала и не плакала… — шептал голос.

Глава двадцать шестая. Снегурка-предсказательница

— Куда вам, древним богам, понять… — выдохнула я, понимая, что сдаюсь.

— Не любишь, — послышался голос, а мои губы накрыл поцелуй. И, все-таки древние боги ужасно ревнивы.

— Бубу, — попыталась оторваться я, понимая, что древние боги не просто ревнивы. Они еще и настойчивы.

— Нас видят, — прошептала я, слегка испугавшись. Мне показалось, что в этот момент семейство Леших с открытыми ртами и попкорном, смотрят нас, как сериал. «Не переключай!» —   кричат они друг другу, уходя в туалет.

— Я не хочу, чтобы ты вечность думал обо мне, — вздохнула я, гладя его волосы.

Для меня бы такая вечность показалась бы мукой. Я бы не смогла.

Неужели древний бог готов променять вечность на мгновенье?

Закрыв глаза, я покачнулась, как вдруг почувствовала раздирающий сердце поцелуй…

Так целуют те, кто хочет променять даже жизнь, на это мгновенье. От этого поцелуя страшная вьюга, вертясь непроглядной снежной пеленой вокруг нас.

Ветер поднял мои волосы вверх, а они шевелились, словно живые.

Снег застилал лес, превращаясь в непроглядную пелену. Не было ни неба, ни земли, ни деревьев, ничего, — только беспросветная снежная мгла, только огромное древнее божество, решившее променять вечность на мгновение, и хрупкая смертная, для которой мгновение станет вечностью.

Шуба упала на снег, поднимая вверх снежинки. Вторая шуба тяжело свалилась на сугроб, поднимая еще один снежный вихрь. Словно льдинка на губах таял каждый поцелуй.

Весь мир стал одной сплошной метелью, подобной вихрю, который вертелся вокруг нас.

От прикосновения мое платье рассыпалось снегом, так же как его одежда… Словно во сне, я гладила и целовала его плечи. Словно во сне, я откидывала голову, принимая каждый поцелуй.

Моя спина коснулась мягкого меха шубы. Я отчетливо помню снежный вихрь, уходящий в серое небо, словно искры от костра и красивое тело, нависающее надо мной…

«Божественно красив…» — пронеслось в моей голове, когда наши тела снова соприкоснулись…

— Такая хрупкая, как снежинка, — слышала я упоительный голос. Я понимала, почему он медлит… Я уже чувствовала, почему он так осторожен… И что означало «Я ведь тебя погублю…»

Он осторожно опустил меня на шубу, и мои ноги прижались к его бедрам.

Очень глубокий вдох перерос в очень долгий стон, когда я мою талию обхватили одной рукой. Другая рука легла на мой затылок, и тогда я не сдержалась… На мгновенье мне показалось, что я не доживу до весны… А еще через мгновенье я согласилась с тем, что весна мне не нужна…

Это было какое-то подобие возбуждения или боли, но эта боль казалась такой сладкой, что я не сдержалась. Снежный вихрь снежинок над его головой подернулся томной дымкой упоительного тумана.

— А говорил, что погубишь, — задыхаясь, прошептала я, плавно изогнувшись навстречу красивому телу. — Но как видишь…

Я не знаю, сколько это продлилось. Мне казалось, что целую вечность! Пока я не поникла на его руках, вздрагивая и прижимаясь всем телом.

Я лениво чувствовала, как меня целуют, заворачивают в шубу и несут в замок. На роскошных снежных простынях я чувствовала, что все только начинается… А вьюга за окном завыла сильнее, чтобы заглушить мой исступленный крик.

Проснулась я одна.

— Опять смотался! — вздохнула я, видя, что рядом никого нет. — Вышла замуж за капитана дальнего плавания! Или за полярника! И как живут бедные женщины, чьи мужья всю жизнь в командировках?

Мне хотелось погадать, любит или не любит.

Лучшее и самое проверенное гадание — на цветах. Берете цветок, обрываете на нем лепестки. А потом смотрите. Если это цветок из подаренного загадываемой особой букета, то радуйтесь! Вас любят! Если вы сами сорвали этот цветок с соседской клумбы, а дома не нашлось подходящего, то я вас, наверное, огорчу! Как видите, все просто!

Вся комната была покрыта роскошными узорами и цветами изо льда. Они не таяли, застыв в своем мгновении навсегда. А вокруг были ледяные цветы. Их было столько, что гадать не пришлось. Пока я любовалась ледяными лепестками, поражаясь, до чего это может быть красиво, в окно влетела стайка воробьев.

— Чив-чив-чив! — налетели они на меня мошкарой.

— Поздравляю! Мы все видели! — басом заметила или Аленка, или Марфуша.

Но воробьи не улетали, пытаясь еще что-то мне сказать.

— Ау! — слышался с лесу женский голос. — Ау!

— Корм медведей пришел! — донесся до меня бас. Воробьи вспорхнули и вылетели в окно.

— Ау-у-у! — слышался женский голос в заснеженном лесу.

Я натянула сарафан и шубу. Возле двери сидели мои звери. Они смотрели на меня с опаской и уважением.

— Видали мы как… — начал Буран.

— Все потом! — отмахнулась я, понимая, что у нас по лесу бродит одинокая неприятность. — Сейчас выясним, что этой Ауке нужно!

— Так ведомо что! — обрадовался Буран. — Красная горка! Вот и девки в лес гадать ходить будут!

— На судьбу! — поддакнула волчица, пока я седлала своего медведя.

— Девки? — насторожилась я. Множественное число меня не радовало.

— Традиция такая! — переглянулись звери. — И не только девки! Сейчас в лес гадать все высыплют!

Это ж сколько времени прошло? И что вообще такое «Красная горка»? И тут в голове прозвучали слова Леля: «Не ходи в лес после красной горки».

Буран мчался по сугробам, пока я представляла, сколько народу будет в лесу. Гадать? Зачем? Никогда этого не понимала!

«Ау!» прекратилось. И меня это настораживало.

— Быстрее, Буранушка, — умоляла я мишку, гладя его по боку. — Там, кажется, судьбу уже предсказали!

Стоило нам выехать на поляну, с которой доносился «ау!», как вдруг я увидела медведя, который радостно что-то ел.

— Ванечка!!! — бросилась я по сугробам. Медведь оторвался, округлил глаза и трусливо бросился в кусты.

— Бедная, — выдохнула я, ковыряя к месту съедения. Это было ужасное чувство, когда кто-то не дождался помощи. Верил в нее и не дождался…

Шатаясь от мысли, что я опоздала, я добрела до места медвежьей трапезы.

— Что?! — ужаснулась я, поглядывая по сторонам. — Это что еще такое?!

На снегу лежала огромна … яичница. Просто огромная!

— Мммм! — обрадовался Буран, открывая пасть и лопая ее с удовольствием. — С ме-е-е-едом!

— Это что получается? — спросила я, глядя на яичницу. — Девка где? Ее что? Съели раньше? А потом мишке не хватило, и он решил догнаться яичницей? Что происходит вообще?

— Ой! — послышался полный ужаса голос за деревом. — Мамочки родненькие! Смертушку от медведя мне нагадали! Ай, беда-то какая! Лучше в лесу замерзну!

Я обернулась, видя, как среди деревьев мелькнул кожух и русая коса.

— Стоять! — бросилась я за прыткой девкой. Я схватила ее за косу, и мы вместе повалились в сугроб. При виде меня девка завизжала так, что у меня уши заложила.

