Матильда Аваланж

Опасная красота. Поцелуи Иуды

ПРОЛОГ

То плавясь в пламени порочном,

То обжигаясь острым льдом,

Порхая бабочкою ночью,

И серой мышкой — днем…

Обман и страх, чужие игры,

И ночи, что полны безумств…

Огонь и лед, и как ей выбрать,

Когда так тянет к двум?

Коулу чужды безумства —

Коул дал строгий обет.

Но это то самое чувство,

Когда жаждешь то, чего нет,

Когда слово готов нарушить,

Стать рабом порочных страстей,

И продать бессмертную душу

За шарф, пахнущий ей.

(стихи автора)

Остановившись около двери его кабинета, я замерла. Я знала, что он там. Я знала, что большая часть сотрудников отделения ушла — рабочий день закончился. Поздно.

Но он был там. В своем кабинете — за стеклянной перегородкой, закрытой жалюзи изнутри. Он никуда не уходил. Каким-то болезненным десятым чувством я его отслеживала. И никогда бы в жизни не пропустила, если он прошел мимо.

Я бы ушла! Клянусь святыми небесами — это было все, чего я хотела. О чем, затаившись, тихо просила Господа, судорожно сжимая подлокотники своего кресла.

Пусть сегодня я просто уйду домой. Мой рабочий день просто закончится, как и десятки, сотни раз до этого. Пусть сегодня все обойдется…

Пожалуйста!

Но за полчаса до конца рабочего дня он позвонил по внутреннему телефону и велел принести дело Илие Метреску, которое забирал Шенк. Да, того самого Метреску, о котором последние дни кричали заголовки всех газет Предьяла, не иначе — у газетчиков в полиции завелся осведомитель. Откуда бы они тогда с таким удовольствием смаковали подробности его смерти?

У бедного Илие Метреску кто-то вырезал печень. И Кастор Трой, помощник начальника полицейского управления, желал в который раз ознакомиться с подробностями жизни и смерти несчастного.

Я ступила в его кабинет, прикрыв за собой дверь так осторожно, будто она была хрустальной и такой хрупкой, что от малейшего сотрясения разбилась бы вдребезги…

Но это я должна была разбиться вдребезги!

Я… я… я…

Разлететься на осколки с острыми гранями — как много лет назад раскололась перламутровая оправа маминого зеркальца. Изящная вещица, которая как магнитом влекла меня — десятилетнюю девочку в венке из жимолости, без спроса забравшуюся в мамину комнату…

Я думала, сплетение молочно-белых нежных цветов сделает меня хоть немного красивее. Но я ошибалась.

Уронив его, я так и осталась в холодной глади пухлощекой девчонкой, отчаянно ненавидящей себя. Узкие глаза. Нос картошкой. Толстые губы. Беспорядочно топорщащиеся в разные стороны волосы. Даже цветы утратили свою красоту и живость рядом со мной — красноносой безобразной жабой…

— Моника, я же столько раз говорила — нельзя заходить в мою комнату! Ну вот, посмотри, что ты наделала — разбила зеркало, которое подарила мне моя бабушка на восемнадцать лет! Испортила такую красивую, старинную и памятную вещь!

— Мама, я все исправлю! Я склею оправу так аккуратно, что будет незаметно!

— Нет. Вещь безнадежно испорчена.

— Офицер Трой, дело Метреску… — негромко прошептала я, изо всех сил прижимая к себе папку, как будто не желая расставаться с ней и ища в ней свое спасение. — Я могу идти?

Положить на его стол, не поднимая глаз, и — прочь из проклятой комнаты! Он ведь не просто так захотел изучить подробности поздним вечером, когда почти все другие сотрудники, включая самого комиссара, уже ушли.

Не просто так?!

— Моника… — вместо ответа с удовольствием протянул он, не сводя с меня глаз. — Забавное имя — напоминает сливочную помадку с клубничной начинкой. Такое нежное, мягкое… Такое ароматное и податливое. Просто тает на губах. Моника…

Никакой субординации. Он знает, что может говорить все, что угодно. Может делать все, что угодно. А меня…

Меня просто трясет.

Плевать он хотел на бедного Илие Метреску, вот что. Но почему я не удивлена? И почему, когда Кастор Трой произносит мое имя, что-то тягуче отдается внутри? Что-то темное и обволакивающее, омерзительное и сладкое, как десерт, от которого, несмотря на его приторность, невозможно отказаться…

Помощник комиссара вольготно развалился в кожаном кресле, положив ноги прямо на стол. Стрижка «под фрица», радужка темно-карих глаз мерцает буроватым блеском, а на тонких губах играет его всегдашняя усмешечка.

«Говорят, офицер Трой перетрахал всех симпатичных девочек в третьем управлении, — шепотом сообщила Фелиция, когда нам представляли новое начальство. — И знаешь, я этих баб понимаю! Хорош, паскуда!». «Но как же полиция нравов? — поразилась я тогда. — За распущенность его должны были арестовать, подвергнуть наказанию и исключить из полиции!». «Поговаривают, Кастор Трой пользуется особым расположением Великого Князя вампиров Константина Леоне, — усмехнулась Фели. — Ты же понимаешь, что это значит. Что дозволено Юпитеру — не дозволено быку…»

От бесстыдного взгляда офицера Троя меня кидает в дрожь. Ему дозволено все.

И сейчас ему скучно.

А если Кастору Трою скучно, мне впору биться в истерике…

Я запоздало замечаю обтекаемый металлический корпус с острой (слишком острой!) иглой, зажатый в его пальцах, и в следующее мгновение дротик вонзается в мишень за моей спиной.

В «яблочко». Но это мог быть и мой глаз — слишком близко просвистела тонкая изящная игла.

— Что-то не слышу я бурных аплодисментов, — Кастор Трой переводит взгляд с мишени на меня. — А они вроде как должны быть, нет?

Будь на его месте я — промазала. Да и вообще вряд ли занималась на рабочем месте такими сомнительными развлечениями, как дартс. Но, разумеется, вы заслужили аплодисменты, офицер Трой, разумеется…

А теперь позвольте мне уйти!

— Потрясающая меткость, я в восхищении! Я могу быть свободна? — едва слышно выдыхаю и осторожно кладу папку, в которой содержится все про жизнь и смерть Илие Метреску, на краешек его стола. — Хорошего вечера, офицер…

Его голос останавливает меня уже на выходе. Прямо около утыканной дротиками мишени, которая висит на двери.

— Не так быстро, Мо-о-оника, — ему определенно нравится мое имя — слишком ласково и напевно, слишком сладко он тянет своим характерным голосом, от которого у меня подкашиваются коленки. — Золотце, не находишь, что мои ботинки слишком грязные? Я вот терпеть не могу нечищеную обувь, а ты?

Сглатываю, судорожно сжав пальцы. Это уже ни в какие ворота! Он не посмеет меня так унизить, не посмеет! Я, Моника Калдер — его подчиненная, а не личная служанка, не рабыня!

— Давай, зайчонок, — он прикуривает, не глядя на меня, как будто говорит о чем-то само собой разумеющемся. — Сделай это. Приведи их в порядок. Тебе же за радость, я знаю.

Но ужаснее всего, что, вместо того, чтобы гневно послать его и хлопнуть дверью кабинета, я на ватных, негнущихся ногах подхожу к столу. Подхожу, словно двигаясь сквозь туман, не чувствуя под собой пола…

Его берцы из черной грубой кожи, которые он даже не потрудился убрать с заваленной бумагами столешницы, безупречно чистые. Ботинки с высокой шнуровкой крест-накрест — часть уставной формы полицейских, точно так же, как темно-синий китель, брюки с тонкими красными лампасами и белоснежная рубашка с шевроном на плече.

Золотой доберман на черном. Доберман — символ доблестной полиции Предьяла.

Униформа, которая на большинстве сотрудников смотрится довольно нелепо, сидит на Касторе Трое, как стильный костюм от именитого кутюрье.

А вот мне форма не положена — на работу я хожу в гражданском и сегодня я в черном платье с кружевным воротничком. Его моя бабушка носила, когда училась в колледже. Только вот беда — несмотря на приличную длину и мешковатость, оно имеет обыкновение задираться как-то совсем уж неприлично.

С трудом сдерживая слезы унижения и злости, я склоняюсь над его ботинками, проходя по и без того блестящей черной коже полиролью, всем своим существом ощущая его близость и его взгляд.

Внизу живота тугим клубком залегает что-то обжигающе-горячее и… стыдное. Будто бы невзначай он чуть поднимает руку, расслабленно лежащую на подлокотнике кресла, и моя грудь касается его кисти. Вмиг отреагировав на мимолетное прикосновение, соски твердеют и начинают ныть.

Вверх-вниз губкой для обуви по черной коже его возмутительно-агрессивных берцев. Ведь они должны блестеть, как зеркало…

Вверх-вниз перекатывается в моем животе раскаленный свинцовый шарик мучительно-сладкого желания, подбирающегося к налившимся густой, тягучей влагой складкам лона.

— У тебя на удивление классно получается, зайчонок, — Кастор Трой кривит тонкие губы, по-хозяйски лапая мою грудь, которая так приятно и полновесно ложится в его ладонь. Он сжимает и стискивает оба полушария, а я прикусываю губу и опускаю ресницы, боясь, что сейчас хлопнусь в обморок. — Тебе не в шлюхи надо было идти, а в чистильщики обуви. Ну, эти, которые на улицах, знаешь? Заработала бы на этом целое состояние, и не пришлось подвергаться таким моральным страданиям… Или ты не страдаешь, а, Моника?

Указательным и средним пальцами он сжимает и прямо сквозь ткань платья и кружево бюстгальтера до боли выкручивает мой сосок, отчего я выгибаюсь и едва сдерживаю рвущий внутренности позорный визг.

— Я не шлюха! Отпусти меня, я больше не могу… Хватит!

— Учитывая кой-какие твои секретики, вряд ли отдел по борьбе с нравственными преступлениями согласится — ты и сама знаешь, какие эти святоши на расправу скорые, — Трой вдруг убирает ноги со стола, а в следующее мгновение я оказываюсь сидящей у него на коленях — спиной к нему. — Если узнают, конечно. Но они не узнают, правда? Ты же будешь продолжать делать все от тебя зависящее, чтобы не узнали?

Прямо сквозь разделяющую нас одежду — сквозь мое откровенно-старомодное бабушкино платье и его форменные брюки я чувствую его член. Он упирается прямо в мой зад, чуть ниже того места, где между судорожно сведенных ляжек мокнет, насквозь пропитавшись текущей из меня влагой, тонкая полоска моих трусиков.

— Иди к чертям собачьим, сукин ты сын! — полувсхлипываю, с трудом удерживаясь, чтобы не начать двигать бедрами по его бедрам, по его твердому члену, и вместо этого пытаюсь вырваться.

Офицер Трой находится в прекрасной физической форме — он играючи выкручивает мне руки, в корне подавив малейшую попытку сопротивления.

— Как смеете вы разговаривать с начальством в подобном тоне, мисс Калдер? — в издевательском голосе Кастора — колючие ноты и, опаляя мою кожу жарким дыханием, по-вампирски острыми зубами он прикусывает мою шею.

Извиваюсь от боли, которая мешается с нездоровым, извращенным возбуждением, и панически дергаюсь, пытаясь выбиться из его стального захвата. Между моих ног горячо и мокро — отвратительно и так постыдно испытывать такое с этим мужчиной.

С самого первого взгляда я знала, что от него нужно держаться подальше. Но и подумать не могла, что когда-нибудь он обратит свое внимание на меня.

— Ладно, будь по-твоему, золотце, — Кастор Трой неожиданно отпихивает меня, но в его голодном, алчущем взгляде пляшут сумасшедшие черти. — Когда до тебя дойдет, какую яму ты себе вырыла, и ты на коленях приползешь ко мне исправлять положение, учти — одной полиролью ты не отделаешься. Тебе придется вылизать их своим чудесным маленьким язычком. И не только их, по правде сказать.

Глумливо указав взглядом на свои ботинки, он бросил «Проваливай, зайчонок!», и я, как ошпаренная, выскочила за дверь, наконец-то дав волю горючим слезам и сжирающему меня стыду.

ГЛАВА 1

Новая метла по-новому метет

Я бы тебе тихо спела

Голосом ангела про любовь,

Для тебя бы заря заалела

И тьма отступила вновь,

Я бы тебе танцевала,

Пока ты не скажешь «Довольно»,

Я бы тебя целовала,

Утешала, когда тебе больно.

Я бы тебе свою нежность дарила

В платье свадебном белом,

Я всем сердцем тебя полюбила —

Все для тебя я сделаю!

Может быть, это не самые лучшие и красивые в мире стихи, но я сочинила их сама, и они идут от моей души.

Да, Итан, я все-таки пишу тебе. Это так страшно, так волнительно, но так… правильно. Я просто это чувствую. Тому, что я испытываю, слишком тесно внутри — оно переполняет меня без остатка. Так тесно, что порой я не могу дышать и просто плачу.

Поверь, я никогда не решилась признаться, но молчать больше не могу. Если бы я говорила все это вслух, то просто умерла от стыда, но этому листу бумаги и тебе я могу доверить свое самое сокровенное. То, что не в силах сказать словами.

Итан, ты — самый чудесный, мужественный, порядочный и замечательный человек, которого я знаю. Самый добрый, мудрый и благородный! Я люблю тебя давно. Люблю огромной и светлой любовью и всей своей душой. Ты — именно тот, кого я ждала всю свою жизнь. Ты — мой человек, единственный мужчина, который способен сделать меня счастливой!

Я не прошу ответа или взаимности… Просто хочу, чтобы ты знал, что есть на свете девушка, которая тебя любит и будет любить всегда, что бы ни случилось.

твоя навеки, Моника Калдер

Поставив точку в конце предложения, я отложила ручку и поскорее свернула плотный лист, даже не перечитав написанное. Отправив письмо в заранее приготовленный конверт, поспешила его запечатать, по старинке лизнув треугольный край.

На языке остался сладковатый привкус состава для склеивания, но зато дело было сделано! Зная свою нерешительность — стань я перечитывать, обязательно взялась что-то исправить и переписать сто сорок раз.

А это привело бы к новым терзаниям! Нет, я решила! Я должна ему признаться — и будь, что будет!

Я действительно больше не могу молчать…

— Никки! Эй, ты здесь? Есть в этом мрачном подземелье кто живой?

Вот Фелиция всегда так! Называет архив, в котором я работаю, всякими нехорошими словами вроде «царства мертвых», «страны теней» и даже непонятным «владениями Гадеса». Кто такой Гадес — я понятия не имею, все хочу спросить — просветлиться, но каждый раз забываю. Впрочем, судя по ее тону, это довольно-таки мрачный персонаж.

Ну да, в архиве Главного Полицейского Управления Предьяла с первого взгляда не особо весело. Это огромное подвальное помещение с очень низкими потолками и слабо мерцающими зелеными лампами. Окон у меня в архиве нет, зато есть бесконечные ряды стеллажей, уставленных специальными контейнерами, в которых хранится вся документация, отправляемая в архив. Я зорко слежу за тем, чтобы все это содержалось в предельной аккуратности и протираю с каталогов пыль по два, а иногда и три раза на дню!

— Вот она где! На рабочем месте, как и всегда! Ну, кто бы сомневался! Зарылась, как мышка, в своем подвале, и света белого не видишь!

Фелиция Виклер стремительно появилась из-за стеллажей во всем великолепии своих темных кудряшек, вьющихся мелким бесом, яркого чистого лица с широкой белозубой улыбкой, обтягивающей юбки-карандаш и стильной шелковой блузки пудрового цвета, который, как она говорила, был самым модным в этом сезоне.

Фели так же, как и я, не входит в личный состав (и форма ей, как и мне, не положена), подвизаясь на самой что ни на есть прозаичной должности бухгалтера. Зато, в отличие от меня, подруга всегда в курсе свежих новостей, сплетен, всего самого интересного и зачастую скандального. Может быть, это потому, что бухгалтерия находится далеко не в подвале?

Но за свой подвал я обиделась, мне в нем было комфортно и даже уютно — никто не трогал меня, и я не трогала никого. Сама себе удивляюсь, как при таком-то характере я задумала пойти на такой шаг!

— И что же происходит там, на белом свете? — рассеянно переспросила — откровенно говоря, мне сейчас было вообще не до этого.

— Прибыло новое начальство, — с усмешкой сообщила Фелиция. — Ты еще скажи, не в курсе, что Дрезднер с сегодняшнего дня на пенсии!

Я была в курсе — наш, сейчас уже бывший, комиссар Клаус Дрезднер в последнее время выглядел совсем уж стареньким и больным и, казалось, считал не то, что дни, часы до ухода на заслуженный отдых. Он был старым даже по меркам вампиров — около восьмиста двадцати тысяч лет или вроде того.

— Ну, вместо него же назначили комиссара Леандера Шенка, — проявила осведомленность я, в душе торопя Фелицию поскорее уйти — я была слишком взволнована. — Дрезднер сам его на прошлой неделе и представил. По-моему, он довольно обычный, и никаких кардинальных изменений это за собой не повлечет.

По крайней мере, у меня в архиве — точно…

— Не повлечет, говоришь? — картинно захохотала Фели. — В первый же день! Он сместил твоего ненаглядного Итана Энглера с должности помощника комиссара и назначил своего собственного! Перевел из другого отделения! И ты в жизни не догадаешься, какие слухи о нем идут… Кастор Трой, Монечка! У нас теперь будет работать сам Кастор Трой!

— Кастор Трой? А кто это? — имя было мне совершенно незнакомым.

— Ну ты даешь, мать! — Фел покачала головой. — Хотя что с тебя взять, ты ж в этом архиве, как на Луне — оторвана от остального мира. Тот самый офицер Трой, по которому стонали все девочки из третьего отделения! Табунами за ним бегали! А он, подонок, их через конвейер — одна, вторая, третья… Мало того, Троя не раз привлекали за превышение полномочий — у него на допросах плачут даже самые отъявленные преступники. Его методы выбивания показаний весьма специфичны и далеки от законных. Не мужик — зверюга!

— Но тогда его должны были отстранить… — рассеянно пробормотала я.

— У офицера очень высокие покровители — ему все нипочем, — повела плечиком Фели. — Постой-ка! Это же… Никки, ты все-таки решилась признаться?

Фелиция наконец-то заметила уголок конверта, который лежал передо мной на столе, и который на протяжении нашего разговора я мужественно прикрывала ладонями. Впрочем, скрывать мне от нее было особо нечего — подруга знала о моих чувствах к помощнику комиссара полицейского управления Итану Энглеру. Уже бывшему помощнику, получается…

Если честно, она немного повлияла на то, чтобы я задумала это сумасшедшее предприятие.