— Так, спокойно! Ты звала на помощь? — спросила я, глядя на то, как незнакомая девица задыхаясь, глядя на меня. Цветной платок съехал на шею.

— Я… гадать пришла! На судьбинушку! — скуксилась девка, глядя на меня с опаской. — А меня медведь съест!

— С чего ты решила, что медведь съест? Делать медведям больше нечего! — заметила я, глядя в полные слез наивные глаза.

— Нужно угощение принести, — рассказывала девка, глядя на мою шубу, а потом на меня. — Затаиться и ждать. Что услышишь, то судьба твоя! А меня медведь съест!

— Да с чего ты взяла?! — ужаснулась я. Хотя, погодите! Я же это сказала. — Я думала, что тебя он уже съел! Так, вставай! Нечего в сугробе валяться! Придатки застудишь!

— Придатки? — округлила глаза девица, поднимаясь в своих валенках.

— Сначала заболит, а потом лет через… эм… пару сотен, ты узнаешь, что такое «придатки», — проворчала я, отряхивая красавицу. — Ты услышала, что тебя медведь съест и…

— Я на любовь шла гадать, — стушевалась девка, теребя косу. На ней были варежки, кожух и длинная юбка. — А меня медведь съест! Кака тут любовь?

— Никто тебя не съест! — закатила я глаза. — Давай на любовь тебе погадаем!

Нет, ну надо же отвлечь ее?

— А вы всю правду скажете? Ничего не утаите? — ужаснулась девица, но очень заинтересовалась.

— Я — Снегурочка, — кивнула я, в надежде, что это как-то поможет.

— А! — закрыла рот рукой девица. — Снегурочка… Тогда точно всю правду скажете!

Ну конечно! Я в любовных гаданиях волка съела!

— Есть на деревне парень один! — зарделась девка, пряча глаза. — Уж больно люб он мне…

— Ванечка? — спросила я, косясь на девку.

— Нет, — замотала головой девица, глядя на меня уже с явным гадательным интересом.

— Уже есть надежда, — кивнула я, вспоминая «Ванечка-а-а-а!». — Ты рассказывай, а я тебя до деревни провожу.

— Так вот, однажды он как взглянул на меня, а у меня прямо сердечко забилось, — продолжала девка, пока я вела ее в сторону деревни. — Ой, на душе все прямо расцвело…

На пути нам попалась огромная поляна, на которой лежал почивший лось. На лосе сидела стая воробышков. А неподалеку к лосю подбирался ворон.

— Чив-чив-чив! — пищали воробьи.

— Пошел вон! Это моя добыча! — послышался бас то ли Марфуши, то ли Аленки.

— Чив-чив-чив! — верещали воробьи, сидя на лосиных рогах.

— Пойди и своего убей! — рявкнул бас, заставив меня замереть и с опаской посмотреть на милых птичек.

— …а я ему венок плела, — продолжала красавица, теребя в варежках платок. — Так любит он меня или нет?

— Он знает, куда ты пошла одна? — спросила я, глядя на красную от смущения девицу.

— Знает, говорила я ему, — вздохнула девица.

— И он отпустил тебя одну в лес? — спросила я, поглядывая на первые дымки деревни. — Значит, не любит! Другого ищи! Кто зимой тебя в лес не отпустит!

Деревня уже показалась из-за холма, а девка сокрушенно вздыхала.

— Ничего, нового встретишь! — утешала я ее прогнозами. — Только ты смотри, каждому про лес говори! Кто за руку схватит и скажет: «Сиди дома, дуреха!», тот и любит. Способ проверенный. Веками, так сказать!

Девка распрощалась и бросилась в деревню.

Я вернулась к яичнице и Бурану, который уже все доел.

— Люблю Красную горку! — ворчал он. — Ну что? Во дворец?

— Погодите! — подняла я палец вверх, слыша еще одно девичье «Ау!» совсем неподалеку. Сквозь заснеженные кусты я спешила на помощь, чувствуя, что еще одно такое «Ау!», и уже голодным медведям придется защищать девку от Снегурки.

— Ой, Снегурочка! — обрадовался женский голос, стоило мне только выйти на поляну. — Нам Матренушка все рассказала! Погадай!

Где-то позади меня Буран жевал яичницу с «ме-е-едом!». А я вспомнила, что давно не баловала своих друзей.

Волчица ела мясо, прижимая его лапой к снегу.

— Выйду ли я замуж? — вцепилась в меня девка. Коса у нее была черная, а платок победнее.

— Смотри, — кивнула я. — Берешь свечку, берешь зеркало. Ставишь свечку возле зеркала и смотришь в него… Поняла?

— Да, — кивнула девка, теребя косу.

— Если видишь в отражении девушку, которая тебе нравится, то выйдешь! — кивнула я. — Если нет, то с этим нужно что-то делать! Голову, например, помыть! Выспаться как следует!

— Ау! — послышалось совсем близко. Да они что?! Сговорились все?!

— Так, у нас тут кто? — спросила я, ломая ветки. Шуба зацепилась за ветку, так что пришлось ее вырывать.

— Ох, — обрадовался Буран, глядя на еще одну яичницу. «Ляпота!» —   покачала головой волчица на потрошка.

— Погадай мне на суженого! Многие парни ко мне сватаются, а кого выбрать не знаю! — вцепилась в меня девка. — Матренушка все рассказала! Погадай, Снегурочка.

— Смотри! Берешь кольцо, потом берешь… что там у вас есть? Горшок какой-нибудь. Наливаешь… не воды, а водки! Это важно! Кладешь в нее кольцо и оставляешь на столе, — объясняла я. — Если утром ни водки, ни кольца, то не соглашайся. Поняла?

— Да, Снегурочка, — обрадовалась девка, убегая в деревню.

— Ау! — орали чуть дальше, пока я стояла и ждала кое-кого.

— Фаф! — чавкал Буран. Да жду я, жду!

— Ау! — кричал женский голос, на который мы «доели» и выдвинулись.

За деревом пряталась еще одна девка в кожухе и платке. Она высматривала кого-то на поляне.

— Так, иди сюда! — поманила я, видя, что девка опасливо выходит. — Гадать будем!

— Мне бы на суженого! Чтобы щедрый и верный был! — дрожащим голосом выдала девка. — А то парней много заглядываются, а кого выбрать не знаю!

— Так, смотри! — обняла я ее. — Берешь сапог, валенок и так далее! Кидаешь за ворота! Если утром у тебя новые валенки или сапоги стоят, значит, щедрый! Если старый принес, значит, верный. Повторять с каждым! Поняла? Из тех, кто принес, выбрать самого приятного!

Девка радостно убежала в деревню. Позади меня стонал Буран, и тихо постанывала Метелица.

— Ой, не могем! — стонали округлившиеся звери.

— Ау! — послышался голос справа. На меня посмотрели круглыми глазами, мол, может, не надо?!

— Так, кто у нас тут! — ломала я ветки, пробираясь на очередную полянку. За деревом стояла еще одна девка.

— Сюда, у меня мало времени, — поманила я ее, пока Буран жевал яичницу. Но без прежнего энтузиазма. — На суженого?

— Да, — кивнула красавица, с опаской топая к нам. — Погадать хочу! Есть у меня две зазнобы! А кто судьба — не ведаю!

— Смотри! Зовешь зазноб в гости. По очереди. Ложишься спать, а сама: «Суженый — ряженый, приди, меня посмотри, себя покажи!». Тот, кто останется утром, тот и суженый! — вспомнила я, как храпела всю ночь, пытаясь куда-то убежать. И рычала на кого-то, стекая слюнкой в подушку.

За мной уже тихо ползли два шарика, с трудом переставляя лапы. Шла уже двадцатая девка, которой я объясняла, как правильно гадать на суженого!

— Есть проверенное временем гадание! Берешь и рассыпаешь просо, — натаскивала я подмерзающую красавицу. — Если он как разорется: «Дура косорукая! Иди и убирай теперь!», то это не суженый. Поняла? А если уберет молча, не ругаясь, то это он! А теперь дуй в деревню! А то вон, замерзла уже!

— Может, не на-а-адо? — жалобно скулили звери за спиной.

— Надо, ребятушки, надо, — выдыхала я, слыша еще одно протяжное «Ау-у-у-у!».

— Как узнать, верен ли мне мой жених? — спросил дрожащий голосок. На меня смотрела очередная «гадательница».

— Берешь волос с его одежды, — пояснила я. — Потом на пальчик накручиваешь. Вот так!

Я показала, как на палец накручивают ниточку.

— И приговариваешь. «Где ж ты шлялся, эдакий скотина!». Один оборот — одно слово! Если волос закончился до «Где ты шлялся», то есть шанс, что верен. А если на «скотина эдакий» и дальше, то нет! Следующая!

Кое-как шевеля ногами, я ползла на следующую полянку. За мной катились — перекатывались два шарообразных пушистых тела.

— Неееет, — проскулила Метелица, видя, как незнакомая девка щедро выкладывает потрошка.

— Ой, — ухнул Буран, страдальчески глядя на меня. — Может, не надо!

— Надо, а то потом не уйдут! Или в лес пойдут замерзать! Заранее! — командовала я, вспоминая сладкие губы, в которых задыхался мой шепот. Я знала, что он вернется. Мой древний несчастный бог, обменявший вечность на мгновение.

Мне редко дарили подарки. Да я и не просила! Но это был самый дорогой из всех подарков. Древнее страшное божество выбрало мгновение счастья, в обмен на вечность терзаний.

— И другой мне не надо, — вспомнила я, как шептали его губы. Интересно, а древним богам можно верить?

— Снегурочка, миленькая, — слышался жалобный голос, на который я спешила на всех парах.

— На суженого! На верность? Уходит куда-то? Да! Отлично! Смотри, идешь к бане, сараю или как у вас там… Овину! Вот, вспомнила! Притаилась и внимательно слушаешь! Гадание называется «подслушивание», — я уже слегка поднаторела в местных обозначениях. — Если оттуда доносятся «а-а-а-ах!», причем в два голоса, причем один из них знакомый, то неверен. Это к подаркам и «ну прости, любимая!». Если тишина, то идешь слушать к следующему! Поняла?

— Да, Снегурочка! — обрадовалась девка, и, даже не попрощавшись, бросилась в сторону деревни.

— Не могу-у-у-у, — выла волчица.

— Я то-о-о-оже, — нудил медведь, тихо хныча.

— Чив-чив-чив! — послышалось над нами. Стайка воробышков налетела на нас, а потом метнулась в сторону потрошков и яичницы.

— С дороги! — командовал грубый бас, затесавшийся в стайке.

Буран сел в сугроб, глядя на свой огромный живот.

— Чив-чив-чив! — верещали воробьи, отбивая потроха от волчицы. Она с радостью отдала их, приваливаясь к Бурану.

— Лосем не наелись! — басом пояснила мне то ли Аленушка, то ли Марфуша. Я же решила пролистать эту главу в учебнике природоведения и не вспоминать, как радостно в детстве бросала воробьям хлебные крошки.

— Может, и мне погадать? — спросила я, медленно отступая от воробышков.

— Чив-чив-чив, — пискляво орали они. «Вы еще лося высматривайте! — послышался бас. — Чую, не наедимся!».

И тут я увидела, как к ним летит еще одна стая. Две стаи сцепились, а я решила воспользоваться моментом и покинуть поле боя.

— Чив-чив-чив! — воинственно орали воробьи друг на друга. «И кишки твои на горло намотаю!» —   слышался бас. «А я тебе клюв в задницу вставлю!» —   слышался второй.

Кроме воробьиных разборок в лесу было тихо. Легкий снежок падал с неба, где-то капали сосульки. Пошла оттепель.

— Может, и тебе погадать? Ик! Ой! — проворчал Буран.

— Погадать? — удивилась я, не веря ни единому гаданию. Сколько раз к нам на поиски приходили медиумы, экстрасенсы, гадатели? Они водили руками по картам, мычали, кряхтели, чтобы потом ткнуть пальцем в любое место и авторитетно сказать: «Духи сказали искать здесь!»

И никого не волновало, что там уже искали три раза. И с вертолета искали, и так.

— Живой! — авторитетно кивали медиумы, пока мы, рыдая, тащили носилки с обратным.

— Я и так знаю, свое будущее! — отмахнулась я, пытаясь отмести эту идею.

— А если к Ягине сходить? Красная горка все-таки! Самое лучшее время для гадания! — переглянулись Буран и Метелица.

— К Ягине? — обрадовалась я, уже зная, на что буду гадать. — Нет, ну можно, конечно… Если только ненадолго… И вообще, я мало верю в гадания… Так, а почему мы еще здесь, а не у Ягини?

Буран пробирался медленно, кряхтя и охая. Лес вокруг становился мрачнее и гуще. Словно сами деревья кричали: «Пойди прочь!».

В прошлый раз я не рассмотрела, как выглядит домик Ягини, потому что на глазах была повязка. Но сейчас избушка предстала передо мной во всей красе. Небольшая, покрытая плесенью, серая и очень негостеприимная изба стояла прямо посреди поляны на огромных пнях, напоминающих куриные лапы. Даже снега вокруг нее не было. Все было мрачным и унылым. На огромных палках висели черепа, среди которых были как взрослые, так и детские. На старой крыше рядком сидели черные вороны, вокруг валялись кости. На ветках тоже висели странные поделки из кости и перьев, подрагивая на слабом ветру.

— Кто здесь? — вспыхнули глаза черепов, заставив меня резко передумать. У избушки было одно окно, а двери я не видела.

— Пошел прочь, смертный! — донесся ужасно скрипучий старческий голос, от которого мурашки бегали по коже.

— Эм… Я, — заметила я, ежась от ужаса, который волнами накатывал на меня в этом странном месте. — Я здесь! Снегурка!

И тут черепа заулыбались, вороны радостно слетели, а избушка с ужасающим скрипом повернулась ко мне дверью.

— Входи, Снегурка! — послышался ласковый молодой голос. На порожке стояла красавица в лохмотьях. — Я так рада, что ты пришла!

В избе пахло дохлятиной. Сама дохлятина разложилась на печке и делала вид, что померла окончательно, изредка открывая единственный глаз.

— Как ты, — улыбнулась Ягиня, глядя на меня с улыбкой.

— Погадай мне на судьбу мою, — попросила я, в надежде, что все так просто не закончится.

Ягиня усмехнулась, взмахнув рукой. На старом столе появилось блюдце, а на нем яблоко.

— Кати! — вздохнула она, пока я сидела, как на приеме у врача. Дохлятина на печке заворочалась и перевернулась на другой бок.

— Катись, катись, яблочко, — пришептывала Ягиня, поглядывая на меня. — По золотой тарелочке… Все мне покажи, что было, что есть и что бу…

На секунду она замерла, глядя на меня с подозрением. На секунду она побледнела. Ну все! Все плохо!