Легким и красивым шагом она шагала по жизни. Мужчины часто признавались ей в любви, а она была настолько уверена в себе, что, если ей кто-то нравился, то Фелиция сама проявляла к нему интерес и еще ни разу не была отвергнута.

Конечно, я не Фелиция Виклер с ее твердым убеждением, что весь мир вращается вокруг нее, но мне тоже есть, чем гордиться! Моя бабушка не устает твердить мне и всем окружающим, начиная от ее лечащего врача и заканчивая соседками, что я просто золото!

С отличием окончила Социальное училище по специальности «архивариус», очень аккуратна, чистоплотна, скромна и порядочна… «Не под стать этим размалеванным вертихвосткам», — поджимая губы, добавляет бабуля. «А то какие девочки нынче пошли — магией себе брови подрисуют, губы увеличат, нос подправят — как обезьянки, все на одно лицо! А ты у меня естественная, натуральная — вся в свою матушку, Моня», — приговаривала бабушка, заплетая мои волосы в толстую пепельно-русую косу.

На фотографиях, которые я бережно храню, моя мама действительно настоящая красавица — длиннющие русалочьи волосы до самых бедер, бездонные зеленые глаза, загадочная и грустноватая улыбка. По-моему, мне до ее ослепительной, яркой красоты сто верст пехом… Вряд ли она особо меня хотела — сразу после моего рождения отдала своей матери и нашла себе работу, а когда мне исполнилось шесть, вышла замуж, уехала за границу. С тех пор о ней ни слуху ни духу…

Меня воспитывала бабушка, а мама устраивала свое личное счастье — я ее не виню.

— Очуметь! — меж тем воскликнула Фелиция, мягко, но настойчиво утянув у меня конверт. — Розочки, завитушки! Сама рисовала? Так трогательно! Никки, Никки, святые небеса! Неужели у тебя хватит смелости признаться самому красивому офицеру нашего Управления в любви?

Разумеется, никаких розочек я на конверте не рисовала, но… Выбирала — и этот показался таким романтичным и нежным. Правда, мне почему-то не понравился тон Фелиции — на мгновение почудилась в нем издевка…

Впрочем, я не обратила на это внимание, ведь новость, которую сообщила Фели буквально перевернула все внутри! Итана понизили в должности! Как же так? Наверняка, это стало для него настоящим ударом! Я просто обязана поддержать любимого!

— И как теперь быть с письмом? — пролепетала, прижимая к себе конверт, который Фелиция соизволила отдать мне. — Наверное, сейчас не время, чтобы признаваться ему…

— Вот сейчас, милая Монечка, как раз-таки и время! — решительно перебила Фели. — Считай, это перст судьбы! Знак свыше! Ты так долго мучилась, решалась, и вот сейчас излила свои чувства! Ну так давай, не бойся — отдай Энглеру послание! Он наверняка расстроен, что его место занял Трой, а твое признание утешит его и поддержит! Помнишь, о чем я тебе говорила? Глядеть ему прямо в глаза. Улыбаться. Он смотрел на тебя, я сама видела! Ты нравишься ему, правду тебе говорю, нужно только чуть-чуть поторопить события… Давай-давай, Калдер! Иначе, так и останешься сидеть в своем подвале и перебирать свои пыльнющие папки! Слышишь меня? Подними свою задницу, Калдер, и отнеси офицеру Энглеру письмо! Посмотришь, что будет!

Наверное, она права. Мне нужно побороть свою всегдашнюю нерешительность, выбраться из замкнутого круга… Кинуться в этот омут с головой!

Как же у меня замирало сердце, когда она рассказывала по своих мужчин, которые с ума по ней сходили! Как хотелось мне испытать нечто, хотя бы отдаленно похожее на эти страсти, которые переживала она! Как хотелось ощутить на своих губах вкус его поцелуя — ведь меня еще ни разу не целовали… Интересно, каково это — когда тебя любят и… хотят?

Что ж, скоро я это узнаю! Вдохновленная пламенными речами Фелиции, я решительно поднялась, но в пылу своей решительности как-то позабыла, что мебель у меня в архиве была давным-давно предназначена на списание.

Нога скользнула по ободранной ножке стула, напоролась на занозу и по колготкам поползла жирная стрелка! Да еще и на самом видном месте — на икре!

Это была катастрофа! Толстые колготки марки «Любава» я купила недавно, и эта статья расходов была в моем бюджете на ближайшее время не запланирована. Нет, деньги лежали у меня дома в шкатулочке, но они отложены бабушке на лекарства — я скорее буду ходить вообще без колготок даже в самый лютый мороз, нежели потрачу их на себя.

И как же я так, ну как же меня угораздило — они же не убиваемые, очень прочные — специально такие покупаю!

От досады я закусила губу. Можно было бы занять денег у Фелиции, но я и так должна ей с прошлого месяца — стыдно опять спрашивать… Что я за недотепа — испортила совсем новую вещь! А зарплата только в конце недели, что же мне до этого времени — с этой отвратительной затяжкой ходить?

— Нет, Фели, не пойду! — поникла я, боясь прикоснуться к стрелке, чтобы она не стала еще больше. — Сама видишь — куда теперь? Наверное, это плохой знак, к тому же его сместили с должности — вряд ли ему сейчас будет до меня и вообще…

— Подумаешь! — не произвела никакого впечатления моя катастрофа на Фелицию. — У меня запасные есть! Сейчас быстренько в туалете переоденешь — и вперед! Я же тебя знаю, Никки, если ты не сделаешь это сейчас — будешь еще год рефлексировать! Давай уже — пан или пропал!

Я всегда в глубине души мечтала стать такой же уверенной в себе и неотразимой, как Фелиция. Она бы действительно не спасовала перед какой-то там затяжкой на колготках!

Поэтому, собрав остатки своей решимости, я последовала за ней наверх. Вообще-то покидать свой архив я не любила — большое здание из стекла и бетона, наполненное людьми в форме, которые то и дело ходили туда-сюда, напрягало. К тому же сегодня все были как-то по-особенному взволнованы — явно осуждали нового комиссара Шенка и его назначение на должность своего помощника, которое он сделал в первый же день.

Сунув в свою потрепанную сумочку упаковку из плотного картона, на которой красивая девушка, чем-то похожая на Фелицию, демонстрировала свои длинные ноги, я поднялась на четвертый этаж, где был теперь расположен кабинет Итана. И почему этот Шенк поступил с ним так несправедливо?

Да, Фелиция права, права! Мне обязательно нужно отдать ему свое письмо — может быть, это действительно его поддержит. И я смогу его поддержать и утешить в этой непростой ситуации… Может быть, даже в качестве его возлюбленной!

Уже представляя наше с Итаном Энглером светлое будущее, я потянула ручку расположенного на этаже туалета, в котором планировала заменить порванные колготки на новые, как меня окликнули:

— Моника! Моника Калдер! — это была Алоизия, секретарь самого комиссара. — Я набираю архив, набираю, а тебе уже передали, да? Шенк велел тебя позвать.

— Меня?

От удивления у меня чуть глаза на лоб не полезли. За все время работы в полиции в кабинете высочайшего начальства я была от силы один раз — и то, когда устаивалась на работу.

— Тебя, тебя, Калдер, и давай поживее! Он сказал, срочно!

Пребывая в полном замешательстве, я пошла за ней. Что комиссару могло от меня понадобиться? Я так тихо-мирно сидела в своем архиве, что, наверное, всемирный потоп бы пересидела.

И Итан… Когда теперь я смогу отдать ему свое письмо?!

Занятая своими мыслями, в дверях приемной я замешкалась и столкнулась с мужчиной в форме. Наглядно я знала почти всех сотрудников отделения, но его видела впервые.

Высокий и достаточно широкий в плечах — полицейская форма сидела на нем, как влитая, хотя первые четыре пуговицы ослепительно-белой рубашки были расстегнуты, и это было не по уставу. Так же явно не по уставу была его стрижка — виски, бока и затылок коротко выбриты, а оставшиеся в верхней области волосы четко зачесаны на прямой пробор. Радужка его карих глаз казалась буроватой, а тонкие губы кривились в усмешку.

«K. Troye» — прочитала я на нашивке на его груди.

Похоже, черт дернул меня нарваться на того самого Кастора Троя, про которого рассказывала Фелиция. Который занял место моего любимого Итана! Ощутив неприятный холодок, я подумала, что рассказы подруги, наверное, правдивы. Хотя не знаю, что эти девочки из третьего отделения в нем нашли. По-моему, это был крайне неприятный и опасный тип, вызывающий одно желание — держаться от него подальше. Бабушка говаривала про таких: «По трупам пройдет».

Трой окинул меня заинтересованным взглядом, но, похоже, должного впечатления я не произвела, потому что интерес в его глазах потух, а я в смятении поспешила пройти мимо, уловив запах шипра — лаконичный и жесткий.

Новый комиссар отделения Шенк оказался крепким вампиром с виду лет пятидесяти (а на самом деле, наверное, пятидесяти сотен) — у него был короткий ежик седых волос и открытый взгляд. Деловито поздоровавшись, он предложил мне присесть, и я смущенно опустилась на краешек стула, теряясь в догадках, зачем же он меня вызвал.

— Как я понимаю, мисс Калдер, вы из Знающих о существовании вампирского сообщества, вы человек?

— Моя бабушка — Знающая в третьем поколении, — сцепив руки, ответила я — такие вопросы меня всегда напрягали.

— Как давно работаете в архиве?

— Чуть больше года. Я устроилась сюда сразу же, как окончила Социальное училище.

— У вас в аттестате отличные оценки по стенографии. Вы хорошо ей владеете, я прав?

— Достаточно хорошо… — я удивилась, все еще не понимая, к чему он ведет.

— Что ж, вот прекрасно, — широко улыбнулся Шенк. — Потому что я хочу расширить ваши полномочия. Кажется, вы засиделись в своем архиве. Честно говоря, я был крайне удивлен, когда узнал, что в отделении фактически нет стенографиста, который скрупулезно фиксирует все, происходящее на следственных мероприятиях.

— Комиссар Дрезднер разрешал пользоваться аудиозаписью и даже видеосъемкой, — осторожно проговорила я. — У меня в архиве хранятся…

— И это было вопиющим нарушением устава! — перебил новый комиссар. — Вы, наверное, в курсе, что вампирскому сообществу запрещено использовать людскую технику?

На самом деле нет, я не была в курсе и думала, что это само собой разумеется, а стенография почти ушла в прошлое.

— Сегодня у отдела по борьбе с нравственными преступлениями важная операция и вы будете стенографировать. Я надеюсь на вас, мисс Калдер.

В первый момент мне показалось, что я ослышалась.

— У отдела по борьбе с нравственными преступлениями? — заикаясь, переспросила — то, что сказал Шенк, шокировало меня до глубины души. — Но это же полиция нравов, это же… А я архивный работник — я не могу вот так просто участвовать во всем этом! В том, что они делают…

— Вы и не должны участвовать. От вас требуется только находиться рядом и фиксировать. Я очень сильно надеюсь на вас, мисс Калдер, — с нажимом повторил комиссар. — Мне вас рекомендовали, как очень аккуратную, прилежную, милую и исполнительную девушку — не разочаровывайте меня, пожалуйста. Приступайте прямо сейчас — кардинал Тернер ждет только вас.

На ватных, негнущихся ногах я вышла из кабинета комиссара Шенка. Во всем отделении существовал только один человек, который вызывал у меня крайнюю степень неприятия и страх. И не только у меня, если честно…

Это был начальник отдела по борьбе с моральными преступлениями — Его Высокопреосвященство Коул Тернер.

ГЛАВА 2

Женский клуб

Кардинал Коул Тернер… Уже при одном звучании этого имени я ощутила укол в сердце. Его ненавидели и боялись. С ним остерегались связываться даже самые бывалые сотрудники. Встречая его в коридоре, девушки стремились как-то незаметно перейти на другую сторону, а то и вовсе скрыться с его глаз долой — вдруг Его Высокопреосвященство сочтет что-то в их облике неподобающим — например, слишком ярко подведенные глаза, или неуместно короткую длину юбки? Вдруг заподозрит в чем-то неподобающем?

Несмотря на молодой для священнослужителя его сана возраст — тридцать три года, Коул Тернер, возглавляющий отдел по борьбе с нравственными преступлениями, снискал славу очень жесткого и беспринципного радетеля церкви и правосудия. Он пользовался огромнейшим влиянием в вампирском обществе, сравнимым, пожалуй, с влиянием недавно избранного князя Константина Леоне, а, возможно, даже превосходил его по авторитету.

Будучи чистокровным вампиром, давным-давно он дал обет полного отказа от живой крови в пользу синтетической, которую сгенерировали вампирские ученые в Центральной биохимической лаборатории. Своим примером он давал понять, что не относит себя к вампирской элите, а близок к простому классу, который его просто боготворил, чтобы он ни сделал.

Шепотом из уст в уста передавалась жутковатая история — несколько десятков лет назад в его отдел, состоящий исключительно из мужчин, попала девушка. «Очень хрупкая и нежная, ну просто тонкий стебелёчек, — делая большие глаза, рассказывала Фелиция, которая, как всегда, была в курсе. — Так вот, у Его Высокопреосвященства к этому цветочку было очень трогательное отношение. Особенное, как поговаривают злые языки. До тех пор, пока не выяснилось, что эта пармская фиалка по ночам подрабатывала в стриптизе. Кто-то ему ее явно сдал — примчался, значит, наш преподобный в клуб, а она там сиськами перед мужиками трясет, и из трусов банкноты сыпятся. Рассказывают, она в ногах у него валялась, на коленях за ним ползала — простить просила. Куда там — он этот клуб по кирпичику разнес. И с тех самых пор просто озверел. И полиция нравов и превратилась в то, чем является сейчас — карательный орган, против мощи и авторитета которого не может пойти даже сиятельный князь Леоне».

Иногда Фели не боялась говорить действительно запретные вещи — я чувствовала, как холодок ползет у меня по спине от ее рассказа. Ведь я знала, что случилось с той девушкой — ее обвинили в растлении общества и устроили показательную казнь. Кардинал лично наблюдал за введением смертельной инъекции.

Впрочем, мужчины тоже его побаивались. Пару недель назад по обвинению Его Высокопреосвященства одного мужчину лишили кисти руки за то, что изменял своей жене. И это он еще легко отделался — девушке, с которой он изменял, выкололи глаз.

Все еще до конца не веря, что это происходит со мной, и я действительно из своего хорошенького уютненького архива с его милыми моему сердцу папочками переместилась в какую-то непонятную и пугающую атмосферу, я опустилась на заднее сиденье черного «БМВ».

Помимо меня и водителя, здесь находилось еще двое мужчин, не обративших на меня никакого внимания. Ни жива ни мертва, я только спустя пару мгновений осознала, что сижу рядом с самим кардиналом Его Высокопреосвященством Коулом Тернером.

Это осознание настолько потрясло весь мой организм, что я выронила выданный мне планшет для стенографии, который очень крепко прижимала к себе. Он завалился куда-то под переднее сиденье — покраснев от своей неловкости, полезла его доставать и, не рассчитав тесное пространство машины, ткнулась лицом кардиналу прямо в колено.

— Извините, — пискнула, багровея от стыда.

Коул Тенер бросил на меня мимолетный взгляд, и ничего не ответил. Так смотрят на бестолковую маленькую собачонку, которая во время прогулки выскакивает на вас из-за кустов, а хозяин отчаянно тянет ее за поводок, бормоча извинения.

В отличие от Его Высокопреосвященства, мужчина с переднего сиденья не преминул прокомментировать с досадой:

— Совсем Шенк рехнулся — какая стенография, к чертям собачьим — двадцать первый век на дворе! Подсунул эту…

— Не имеет значения, — сдержанно перебил Тернер, даже не взглянув на меня — он действительно воспринимал меня, как пустое место.

Я забилась в угол сиденья, пытаясь успокоиться и взять себя в руки. В конце концов, я такой же сотрудник полиции, как и они…

Да кого я обманываю? Я — всего лишь работница архива, а это очень высокие церковные и полицейские чины, и я рядом с ними, что мелкая сошка.

Мне было крайне некомфортно, я должна была записывать их разговор — (меня же для этого сюда посадили?!), а планшетка так и осталась валяться под сиденьем, я боялась, что с непривычки не вспомню шифр и ошибусь. В сумочке лежало письмо, которое я собиралась отдать Итану, но не отдала, в довершение всех бед, пообедать я сегодня так и не успела. В животе громко урчало и, сгибаясь в три погибели от стыда, я понимала, что сидящий рядом со мной Коул Тернер слышит эти звуки, которые казались мне крайне позорными и непристойными.

Хотя едва ли Его Высокопреосвященство обращал на меня внимание. Я впервые видела Тернера настолько близко, и поразилась тому, насколько бесстрастным выглядит кардинал.

Он носил такую же форму, как и остальные сотрудники его отдела — двубортный черный китель с воротником-стойкой без нашивок и шевронов. Впрочем, то, что это высокое начальство, было ясно сразу — и для этого не нужны были знаки отличия на форме. Украдкой взглянув на четкий, чеканный профиль Тернера, я тут же отвела взгляд, уткнувшись в окно и гадая, куда мы едем.

Вскоре стало ясно, что «БМВ» направляется в Амнтон — один из самых престижных и фешенебельных районов Предьяла. Я здесь никогда не бывала, поэтому с удивлением разглядывала шикарные белые и кремовые дома с лепниной, роскошные скверы и сады.

Около одного из таких особняков остановился автомобиль, а следом за ним черный фургон без каких либо знаков отличия, из которого появились суровые мужчины в такой же, что и у кардинала, форме. Нравственники.

Я нашарила под сиденьем планшетку и карандаш, и поспешила вслед за Тернером и его спутником, то и дело оглядываясь по сторонам. Преддомовая территория с аккуратно подстриженными лужайками, вычурной ковкой, скамейками и ажурными фонарями напоминала что-то из сериалов про богатую заграничную жизнь, которые так любила смотреть бабушка. Да чего уж там, тут даже фонтан перед входом был, что окончательно поразило мое воображение.

Но, несмотря на весь их достаток, который мне и не снился, я заранее сочувствовала живущим тут людям — полиция нравов во главе с самим кардиналом на пороге дома не сулила им ничего хорошего.