— Ой, — ужаснулась Ягиня, глядя внимательно в блюдце, а потом на меня.

Потом снова было тихо. Я внимательно и тревожно смотрела на красавицу, склонившуюся над блюдом. Значит, надежды нет! Жаль…

— Ах, — округлились глаза Ягини. Я поняла. Все еще хуже, чем я думала.

Настроение, как столбик термометра сползло вниз.

— Ну что там, не томи, — не выдержала я, глядя на Ягиню.

— Погоди, — махнула она рукой, а ее глаза еще сильней округлились. Ну все! Быть мне лужицей под кустиком!

— Не может быть! — ужаснулась Ягиня, пока я мрачно вздыхала, рассматривая спящую дохлятину. Дохлый кот встал, потянулся и принялся вылизывать косточку лапы.

— Ой, мамочки, — выдохнула Ягиня, пугая меня еще сильней. Воображение уже крутило на всю катушку такие ужасы, что мне стало не по себе.

— Да говори уже… — дернулась я. — Барыня!

— Тише, Марысечка, — вздохнула Ягиня. — Я тут твое прошлое смотрю… Недавнее… До будущего я еще не добралась!

Я мельком глянула в тарелочку. Не знаю, могут ли краснеть Снегурочки, но я покраснела.

В глазах Ягини читалось что-то вроде: «И ты еще жива осталась!» Скромная Снегурочка пожала плечами, пока нескромная показывала такой новогодний утренник, от которого хотелось срочно обзавестись сестрой-близнецом и свалить все на нее.

— А теперь будущее! — сдвинулась Ягиня, когда я присела рядом. Дохлятина мяукала и орала, требуя кошку. Но потом вспоминала, что он как бы уже дохлый, и успокаивалась. Чтобы снова поорать. Исключительно ради приличия.

Туман, окутавший тарелку, был непроглядным. Он клубился, клубился и…

— Нет у меня будущего? — спросила я, глядя на Ягиню.

— Не показывает! — помотала она головой, пока я с надеждой смотрела в туман. — Значит, неясно оно!

— Да как же не ясно! Солнышко светит, травка зеленеет, я сижу в последнем сугробе… Что тут может быть неясного! — возмутилась я.

— А ведь в том-то и дело, что неясно оно! — обрадовалась Ягиня. — Тут радоваться нужно, а не плакать! Помнишь, оберег, который я тебе дала? Ты его не…

— Нет, — вздохнула я, доставая из кармана веточки и веревочку.

— Видать сработает! — обрадовалась Ягиня, выхватывая у меня свой подарок. — Думала я, голову ломала. И придумала, как тебя от судьбы уберечь!

— Неужели?! — обрадовалась я, глядя на Ягиню, которую хотелось назвать барыней. В душе плескалась надежда, переполняя меня и требуя немедленного ответа.

— Да, вот только, — вздохнула Ягиня, глядя на меня без тени улыбки. — Пойдешь ли ты на это…

Глава двадцать седьмая. Солнце зеленеет, травушка блестит!

— Я готова пойти на все, но во многих местах я уже бывала! — вздохнула я, нервно ожидая ответа.

— Чтобы желание твое исполнилось, и ты жила дальше, тебе нужно, чтобы кто-то умер вместо тебя, — произнесла Ягиня. — Кто-то вместо тебя! Только так ты можешь спасти жизнь! Кто-то вместо тебя!

Перебрав в голове список потенциальных кандидатур, я поняла, что как бы никто такого не заслуживает.

— Тебе не нужно говорить, кто это! Просто сказать желание и добавить, что кто угодно, но не я! — убеждала меня Ягиня. — Ты можешь не знать это человека.

— Спасибо, я очень рада, — кивнула я, понимая, что сидеть последним сугробом в лесу не так уж и плохо. По крайней мере, совесть моя будет чиста. А вдруг это будет ребенок? Нет, спасибо!

— Ты подумай, — убеждала меня Ягиня, пока ее дохлятина зевала и орала по старой памяти.

— Слушай, а ты можешь погадать на чувства? — спросила я.

— Вроде любит, — послышался голос Ягини, которая, видимо, расстроилась отсутствию во мне кровожадности.

— Ничего себе как быстро! Это ты как определила? — удивилась я, не видя ни свечек, ни «оммм!», ни яблочка, ни тарелочки.

— Есть такое гадание. Если мужик пришел сюда, хотя мы с ним слегка не ладим, и просил… — вздохнула Ягиня, загадочно улыбаясь. Послышался дрожащий голос там, за избой: «Матушка-Ягинюшка!»…

— Чую-чую, человечьим духом пахнет! Ой, мяско съем и косточки разбросаю! Кишочки по веточкам развешу, а голову на палку надену! — страшным голосом рявкнула Ягиня. От этого голоса у меня внутри все похолодело и вздрогнуло. Честно, я к скамейке примерзла.

Послышался испуганный писк и топот убегающих ног.

— Так, на чем мы остановились? — снова с улыбкой нежным голосом спросила Ягиня. — А! Это местные ходят!

— Мне Лель сказал, что после этой… горки, нельзя мне в лес! — вспомнила я, решив поинтересоваться на всякий случай.

— Ловить тебя будут! Колеса огненные пускать по лесу. Если поймают, то в деревню притащат и сожгут на Масленицу. А если нет, то чучело твое сделают! — произнесла Ягиня, почесывая свою дохлятину.

— Зачем? — ужаснулась я, представляя, как вся деревня присматривается к чучелу: «Похожа или нет?».

— А там уже и весна! Древний бог Велес обернется человеком. Таять все начнет, — задумчиво произнесла Ягиня. — А как Велес обернется, так уйдут морозы. Открою я им путь в Навь. И выйдет оттуда Весна. Так времена года меняются. А дворец последним растает!

Она смотрела на меня загадочным взглядом.

— От тебя Снегурочка ничего не зависит. Ничего и все, — усмехнулась она.

— Ну, прощай, — улыбнулась я, обнимая барыню.

— До свидания, Марысечка, — прижалась она ко мне. — Ну может, ты все-таки… Да вон сколько людей ходит по миру! Одним больше, одним меньше… Ты подумай!

Медальон заворачивали мне в руку, глядя на меня странным взглядом.

— Оставь себе, — пожала я плечами, возвращая его хозяйке.

В этот момент мне показалось, что в них промелькнула радость.

Я вышла из избушки, хрустя чьими-то свежими костями. На меня смотрел обглоданный череп. У меня много вопросов к подруге, откуда эти кости здесь вообще взялись. Но, как говорится, друзей нужно принимать такими, какими они есть!

— Ну! Че? — пристали ко мне Буран и Метелица, пока я хрустела косточками, выбираясь к моим зверюшкам. — Че сказала?

— Ничего! — улыбнулась я, вспоминая «наверное любит, раз сюда явился!».

— Во дворец! — вздохнула я, седлая медведя.

Либо после этого мрачного места, скрытого от глаз в самой чащобе, либо что-то изменилось в воздухе, но пахло весной. Небо изменилось. Оно стало не таким холодным и высоким, а солнце стало ярче.

Дворец вырастал огромной сосулькой, переливающейся в солнечных лучах. Солнце играло во всех гранях, словно просвечивая его насквозь.

Я вошла во дворец, чувствуя привычный мороз.

Время шло, а я честно сидела во дворце, изредка слушая скандалы в семье Лешего. Их передавали каждый вечер. Зато я знаю, что Леший за собой кружку не моет, крошки на столе оставляет и носки меняет раз в неделю.

С каждым днем солнца становилось все больше, а стенки дворца казались хрустальными.

Во дворце было привычно холодно!

— Снегурочка!!!

Я проснулась от голосов, наполняющих лес. Из окна дворца было видно, как прямо по лесу катятся огненные колеса.

— Нас ловят, — оперлась я на подоконник. Колеса крутились, рассыпаясь искрами. Где-то слышались веселые песни народных гуляний.

— Ой! — перепугалась я, видя, как обваливается вниз кусок подоконника. Он упал, словно сосулька с крыши и разбился. Шарахнувшись в роскошную комнату, покрытую узорами и наполненную ледяными цветами, я все еще не могла отойти от увиденного. Неужели? Так быстро зима прошла? Раньше зима казалась мне бесконечной! А теперь взяла и вот так вот пролетела!

Раньше у меня была первая примета весны. Порвались и прохудились зимние сапоги. И вообще народных примет у меня был целый вагон и тележка! Если в этом году ты купила себе ужасные сапоги, которые мало того, что неудобные, так еще и ни к чему не подходят, — зима будет долгой. А если красивые и удобные, то пролетит и не заметишь!

— Солнце зеленеет, травушка блестит, к нам летят с весною грипп и ларингит! — улыбнулась я, решив к окну подходить осторожней.

Толстый лед дворца, защищающий меня от тепла, стал немного тоньше. Или мне так казалось. Поэтому дворец наполнялся светом.

— Помогите! — пищал детский голосок в лесу, заставив меня дернуться и подавиться снежком. — Я заблудился!

— Чив-чив-чив! — послышались голоса птиц, влетающих в мое окно.

— Не ходи. Караулят. Сволочи! — произнес бас среди весеннего не замолкающего гомона стаи.

С тем самым весенним чириканьем, которое слышишь, когда переплываешь через лужи талого снега.

— Снегурочка! — звали меня мужские и женские голоса. А потом, видимо, отчаялись и решили сжечь чучело.

И правда! Зарева костров осветило пока еще зимний лес. Это были те самые костры, которые под древние песни чудились мне морозной ночью, когда я умирала в сугробе.

Огромные, почти до неба, они растапливали снега и призывали долгожданное тепло.

— Ничего, — вздыхала я, чувствуя привычный холод ночей. — Тепло еще не скоро! В том году зима почти до мая была! Из зимних унтов в летние кеды!

Ночи успокаивали меня своим холодом. Казалось, впереди было еще три долгих месяца зимы.

— Я же говорила! — радовалась я, когда сверху повалил снег, а землю стали заметать морозные ветры. — А вы мне тут — весна-весна!

Дворец покрывался узорами. Лед стен упрочнялся, нарастал. Мысль о том, что любимый насылает морозы, заставляла меня улыбаться каждой снежинке. Я резала снежинки из снежной бумаги, бросая их под перину. Но мой снег таял и застывал ледяной коркой, сверкающей, как грани драгоценного камня.

— Снегурочка, — послышался голос Бурана.

— Нет, ну про морозы я говорила, — заметила я, трогая сосульки над окном. Они, словно зубы дракона, прорастали откуда-то сверху.

— Снегурочка, — послышался тихий голос за спиной голос Метелицы.

Теперь уже я обернулась, глядя на заснеженную шкуру волчицы и медведя.

— Уходить нам пора, — переглянулись друзья. Буран утер лапой морду, а волчица глубоко вздохнула, опустив морду.

— Куда? — спросила я, отрываясь от окна, в котором весна боролась с зимой. И в первый раз я надеялась, что зима возьмет верх! Ведь был же ледниковый период? Так почему бы и нет!

— Время наше подходит, — проворчал Буран. — Нам оборачиваться пора. Скоро Велес обернется. Ему служить уйдем. До следующей зимы.

Волчица встряхнула белоснежную шкуру, словно пытаясь отряхнуть снег. Снежные хлопья взлетели вверх, оседая в комнате снежной пылью. Через мгновенье на меня смотрела черная, поджарая волчица. От былой пушистости осталось только название. Сейчас она напоминала черную собаку с желтыми глазами.

Буран проревел и встряхнул шкуру. Он не изменился. Только теперь на его шкуре не было налипшего снега.

Только сейчас я осознала, что они уходят.

— Мы тебе тут снежку натрусили, — вздохнула волчица. — Побольше!

— Да, — проворчал Буран, раскидывая огромные лапы. Он обнял меня, как человек, пока Метелица терлась об мою руку мордой.

— Ну что ж, — вытерла я льдинки слез о медвежью шкуру. — Удачи вам, ребята!

— Мы тебе тут еще устроили снега напоследок! Эх, променял бы весь мед на Снегурочку! — поник Буран, неуклюже разворачиваясь и вздыхая. Волчица подняла морду вверх и хрипловато завыла.

— Да ладно, — усмехнулась я, пытаясь спрятать льдинки слез. Пока что я собирала их в ладошку.

— И тут ничего не поделаешь, — покачал головой Буран.

— Жди его! Если обещал прийти — придет! — вздохнула Метелица. — Жди!

«Я только этим и живу!» —   хотела сознаться я, но махнула рукой, провожая друзей из ледяного дворца.

Выйдя опасливо из-за дверей, я успокоилась. Снега было еще ого-го! Не скоро стает! Буран и Метелица исчезали в лесу. Даже они оборачивались, чтобы посмотреть на меня.

В этот момент мне приходилось прятать слезы и натягивать улыбку.

— Идите, оборотни! — улыбалась я, стоя в тени дворца. Он еще держался. Плотный лед стен из кристально-голубого стал сероватым, но кто я такая, чтобы придираться к художественной задумке.

Утром я проснулась, снова прикасаясь к нетающим ледяным цветам, стоящим в моей комнате, по привычке подошла к окну, как вдруг увидела, как сквозь снег виднеется чернота земли.

— Что? За одну ночь? — ужаснулась я. — Вчера же его тут было столько, что можно было еще десять таких замков слепить, а теперь он остался лишь в тени грязноватыми дорогами.

Сосульки превратились в решетку. Словно кто-то говорил мне: не ходи туда, Снегурочка! Там весна! На каждом окне были решетки сосулек, зато внутри все еще царила белая, чистая зима. Щебетание птиц становилось таким громким, что я подолгу не могла уснуть. В опустевшем дворце все еще царили морозы, но и они постепенно отступали.

— Неужели он не придет? — подумала я, вспоминая роскошную шубу и разлет плеч. — Неужели он так и не придет?

Снег таял, с деревьев капали сосульки.

— Даже боги умеют плакать, — вздыхала я, трогая руками хрустальные цветы. — Сколько же нас, Снегурок, у тебя было? Почему именно я?

Дни проходили в мучительном ожидании. От нечего делать, я разгуливала по замку, или сидела в огромно сугробе, когда тень от замка заслоняла его от солнца.

— До последнего тебя берегу, — звенели ледяные цветы, когда в окна пытался ворваться весенний ветер. Но сосульки остужали его, не давая растопить мою красоту.

Я стояла у окна и смотрела на яркое солнце и весеннее небо. Кое-где оставались дорожки снега, прячась в оврагах и тенях деревьев.

И тут я увидела, что стенки моей ледяной тюрьмы стали совсем тонким. Не толще пальца. Они оплывали под весенними лучами и текли, словно слезы древнего бога, который, сжимая меня в своих объятиях, обещал, что будет беречь меня до конца.

— Где же ты, — вдохнула я весну, чувствуя, как по телу поднимается жар, словно тогда, когда Весна подарил мне любовь.