Дверь полицейским открыла статная, немного полноватая дама лет сорока пяти — ее светлые волосы были уложены в элегантную прическу, а строгий костюм сдержанного винного цвета был эксклюзивным и пошитым у портного, а не куплен в магазине.

— Ваше Высокопреосвященство! — воскликнула дама с таким видом, словно не было счастья для нее большего, чем лицезреть кардинала. — Какая честь для нас! Чем обязаны визиту столь высокой и уважаемой особы?

В ответ на ее душевность Коул Тернер не повел и бровью.

— Эдна Диофант, вы обвиняетесь в преступлениях против общественной нравственности, а именно в организации занятия проституцией другими лицами, содержание притона для занятия проституцией и систематическое предоставление помещения для занятия проституцией, — голос Коула Тернера был холоден, как лед.

Я машинально застенографировала сказанное кардиналом, не сразу поняв смысл услышанного, но когда до меня дошло, рука дрогнула. Отодвинув женщину в сторону, как будто это была картонная кукла, он ступил в гостиную. Чтобы не пропустить ни единого слова, пришлось протиснуться и мне…

— О чем вы таком говорите, Ваше Высокопреосвященство? — хозяйка дома, казалось, была в полном недоумении, если не сказать в ужасе. — Я бы в жизни не посмела пойти на подобное. Ну, право слово, кардинал, как можно? Да, я принимаю у себя девочек, но у нас исключительно клуб по интересам! Мы изучаем Священное Писание, Семейный Кодекс и различную художественную литературу, а так же обмениваемся женской энергией. Полагаю, это не запрещено, преподобный?

Кажется, не слушая ее праведных речей, Коул Тернер двинулся по коридору вперед, а следом за ним, оставляя грязь от ботинок на безупречно чистых коврах, единым маршем шагали остальные служители полиции.

Особняк был обставлен со сдержанной роскошью, даже лучше, чем в бабушкиных мыльных операх — высокие потолки, колонны с лепниной, дубовый паркет, декоративные зеркальные панно, обои с оригинальным сливовым декором, бархат, кожа, дорогое дерево…

Я старалась держать рот закрытым, но это было очень сложно, особенно когда увидела в одной из комнат антикварный комод позапрошлого столетия и, не удержавшись, провела пальцами по гладкой поверхности, впитавшей дух времени. Правда, быстро вспомнив, зачем я здесь, поспешила за кардиналом.

Тернер был в фойе, где, судя по всему, действительно проходило собрание какого-то женского клуба, так как здесь находились десять-пятнадцать девушек, рассевшиеся кружком.

Одна из них играла на фортепьяно, но при появлении мужчин музыка прервалась, и все взгляды обратились к ним. Две девушки оторвались от игры в шахматы, а их соседка — от спиц, она вязала шарф. Кто-то вышивал на пяльцах, кто-то плел из бисера, а у одной девушки я углядела томик стихов Байрона, которого я просто обожала.

Может быть, кардинал ошибся?

— Вы как раз к вечернему чаю, мальчики, — с улыбкой проговорила хозяйка особняка. — Милли (она ласково кивнула девушке с длинными рыжими волосами) как раз сегодня решила порадовать нас имбирным печеньем — уверена, на вас тоже хватит. Перед трапезой вы могли бы прочитать нам молитву, Ваше Высокопреосвященство.

Поначалу я решила, что кардинал дал маху, и сейчас будет смущенно извиняться, что обвинил эту добрую женщину в таком ужасном деянии. Но потом поняла, что такое в принципе невозможно — Коул Тернер не ошибается. А потом я обратила внимание на лица и одежду девушек — они были какими-то… слишком ярко накрашенными, а простые, подчеркнуто-скромные платья некоторых лишь выгодно подчеркивали достоинства фигуры.

Святые небеса, неужели это действительно… бордель? Неужели все эти обычные с виду девушки спят с мужчинами за деньги?

Я уткнулась в свою планшетку, выводя на ней крючки, завитушки, прямые и волнистые черточки, обозначающие буквы, и не смея даже взглянуть в их сторону.

— Ты совершаешь ошибку, Диофант, — сказал Тернер сквозь зубы. — Но у тебя еще есть шанс одуматься — если прямо сейчас покаешься в своих грехах!

— Ваше Высокопреосвященство, я регулярно бываю в церкви, исповедуюсь и причащаюсь, стараюсь заниматься богоугодными делами, жертвую четверть своего заработка с этого пансиона на благотворительность, пользуюсь уважением у многих почтенных лиц города, включая самого светлейшего князя Леоне. Право слово, с вашей стороны оскорбительно обвинять меня в таких отвратительных вещах, — проговорила дама с возмущением, но, похоже, оно было притворным.

Смерив ее тяжелым взглядом, кардинал стремительно пошел по особняку, с холодной яростью распахивая все двери, попадающиеся у него на пути. Не знаю, что он искал — за дверьми находились большие светлые спальни. Везде царила чистота, а постели были заправлены свежим светлым бельем.

Я, правда, не знаю, как должны выглядеть дома терпимости, но по фильмам и книжкам я как-то не так их себе представляла. И все-таки некая неуловимая аура витала здесь. Аура чего-то запретного и неизведанного. Аура секса. И больших денег.

— Так бы сразу и сказали, что хотите снять у нас номер, Ваше Высокопреосвященство, — Диофант закурила длинную тонкую сигарету. — Как служителю закона и церкви я предоставлю вам двойную скидку на люкс.

Вжав голову в плечи, я боялась дышать — у меня даже рука не поднялась зафиксировать это — не знаю, сколько нужно было иметь смелости (или глупости?), чтобы разговаривать с Коулом Тернером в подобном тоне.

Мрачные нравственники вслед за своим начальником, как черные вороны, кружили по дому, распахивая дверцы шкафов, перетряхивая личные вещи, белье, одежду, и даже посуду — но придраться им было действительно совершенно не к чему.

Мадам Диофант наблюдала за всем этим с легкой усмешкой, куря одну сигарету за другой. Девушки вернулись к своим занятиям, и пианистка в том числе — обыск проходил под полные лирики и драматизма звуки «Лунной сонаты» Бетховена.

Изо всех сил прижимая к себе планшеточку, я старалась слиться с окружающей мебелью, а еще лучше — оказаться в этот момент далеко отсюда, как вдруг заметила на себе пристальный взгляд хозяйки дома, который задержался на колготках.

Похолодев, вспомнила про стрелку — за всеми этими событиями я так и не переоделась в колготки, которые дала мне Фелиция, и заплела ноги одна за другую. Но было поздно — мадам Диофант явно успела разглядеть дырку.

Что сегодня за день-то такой, святые небеса, и когда же он кончится?

— Давно работаешь у нравственников? — поинтересовалась женщина у меня вдруг, пользуясь тем, что полицейские слишком заняты своим делом.

— Я не у нравственников, я в архиве, просто меня направили… — бестолково попыталась объяснить я и под ее взглядом смолкла.

— Когда-то я тоже носила колготки марки «Любава», — проговорила она, ничуть не смущаясь. — Я их сразу узнаю. Отвратительный цвет, толстые, неприятные к телу и совершенно неэластичные, и эта резинка — слишком тугая и жесткая, как же она давила мне на живот! Зато очень экономичные — просто сносу им не было!

Я протянула «Э-э-э», не зная, как реагировать на подобное откровение. По правде говоря, резинка этих колготок действительно была тугой и неприятной, натирала кожу. К счастью, появление кардинала избавило меня от необходимости продолжать разговор. Похоже, обыск был закончен. И похоже, нравственникам и Тернеру придется уйти отсюда ни с чем.

— Сегодня у меня на тебя ничего нет — это так, Диофант, — проговорил кардинал негромко. — Но я бы на твоем месте не спешил праздновать. Сегодня ты подписала себе смертный приговор. Я все равно достану тебя и докажу, чем ты тут занимаешься, и тебе не поможет даже покровительство Его Сиятельства Константина Леоне. Кто-то предупредил тебя, и, поверь мне, я выясню, кто это был.

И, как будто не желая слышать ответ хозяйки дома и оставаться тут больше ни минуты, Его Высокопреосвященство, ни на кого не глядя, вышел за дверь, а за ним и остальные полицейские.

Я шла последней, и, надо же было такому случиться, зацепилась рукавом пальто за причудливо изогнутую ручку двери.

— Как тебя зовут? — спросила мадам Диофант, помогая мне освободиться.

Ее голос был внимательным, а прикосновение — ласковым.

— Моника…

— Знаешь, ты — очень миленькая девушка, Моника, — проговорила она, наблюдая, как нравственники рассаживаются по машинам. — Я думаю, что ты достойна большего, нежели прислуживать этим женоненавистникам и ходить в дырявых колготках. Не слушай Тернера, он не сможет причинить мне вреда — князь Константин Леоне сильнее и влиятельнее. Я научу тебя всему — ты будешь купаться в роскоши, Моника. Ты заслуживаешь этого. Подумай над моими словами. Просто подумай, детка.

В ее наманикюренных пальцах, унизанных перстнями, возникла визитка. А потом, я и ахнуть не успела, как маленький фиолетовый прямоугольник исчез в моей сумочке — она сама без зазрения совести сунула его туда.

На негнущихся ногах я подошла к «БМВ». Никто из нравственников на эту маленькую заминку внимания не обратил.

ГЛАВА 3

Маленькая услуга

— Ясочка моя, ты сегодня что-то припозднилась! И куда эти преподаватели только смотрят в этом твоем училище? Совсем заморили мою деточку! А ну-ка, мой руки и бегом за стол! Голодная, небось!

Я открыла было рот, чтобы в сотый раз объяснить бабушке, что я давно отучилась и уже работаю, и не где-нибудь там, а в полиции, но поняла, что сегодняшние события не оставили мне на это сил. Вообще-то у нее бывают моменты просветления, когда она кажется абсолютно адекватной, рассуждая на удивление трезво, а подчас давая очень разумные советы и потрясающе остроумно шутя, но, видимо, сегодня был не такой день. Вместо ответа я чмокнула бабушку в щеку и отправилась в ванную.

По крайней мере, я дома! Обожаю нашу квартирку — маленький мирок, где так тепло и уютно. И пусть здесь давно не было ремонта, зато она находится в старинном доме почти в центре Предьяла, а в моей комнате есть выход на крышу с изумительным видом на город.

Вот и сейчас — поужинаю, а потом вытащу на крышу стул, завернусь в плед и стану смотреть на миллион мерцающих в темноте огней. Пожалуй, меня сейчас успокоит только это…

Я целый день ничего не ела, но чувствовала, что не в силах проглотить ни кусочка — просто не в том состоянии была. Вот только я скорее прыгну в ров, полный голодных аллигаторов, чем обижу свою бабулю.

На крошечной кухоньке аппетитно пахло бабушкиными фирменными котлетами. Она в фарш тертые крабовые палочки добавляет — дешево и сердито, и котлетки получаются — просто объеденье, необыкновенно сочные и нежные.

Я обожала бабушкину стряпню, и в другой раз бы смела штуки три разом, да еще и, прихлебывая клюквенным морсом и запотевшего стакана, который она поставила передо мной. Но сейчас впихивала их в себя с трудом.

— Что сегодня на занятиях было? А то я целый день с телевизором, да с телевизором. Хоть тебя послушаю, Моня, — подслеповато щурясь, ба села напротив меня, то и дело трогая край белого передника, вышитого крупными красными розами. — Ты расскажи, расскажи мне все, ягодка моя.

— Бабуль, ну ты что? Я ж давно работаю — в полицейском участке. С документами там, с архивом… — терпеливо проговорила я, дожевывая котлету и наконец-то начиная ощущать ее нежный вкус.

— Ох, грехи мои тяжкие! — она хлопнула себя по лбу. — Опять запамятовала! Ты прости меня, Монечка, прости дуру древнюю! Видишь, вот на старости лет что-то с памятью стало… Ну да ничего, ничего…

— Что за глупости, бабуль? — я обняла бабушку, как в детстве уткнувшись носом в теплую пушистую кофту. — А память твою мы подлечим — я говорила с врачом. Решу кое-какие вопросы, и отправим тебя в санаторий! Самый лучший, между прочим! Условия — как на дорогущем курорте!

— Знаю я, какие вопросы ты хочешь решить. Санаторий денег стоит, и больших. Все копишь, копишь — а сама вон ходишь в одном и том же платьишке, — с неожиданной проницательностью сказала бабушка и поджала губы. — Но я тебе вот что скажу — ты, милая, эти денежки на себя потрать. А мне теперь эти санатории да врачи не нужны будут!

— Почему это? — машинально поинтересовалась я, не чувствуя никакого подвоха.

— Потому что! — бабуля торжественно поставила передо мной на стол небольшую картонную коробку. — Не хотела тебе рассказывать, ты ведь меня ругать будешь! Ну да у меня от моей внученьки драгоценной секретов нет! У меня теперь такой чудо-аппарат есть — уж мы теперь с тобой заживем!

— Какой… чудо-аппарат? — похолодела я. — Откуда он?

— Да сегодня к нам заходили двое таких милых людей. Очень вежливые, симпатичные и обходительные, — радостно пояснила бабушка. — За сущие копейки этот аппарат продавали, а он, Монечка, волшебный просто! Последняя разработка ученых! Память улучшает только так, да и общее состояние тоже!

Святые небеса, только не это, нет! Дрожащими руками я достала из коробки какой-то прибор, представляющий из себя два электрода, которые, я так понимаю, нужно было прилеплять ко лбу. Проводками они были подключены к маленькой пластмассовой коробочке, на которой был один-единственный переключатель с двумя делениями — «ВКЛ-ВЫКЛ». К приборчику прилагалась кратенькая инструкция, распечатанная на листе А4, причем в принтере явно заканчивалась краска.

— Сколько ты за него отдала, бабуль? — с упавшим сердцем спросила я.

— Всего пятьсот лей — не бог весть, какие деньги! Мы с тобой на моих врачей больше тратим!

Я подавила вздох облегчения — конечно, жалко пятьсот лей за эту непонятную самоделку, еще жальче мою доверчивую бабулю, которую без зазрения совести обманули два проходимца, но, пожалуй, это мы еще легко отделались! Люди вон на такие вещи по сто тысяч спускали!

— Да вот, сама погляди, — бабушка между тем протянула мне какие-то бумаги. — Они и чеки мне выдали, сами расписались, и я подписала, так что все по-честному.

В глаза мне бросилось: «ДОГОВОР ДАРЕНИЯ», а потом все вокруг застила багровая пелена. В горле запершило, и я никак не могла вдохнуть полной грудью, а страшные строчки прыгали перед глазами…

Я, Алейна Калдер, безвозмездно отдаю в дар Александру Бренту принадлежащую мне по праву собственности квартиру… Кадастровый номер объекта… Даритель гарантирует, что настоящий договор был заключен им не в следствие стечения тяжелых обстоятельств… Не находясь в крайне невыгодных для себя условиях…

О боже, боже…

— Монюша, что с тобой? Ты что-то сошла с лица… — встревожилась бабуля и быстро забормотала. — Уж не ругай меня, милая. Неудобно мне, что ты денег столько на меня тратишь, а так хоть сэкономим на враче, а ты, может, выкроишь себе на туфельки или на пальто новое…

— Все нормально, бабуль, — я осторожно сжала ее морщинистую узловатую руку, сглатывая тугой соленый ком. — Все хорошо. Только этой штукой тебе все-таки пользоваться не стоит. Мало ли что…

— Как скажешь, ясочка, как скажешь!

Ни о каком уютном кресле и пледе речи уже не шло. Я нервно расхаживала по крыше, пытаясь дозвониться до одного знакомого по работе юриста. Не настолько знакомого, чтобы я могла так запросто беспокоить его, но в данный момент мне было не до своего обычного стеснения. Он находился в командировке, но все-таки после продолжительных гудков взял трубку.

— В принципе, доказать факт мошенничества можно, — обнадежил мужчина, когда я кратко обрисовала ситуацию. — У бабушки нет инвалидности? Возможно, если оттолкнемся от того, чтобы де факто признать ее недееспособной… Вообще, все зависит от самого договора — смотря как он составлен. Сфотографируй дарственную и отправь мне. Перезвонишь примерно через полчаса. Я посмотрю, что можно сделать…

Я не знала, как выдержать оставшиеся до истечения времени десять минут, усевшись прямо на холодные жестяные листы и спрятав лицо в ладонях, когда юрист перезвонил сам.

— Прости, Никки, но тут без вариантов. Мне очень жаль… — сразу же сказал он. — Договор составлен на удивление грамотно, просто какой-то злой юридический гений прописывал это, плюс все заверили нотариально, по месту жительства. То есть, ты понимаешь, да, на каком уровне сделана эта афера? Ни единой лазейки, просто не к чему прикопаться! Твоя с бабушкой квартира теперь абсолютно законно и официально принадлежит некоему Александру Бренту. Точка. А он, скорее всего, уже выставил ее на продажу. Можешь паковать чемоданы.

— Но как же… — я кусала губы, чтобы не разрыдаться прямо в трубку. — Как же так? Неужели ничего нельзя сделать? Совсем ничего? Может, написать на этого Брента заявление?

— Не трать время — бесполезно, — судя по голосу, юрист покачал головой. — Лучше послушай меня внимательно, Никки. Это люди без чести и без совести, но все-таки… попытайся договориться с ними. Дави на жалость — это твой единственный шанс.

Поблагодарив знакомого, я отключилась и… разрыдалась в голос. Сегодняшний день — это какой-то страшный сон. Все так хорошо начиналось, я собиралась признаться Итану в своих чувствах, но затем… До сих пор помню это ужасное чувство униженности, которое я испытала рядом с Коулом Тернером.

Могла ли я подумать, что это лишь цветочки по сравнению с тем, что ждет меня дома? Теперь мы с бабушкой действительно превратимся в пустое место. Нам просто некуда идти! А в нашей такой родной и любимой квартире так запросто поселятся чужие люди…

Слезы текли и текли по щекам — просто немыслимо, невозможно! Я же говорила бабуле, чтобы не открывала дверь посторонним! Мне казалось, она меня слышит и понимает… Да и врач говорил, что, несмотря на некоторые отклонения от нормы, моя бабушка вполне дееспособна.

На проклятой картонной коробке, которую я приволокла на крышу, подальше от бабушки, была изображена счастливая и бодрая старушка, пользующуюся прибором. Там же было написано название «ВАЛЬТДИР-1» и телефон.

Я подумала, что номер окажется заблокирован, однако, к моему огромному удивлению, мне ответил приятный мужской голос. Такой тембр называют «бархатным».