Треск льда заставил меня отшатнуться. Кажется, у меня что-то рухнуло! Я выглянула в решетку сосулек, видя, как на земле лежит огромная башня изо льда.

Отвернувшись, я увидела, как плачут мои цветы.

Стоило мне попытаться спасти цветы, я услышала детский плач в лесу. Ребенок плакал так горько, что у меня сжалось ледяное сердце.

— Чив-чив! — слышались голоса воробьев. — Заблудился!

— А я что сделаю? — удивилась я, поджимая губы. Снега осталось совсем мало.

Но горестный плач не прекращался. А я понимала, что там заблудившийся малыш, а тут вот-вот придет любимый… Цветы таяли, обламывались и падали на прозрачный пол.

— Ребенок или любовь? — выбирала я, расхаживая по комнате.

— Ау! — ревел голосок.

— А Лешие что? Не могут сходить? — возмущалась я, кутаясь в шубу. — Неужели в лесу, кроме Снегурки, ни у кого нет сердца? Неужели никто не слышит, как он плачет? Белла Болеславовна! У Семен Семеныча совести нет, но у вас-то хоть должна быть!

Мне это показалось очень странным.

— Мама! — ревел малыш, захлебываясь слезами.

— Белла Болеславовна! — крикнула я на весь лес. — Имейте совесть! Семен Семенович!

Но мне никто не ответил, что показалось мне очень странным.

— И как я пройду? — спросила я, глядя на подтаявшие сугробы. И тут мой взгляд упал на снежную бумагу и ледяные ножницы.

— Спасать до конца, — выдохнула я, берясь за ножницы и тыкая лепешки снежинок под перину. — Он меня простит!

Корявые снежинки вырезались стопками и совались под матрас. Бумага закончилась, а я увидела, как за окном небо почернело тучами, и оттуда повалил снег.

Я выбежала на улицу, протиснувшись между решеткой сосулек. Была бы я побольше, то не смогла. А так с легкостью. Видимо, кто-то немного переоценил меня.

В тени, которые бросали деревья, я бежала на детский плач, перепрыгивая с сугроба на сугроб. Роскошная шуба сохраняла холод, а плач приближался. Казалось, что он совсем близко. Но, видимо, напуганный ребенок метался по лесу. Я вылетела на поляну, где стоял ребенок неопределенного пола лет пяти, укутанный и ревущий. Вокруг него был обмотан платок, что говорило о том, что о малыше заботились. Значит, действительно потерялся.

— Иди сюда! — позвала я, стоя в тени деревьев.

Ребенок перестал плакать.

— Там мемедь! — тыкал он пальцем в кусты. Мне показалось, или я на мгновение увидела огромного черного медведя. Точно такого же, как тот, что вышел на поляну и заступился за Леля.

Но он исчез. Что это было? Может, знак какой?

— Ты кто? — спросило дите, а ему на голову сыпались огромные корявые снежинки моего производства. — Впрочем, неважно! Не бойся, иди сюда! Я не обижу!

И ребенок пошел, рассматривая меня.

— Пойдем! Снегурочка отведет тебя в деревню! — улыбнулась я, беря его пухленькую ручку в свою. Пока шел снег, а небо закрывали тучи, я могла идти.

— Баская, — шмыгнул носом ребенок, рассматривая мои драгоценности.

— Это что значит? — спросила я, нервно прикидывая, как бы пройти побыстрее. Неизвестно, насколько хватит снежинок! Но есть и хорошая новость — это последний снег в этом году.

До деревни было не близко, а я тревожно смотрела на тучи, таща маленького неповоротливого медвежонка под деревьями. Деревня показалась за пригорком.

— Вон деревня, — махнула я рукой, подталкивая малыша. Мы стояли под огромной елкой. — Сам дойдешь?

— Снегурка, — заметил малыш, ковыляя в деревню. Он оборачивался, а я махала малышу рукой.

Навстречу ребенку бежали люди. Они поднимали глаза, видели меня и замирали. Мать с ревом бежала через всю деревню, хватая свою кутанку.

— Спасибо тебе, Снегурка, — крикнул кто-то. И люди стали снимать шапки, глядя на меня. Они что-то обсуждали, но я не слышала.

Тучи рассеивались. А ко мне бежал Лель.

— Снегурка! — кричал он, пока весенний ветер трепал его рубаху. — Ты почему здесь?

— Дите привела, — удивилась я, глядя на пастуха.

— Ты ж растаешь! — послышался голос Леля. — Вернись во дворец свой, Снегурка.

И тут послышался грохот. Да такой, что на весь лес! Ледяные сосульки дворца исчезли с горизонта в одно мгновение. Растаял все-таки! Внезапно повеяло таким холодом, что у Леля рубашка инеем покрылась.

— В тот, который только что рухнул? — спросила я, глядя на то, как тучи рассеиваются, а снег становится все реже.

Как вдруг лес зашумел, заскрежетал, выдавая присутствие леших.

— Вот ты где! А мы тебя по всему лесу ищем! Ты что тут делаешь? — послышался скрипучий голос Лешего. — Там Карачун за тобой пришел! Велес обратился! Весна идет!

— Неужели пришел? — ужаснулась я, понимая, что даже не попрощаюсь.

— Время у него! Сейчас он в Навь будет возвращаться! Дорогу Весне давать! — скрипел Леший. — И так до последнего держал холода!

— Что? — удивилась я, глядя на елку, говорящую голосом Семен Семеныча.

— Беги, глупая! Мы тебя лесом укроем! — перебила его Белла Болеславовна. — По снегу беги!

— Прощай, Лель! — крикнула я, надеюсь, что успею, и дернулась в лес.

Я подняла шубу, бросаясь бежать по сугробам. Шубу пришлось скинуть, а она рассыпалась снегом.

— Чив-чив-чив! — окружила меня стая воробьев. И тут же басом: «Сюда!»

Я прыгала по сугробам, чувствуя, как мне становится душно. Лес трещал, прикрывая меня всеми ветками от весеннего солнца. И вот я остановилась, размахивая руками. Снежная дорожка прервалась, чтобы начаться там, куда я не допрыгну!

— Вот уд срамной! — выругалась я, пока ветви прикрывали меня от солнечных лучей.

Как вдруг меня подхватили лисы. И потащили вперед.

Я обрадовалась, что ежики еще спят! Выбросив меня в сугроб, они огненными вспышками исчезли в кустах, разбежавшись, кто куда. Я бежала по снегу, как вдруг солнце закрыли страшные тучи. А небо наполнилось воронами.

— Беги, Снегурочка! — послышался голос Ягини.

Я бежала так, как не бежала никогда, как вдруг выбежала на поляну, покрытую снегом. Прямо из земли вырастало что-то похожее на исполинское зеркало.

— Не горюй. Всему свой черед! Придет зима, новую возьмешь Снегурку. — слышался женский голос. В зеркале все цвело и зеленело. Бабочки бились о стекло. А за стеклом стояла Весна в нежно-зеленом платье. — Пора, Карачун! Люди весну просят!

От каждого шага Карачуна шел иней и лед. Стоило ему только шагнуть к зеркалу, как я закричала что есть силы: «Я здесь!»

— Снегурка! — обернулся он, бросая лед и снег мне на дорогу. Я добежала и обняла его. Меня подняли на руки и прижали к себе, словно маленькую.

— Укрою, с собой заберу, — шептали мне. — Пришел я, а дворец уже рухнул…

— Все хорошо, — шептала я, чувствуя, как от любимого веет холодом.