— Здравствуйте! Вы сегодня продали моей бабушке ваш… Вальтдир-1 и… — я запнулась, понимая, что сейчас опять заплачу. — И она подписала дарственную на передачу нашей квартиры вам…

— На самом деле, этот прибор стоит намного больше, нежели какая-то там квартира, — отозвался мужчина, и ирония явственно прозвучала в его голосе. — Ты внучка, я так понимаю? Дома? Я сейчас подъеду.

Такого я тоже никак не ожидала, а потому у меня забрезжила крошечная надежда, что это — недоразумение и все сейчас выяснится.

Александр Брент (а это, как я полагаю, был именно он), подъехал минут через пятнадцать — видимо, был неподалеку. Он оказался мужчиной лет под шестьдесят, очень располагающей наружности. Что было, наверное, понятно — а как еще втираться в доверие к пожилым людям?

Конечно, садиться к нему в машину было попросту неразумно, но у меня выдался настолько плохой день, что чувство самосохранения, похоже, напрочь отказало мне. Сейчас заблокирует двери, отвезет в ближайший лес и… Может, оно и к лучшему, только вот кто, кроме меня, позаботится о бабушке?

Нет, я должна взять себя в руки. Должна попытаться сделать хоть что-то! Вместо этого я заплакала — тихо и горько. Все пламенные речи и обвинения просто выветрились у меня из головы.

Этот человек так запросто отнял у нас жилье, а я даже не могла на него накричать.

— Вообще, это не в моих правилах, но если выплатишь полную стоимость — она твоя.

— Полную стоимость чего?

— Полную стоимость квартиры, — отозвался Брент со смешком. — Дом хоть и старый, зато в центре города. Гильдия риэлторов оценила ее в двадцать пять миллионов лей.

От такой суммы у меня глаза на лоб полезли. Она была просто астрономической. Я даже не предполагала, что наше с бабулей жилье столько стоит!

— У меня нет таких денег, — я выдохнула. — И никогда не будет. Пожалуйста, нам с бабушкой совсем некуда идти…

— Значит, ты сама виновата, что оставляла свою старушку без присмотра — надо было нанять сиделку или отправить в пансионат для престарелых, — пожал плечами этот наглец. — Если бы этого не сделали мы, вас обработал кто-то другой.

— Пожалуйста, — повторила я дрожащими губами, понимая, насколько это глупо и наивно. — Верните нам нашу квартиру… Пожалейте — нам с бабушкой некуда идти…

Но мошенник молчал, и меня охватило жуткое, всепоглощающее отчаянье. Зачем он тогда вообще захотел встретиться со мной? Чтобы вдобавок поиздеваться? Порадоваться чужому горю?

— Твоя старушка упоминала, что ты работаешь в полиции, — внезапно сказал Брент. — В архиве.

Я кивнула, удивившись тому, что бабуля не напутала. По идее, это могло и отпугнуть мошенников, но, похоже, им все было нипочем.

Да, кто я такая, чтобы отпугнуть их? Никто. Пустое место…

— Возможно, мы с тобой сможем порешать наши… вопросики, — продолжал мужчина. — Я скощу тебе большую часть суммы, остальное сможешь выплатить частями в течение следующего года, если окажешь мне маленькую услугу. Для тебя это раз плюнуть, красавица…

— Вообще-то я законопослушный гражданин и в глазах полиции абсолютно чист. Но, вот беда, единственный сынок подкачал. Он учится на последней ступени в Академии Вампиров, и немного того, набуянил… Был привод, завели дело, скорее всего, будет административка. Испортят парню жизнь перед самым выпуском. И будет очень кстати, если папочка с его делом просто возьмет и исчезнет. Пока суд да дело, глядишь, и позабудется, уляжется все…

Какой любящий отец! Не хочет портить жизнь своему сыну, но зато с легкостью проделал это с нами и с другими семьями. С другими беспомощными стариками, которые просто не понимают, что за бумаги он им подсовывает на подпись! Внутри все горело от возмущения.

— Вы с ума сошли? — в ужасе воскликнула я. — Выкрасть дело у офицера полиции? Это же преступление! Я никогда на такое не пойду!

— Ну, мое дело — предложить, — пожал плечами Брент. — Поищу кого-то более сговорчивого, хотя подумал, обрадуешься предоставленной мной возможности. Обычно с такими, как ты, лохушками я даже не говорю, уж мне поверь! Сравнится ли какая-то тонюсенькая папка с тем, что ты вместе со своей любимой бабусей окажешься на улице? Кажется, ты совсем ее не любишь… А она-то все нахваливала свою Монечку ненаглядную, мол, у нее такая хорошая внучка, такая хорошая внучка! Я понимаю, сейчас ты слегка не в себе и не можешь трезво оценить ситуацию, поэтому подумай… Неделю! Я позвоню в следующую субботу. Офицер Итан Энглер — запомни это имя. Дело моего сына ведет он.

Итан Энглер? Запомнить это имя? О господи…

Поднявшись в квартиру, которая уже официально не принадлежала нам с бабушкой, я прямо в пальто опустилась на свою кровать и схватилась за голову.

Сон, сон, сон, какой-то страшный сон… В единочасье моя жизнь круто изменилась, я была потеряна, раздавлена и я не знала, что делать дальше.

Итан. Мой любимый Итан…

Какая же жестокая ирония судьбы — я должна выкрасть дело из личного сейфа мужчины, которому хотела признаться в любви. Должна буду обмануть его… Кем я себя после этого буду чувствовать? Как буду жить дальше?

Из сумки торчал краешек катонной упаковки, и я вытащила коробочку с колготками, которые мне дала Фелиция. «Моншелье» — очень дорогая марка. Они были невесомыми, шелковистыми и очень тоненькими, как паутинка, сплетенная волшебным паучком. И резинка очень мягкая, эластичная… С «Любавой» не сравнится, конечно. Я не могла себе позволить такую красоту… И теперь вряд ли когда-то смогу…

На ковре блеснул фиолетовым прямоугольник визитки — кажется, она выпала вместе с колготками, а я и не заметила. Я хотела поднять, но одернула руку, как от ядовитой змеи, боясь даже разглядывать, что там было написано и изображено.

Ногой затолкала визитку под кровать и легла, поджав коленки.

Я не пойду на это. Ни за что и никогда. Я солгу, украду, убью, но я никогда в жизни не буду продавать свое тело за деньги!

ГЛАВА 4

Превышающий полномочия

Раздираемая отчаяньем и плохими думами, я ворочалась всю ночь, и смогла уснуть лишь после того, как в одной ночной рубашке выбралась на крышу, и постояла на холоде, хоть как-то приведя в порядок свои разрозненные, неутешительные мысли.

Было странно, если бы я при всем этом на следующее утро не проспала! Переведя отчаянно трезвонящий будильник на десять минут вперед, позже я осознала, что сделала это только в своей голове. Разбудила меня бабушка, которая тихонько заглянув в мою комнату, негромко позвала:

— Моня, никак у тебя выходной сегодня?

— Что? — я с трудом продрала глаза на часы, и в панике завопила. — Святые небеса, конечно, нет!

Опоздала я сильно, на целых полтора часа, чего ни разу не случалось за все время моей работы в полицейском отделении. На бегу поздоровалась с Эймсом — охранником на вахте, с которым мы приятельствовали.

Но, не успев добраться до своего любимого архива, была тут же отловлена Алоизией, которая злорадно сообщила, что я уже полчаса как должна стенографировать важный допрос. А, ну и еще, что недовольный Шенк и офицер, который этот самый допрос проводят, ждут меня с восьми утра и, скорее всего, комиссар из моей зарплаты за опоздание вычтет.

Я искренне надеялась, что вчерашним рейдом полиции нравов, к которому так нелепо прилепилась я, расширение моих полномочий и ограничится, но, очевидно, у начальника полицейского отделения были на меня определенные планы.

На ходу снимая пальто, помчалась в комнату для допросов. Чувствовала я себя крайне неуютно, потому что меня просто вырывали из зоны комфорта и заставляли делать то, что мне не нравится. Вернее, стенографировать-то мне нравилось, не нравилось, что из-за этого я должна буду присутствовать в непривычной обстановке с незнакомыми мне людьми. Враждебными людьми, подумалось, когда я вспомнила вчерашний день.

Осторожно постучав в дверь, вошла, надеясь проскользнуть тихой мышкой и затаиться себе в каком-нибудь уголочке. Если повезет, мне даже не надо будет объяснять причину своего появления — просто покажу допрашивающему офицеру планшетку и, потихонечку, на самый дальний стульчик…

Это была комната без окон — по коленкору потолок тут не отличался от стен, а стены — от пола. Единственным источником света наверху была очень яркая лампа прямо над столом, остальное пространство потолка было погружено во мрак. При этом комната не производила впечатления мало освещённой — на уровне пола по всему периметру была пущена широкая светодиодная лента.

Ступив за порог, я так и замерла, глубоко шокированная увиденным.

Вновь назначенный помощник комиссара Кастор Трой — вот, кто проводил допрос. Он стоял, поставив ногу в черном берце на стул и поигрывая большой пластиковой бутылкой, наполненной водой.

Рукава форменной рубашки с шевроном на плече были закатаны, три верхние пуговицы расстёгнуты, а на белоснежной ткани темнели пятна пота.

В целом, офицер Трой выглядел как человек, только что с удовольствием потрудившийся физически и от всех сил. Раззудись плечо, размахнись рука — что-то из этой оперы.

Это выражение в моей голове прочно ассоциировалось с какими-то тяжелыми сельхозхозяйственными работами вроде колки дров или скоса травы, но здесь эта ассоциация явно была неуместна.

На другом конце стола, прямо напротив Троя, сидел на стуле худой сутулый мужчина с нездоровым блеском в глазах. Безликое лицо его напоминало сморчок. Согнувшись в три погибели, он изо всех сил держался за то место, где у людей находится печень. Допрашиваемый в принципе выглядел, как человек из пластилина, которого сначала изо всех сил смяли, а затем распрямили, но не особо аккуратно.

Я машинально сделала шаг назад, с трудом подавив в себе желание бежать отсюда подальше.

— Меня комиссар Шенк прислал, — мяукнула, осознавая, насколько жалко звучит мой голос. — Стенографировать…

Зыркнув в мою сторону, Кастор Трой не сказал ровным счетом ничего, и я решила, что пройти мне можно. Это я и сделала, подперев стеночку в уголочке и изо всех сил стараясь с этой стеночкой слиться.

— Так я что-то не понял, мистер Джилсон, вы у нас в итоге вину свою признаете, или все так же не очень? — осклабившись, поинтересовался Трой, и, открутив крышку бутылки, как будто напоказ сделал несколько глотков воды.

— Да, я признаю, — монотонно пробубнил мужичонка, избегая смотреть на полицейского, и мое сердце сжалось от жалости — он явно был до смерти напуган. — Вину свою полностью признаю, раскаиваюсь и готов сотрудничать со следствием.

— Пиши чистосердечное, — негромко велел Трой, и от его голоса у меня по спине поползли мурашки.

Мужчина схватился за лист бумаги и ручку, как утопающий за спасательный круг. Руки его заметно дрожали.

Неужели это правда? Неужели то, что я воспринимала просто, как страшную байку, действительно имеет место быть? Неужели помощник самого комиссара и правда избил подозреваемого пластиковой бутылкой с водой, удары которой не оставляют следов, чтобы нельзя было потом доказать факт избиения?

Покончив с Джилсоном, которого увели, и который к этому моменту, кажется, готов был признаться в чем угодно, офицер Трой сказал в пространство:

— Принеси чистую рубашку из моего кабинета.

Ничуть не стесняясь, он аккуратно расстегивал золотые пуговицы на манжетах.

— Что? — одними губами прошептала я, не понимая, что происходит и почему он отдает мне приказ, как своей прислуге. — Я… я должна стенографировать. Я…

— Я что-то непонятное сказал? — кажется, искренне удивившись, что у меня есть способность говорить, Кастор Трой шагнул ко мне.

Полы его рубашки разошлись, обнажив гладкую рельефную грудь и четко очерченный пресс. Вжавшись в стенку, я ощутила уже знакомый чувственный запах шипра: чистота и свежесть мешалась с горьковатыми землистыми нотами.

— Вы… вы не должны посылать меня за вашими… Личными делами. Это не по уставу, — заикаясь, я отвела взгляд — это словно говорила не я, а кто-то, кто хотел моей смерти. — И у меня есть все основания полагать, что вы… вы превысили свои полномочия при допросе этого человека.

— Превысил полномочия? Да что ты говоришь, цыплёночек? — с тихой лаской переспросил офицер Трой, подступив вплотную, и вдруг прижал меня к стене. — Может, напишешь на меня рапорт? А хочешь, расскажу, в чем его обвиняют? В изнасиловании. Молодая девушка шла поздно вечером через парк одна. Бедняжка… Ее затащили в кусты и жестоко отодрали — множественные разрывы половых органов, кровотечение… Можешь почитать на досуге результаты экспертизы. Проблема в том, что доказательств слишком мало, чтобы закрыть его. И чистосердечное тут как нельзя кстати. Но благодаря твоему добросердию и заботе его могут отпустить. И старина Джилсон выйдет, уверенный в своей безнаказанности, чтобы в одну прекрасную ночь вернуться в тот парк.

Он был слишком близко — я чувствовала его дыхание и тяжесть его тела, которым меня буквально размазало по стенке. Моя грудь уперлась в его голую грудь — сквозь платье я чувствовала, какой он горячий и потный, и его запах — тревожный агрессивный запах — был повсюду, а мое сердце рвалось в грудной клетке, как обезумевшая от страха птичка в кулаке злобного великана.

— А может быть, и не в тот парк… — продолжал Кастор Трой, и от его тяжелого взгляда, этой мучительной близости я чувствовала, как меня начинает легонько потряхивать. — Может быть, это будет парк неподалеку от твоего дома. Может быть, цыплёночек, однажды ты тоже будешь возвращаться домой поздно. И эта паскуда точно так же, как на ту несчастную девочку, набросится на тебя. И, вполне вероятно, на этот раз ему будет недостаточно просто изнасиловать, и он захочет… убить.

Его вкрадчивый характерный голос звучал и дробился прямо в моей голове, как отражение жуткого чудовища в стенах замка, состоящего из одних зеркал, а затем он с пугающей нежностью положил ладонь на мое горло. Багровая пелена упала сверху, но его голос звучал в зеркальном замке, по мрачным коридорам которого я, подобрав алую шелковую юбку, бежала от кровавого монстра.

Трой отпустил меня, когда перед глазами поплыли темные круги и я, жадно вдыхая воздух, доступ к которому он перекрыл мне почти полностью, сползла по стенке вниз. Ноги просто не держали.

— Но этого, конечно же, не случится — твоя полиция тебя бережет. Ну, ты и сама знаешь, — абсолютно хладнокровно проговорил офицер, отвернувшись, а затем на колени мне полетела его грязная форменная рубашка. — Выстираешь, выгладишь со всей любовью, на которую ты способна, и принесешь мне. Тогда я, так и быть, забуду о существовании одного трогательного маленького зайчонка, которого мама в детстве не научила, когда можно и когда нельзя подавать голос.

И Кастор Трой, не оборачиваясь, вышел за дверь, а я осталась на полу — трястись, как в лихорадке.

Святые небеса, с чудовищем из какой страшной сказки я сейчас столкнулась? Какой черт дернул меня за язык, как будто своих проблем было мало?

Скажите, какая смелая! Да в гробу я буду хвастаться своей смелостью!

О, эти слухи, которые ходят о Касторе Трое… Те, кто судачит о нем, и половины не знают…

Посидев какое-то время на полу, и в ступоре поглазев на противоположную стенку, я решила, что мой любимый архив, куда так редко заглядывает кто-либо, сейчас самое подходящее для меня место.

Оказавшись в коридоре, постаралась принять нормальный и даже независимый вид, и у меня, в принципе, даже получилось, если бы меня не окликнул до боли знакомый голос.

Голос, который преследовал меня во снах, а иногда грезился наяву…

— Моника! Моника, подожди!

Я обернулась.

Итан.

Да, это был он — офицер Итан Энглер. Тот, кто до вчерашнего дня занимал все мои мысли, и они сами собой рифмовались в строчки стихов.

Бабушка с самого детства привила мне любовь к стихам. Как часто я, забравшись в наше старенькое кресло под теплый плед, зачитывалась томиками Байрона и Джона Китса, Гейне и Бёрнса, Вордсворта и Шелли. Мне казалось, что в моей голове звучит музыка и вершится какое-то необыкновенное волшебство строчек.

Я никогда не думала, что стану причастной к этому волшебству. Что буду сочинять стихи сама. И все благодаря одному-единственному человеку…

Самый лучший, самый красивый… С благородными чертами лица и внимательными серыми глазами, с чуть грустноватой улыбкой. Он был чутким и великодушным. Он действительно был самым лучшим — сейчас, на контрасте с тем, что произошло со мной вчера и сегодня, я осознала это особенно четко.

Письмо все еще лежало у меня в сумке, но едва ли я бы решилась отдать ему свое признание сейчас.

— А я как раз к тебе в архив! Кое-какие документы запросить хотел…

— Хорошо, тогда пойдем вместе, — смутившись, я пошла красными пятнами. Впрочем, это была обычная реакция моего организма на Итана Энглера. — Я ведь теперь не только там… Комиссар велел стенографировать — по старинке…

— Стенографировать? — удивленно вскинул брови он. — То есть всякими крючками и загогулинками шифровать устную речь? В век видеосъемки и аудиозаписи? Дрезднера бы удар хватил, узнай он о таком!

Его возмущение было таким неподдельным, что мне стало приятно. Значит, ему небезразлично, что со мной происходит?

— Но комиссар Шенк приказал… Я не могу с ним спорить.

— Комиссар Шенк много чего приказал, — Итан поморщился в ответ, и я поняла, что это он про свое смещение с должности помощника комиссара.

Он, наверное, так расстроен… Как же мне хотелось поддержать его! Но я неловко себя чувствовала и никак не могла подобрать слова.

Святые небеса, он, наверное, и не догадывается, какое для меня счастье вот так вот идти рядом с ним… Мы вместе ступили на узкую подвальную лестницу, ведущую в мой архив. От близости Итана кружилась голова — я оступилась, но он подхватил меня.

— С тобой все в порядке, Моника? Ты выглядишь бледной.

Он был таким заботливым, таким внимательным…

— Нет, не в порядке, Итан.

И разревелась. Энглер осторожно меня обнял и участливо принялся расспрашивать, почему плачу, и я не выдержала. Без утайки рассказала обо всем, что произошло в комнате для допросов и о диком, оскорбительном поведении офицера Троя.

Он слушал, нахмурившись, а когда я закончила, то и вовсе стал темнее тучи.

— Это недопустимо, — Итан сжал кулаки. — Это абсолютно недопустимо для офицера полиции!

На волне откровенности я хотела рассказывать про бабушку, чудо-аппарат, и ту катастрофу, что произошла в нашей жизни, но почему-то замолчала. Энглер прижимал меня к себе — только это сейчас было важно.

На миг показалось, не было ни Коула Тернера, ни нравственников, ни рейда в бордель, ни Александра Брента, который теперь являлся собственником нашего с бабулей жилья, ни Кастора Троя, ни визитки публичного дома, что валялась под моей кроватью.

Все это было лишь страшным сном по сравнению с реальностью, в которой мой любимый, благородный, честный Итан обнимал меня, желая утешить. Утешить… или что-то большее, о боже?

По сравнению с тем, что он вдруг нежно коснулся губами моей щеки. Неужели это значит, моя любовь к нему… ответна? Я была бы сейчас такой счастливой…

Если бы мне не нужно было выкрасть дело сына Брента из личного сейфа Итана. Бабушка не перенесет, если мы окажемся на улице, она просто этого не перенесет!

А значит — у меня нет другого выбора.

— Я обещаю, что разберусь с этим, Моника, — проговорил Энглер, и в его глазах стояла такая решимость, что, ощущая муки совести, я невольно залюбовалась им. — Кастор Трой не посмеет и пальцем к тебе прикоснуться! Знаешь, такие, как он, не должны работать в полиции. У него дурная слава — вот, что я тебе скажу, Моника. Помнишь громкое дело, когда молодая девушка-офицер застрелилась у себя в кабинете? Третье управление. Она только-только устроилась в полицию… Два года назад это было. Так вот, поговаривают, что это она из-за него. Он имел с ней связь, попользовался, как игрушкой, а потом вышвырнул. А девочка до смерти влюбилась — и не перенесла расставания…

— Нет, — я нахмурилась — история звучала попросту пугающе. — Я про такое не слышала — я еще в училище училась и как-то не интересовалась новостями.

— И зря, — Итан сокрушенно покачал головой. — Мало того, сотрудника с очень скользким прошлым и сомнительными характеристиками назначили на мою должность, так еще многие мои дела забрали…

— Дела? — переспросила, поначалу не уловив смысл сказанного им, слишком хорошо, тепло и уютно мне было в его объятиях.

— Которые я веду, вернее, вел…

— И дело Рики Брента? — я затаила дыхание.

— Рики Брента… Это тот парень, который бегал голым по Академии Вампиров? Да, его тоже. А почему ты спрашиваешь, Моника? Это твой знакомый?

— Просто моя бабушка знает его отца, но очень отдаленно, — поспешно и не совсем ловко пояснила я. Конечно, это было плохо — когда дело пропадет, Итан наверняка вспомнит об этом разговоре, но терять мне уже особо нечего. — И кому же его передали?

На самом деле ответ я уже знала, и он заранее леденил душу.

— Догадаться нетрудно! Все ему же! — зло проговорил Итан. — Кастору Трою, разумеется, кому же еще?

Пробраться в кабинет самого Кастора Троя и выкрасть из его сейфа заветную папку?!

Святые небеса…

ГЛАВА 5

Хуже некуда

— Убийством на Аддерли-авеню будет заниматься Кастор Трой. Илие Метреску, десмонд, скончался от травматического шока и потери крови. У него была вырезана печень, судя по всему, это сделали без анестезии. Ему вкололи только паралитик, чтобы обездвижить, но он находился в сознании… По крайней мере, большую часть… хм… операции. Более подробно в отчете коронера. Все сделано очень аккуратно и профессионально — убийца, скорее всего, имеет хирургическое образование. От этого и пляши. Медицинские вузы, больницы, крематории. Все ясно, Кастор?

— Как белый день, комиссар, — офицер Трой кивнул, принимая из рук Шенка синюю пластиковую папку и, даже не открыв ее, бросил в сейф.

Сегодняшнюю планерку Шенк проводил почему-то в его кабинете, а не у себя, причем Трой даже не уступил кожаное кресло начальнику.

Тихонько пристроившись в уголке, я сидела со своей планшеткой, испещрив закорючками и черточками уже несколько листов. Старательно стенографируя все, что говорили офицеры, старалась не вдумываться в смысл сказанного ими. Просто записывала их речь — и все. Но, как ни пыталась я абстрагироваться от происходящего, все равно ни на секунду не могла избавиться от ощущения, что я не на своем месте. Далеко не на своем…

Моим место был тихий архив, а не эта комната, полная мужчин, которые обсуждали вещи, от которых волосы вставали дыбом, и в которые я, простой архивариус, не должна была быть посвящена.

Но отныне, по особенному распоряжению самого комиссара Шенка, за мной была официально закреплена должность полицейского стенографиста. Фелиция, которая занималась начислением заработной платы, радостно сообщила мне, что мой оклад повысился на тысячу лей. Наверное, раньше я бы порадовалась, но по сравнению с суммой, которую озвучил Брент, это была просто капля в море.

Впрочем, кого я обманываю? Новая должность меня откровенно пугала. Пугало то, с какими людьми мне приходилось встречаться, и какие разговоры слышать и записывать. Но я тщательно все фиксировала, потом расшифровывала записи, и каждый вечер сдавала все это в виде отчетов лично комиссару полиции. По своей сути, эта должность была устаревшей и явно бесполезной, прошлому комиссару и в голову не пришло выдернуть из архива работницу, и отправить ее записывать планерки, допросы, ход следственных мероприятий… Но Шенк почему-то уделил этому особое внимание. Он не спрашивал — он поставил меня перед фактом.

А я… Какую бы работу мне не поручали, я всегда выполняла ее прилежно, аккуратно и быстро. За это меня хвалили еще в Социальном институте.

— Если у отдела по борьбе с уголовными преступлениями больше нет вопросов, то переходим к отделу по борьбе с нравственными преступлениями, — проговорил между тем Шенк, выразительно посмотрев на Коула Тернера.

Его Высокопреосвященство, разумеется, тоже присутствовал. В своем форменном черном кителе, так разительно отличавшемся от полицейской формы и напоминающем о его церковном сане, он сидел в самом дальнем конце стола, прямой, как палка. Он не участвовал в разговорах, и все-таки его присутствие явственно ощущалось, как будто какая-то мрачная тень довлела над всеми присутствующими.

Всеми, кроме Кастора Троя. Расслабленно откинувшись в кресле, он, как всегда, ухмылялся, а я дрожала и отводила глаза, когда его взгляд пару раз остановился на мне. Итан обещал, поговорит с комиссаром Шенком по поводу того, что произошло на допросе Джилсона и как ужасно Трой вел себя со мной, но для этого нужен подходящий момент. Судя по тому, как вольготно чувствовал себя помощник комиссара — этот момент еще не наступил.

Но это ничего страшного, Итан обязательно меня защитит! Он человек слова, ну и вообще… Самый лучший! Раньше он присутствовал на планерках у начальства, но теперь его нет… Как жаль…

Конечно, мне было далеко до осведомленности Фелиции, но теперь я обитала не только в своем подвале (то есть архиве!) и кое-что знала. Краем уха я слышала, что после неудавшегося рейда на бордель, Коул Тернер рвал и метал.

— По нашим последним сведениям, отпрыск Росси — главы одного из уважаемых вампирских кланов, замечен в распутстве и неподобающем поведении, — скупо проговорил Тернер, а я обратила внимание, какая напряженная повисла тишина, когда он взял слово. — Его следует арестовать, судить, и подвергнуть наказанию согласно букве закона и нашей веры.

— Сына Вито Росси? — переспросил офицер, фамилия которого, как я знала, была Гейн. — Того самого Вито Росси, который пользуется особым расположением великого князя Константина Леоне? Фактически, пойдем против нашего правителя?

— Бог не делает различий между высшей вампирской аристократией и десмондами, — проговорил нравственник, и под пронзительным взглядом его синих глаз Гейн заметно съежился. — Нормы морали одни для всех — и для князей и для простого народа.

Я знала, что это неправда — чистокровные вампиры считались элитой, дампиры, в которых вампирской крови было наполовину — на одну ступень ниже, ну а десмонды с четвертью вампирской крови и мы, люди, которые знали о существовании Темного мира, считались отбросами общества. Но в последнее время ситуация поменялась — во многом благодаря именно кардиналу Коулу Тернеру, который выступал за равенство. Очень многие люди, десмонды и даже некоторые дампиры пламенно поддерживали его, не смотря на то, что его методы были слишком жесткими.

Вот и Шенк даже не вздумал возражать, только поинтересовался с почтением:

— Ваше Высокопреосвященство, этой информации можно верить? Дино Росси действительно настолько погряз в грехе, что к нему требуется применить особые меры?

Коул Тернер ничего не ответил и, наверное, это значило «да», зато внезапно заговорил Кастор Трой, врастяжечку, даже не скрывая издевки:

— Сможет ли Его Высокопреосвященство взять мальчишку с поличным, при свидетелях, вот в чем вопрос? А то в последнее время прямо сомнения берут в его компетентности…

— К Дино Росси нужно подослать девушку, которая спровоцирует его на противоправные действия, — не обратив абсолютно никакого внимания на выпад Троя, сухо проговорил Тернер. — Если он устоит перед искушением, все обвинения будут сняты.

— А, ну неплохо, — протянул помощник комиссара. — Только девочка-то должна быть красивенькая… и раскованная. А вы ведь многих красивых и раскованных попортили, преподобный. Где теперь искать будете?

— Может быть, вы подскажете, офицер Трой? — не глядя на Троя, как будто брезгуя одним только его видом, проговорил Его Высокопреосвященство. — Вы вроде как всегда любили именно таких.

— Никогда этого не скрывал, — Кастор улыбнулся еще шире, но улыбка эта больше напоминала звериный оскал.

— А надо бы, — голос Тернера был холоден, как сталкивающиеся друг о друга глыбы льда.

— Предлагаю взять девушку из нашего отделения, — поспешил вмешаться Шенк, как будто стремясь все побыстрее сгладить, — Правда, кто покрасивее, у нас все замужние, а больше и нет никого… Хотя, есть одна подходящая! Есть одна! Фелиция Виклер, из бухгалтерии — просто картинка! Как вы смотрите на это, Ваше Высокопреосвященство?

— В первую очередь девушка должна быть чиста душой, чтобы не поддасться соблазну, с которым она соприкоснется, — отозвался Тернер. — Чтобы тлетворный дух порока не коснулся ее…

— Фелиция Виклер как нельзя подходит, — поспешил уверить его Шенк.

Нравственник коротко кивнул, но смотрел он при этом на Кастора Троя, смотрел таким тяжелым взглядом, что будь на его месте я, провалилась сквозь землю.

Но Трой только ухмыльнулся. Ему все было нипочем.

И да, как выяснилось, меня за красивую или хотя бы симпатичную, никто из них не считал…

Разбирая архивные папки, я часто задерживалась на работе допоздна. Мне нравилось копаться в бумагах, нравилось наводить порядок. Могла ли я подумать, что однажды в моей собственной жизни наступит хаос, который просто так не разгрести?

Могла ли предположить, что в один прекрасный вечер, когда остальные давно покинули здание, буду красться по полутемному коридору, воровато оглядываясь и замирая от каждого шороха?

Могла ли представить, что в моем кармане будет лежать ключ от кабинета помощника комиссара полиции, который я недрогнувшей рукой выкраду у охранника на вахте?

Сегодня дежурил Эймс, милейший пухлощекий паренек, на котором форма сидела, как костюм для утренника в детском саду, в который его нарядила мама. Чувствуя друг в друге родственные души (школьный изгой школьного изгоя видит издалека!), мы с ним частенько перебрасывались парой слов, мне даже казалось, что Эймс не прочь пригласить меня на свидание.

Сегодня я заглянула к нему с пончиками и кофе, но, вот беда, опрокинула горячий ароматный напиток прямо на брюки. При этом так сильно волновалась, что это получилось у меня почти не нарочно. Заветный ключ от двадцать третьего кабинета, который я незаметно сдернула со стойки, едва не выскользнул из моей потной ладони… Если честно, я была неуклюжей — крайне неуклюжей, и будь на месте Эймса кто угодно — обман раскрылся. Но, сокрушенно охая, он попросил меня посидеть на вахте, а сам умчался в туалет — очищать брюки. Приняв эту удачу за добрый знак, я успокаивала себя тем, что все задуманное пройдет так же гладко.

Ключ мягко повернулся в замке и, как во сне, я скользнула в кабинет Кастора Троя.

Святые небеса, что я делаю? Я сошла с ума…

Если бы сегодняшняя планерка не проводилась здесь, я никогда не пошла на это. Я знала, мне не выведать шифр от его личного сейфа, в котором дело Рики Брента хранилось с другими делами, которые вел Трой. Эта информация строго конфиденциальна. Ее нельзя подслушать, узнать у кого-либо, коме лично него.

Никогда, если бы не… Если бы сегодня днем с моего места не открылся бы прекрасный угол обзора, когда он зашвырнул в сейф дело Илие Метреску, которое ему поучил Шенк.

Наверное, нужно было взять с собой фонарик, но я не позаботилась, потому что подспудно все-таки не верила, что действительно сделаю это. Пришлось светить экраном телефона.

Руки тряслись так, что я укусила себя за ладонь, как будто это хоть как-то могло унять лихорадочную дрожь.

Я помнила этот код — весь сегодняшний день комбинация этих цифр на разные лады повторялась и повторялась у меня в голове.

Шесть. Девять. Три. Один. Восемь. Пять.

Замок сейфа тихо щелкнул и, потянув тяжелую дверцу, я склонилась к его содержимому. Бешеная доза адреналина ниагарским водопадом выплеснулась в мою кровь.

Спокойно, Моника! У тебя все получится. Почти получилось!

И в эту самую минуту зажглась настольная лампа. Содрогнувшись всем своим существом, я обернулась, и в ужасе увидела хозяина кабинета.

Кастор Трой стоял на пороге, прислонившись к косяку, и мое сердце застыло в груди.

Худшее, что могло случится со мной…

— Привет, зайчонок, — пропел он и прикрыл за собой дверь. — Сюрприз!

Я сглотнула, а во мне звучала только одна мысль — если бы можно было отмотать время назад! О, если было бы можно!

— Ты действительно настолько глупа и думала, я не замечу, как ты срисовала шифр? — Кастор Трой медленно обошел меня, в то время как я боялась даже шелохнуться под его тяжелым взглядом — меня кидало то в жар, то в холод.

Молчать. Это единственное, что сейчас остается мне.

Боже, я пропала! Пропала!

— Это должностное преступление, зайчонок, — продолжал офицер Трой с таким искренним осуждением, будто вместо этого я живьем съела с десяток невинных младенцев. — Ты хоть отдаленно представляешь, что тебе за это будет?

Молчать. Даже если он слишком близко и от этой близости мое тело становится безвольным воском, из которого лепят куклы для музея мадам Тюссо. Даже если горло перехватывает натужный спазм и, кажется, я не могу набрать полную грудь воздуха и сейчас задохнусь. Даже если от уже знакомого, едва уловимого и такого беспокойного запаха шипра все плывет перед глазами, а внутри индевеет, как будто прямо в мой живот воткнули ледяную иглу.

— У меня всего один вопрос, он предельно понятен и прост, и ты сейчас на него ответишь. Честно. Да, солнышко? — склонившись ко мне, вкрадчиво поинтересовался Кастор Трой, а затем притронулся к моему рту, раздвигая губы. — Что тебе было нужно в моем сейфе?

Во мне на все лады завывали сирены, сигналя о повышенном уровне опасности, тревожно мигала красным большая лампочка «SOS!», но, ошарашенная его пальцем, скользнувшим в мой рот, я почувствовала, как наливается странно-болезненной тяжестью низ моего живота.

Подушечкой большого пальца он прошелся по моим зубам, потерся о кончик языка, скользнул вперед и назад, вперед и назад, вызывая бесстыжие и такие возбуждающие ассоциации с действом, о котором мне всегда даже помыслить было стыдно.

Мое молчание было громче самого оглушительного крика, но я не могла остановить его, не могла заставить себя попытаться вырваться или хотя бы сжать зубы, чтобы укусить. Все, о чем сейчас просило мое ослабевшее, как будто превратившееся в воздушное суфле тело, чтобы его палец двигался и извивался внизу, там, где набрякли, сочась мокрым желанием, складочки меж моих стиснутых, напряженных ног.

— Ещё раз, — его дыхание в моем рту, но губы не на моих губах. — Что тебе нужно в сейфе?

Резко развернув меня и вжав в себя спиной, он сдавливает мою шею удушающим. Как будто сквозь какую-то пелену я вижу в свете настольной лампы свое неясное отражение в окне, а мужской силуэт позади меня тонет во мраке ночного города за стеклом.

Затравленное лицо и испуганные глаза девочки, которую я вижу, придает сил — пытаюсь трепыхаться, но Кастор Трой еще сильнее стискивает меня. Другая его рука ложится на мое бедро и ползет вверх по юбке, собирая толстую шерстяную ткань, а я… Там, под этой тканью, в моих хлопчатобумажных трусиках слишком влажно и непозволительно горячо.

— Преступление против государственной власти, интересов государственной службы и службы в органах местного самоуправления карается сроком от пяти до десяти лет, в зависимости от состава преступления. И ты у меня пойдешь по вышке, душа моя, — ласковый и жестокий голос в самом моем ухе — лишает рассудка и какой бы то ни было надежды. — Позор для милой маленькой серой мышки, как ты. Такая тихая и правильная, исполнительная и аккуратная, такая невзрачная и откровенно асексуальная… Почему ты пошла на преступление?

Он — не Итан. не тот, кто посочувствует моей беде. Не тот, кто поможет, утешит, защитит. Он — тот, кто все усугубит. Тот, кто сделает только хуже.

Молчу, хотя внутри содрогаюсь от немого крика. Но никто не услышит этого крика о помощи. Итан Энглер далеко отсюда. Возможно, еще дальше, чем я думала…

— Знаешь, зайчонок, ты абсолютно не в моем вкусе, но, думаю, с тобой довольно интересно будет… договориться.

Железная рука Кастора Троя прямо под моей блузкой. Он задирает вверх лифчик и мнет мои груди, мучительно стискивая оба полушария и давя ареолы набухших сосков. А я наблюдаю за этим в стекле окна, на мой помутившийся ум навязчиво идет дикая ассоциация с коровой, из которой выдаивают теплые белые струйки молока, и скользкая, вязкая влага течет внутри моих сжатых бедер.