— Думал, растаяла, — слышала я тихий шепот, а мои щеки покрывали морозными поцелуями.

— Все хорошо, — убеждала я, гладя шубу. — Я здесь. Все хорошо.

— Думал, не успел… — чувствовала я шепот.

— Все хорошо, — вздыхала я, как вдруг услышала что-то, похожее на раскаты грома. Я высунулась из чужой шубы, как вдруг увидела, что на поляну движется что-то странное. Причем с двух сторон. Лес словно расступался перед чем-то светлым и темным. Сгустки тьмы и света порождали силуэты. Я удивленно смотрела на то, как со стороны тьмы летят черные вороны и с карканьем кружатся над нами. Я смотрела на тьму, видя, как тьма оборачивается людьми. Первым шагнул рыжеволосый мужчина в доспехах, похожих на человеческие кости.

— Кощей, — прошептал Карачун. Он сжал меня крепче, а я не понимала почему. — Он же Смерть.

Вторым шагнул высокий светловолосый мужчина. Вид у него был, как у сказочного принца. Алые одежды сверкали драгоценными камнями, а он повернулся к нам, пугая меня зелеными змеиными глазами.

— Змий, — прошептал Карачун.

Третьим шагнул мужчина в зеленой рваной рубахе и огромными золотыми украшениями. Волосы у него были темными, а глаза светились зловещей зеленью.

— Хозяин Топи, — послышался шепот.

Пока что он казался мне самым милым, но вдруг он улыбнулся и мне стало как-то нехорошо. Зубы у него были, как у акулы. Десятки силуэтов вырисовывались в темноте. Я увидела Ягиню, которая улыбнулась мне. Вид у нее был жуткий. Лохмотья стелились по снегу, а в волосах были вплетены перья. И таких были сотни. Среди них был и тот самый невероятно огромный черный медведь.

— Велес? — спросила я, вспоминая, как его зовут.

— Нет, пока еще Чернобог. Это Темные Боги и нечисть. Это Навь, — послышался голос Карачуна, а я посмотрела туда, где был яркий чистый белый свет. Огромный мужчина, похожий на викинга, тяжелой поступью выходил из света. Он был одет в сверкающие доспехи, по которым пробегала молния.

— Перун, — послышался голос Карачуна.

Рядом с ним шел такой же суровый бородатый мужчина, сжимающий в руках молот. Он напоминал кузнеца.

— Сварог, — слышался голос Карачуна, пока я смотрела за тем, как следом выходит красивая женщина с чем-то похожим на месяц на голове. За ней тянутся нити света.

— Макошь, — шептал Карачун.

Я уже сдалась после Лады, запомнив лишь молодого и лучезарного мужчину, который горел, как солнце.

— Ярило, — выдохнули мне в ухо. — Это светлые боги. Это мир Прави.

— Я чувствую себя «левь», — заметила я, слегка стушевавшись.

— Ты — Явь. Мир людей — это Явь. А как стала нечистью — больше к Нави, — слышался голос любимого.

— А наши в каких футболках? — шепотом спросила я, все-таки надеясь на светлых.

— Я — божество Нави, — послышался голос любимого. Я тут же перевела взгляд на наших. Наши посмотрели на нас очень многообещающе. Особенно тот, зубастый… Я только из-за него одного готова перейти на светлую сторону. И спать в обнимку с топором!

— И чем тебе так Хозяин Топи не понравился? — усмехнулся Карачун. Не то, чтобы я не имела претензий к другим, но этот товарищ, видимо, ходит в стоматологию жрать! Как-то  пока не очень оптимистично.

И тут, кажется, Змий язык показал. Раздвоенный. И тут же его втянул. Какие милые ребята. Надеюсь, они в гости не ходят.

Я увидела, как огромный черный медведь идет в сторону светлых, на ходу оборачиваясь в человека. Все замечательно. Правильный выбор!

Ой, мне этот зеленый вообще в кошмарах сниться будет.

— Пусть забирает! — послышался голос светлой богини. Кажется, Лады. — Пусть любовь победит…

Вот зря она это сказала. Тут такое началось!

— Нет, пусть тает! — спорили, причем, еще местами еще и наши.

— Позор! Да пусть тот, у кого жена не человек, в меня бросит первый камень! — послышался голос Ягини.

— А куда все камни делись? — осмотрелся Хозяин Топи. — Что-то не вижу ни одного! Змий, двигайся, кажется, камень нашел!

Тут же нарисовался Семен Семенович.

— И за меня кинь! — взмолился он. — Только так, чтобы жена не узнала!

— Кощеюшка со Змией притихли! А вы чего молчите! А! Знаю, чего притихли! Давайте, подключайтесь! — спорила Ягиня, уперев руки в боки. — Значит. Вы одобряете! Отлично! Слышишь ты, чудовище! Да, ты! С камнем! Я тебя сейчас так прокляну, что сам на человеке женишься! А я глазливая!

— Тьфу! Чур меня три раза, не моя зараза! — отшатнулся Хозяин Топи.

— Поздно, уже прокляла! Следующий! — выдохнула Ягиня.

Вспомнили мне все. И оберег, которым я не воспользовалась. И людей спасенных. Правда, ни к чему не пришли.

— Не им судить, — усмехнулся Карачун, пока я натурально обалдевала от происходящего.

— А кому? — спросила я, осматриваясь по сторонам.

— Роду, — ответил мне Карачун. Если мне это что-то говорило! Я вздохнула. Ну, подождем.

И тут, краем глаза я увидела, как на поляну выходит тот самый укутанный ребенок.

— Куда ты! — округлила я глаза, глядя на «нашу» нечисть. — Домой быстро иди! Иди домой! К маме!

Держа руки перпендикулярно телу, словно морская звезда, он перекатывался в маленьких валенках. Я посмотрела на «наших» и поняла, что ребенка нужно срочно уводить. В лучшем случае ему потом кошмары снится будут!

— Уходи, малыш! — дергалась я, пытаясь сползти с рук. — Убегай!

В этот момент произошло нечто такое, чего я не ожидала. Он обернулся в мужчину с длинной белой бородой.

У меня сегодня день сюрпризов!

И тут он просто молча кивнул: «Пущай идет!»

— Куда? — прошептала я, чувствуя, что меня куда-то послали. Но я еще не уверена, куда!

— Пропустил? С чего бы это? — удивился Карачун, сжимая меня так, что я чуть пополам не сломалась. — Никогда не пропускал, а тут пропустил. Неужели?

— Это что? Я с тобой могу уйти? — сердце замерло, пока все притихли.

— Я так и знал! Хрень, зря собирались! — махнул рукой Хозяин Топей. А! У него еще и когти!

— Погоди-ка, — прищурились на него сразу все. И рыжий Кощей, и Змий. — Ты откуда это слово знаешь?

— Пора мне на болота, — произнес он, мастерски уходя от нас и от ответа.

Тьма отступала, а с ней уходил и свет. Нам на встречу шагнула ревнивая безбашенная Весна.

— Ой, — пискнула я, когда мы проходили сквозь зеркало. С нами влетали метели, вьюги, бураны. Я слышала их завывания, как вдруг увидела снег. Все вокруг было покрыто снегом. Он искрился, а я не верила своим глазам.

— А вот и дом наш, — послышался голос, а я кружилась среди метели, радуясь каждой снежинке, пока перед нами вырастал огромный ледяной дворец.

— И только попробуй куда-то уйти! — обиделась я, глядя на любимого снизу вверх.