— Отпустите… — нахожу силы выдохнуть сквозь плотно сомкнутые зубы, понимая, что мне конец и молить его о пощаде бесполезно. — Пожалуйста!

— Как скажешь, зайчонок, — убрав руки, Кастор Трой неожиданно отступает назад.

Ничего не понимая и тяжело, прерывисто дыша, я трясущимися пальцами судорожно поправляю выбившуюся из юбки блузку, а в следующее мгновение дверь кабинета распахивается — на пороге вижу сам комиссар Шенк. И как Трой увидел? Каким звериным чутьем почуял?

— Ты здесь, Кастор… А я подумал, ушел, и свет не выключил…

Комиссар смотрит сначала на своего помощника, затем на меня, но затем он замечает настежь распахнутый сейф и взгляд его становится каким-то нехорошим, напряженным.

— Что тут происходит, офицер Трой?

Ни жива ни мертва, я стискиваю в пальцах шершавый край своей шерстяной юбки. Это жест моей бабушки, и я невольно переняла его. Бабулечка, моя любимая, самый родной мой человек! Что теперь будет с тобой?

Жутко… Святые небеса, все кончено, кончено! Сейчас Трой расскажет, как застукал меня в своем кабинете, а я… Никогда в жизни не расскажу о том, что последовало вслед за этим. Если Итан узнает об этом, я просто не переживу…

— Я попросил мисс Калдер принести из архива кое-какие бумаги по медучереждениям, находящимся в районе Аддерли-авеню, — проговорил Трой, и я заметила у него невесть откуда возникшую папку. — Но она была довольно-таки нерасторопна.

Он положил папку в свой сейф и на глазах у всех закрыл его.

— На будущее, мисс Калдер, если мне что-то от вас нужно, выполняйте это сразу, а не когда рабочий день уже закончился, — не сводя с меня глаз, сказал офицер Трой и повернулся к Шенку. — Мисс Калдер любезно предложила мне себя… в качестве секретаря. А так, как я как раз хотел подыскать помощницу, это сама судьба. Да, мисс Калдер?

Я боялась, что голос сорвется, поэтому просто кивнула.

— У мисс Калдер получается слишком много обязанностей, — заметил комиссар. — Архив, стенография, теперь вот еще секретаршей у тебя…

— Пусть три часа работает в архиве и изредка стенографирует, я не против, — со своей всегдашней ухмылочкой отозвался Кастор. — Пока вы новую стенографистку не подыщете. Остальное время она вся моя…

— Ты, Трой, как всегда, уж больно быстрый, — проворчал Шенк, посторонившись, чтобы пропустить меня. — Заграбастал себе девчонку… Такой ценный кадр!

Комиссар не видел лица своего помощника, а я видела, и мое сердце, которое вроде бы как потихоньку возвращалось к нормальному режиму работы, снова ушло в пятки.

— Ценный, — повторил Кастор Трой, и от его паршивой улыбки мне стало дурно. — О да…

ГЛАВА 6

Исповедь

— Монечка, маленькая моя! Опять припозднилась, ну что ты будешь делать? — бабуля суетливо встречает меня в нашей крошечной прихожей, чуть ли не силком отбирая пальто. — А у нас гости! Проходи скорее, ясочка, и за стол! Скорее все за стол! Ох, ты святые угодники, у меня же там пирог!

Бабушка умчалась на кухню, а я скинула боты и, уже предчувствуя неладное, прошла в коридор, в котором наткнулась на Александра Брента, собственной персоной. Человек, которому я на данный задолжала столько денег, сколько даже представить не могла, был не один, а с целым семейством.

Полноватый молодой человек в очках, его жена — очень худая блондинка в безумных кудряшках, обрамляющих лошадиное лицо, и их отпрыск, светловолосый мальчик лет семи — лицом он пошел в маму, а полнотой — в отца. Он ел батончик-конфету — и рот, и руки его были в шоколаде.

— Квартира, конечно, неплохая, но требует капитального ремонта, — выговаривала блондинка Бренту, не то, чтобы не поздоровавшись — абсолютно не обратив никакого внимания на меня. — Потолки высокие, это хорошо, коридор тоже достаточно широкий… Но выход на крышу однозначно надо будет заложить — в той комнате мы сделаем детскую, оставлять такое попусту опасно! И потом, мистер Брент — вы видите стены? Кривые, это и без уровня видно! Боже, а про пол я вообще молчу — как стиральная доска! Эта отделка точно влетит нам в копеечку — вы просто обязаны предоставить скидку!

— Какую скидку? — прошептала я, не в силах поверить, что это происходит в моем доме. — Кто вы?

— Это Александр Брент, родная моя, — улыбчиво пояснила бабушка, появившись на пороге кухни. — Ученый, который изобрел тот волшебный аппарат для памяти. Он пришел со своими племянниками, чтобы справиться о моем здоровье. Это так мило! Александр, а Моника мне запрещает им пользоваться, я вам говорила! Скажите, скажите ей, что это абсолютно безопасно!

— Дорогая, а как ты посмотришь, чтобы сломать эту стенку, и объединить кухню с гостиной? — проговорил глава семейства, напрочь игнорируя нас с бабушкой, а его сын как ни в чем не бывало вытер испачканные шоколадом руки о кружевную салфеточку, лежащую на комоде. Бабушка с такой любовью ее вязала…

Какую стенку, святые небеса? Я схватилась за голову. Это наш дом! А он так запросто привел этих… этих… которые хотят купить у него нашу квартиру?! И моя бедная бабуля хочет угостить этих наглецов своим фирменным ежевичным чизкейком?

— Уходите, — тихо сказала я, но меня почему-то услышали, а затем что-то темное, незнакомое, поселившееся во мне, дало себе волю и я закричала. — Убирайтесь прочь из нашего дома! Вы слышите? Убирайтесь прочь!

— Моника… — бабуля испуганно поднесла ладонь к округлившемуся рту. — Разве можно так с гостями?

— Это не гости… Не гости, бабуль, — я знала, что мои щеки налились некрасивыми красными пятнами — я всегда шла пятнами, когда краснела, но мне было плевать.

— А это что еще за истеричка? — блондинка-барашек смерила меня презрительным взглядом и повернулась к Бренту. — Вы говорили, проблем не будет, но эта особа…

— Я не особа! Мы — хозяева квартиры и вы не смеете… — я задохнулась.

— Моника, что происходит? — бабушка схватилась за сердце. — Что все это значит?

Господи, не хватало еще, чтобы ей стало плохо из-за этих вот мерзавцев!

— Все хорошо, бабуль, — поговорила я напряженно, хотя прекрасно знала — ничего не хорошо. Он имеет право показывать потенциальным покупателям нашу квартиру… эту квартиру. Он имеет. — Просто наши гости уже уходят…

А что я сделаю, если они не захотят? Если внаглую усядутся за бабушкин чизкейк, форму с которым она держала в смешных рукавичках-прихватках, что я подарила ей на прошлое Рождество?

— Пожалуй, нам действительно пора, Алейна, — улыбнулся Брент и ненавязчиво принялся теснить все милое семейство к дверям. — Берегите здоровье и свою внучку. Она у вас замечательная! Проводите нас, Моника?

— Квартирка — прелесть, но эта… девушка испортила все приятное впечатление. Не дала осмотреть спокойно, — уже на лестничном пролете недовольно бросила блондинка и быстро стала спускаться по ступенькам, подхватив своего похожего на тюленя мужа и недовольного сына. — Мы всё обдумаем, и, возможно, позвоним вам, Брент. При условии, что этой… здесь не будет, и она никогда не появится в последующем!

— Буду ждать, миссис Розенблатт, — крикнул ей вдогонку Брент, а потом повернулся ко мне. — Дело?

Кровь вмиг отхлынула от моего лица.

— Я… я… я… — что я заикаюсь, как заведенная, господи?! — Вы же говорили, у меня есть неделя…

— Мало ли что я говорил, когда подвернулись такие крутые клиенты? — ухмыльнулся мужчина. — Посмотри на эту Розенблатт — сучка редкостная, но вместе с муженьком они имеют три миллиона лей в год. Так что там с делом моего сына? Оно у тебя?

— Я пыталась… Почти получилось, но меня застукал помощник комиссара. Я действительно пыталась… Не получилось… Пожалуйста…

— Хочешь сказать, ты опростоволосилась? Упустила свой единственный шанс? — в голосе Брента открытое презрение. — Тогда эта мамзель Розенблатт действительно должна жить в твоей квартире! В конце-то концов, встала бы на колени и сделала этому полицаю минет! Или бабулю свою не жалко?

Я вспыхнула, а перед глазами, как наяву, возник офицер Кастор Трой в расстегнутой форменной рубашке и его пальцы у меня во рту.

— Я не смогу достать дело вашего сына — это исключено. Он будет следить за сейфом, как за зеницей ока. Но я достану деньги! Обещаю, что достану!

— Где? — выплюнул Брент и грубо припечатал. — Или надеешься, сможешь родить банкноты из своего девственного влагалища? Ты неплатежеспособна, крошка!

— В пансионе Эдны Диофант! — выпалила я, а потом зажала себе рот, осознав, что сказала.

Судя по тому, как изменился в лице подлец, это имя было ему знакомо.

— Ах, вот оно что, — Брент похотливо облизал губы и глазки его заблестели. — А я, признаться, недооценил тебя, милашка. Вот только кто польстится на такую задрипку, как ты… Впрочем, всякие бывают извращенцы! Окей, дерзай, крошка, раз у тебя… такие знакомые. Честно говоря, мне твою бабульку жалко. Очень она мамашу мою покойную напоминает. Я даю тебе ровно месяц. Отдашь мне на руки миллион лей — считай, я в тебя поверил. Если нет — никаких отсрочек. Квартира отойдет Розенблаттам. Несмотря на все вопли, квартирка очень приглянулась этой сучке, она ее дождется и возьмет без всякой скидки. Если ты не расстараешься, конечно. По рукам?

— По рукам… — прошептала я.

Я сказала про Диофант лишь, чтобы отсрочить кошмар и это у меня получилось. В безграничном отчаянье, охватившем меня, я же не подумала о этом всерьез?

— И ты… это… принеси чизкейк, который испекла твоя бабушка, — добавил Брент. — Думаю, у тебя все равно сейчас не будет аппетита. А моя жена очень любит домашнюю выпечку…

— Моника Калдер, на исповедь.

Суровый безликий нравственник, появившийся в архиве, как черт из табакерки, застал меня врасплох. Я быстро вытерла воспаленные глаза, надеясь, что они выглядят не заплаканными, а уставшими, и спешно поднялась. На исповеди я была совсем недавно, искренне покаялась старому капеллану в своих грехах и была уверена, что в ближайшее время меня не призовут.

При полицейском отделении существовала небольшая капелла, в которой старый капеллан Петцваль проводил мессы и соборные молитвы. Все мы были обязаны исповедаться и причащаться — нравственники строго следили за теми, кто пропускал богослужения, тем самым демонстрируя неуважение к законам, которые нам дали те, кого мы почитаем за святых. К слову сказать, Петцваль был единственным из нравственников, к которому я испытывала симпатию — это был пожилой десмонд со светлыми глазами в сетке морщин, с которым мы иногда подолгу разговаривали.

Несмотря на то, что часовня совсем небольшая, она была создана с большим мастерством, в лучших традициях готики. Как будто свитая из арок и колонн, она, как кружевом, была украшена причудливой резьбой, изображающей диковинных животных и различные растения.

Вампиры поклонялись Лилит и Каину, которые стали мужем и женой, и от которых пошел весь их вампирский род — стены капеллы были расписаны сценами из их жизни. Так как моя семья хоть и была человеческой, но знала о существовании вампиров, и жила в их мире и по их законам, тоже почитала первых вампиров за своих богов.

Войдя под темные прохладные своды, я почувствовала смятение и все нарастающее беспокойство, потому что около алтаря меня ждал никакой вовсе не капеллан Петцваль, а сам Его Высокопреосвященство Коул Тернер. Его прямая неподвижная фигура, его черный китель и холодные синие глаза — весь его строгий образ вызывал тревогу и страх.

Он протянул руку, и я прикоснулась губами к золотому перстню, на котором были выгравированы соха и плуг — символы первого вампира, Каина, который по роду занятий был земледельцем. Печатка была нестерпимо холодной, казалось, что мои губы заледенеют от нее.

Я робко ступила к исповедальне, где за тонкой решетчатой перегородкой всегда исповедовал Петцваль, но Тернер отрывисто приказал — «На колени», и я опустилась перед ним, боясь поднять взгляд.

Небеса, в чем мне каяться, в чем признаваться этому железобетонному мужчине, возвышающемуся надо мной, словно черная скала? Как умолчала о визитной карточке, опущенной в мою сумку хозяйкой борделя, который он жаждал сравнять с землей? Или как пошла на должностное преступление, выкрала у охранника ключи, открыла сейф? Или как дрожала, умирая от страха и греховного возбуждения, когда Кастор Трой тискал мои груди под взмокшей от пота блузкой?

Прямо на уровне моих глаз пола черного кителя с агатовой пуговицей и красивые, холеные мужские пальцы, медленно перебирающие перекидные четки. Плоская лента, двенадцать прямоугольников, на каждом из которых изображены двенадцать пожизненных грехов, которые назвал Каин.

Зависть. Гордыня. Раскрытие. Умалчивание. Клевета. Жестокость. Лукавство. Ярость. Злоупотребление. Обман. Похоть. Предательство.

— Каюсь, я грешна перед святыми, ибо я… позавидовала, — прошептала я, едва сдерживаясь, чтобы не заплакать.

На моей душе лежал слишком тяжелый груз, а сейчас я сделаю свою ношу еще тяжелее. Солгать на исповеди — кто бы мог подумать, что я пойду на такое? Молчать мне нельзя, но почему так стыдно говорить Коулу Тернеру о том, о чем я с легкостью могла поведать капеллану Петцвалю?

— Чему ты позавидовала? — его голос раздается где-то сверху, и он абсолютно бесстрастен.

— Своей подруге, Ваше Высокопреосвященство, — опускаю голову еще ниже. — Она очень красивая и уверенная в себе. К тому же недавно она получила наследство, и может себе позволить покупать красивые и дорогие вещи, а я не могу… Мне приходится… донашивать старую бабушкину одежду. Каюсь, святой отец, я грешна.

— Ты хочешь быть красивой для мужчин? Хочешь привлекать их, вызывать в них запретные чувства?

— Нет, что вы, Ваше Высокопреосвященство? Я бы никогда… Я просто хотела…

Стоя перед ним на коленях, я чувствую себя бессовестной, развращенной, жуткой грешницей. Настоящая правда — она внутри меня. И он так отвратительна, страшна и по-настоящему опасна, что я никогда в жизни ее не скажу.

Вся надежда лишь только на Итана — лишь он, такой благородный и честный, сможет защитить меня от Кастора Троя. А может, это не по силам даже ему…

— Почему ты плачешь?

О, этот голос — голос бездушной машины, безликого робота — монотонный и холодный…

Святые небеса, а я и не заметила, что по моим щекам текут слезы!

— Встань.

Ощущаю себя такой слабой и униженной, такой раздавленной… Пытаюсь выпрямиться, и вдруг чувствую, что сильная мужская рука берет меня за предплечье и помогает подняться. А в следующее мгновение я вижу его глаза, синие, как два Северных Ледовитых океана. Где-то там, под обломками льда, под толщей темных вод слабо мерцает нечто непонятное. Нечто, что странно видеть в бесстрастном кардинале, безжалостном начальнике отдела полиции нравов.

— Ты влюблена? Ты хочешь ему понравиться?

Я знаю, что нравственники наделены особыми полномочиями, знаю, что он может спросить у меня что угодно — от того, кем я мечтала стать в детстве до того, когда у меня были последние месячные. Я обязана буду ответить правду, но этот вопрос повергает меня в ступор и я, как всегда, покрываюсь красными пятнами и начинаю заикаться. Разумется, куда же без него — моего дурацкого заикания?

— Я? Вроде того… вообще-то да. Да, я влюблена. Да, кардинал… я… хотела… Я хотела, чтобы он посмотрел на меня… по-особенному. Но я бы ни за что на свете не стала соблазнять его — даже сама мысль об этом противна. Это достойный человек, и мне кажется… мои чувства небезответны, хотя точно я не знаю… Надеюсь, что мы поженимся и… Мы будем очень набожной, тихой и доброй семьей…

Святые небеса, что, что я мелю? Что, если Коул Тернер сейчас спросит имя, и я должна буду назвать Итана… Зачем кардиналу мои глупые маленькие тайны и почему он так странно смотрит на меня? Почему его рука все еще сжимает меня чуть повыше локтя? И почему мне хочется разреветься в голос и рассказать этому мужчине все — начиная от аферы, которую провернул Брент с нашей квартирой и заканчивая произошедшим в кабинете Кастора Троя? Почему, если я знаю — в лучшем случае он отрежет мне за это кончик мизинца, а в худшем — выколет глаз?

— Верю, — поговорил кардинал и внезапно подушечкой большого пальца оттер мою мокрую щеку и повторил. — Я тебе верю. Ты должна будешь кое-что сделать для полиции нравов. Ты была на том совещании и слышала. Мне нужна девушка, с помощью которой можно будет обвинить отпрыска влиятельнейшего вампирского клана в преступлениях против морали и нравственности.

В первое мгновение мне стало смешно, в следующее — жутко.

— Как я ни надеялась, она абсолютно не похожа на меня — нужно это признать. Какой в ее возрасте была хорошенькой я — настоящий ангелок! А помнишь, когда шоколадная фабрика объявила конкурс на фото самого милого ребенка для обертки новой шоколадки? Мой снимок предпочли из десятков тысяч других! Там я в таком голубеньком платьеце с рюшами, помнишь его? Жаль, этот шоколад больше не производят…

— Побойся бога, Ракель! Разве можно так говорить о своей собственной дочери? Моника еще ребенок. Вырастет — и станет настоящей красавицей!

— Глупости, Алейна! Из некрасивых детей вырастают некрасивые взрослые! Тебе ясно, Моника? Ты должна смириться с тем, что привлекательной тебе никогда не быть! Тебе нужно быть чистоплотной, аккуратной, услужливой — тогда окружающие будут иметь с тобой дело. Ты поняла меня? Поняла, Моника?

Иметь дело — значит любить. А мне так отчаянно хочется, чтобы меня любили. Хотя бы на немножко хочется ощутить себя, как Виржини Фалардо — девочка из нашего класса, которая на День Святого Валентина получила рекордное количество валентинок, а еще конфеты в коробке в форме сердечка и симпатичного зайчонка, держащего в лапах розочку.

Я знаю, кто прислал ей мягкую игрушку — сама видела, как Пьер-Антуан Герен, мальчик из параллельного, волнуясь, вручал красиво завернутый сверток нашему школьному почтальону Любви.

По-моему, Виржини чем-то похожа на мою маму с того самого снимка, где ей одиннадцать и который жюри шоколадного конкурса предпочло всем другим. У Фалардо такое же милое кукольное личико, золотистые кудряшки и даже есть почти такое же небесно-голубое платье с белыми рюшами.

Виржини Фалардо красивая, поэтому она заслужила столько подарков и валентинок, а я — ни одной, даже самой крошечной. Сколько ни надеялась, сколько ни ждала, ни высматривала почтальонов Любви, втайне надеясь, что на этот раз один из них подойдет ко мне.

Маме виднее. Конечно, она права! Нужно быть послушной и неконфликтной, тихой и незаметной. И тогда, может быть, у меня есть шанс, что хоть кто-нибудь хоть когда-нибудь подарит мне валентинку.

— Да, мама… Я поняла, мама…

— Вы, верно, смеетесь надо мной, Ваше Высокопреосвященство, — прошептала я. — Посмотрите на меня — это абсолютно невозможно! Дайте это задание лучше Фелиции, она больше подходит…

— Я исповедовал ее. Не только ее, — оборвал кардинал. — И решение я принял. Тебе будет дано все необходимое, чтобы подготовиться. Твое сподручничество зачтется перед самими Каином и Лилит. В сердце — покаяние, в устах — исповедь, в поведении — смирение. Грех зависти отпускаю тебе.

Я открыла рот, чтобы проблеять нечто, похожее на возражения, но было уже поздно.

Сочтя исповедь и разговор законченными, Коул Тернер отвернулся и, не оглядываясь, пошел по проходу прочь, оставив меня в капелле одну — удивленную и растерянную.

ГЛАВА 7

Слишком жестоко

Лифт поднимался на семидесятый этаж, кажется, целую вечность. Это была одна из башен Предьял-Сити, в которой, на одном из последних этажей находились роскошные апартаменты известной певицы Джудиты Рикар.

Хотя глаза Кастора Троя были скрыты очками-авиаторами, которые он не потрудился снять в помещении, даже сквозь черные стекла я чувствовала его неотступный взгляд.

— Зачем вы взяли меня с собой? — не выдержала.

— А вдруг мне кофе захочется? — он пожал плечами. — Кого еще послать за ним, кроме тебя? Ты ведь теперь моя помощница, и обязана выполнять все прихоти своего непосредственного начальника.

На сочетании слов «все прихоти» меня кидает в жар.

— Меньше всего на свете я хотела становиться вашей помощницей… И я не…

Проглотив конец предложения, резко замолчала, потому что его тяжелые руки легли на мою талию, и… скользнули ниже. Вот так запросто — лифтовая кабина с полностью прозрачными стенками неспешно поднималась наверх в башне из бетона и стекла, а офицер полиции Кастор Трой как железными тисками мял мои бедра. Лапал в наглую и совершенно по-хозяйски, словно имел на это полное право.

— Прекратите немедленн… Что вы себе позволяете? — только и смогла вымолвить я, но голос мой звучал совсем неуверенно и слабо.

Ведь он может позволить… Может.

Иначе…

— Твое возмущение звучит так жалко, что это, пожалуй, даже мило. Или мне нужно все-таки рассказать комиссару Шенку, что ты украла ключи от моего кабинета и открыла сейф? Не надо? Точно? Тогда сделай одолжение, зайчонок, закрой свой волшебный ротик, пока я не придумал для него более интересное занятие, — Трой сжал меня слишком сильно, грубо сдавил до резкой боли, что, выгнувшись, я уперлась ладонями в стеклянную стенку и с трудом сдержала изнемогающий стон.

Двести метров над землей — с одной стороны лифта Предьял, как на ладони, а с другой проплывают многочисленные этажи торгового центра с сотнями копошащихся, как муравьи, людей. Но он прямо за моей спиной, а его пальцы на моих бедрах — я чувствую их сквозь трусики и плотную ткань моих прямых брюк. Дыхание перехватывает и я падаю, падаю…

— Мне больно, — цежу сквозь зубы. — Уберите руки!

Черта с два он послушается…

— Слышал, Его Высокопреосвященство избрал тебя для светлой миссии, — Кастор Трой прижимает бедрами меня сзади и я, распластанная по стенке лифта, как бабочка по стеклу, с ужасом смотрю вниз, понимая, что бессовестно, бесстыдно теку. — Хорошее дело, богоугодное. Дерзай.

Женский металлический голос как сквозь вату объявляет номер этажа, мелодичный звон раздается где-то на периферии моего сознания и двери лифта открываются.

Кастор Трой выходит как ни в чем не бывало, даже не оглянувшись на меня, и тут же начинает давать распоряжения сразу нескольким полицейским, подскочившим к нему. Сглотнув, я нервными пальцами поправляю брюки (там, в междуножье, они мокрые, постыдно и холодно мокрые!) и на трясущихся ногах выхожу следом.

По роскошным в своем минимализме апартаментам взад-вперед снуют полицейские, но я следую за офицером Троем в огромную светлую спальню. Много белого, слишком много белого — белые стены и белый паркет, глянцевый белый потолок и воздушные белые занавески. Тем страшнее залитая кровью белоснежная постель с окровавленным обнаженным телом женщины в неестественной, изломанной позе. Голова ее утоплена в груде атласных подушек, и они тоже пропитаны кровью.

— Смерть наступила между пятью и шестью часами утра, — негромко докладывает Трою лысеющий мужчина в штатском, но я слышу каждое слово. — На бедре, в том же самом месте, что и у Метреску, след от укола. Скорее всего, ей вкололи тот же самый паралитик, но точнее, конечно, можно будет сказать после вскрытия.

Объятая ужасом, приказываю себе не смотреть, уткнувшись взглядом в огромную картину, висящую над кроватью, и являющуюся, помимо кровавых простыней, здесь единственным цветовым пятном. На портрете Джудита Рикар, настоящая красавица — хрупкая блондинка с огромными фиалковыми глазами и пепельными локонами.

— Болевой шок и большая кровопотеря? — абсолютно спокойный, Трой отводит подушки в сторону, и в каком-то ступоре я вижу развороченное горло певицы, напоминающее вывернутую наружу морскую раковину. — Связки вырезаны…

Борясь с подступающей к горлу дурнотой, обхватываю себя руками и отступаю назад. Зачем он взял меня на труп? Зачем?

Да, я знаю, что для такого дня прода мрачновата, но тем не менее…

— В отличие от Метреску, все проделано очень грубо, — деловито замечает полицейский в штатском. — Однако он так же кромсал ее на живую. Без всяких обезболивающих. Обездвижил только, чтобы не трепыхалась — и все.

— Занятный парень, — Кастор Трой кривит губы в усмешке, разглядывая портрет убитой. — С выдумкой. Какие-то следы, отпечатки пальцев? Биологический материал?

— Осматривали несколько раз, чуть ли не под микроскопом. Ничего. Вообще ничего!

Боясь даже думать о том, что в последние минуты своей жизни чувствовала несчастная, забиваюсь в угол и опускаюсь на корточки. Жестоко, жестко, и так жутко, что мое собственное горло сдавливает тяжелый липкий спазм.

Низко склоняю голову и вдруг замечаю на белоснежном паркете несколько мутных выпуклых капель.

— Офицер Трой…

Он не сразу обращает на меня внимание, поэтому мне приходится повторить срывающимся голосом. Заинтересовавшись, первым подходит полицейский в штатском.

— Офицер Трой, взгляните!

Присев на корточки, Кастор Трой проводит по застывшим каплям пальцами:

— Воск. Причем следы свежие.

И резко поднимается, веля еще раз по сантиметру прочесать всю огромные апартаменты Джудиты Рикар, а затем, заново, — квартирку Илие Метреску.

На следующее утро подробности жесткого убийства известной певицы уже на первых полосах всех газет, во всех новостях и передачах по телевизору. Сми, еще вяло перемалывающие смерть Илие Метреску, бросаются на страшную новость, как собаки на кость.

На планерках комиссар полиции Шенк трясет заголовками, один невероятнее другого, и орет о том, что в прессу просочилась конфиденциальная информация, и это напрямую мешает следствию. Еще нет достаточных оснований, чтобы говорить о серии, а папарацци уже во все горло вопят, что в Предьяле завелся маньяк, вырезающий у своих жертв части тела.

Я старательно отворачиваюсь, проходя мимо газетных киосков, и вообще не включаю телевизор. Мне хватает и того, что я была там и видела все своими глазами.

Мне хватает того, что пару раз мне снится белоснежная комната и залитая кровью постель — только это я лежу в ней с разрезанным горлом. Я — обнаженная и заваленная окровавленными банкнотами.

Будь ты проклят, что, решив развлечься, взял меня с собой в Предьял-Сити!

Будь ты проклят, Кастор Трой…

Помощник комиссара любил крепкий сладкий кофе с большим количеством сливок — такой продавался только в кофейне за два квартала от полицейского отделения. Я бегала за ним по нескольку раз на дню.

День выдался по-весеннему солнечный, но по-зимнему холодный — стоя в очереди (очереди, очереди, здесь всегда были огромные очереди!), я отчаянно мерзла в своем тонком пальто, переступая с ноги на ногу.

— Возьмите книжечку за три леи… Всего три леи — немного же за книжку, правда? Вы не думайте, я не из партии, не из секты Детей Жизни какой. Тут стихи мои… Я сама на печатной машинке печатала, сшивала, и иллюстрации тоже сама рисовала! Хорошие стихи, возьмите…

Это была пожилая женщина в сером пальто, поношенном до невозможности, но очень чистом и опрятном. В руках она держала самодельные тоненькие книжечки, демонстрируя их всем. На обложке был изображен симпатичный акварельный пейзаж.

Предлагая свои книги, старушка подходила к каждому в очереди, но от нее просто молча отворачивались, а один парень, пижон в дутой куртке цвета «красный металлик», брезгливо поморщился, пробормотав «Побирушка…».

— А я не побираюсь! — старушка разволновалась, но затем гордо подняла голову. — Я хочу оплаты за свой труд! У меня хорошие стихи! Я всю жизнь их пишу! Доченька… — обратилась она уже ко мне. Губы ее дрожали. — Доченька, возьми книжечку… Три леи всего…

— Я очень люблю стихи, — проглотив вставший в горле ком, сказала я. — Давайте двадцать штук — знакомым подарю!

Она заволновалась, засуетилась, и, отсчитывая трясущимися руками сдачу, долго-долго меня благодарила, пока вновь подошедшие к очереди люди не заинтересовались ее книжками и тоже не захотели купить.

Сунув книжки в сумку, я подхватила картонную подставку с двумя обжигающе-горячими стаканчиками, и побежала по асфальту, покрытому наледью, каждую секунду боясь поскользнуться и эпично полететь вместе с этими стаканчиками. на тротуар.

— Никки!

Увидев водителя притормозившей около меня машины, я и правда едва не грохнулась — благо, хоть вовремя схватилась за капот автомобиля.

В отличие от Кастора Троя, который, похоже, носил полицейский китель и днем и ночью, Итан форму не любил и, в основном, всегда одевался в гражданское.

Вот он улыбается мне, перегнувшись через пассажирское сиденье, и сердце мое замирает от этой улыбки. Столько отчаянья, столько непростительного, грязного, постыдного в последнее время… Но есть он, Итан, и когда я рядом с ним, мне так хорошо, несмотря на все, что сейчас происходит в моей жизни. А я ведь так и не отдала ему свое письмо…

— Такой холод! Садись скорее!

Замирая от счастья, ныряю в теплый салон. У него такая открытая улыбка и такие ясные глаза! Мне нравится его замшевая светло-бежевая куртка и то, как он управляет машиной. Нравятся спокойные интонации его бархатистого голоса. По правде говоря, мне нравится в нем все!

— Все не мог улучить момент, чтобы поговорить, — серьезно произносит он. — Тяжело тебе у Троя, да?

Я молчала, боясь, что не выдержу и позорно разревусь. Этого мне делать никак было нельзя.

Если бы ты знал, Итан! О, если бы ты только знал!

— Вчера мне, наконец, удалось побеседовать с Шенком по поводу Кастора Троя, — не дождавшись моего ответа, продолжил он взволнованно. — Как он силой выбил из подозреваемого чистосердечное! Разговор выдался не из простых, и, честно говоря, поразил меня — комиссар целиком и полностью на стороне своего помощника. Что касается тебя — Шенк не поверил! Вот так просто! Заявил, что офицер Трой человек жесткий, но не станет переходить допустимых границ, и такой неженке, как ты, просто почудилось! А потом же сама и предложила ему себя в качестве помощницы. Он просто не хочет слушать, что Трой избрал тебя жертвой, заставил, запугал! Это немыслимо. Да у старого Дрезднера он бы вылетел в два счета! Полный беспредел! Но ты не бойся, Никки, я это так просто не оставлю! Во-первых, мы напишем на него жалобу в Еспенский суд, а во-вторых…

— Погоди, Итан, — мне так сильно хотелось к нему прикоснуться, и я положила ладонь на кисть его руки. — Трой не заставлял меня. Я действительно сделала это сама. Мне сейчас очень нужны деньги, и дополнительная работа не помешает.

— Сама? — он повернулся ко мне всем корпусом, а я каким-то чудом смогла загнать слёзы обратно — не дать им пролиться.

— Прости, что сбила тебя с толку, Итан, — продолжала я почти нормальным голосом. — Шенк прав — мне действительно показалось, я раздула из мухи слона. В тот день я была сама не своя. У офицера Троя и правда своеобразная манера, но он ни разу не переступал рамок дозволенного. Спасибо, что хотел помочь. Прости…

Позволив себе сжать его руку, я поняла, что больше просто не выдержу.

Хлопнув дверцей машины и прижав к себе дурацкий кофе, я побежала через всю парковку к боковому входу в отделение.

Больше всего на свете я боялась, что он догонит меня, потому что знала — тогда я не выдержу и расскажу обо всем. О бабушке и Александре Бренте, о том, как выкрала ключ от кабинета помощника комиссара, как открыла сейф, как страшно было смотреть на женский труп в груде окровавленных одеял, но еще страшнее — в холодные глаза Кастора Троя.

Больше всего на свете я хотела, чтоб он меня остановил.

Но он не остановил, и я дошла до проходной.

— Ну, у тебя и личико, детка. Давай-ка на сегодня отменим!

Я полчаса прорыдала в кабинке туалета, и прекрасно знала, что у меня распух нос, а глаза красные-красные, как у новообращенного упыря. Сколько я не умывалась, сколько не терла лицо салфетками — результат вышел плачевный.

О чем Сабина Альмади, которая теперь являлась моим ментором, откровенно мне и заявила. Красотка с идеальной фигурой и прямыми блестящими волосами цвета горького шоколада — она была просто великолепна, недосягаема. Когда-то, еще до репрессий полиции нравов, считалась лучшей танцовщицей стриптиза в знаменитом на весь Предьял клубе «Барсук». Но судьба (а вернее, Его Высокопреосвященство Коул Тернер!) распорядилась иначе…

На месте клуба сейчас пустырь, а лицо Сабины пересекает большой уродливый шрам. Она живет в Поселениях — одном из особенных, огороженных районов Предьяла, где должны жить те, кто проходил по статье «Преступление против морали и нравственности». И ей обещан Выпуск из Поселений за то, что она научит меня танцевать стриптиз. Ну, верней, как научит, даст несколько хороших уроков, чтобы я двигалась вполне сносно, дабы Вито Росси клюнул на меня, как на приманку.

И Сабина обещает, что научит, даже если ей придется ради этого «вывернуться кверху мясом». Тогда она сможет спокойно уехать из страны и сделать себе пластическую операцию. Поэтому у нее был стимул мучить меня своими изнуряющими тренировками каждый божий день после работы в пустом и гулком тренажерном зале полицейского отделения. Надо ли говорить, что домой я после этого приползаю никакая?

Разумеется, научиться этому сложному танцу вот так с налету невозможно. Она — профи, а я… На первом нашем занятии она сравнила мою пластику с пластикой кролика. При этом сама была грациозна, как пантера.

— Ты слишком скована, зажата, ты абсолютно не владеешь своим телом, — говорила она мне, как-то странно, слишком тесно прижимаясь, крутя и вертя меня на разные лады в своих руках, как послушную марионетку. — Стриптиз — это искусство, понимаешь, детка? Это не просто виляние задницей на сцене. Между нами говоря, вилять задницей может любая корова. А настоящий стриптиз — это то, что идет изнутри. Мужчины смотрят, как ты двигаешься, и ловят эмоции. Эмоции, крошка, им нужны твои эмоции. Женственность! Слышала хоть раз такое слово? Святые небеса, да кому я это говорю? Ты безнадежна!

У меня не получалось, она злилась, и снова и снова заставляла повторять самую простенькую связку самого базового уровня, когда, к нашему общему удивлению, что-то у меня начало получаться.

Может быть, потому что в эти моменты я представляла Кастора Троя, который смотрел бы на меня без своей извечной издевки, а лишь с одним сумасшедшим желанием, с которым бы он не смог совладать? Может быть, потому, что в эти моменты я представляла, что это он валяется в у меня в ногах, а не я у него?

— Нет-нет, отменять не надо! — возразила я и даже смогла улыбнуться. — Нам нельзя пропускать!

— На самом деле можно, — помолчав, сказала Сабина Альмади. — Сегодняшнюю репетицию я хотела сделать завершающей, но с таким, знаешь ли, лицом, как у тебя сейчас, о соблазнении танцем и говорить нечего! Ты намного лучше чувствуешь свое тело, ты стала более раскована и уже очень даже сносно двигаешься. Когда забываешь про свою гребаную неуверенность в себе, разумеется. В крайнем случае, если что забудешь или растеряешься, просто вильнешь задницей. Думаю, этому тебя учить не надо? Завтра я скажу твоему начальству, что ты готова…

ГЛАВА 8

Малиновый вихрь

— Эй, погоди, погоди, красоточка! Сколько стоит приват?