— До следующей зимы я буду с тобой, — обняли меня.

— И куда ж ты постоянно уходил? А? — прищурилась я, глядя ревниво на Елиазара.

— А ты что думала? Снегами все замести, лед на речке сковать… Думаешь так просто? — усмехнулся мне Елиазар.

Мы шли к ледяному замку. Древний бог, однажды променяв вечность на мгновенье, нес на руках свою последнюю Снегурочку, которой одно мгновение подарило вечность.

— Ой, и нарежу я снежинок на следующую зиму! Прямо руки чешутся!

есла Ягиня, почесывая свою дохлятину.

Эпилог

— Ура! Снова зима! — обрадовалась я, вылетая из зеркала вместе с вьюгами и метелями. Вместо нас туда уходила грустная красавица осень.

Так, так, шурши отсюда листиками!

Я смотрела на лес, который не видела почти год. Всю весну, все лето и всю осень я ждала, когда мы вернемся в мой любимый лес.

— Замок на прежнем месте, пожалуйста! — попросила я, гладя роскошную шубу мужа. — И балкончик, пожалуйста! Чтобы я выходила на балкончик и высматривала, кто там в лесу заблудился!

Так, погодите!

Мы остановились, а мимо нас пробежала целая толпа заросших маленьких… леших. Я точно это видела? Мне не показалось?

С диким визгом они пронеслись мимо, исчезая в чаще.

— Это кто у нас тут так заблудил? — удивилась я, не припоминая ничего похожего той зимой. — Так, а где муж? Ой, у меня опять муж потерялся! Ладно! Главное, дворец с балконом вижу! Хорошо-то как! Снежок, холод!

— Снегурочка! — послышался радостный голос Бурана. Рядом с ним стояла Метелица. Она отряхнулась и шкура снова стала белоснежной, присыпанной снегом.

— Так, рассказывайте! — обрадовалась я, тиская пушистых друзей.

— Да тут все по-старому! — переглянулись Буран и Метелица. — Ничего такого не случилось!

Мимо нас снова пронеслась ватага леших. И снова исчезла в чаще.

— Семен Семенович! — прокашлялась я.

— А че сразу я? — польстился и ужаснулся Леший, скрипя ветками. — Это не я!

— Это внуки наши, — послышался голос Беллы Болеславовны. Рядом со мной зашуршала елка.

— Все восемь? Меня не было восемь месяцев! Вы что? Он что? По одному в месяц? — ужаснулась я, видя, как вокруг елки бегает все та же ватага. — Я что-то не знаю про Леших?

— Это приемыши! Кто заблудился, тех и собрали! Себе оставили! Это раньше мой пенек их обратно отводил! А я оставить решила! Родителям не нужны, так пусть у нас живут! — умилительно вздохнула Белла Болеславовна. Видимо, она совсем облешачилась.

— А! — обрадовалась я тому, что дело продолжается. — Так, ребята! Наша песня хороша, начинай сначала! У нас тут зимний лес, а не проходной двор!

— Скучали мы по тебе, Снегурочка, — терлись об меня звери. Я тоже ужасно скучала. В лесу вырастал огромный ледяной дворец. Первый снег уже лежал ковром, укрывая осенние листья.

— Ну что? Во дворец? — улыбнулась я, седлая Бурана. Дворец и правда был во много раз больше предыдущего. Вокруг него было столько ледяных цветов, что я с умилением вздохнула.

Я вошла во дворец, подметая шубой ледяные ступени и любуясь узорами на стенах. Только-только я зашла в комнату, как вдруг услышала подозрительное «чив-чив». Откуда-то из глубин леса на меня двигалась туча! Присмотревшись, я увидела, что это не туча! Это стая воробьев!

Они влетели в комнату атакуя меня со всех сторон.

— Чив-чив! — чирикали воробушки.

— Здоров! — поздоровался со мной бас.

— Я уже вижу, — натянула я шубу, глядя на птичий привет от переизбытка чувств. — Что вы очень скучали!

— Потеряха! — басом выдала стая, вылетая в окно. Странно, но никто не звал, не кричал! Или там совсем плохо?

— Началось! — выдохнула я, так и не успев вдоволь налюбоваться дворцом. Я стала экстренно спускаться, кутаясь в шубу, которую отжала накануне.

— Сюда! — басом зазывали воробьи, когда я седлала Бурана. Мы проехали буквально версты три, как вдруг я прислушалась.

Так, погодите! Мне кажется, или я слышу плач? Буранушка, дружочек, а ну-ка давай проверим, кто там заблудился!

Первый снег — это еще не сугробы, поэтому долетели мы быстро. Я осмотрелась по сторонам. Плач слышу, а ребенка не вижу. Вот так новости!

— Вот же он! — заметила Метелица, тыча носом в ворох листьев. Я нахмурилась, подошла и разгребла их, видя завернутого младенчика.

— Та-а-ак! — выдохнула я, понимая, что такое я вижу впервые. Малыш плакал, а я не знала, что с ним делать. Пока что я завернула его в шубу и баюкала, как могла.

— Видать, мать нерадивая на погибель отнесла, — переглянулись звери, пока я даже не знала, мальчик это или девочка.

— Белла Болеславовна! — позвала я, глядя на ребенка ошарашенными глазами. Лес заскрипел, заворочался, зашумел, роняя остатки листьев.

— Э-не! — проскрипело дерево. — Куда нам? Нам некуда! У нас восемь!

— И что мне с ним делать? Или с ней? — удивилась я, понимая, что такого вовсе не ожидала. Малыш на руках хныкал. Он кушать хотел! А я не знала, чем его покормить! Он тянул ко мне ручки, а я поднимала брови, не веря в то, что вижу.

— Дорогой!!!! — крикнула я на весь лес. — Кажется, у нас ребенок! Внезапненько! Не спрашивай как, просто дуй сюда!!!

Понравилась книга?

Не забудьте наградить автора донатом. Копейка рубль бережет: https://litnet.com/book/zhena-navi-ili-prizhmemsya-perezimuem-b375726

Content

Кристина Юраш
Жена Нави,
или Прижмемся, перезимуем!

Пролог

Глава первая. Куда уходят умирать носки

Глава вторая. Мимимишки!

Глава третья. Тепло ли тебе, девица?

Глава четвертая. А теперь все дружно позовем Снегурочку!

Глава пятая. Двенадцать месячных!

Глава шестая. Оперуполномоченная мачеха

Глава седьмая. Бухабрь

Глава восьмая. Снедурочка

Глава девятая. Потетешкай зюзю

Глава десятая. Лобзай лобзик!

Глава одиннадцатая. Семен Семеныч

Глава двенадцатая. Конфетно-букетный леший

Глава тринадцатая. Пару ласковых слов!

Глава четырнадцатая. Снегурятина

Глава пятнадцатая. Снег сквозь слезы

Глава шестнадцатая. Синоптики

Глава семнадцатая. А теперь все дружно позовем Снегурочку!

Глава восемнадцатая. Марафонский залюб

Глава девятнадцатая. Иней в висок, мороз в ребро!

Глава двадцатая. Ягагасебе!

Глава двадцать первая. От Снегурки с любовью!

Глава двадцать вторая. На снежных покрывалах

Глава двадцать третья. А теперь все дружно позовем Снегурочку!

Глава двадцать четвертая. Лесной баболов

Глава двадцать пятая. Снегурочку заказывали?

Глава двадцать шестая. Снегурка-предсказательница

Глава двадцать седьмая. Солнце зеленеет, травушка блестит!

Эпилог