Это был мужчина лет сорока — холеный блондин с окладистой бородой и длинными волосами, забранными в конский хвост. Деловой костюм с иголочки выдавал в нем какую-то очень серьёзную и деловую личность, заглянувшую на огонек в это богоугодное место.

Красоточка? Это он мне? Серьёзно?

Это обращение стало для меня еще большим шоком, нежели то, что в Предьяле с его полицией нравов, у которой, как всем было известно, и мышь не проскочит, существовал вот такой вот клуб под милым названием «Малиновый вихрь».

С приглушенным освещением, прорезаемым неоновым светом торшеров, с газовыми драпировками, низкими стеклянными столиками и пузатыми диванчиками, обитыми фиолетовой кожей, с полутемными закутками и альковами, с возбуждающей слух непривычной музыкой, под которую на танцполе дергались и извивались слишком раскованные, на мой взгляд, посетители.

Всю противоположную стену занимало панно обнаженной по пояс девушки с бокалом в руке — из одежды на ней был только галстук-бабочка. На месте грудей в стену были вделаны два светильника, поэтому бюста видно не было.

Святые небеса, что ему ответить, чтобы отвязался? Приват? Сколько и вправду стоит приват? Нужно просто заломить слишком большую цену — и все! Быстро сориентировавшись, я назвала свой месячный оклад, решив, что точно не прогадаю.

— Так дешево? — удивился мистер Конский Хвост. — Давай! Я готов оплатить прямо сейчас.

Немного шокированная, я промямлила, что мне срочно нужно в туалет. Где он тут был, я понятия не имела, но каким-то чудом мне удалось скрыться от дядечки в неизвестном направлении, при этом, похоже, оставив его в легком недоумении. По счастью, именно в этой стороне искомая комната и оказалась. Об этом гласила табличка с зайчиком-девочкой в бусах и кокетливой шляпке.

Туалет тут был под стать — алая кафельная плитка, фиолетовые раковины, висячие люстры в абажурах, обтянутых полупрозрачной черной тканью. Включив кран на полную мощность, я хотела плеснуть себе в лицо холодной воды, но, слава небесам, вовремя опомнилась — делать этого мне никак было нельзя!

Вместо этого я оперлась о край раковины, разглядывая себя в зеркало, словно увидела в первый раз. Словно передо мной была абсолютно чужая и незнакомая мне девушка.

Больше всего на свете я боялась себе признаться, что мне нравится то, что я там вижу…

Очередную прядь моих волос засосала странная конструкция, похожая на барабан на ручке, которую в своих руках крепко держала Сабина Альмади. Таймер запиликал, отсчитывая время, а я молилась, чтобы этот прибор отпустил мои волосы, оставив их целыми и невредимыми.

Вскоре раздался протяжный звук, Альмади щелкнула прибором, и из барабана выпал идеальный в своей естественности витой локон. Закрутив таким образом оставшиеся пряди, она провела по моим волосам щеткой, критически оглядела меня со всех сторон, промурлыкала «На этом моя миссия точно окончена, крошка, — остальное за тобой!», и, обняв меня за плечи, торжественно подвела к зеркалу.

От неожиданности я вскрикнула и схватилась за голову, повторяя «Святые небеса!» на все лады.

— А ты думала! — усмехнулась Сабина, очевидно, довольная произведенным эффектом. — Эй, волосы не дергай, прическу попортишь! Последние три года я работала в «Барсуке» хореографом-постановщиком. Сама ставила девочкам танцы, подбирала образы. Мы пользовались бешеной популярностью, между прочим!

— Как такое вообще возможно? — почти не слушая ее, прошептала я и полезла трогать зеркало и свое отражение в нем, а потом ощупывать себя снова и снова.

Моя мама всегда считала, что я абсолютно не похожа на нее, я — некрасивый ребенок и из меня впоследствии вырастет некрасивая девушка, из-за чего она страшно переживала. Скорее всего, именно поэтому мама отдала меня своей матери, а потом и вовсе уехала — она считала, что я не оправдаю ее надежд. По-своему, для нее это была трагедия — единственной ценностью в жизни для мамы была красота. Мужчина, за которого она вышла замуж, был моделью, лицом известного бренда мужского белья. Никогда не видела ее такой счастливой, как в день своей свадьбы.

Бабушка, конечно же, утешала меня, с лихвой отдавая свою любовь, но зароненная в детстве мысль о моей непривлекательности, как зерно, упала на благодатную почву, и прочно засела у меня голове. Мне не приходило на ум купить праздничное платье или накрасить ресницы — я понимала, что это пустая попытка, как и венок из жимолости, который я надела на свою голову давным-давно, думая, что буду в нем красивее. А ведь я тогда еще и мамино любимое зеркальце разбила! Бесполезно, может, даже еще и вредно, только сильнее подчеркнёт мою непривлекательность.

Таким серым мышкам, как я, лучше ничем не выделяться из толпы. Я и не выделялась — спокойно донашивала за бабушкой вещи, которые она надевала в молодости, что-то покупала на распродажах, без чего-то (например, без умопомрачительного и дорогущего нижнего белья, которое обожала Фелиция — я носила простенькую хлопчатобумажную «Любаву», «Любава» была мое все!) и вовсе могла обойтись.

Я привыкла, правда…

Пока мои чувства к Итану, помноженные на рассказы Фелиции, не всколыхнули во мне что-то… Что-то такое.

А потом был Кастор Трой.

Но подспудно я понимала, что не привлекаю его, как сексуальный объект. Как женщина. Он просто наслаждался моей зависимостью, навязанной мне ролью жертвы, забавлялся… И, наверное, это было ужасно вдвойне.

И вот сейчас, будто в какой-то сказке, из зеркальной глади на меня смотрела преобразившаяся Золушка.

Вот только сказка эта была для взрослых.

Умело подведенные глаза с растушеванными стрелками мерцали загадочно и зовуще. Длиннющие ресницы, красиво изогнутые дугой брови, сочные алые губы — откуда у меня все это, откуда? Откуда такое яркое лицо, такие блестящие волосы, струящиеся естественными волнами?

— Между прочим, не особо я тебя и красила, — проговорила Сабина, проводя пальцами по моей талии. — Так, подчеркнула немного то, что ты так успешно прятала. Вот этим уж точно Господь Бог тебя наградил.

И ее рука легла на мою грудь, которая чуть ли не выпрыгивала из черного кружевного корсета с серебристыми пряжками. Да, у меня откуда-то взялась полная аппетитная грудь — закрытые бюстгальтеры «Любава» слишком прижимали ее, как выяснилось. Ниже корсета… ниже корсета был настоящий срам — чулки с подвязками и черные туфли с красной подошвой на совершенно сумасшедшей высоты каблуках. Поверх всего этого на мне была надета еще длинная алая приталенная жилетка, но полы ее расходились — она не скрывала ровным счетом ничего, скорее, при этом возбуждая любопытство.

Мысль о том, что сейчас мне нужно будет в таком виде пройтись перед нравственниками и остальными полицейскими, которые на полном серьезе должны были оценить степень моей привлекательности для Вито Росси, вгоняла в дрожь.

А Итан! Итан там тоже, наверное, будет!

— Это… это слишком, Сабина! — наконец дала внятную оценку произошедшим со мной переменам я, и тоскливо добавила. — Его Высокопреосвященство убьет за такое… Просто убьет!

— Дурашка! — перебила Альмади. — Ты хоть понимаешь, что не выглядишь вульгарной потаскухой? Ты выглядишь… дивой!

Смутно слышанное ранее слово прозвучало по-новому и очень… магнетично.

— Ты станцуешь перед всеми ними, — между тем, приблизившись, тихо сказала Сабина — уродливый шрам был с другой стороны ее лица, поэтому я видела только прекрасную его половину. — Но будешь смотреть только на Коула Тернера. Адресуй свои эмоции лишь ему. А в конце сядешь к нему на колени.

— Немыслимо, — одними губами прошептала я. — Я не самоубийца, нет! Зачем тебе это?

— Я знала ее, — не сразу ответила Альмади. — Она по-настоящему его любила, а он… он отправил ее на смерть. Я хочу, чтобы он страдал. И ты в состоянии ему это устроить. Ты в его вкусе, я же вижу.

Я сразу поняла, о ком она — о той самой девушке из его отдела, которая оказалась танцовщицей стриптиза. Которой по его обвинению и на его глазах ввели смертельную инъекцию.

Но при чем здесь я? Каким образом я смогу заставить страдать Его Высокопреосвященство, самого Коула Тернера? Скорее уж наоборот!

Опасные, нехорошие вещи она сказала — по всем правилам я обязана сейчас же донести на нее Тернеру, доведя все слово в слово.

— Давай, детка, — между тем прошептала Сабина Альмади и легко коснулась губами моих губ прежде, чем я успела отпрянуть. — Жги!

Святые небеса, и об этом я тоже должна донести!

Но опомниться я не успела, потому что в это мгновение двери моего личного ада (рая?!) распахнулись, и я вошла в конгресс-зал, который открывался только по особым случаям. Место, в котором витала атмосфера официоза — рады бархатных кресел, трибуна, красный занавес и огромный государственный герб, что висел над сценой.

Именно под этим самым гербом я сделала па в такт дерзкой мелодии, которая в таком строгом зале зазвучала настоящим святотатством. Но эти эмоции, абсолютно незнакомые, но такие острые эмоции, которых я никогда не чувствовала, подхватили и понесли, ударив в голову почище самого крепкого алкоголя.

Первый ряд был заполнен весь — здесь присутствовал и комиссар Шенк, и другие сотрудники, знакомые и не знакомые. Со смешанным чувством облегчения и разочарования я увидела, что Итана нет. Я еще сама не поняла, какие чувства владели мной, когда я в черном корсете и чулках с подвязками кружилась и извивалась перед толпой мужчин.

С одной стороны это было стыдно, а с другой… так маняще почувствовать себя той, кем никогда не была, но, может быть, в тайне, где-то в глубине души хотела стать, хотя бы на немного.

Единственной в зале женщиной была офицер Гурвич, единственная представительница женского пола и среди нравственников.

Она смотрела на меня с видимым отвращением, а губы ее были поджаты, что означало крайнюю степень презрения. Если и существовал в нашем полицейском отделении кто-то, кого не любили сильнее, чем Тернера, то это была офицер Гурвич — женщина неопределенных лет и очень плотного телосложения с пучком волос, напоминающих проволоку, которую при виде красивых или просто симпатичных девушек просто корежило. Она до сих пор боролась за то, чтобы ввести за нравственные преступления высшую меру наказания.

А с самого краю первого ряда, за три свободных места от остальных в кресле развалился, положив ногу на ногу, сам Кастор Трой. Я очень надеялась, что его не будет, так как к нравственникам и их операции он отношения, по своей сути, не имел, но куда уж там! Офицер Трой буквально пожирал меня глазами, и с каждым движением мне казалось, что на моих щиколотках и запястьях, на моей шее, талии, груди и бедрах затягиваются невидимые петли. Они опутывали меня, как паутиной, загоняя в ловушку, но они состояли из шелка, и его гладкая прохладная текстура льнула к телу.

Я понимала — если раньше был хоть какой-то шанс, что его интерес ко мне угаснет, что было бы моим спасением, сейчас надеяться на это уже не приходилось.

И в то же самое время что-то дрогнуло и вспыхнуло во мне, когда я, красиво (в точности как учила Альмади!) тряхнула волосами и, наклонившись, провела пальцами по своей груди.

Вы, кажется, говорили, что я не в вашем вкусе, офицер Трой?

Неизвестная мне певица хрипловатым и чрезвычайно сексуальным голосом (наверное, такая музыка вообще запрещена!) с интимным придыханием позвала закружиться в малиновом вихре, а я, изящно выгнувшись, сбросила свою жилетку со сцены, оставшись в одном корсете и чулках.

Святые небеса, перед толпой мужчин, которые с умным видом смотрели на меня, оценивая степень моей привлекательности! Перед толпой мужчин, которые, вообще-то, судят и наказывают за подобное.

И, абсолютно не стесняясь, Кастор Трой у всех на глазах встал со своего места, поднял шелковистую алую материю и вернулся обратно в кресло. Я видела, как смял он ткань в своих руках и как поднес ее к лицу, словно напоказ вдыхая запах.

Я знала, как пахнет жилетка. Перед самым выходом Сабина Альмади несколько раз брызнула на меня из овального флакончика с изящной каретой на матовом стекле… И переборщила, на мой взгляд! Духи окутали меня, как густой туман.

Это был нежно-пудровый запах груши, малины и розового перца, запах гардении и цикламена. Это был аромат, в который я влюбилась с первого вздоха. Ведь духами я не пользовалась — хорошие стоили для меня слишком дорого.

Я видела, как вспыхнули темно-красным зрачки Кастора Троя и как он вдохнул мой запах снова.

И я видела, как посмотрел на него Коул Тенер. А потом перевел свой взгляд на меня.

На протяжении всего моего танца Его Высокопреосвященство сидел в самом центре ряда, не шелохнувшись, подобно каменному изваянию. Он смотрел как будто сквозь меня, как будто бы невидящими глазами, и его красивое холодное лицо и яркие синие глаза не выражали совершенно ничего — ни интереса, ни презрения. А еще я видела, как побелели костяшки его пальцев, судорожно, наверное, до боли стиснувших четки. Кардинал не перебирал квадратики — он просто изо всех сил их сжимал.

Напутствие, данное мне Сабиной Альмади, было убийственным, саморазрушительным, неправильным, попросту вредным. Но оно, как яд гадюки, проникло в меня, потекло по венам. Позади всех этих лиц мне маячило ее красивое лицо с уродливым шрамом — разумеется, ее бы ни за что не пустили в этот зал — для суровых нравственников она была преступницей, низшим элементом общества.

Но ее шепот стоял у меня в ушах.

Малиновый вихрь, в котором я кружилась, под неприличные и такие чувственные вдохи и выдохи певицы… Малина и лед — слишком сладко, слишком обжигающе, слишком пикантно…

Опустившись на колени, я перекинула волосы на правое плечо и поползла, глядя прямо в студеные синие глаза кардинала.

Квадратики четок градом брызнули из-под его пальцев. Двенадцать смертных грехов разлетелись, задорно запрыгали по плиткам пустого пространства перед сценой. Офицер Гурвич ахнула и ринулась на карачках ловить их кверху своей весьма объемной филейной частью, обтянутой форменной серой юбкой.

А в следующее мгновение Коул Тернер поднялся, прямой и совершенно безэмоциональный в своем черном кителе, и музыка тут же захлебнулась, оборвалась на полуслове — ответственный за звук судорожно надавил на клавишу «Стоп».

Малиновый вихрь…

Малина и лед…

Слишком сладко на губах…

— Достаточно, — скупо сказал Его Высокопреосвященство, а остальные замерли, похоже, ожидая, что он сейчас велит арестовать меня и судить за то, что пошла против морали и нравственности.

Но Тенер молчал, и одинокие аплодисменты как ножом резанули абсолютную тишину, воцарившуюся в зале. Хлопал Кастор Трой.

Он хлопал мне, и, поймав его кривую ухмылку, похожую на оскал шакала, я поняла, что совершила большую ошибку.

Поняла, что пропала.

— Спасибо, мисс Калдер! — проговорил Шенк, как-то странно улыбаясь. — Спасибо, мы видим, что уроки мисс Альмади не прошли для вас даром. Нам нужно посовещаться, чтобы принять решение. Нужно обсудить. Выражаем огромную благодарность, что жертвуете ради высокой миссии самым дорогим, что есть у женщины — репутацией, разумеется.

Если он думал, я не пойму его намека, что мне, от греха подальше, пора отсюда скрыться, зря его назначили комиссаром полиции.

По ступенькам черной лестницы, которая выходила практически прямо к моему архиву и которой сотрудники полиции пользовались довольно редко, я просто бежала.

Бежала, запахнув на себе свое пальто и молясь о том, чтобы поскорее переодеться в свою обычную одежду и смыть косметику с лица. Бежала, умирая от страха, что меня кто-то увидит, и… от чего-то еще, непонятного, обжигающе-холодного, как будто мне вкололи двойную дозу ледокаина. Бежала, прижимая ладони к покрасневшим щекам и задыхаясь — практически как намеренно задыхалась в микрофон певица, которая пела про малиновый вихрь.

Я не знаю, каким образом ему удалось это — ведь они сейчас должны были совещаться, но на пролете между четвертым и третьим этажом он преградил мне дорогу.

Взявшись одной рукой за перила, а другой за стенку, сделал несколько быстрых шагов по ступенькам мне наперерез.

Инстинкт загоняемой хищником жертвы помог мне среагировать почти мгновенно. Развернувшись, я рванула вверх, но он поймал.

Разумеется, Кастор Трой не был Кастором Троем, если бы меня не поймал… Набросился со всей своей дурной силой и впился в мои пересохшие губы своими чуть влажными горячими губами.

Я укусила Троя за нижнюю, и с неведомо откуда взявшейся силой отпихнула его, даже почти сумев вырваться.

— Зайчо-о-онок, — с жуткой лаской протянул он, сплюнул кровь, а потом, сатанея, подхватил меня за бедра и усадил на перила.

Пальто разошлось, обнажив мою оголенную шею, полушария грудей в шелке корсета и кружевные полоски чулок. Но мне, честно говоря, сейчас на это было наплевать — за моей спиной была бездна в три этажа, я опасно балансировала на тоненькой жердочке перил, и единственное, за что могла схватиться, чтобы не упасть — ненавистный офицер Трой.

Я обхватила его широкие плечи, впившись ногтями, прижалась, что есть мочи, сгорая в его полыхающих темных глазах, которые были близко, слишком близко. Я видела в них себя, летящую вниз, вниз, вниз.

— Залижи, — сказал он, и уголок его окровавленных губ дернулся в жутковатой усмешке.

Это был Кастор Трой. И он мог толкнуть меня вниз. Сказал бы потом, что моя чистая душа не выдержала непотребства, к которому меня фактически принудил Тернер, вот я и бросилась в пролет. Ему бы сошло это с рук, я знаю.

Проведя кончиком языка по его нижней губе, я почувствовала вкус его крови. Я не была вампиром, а он, насколько я знала, был вампиром лишь наполовину, мог вообще обходиться без употребления красных телец в пищу и, по слухам, вроде как был к ним равнодушен. Лизнула ранку еще и еще раз — она была сладко-соленой, горячей и липкой.

— Золотко, признаю, я тебя недооценил, — выдохнул он мне в губы, держа меня над пропастью только одной рукой — вторая скользнула мне между ног, где было так же липко, горячо и мокро.

Его язык протолкнулся в мой рот и сплелся с моим языком — поцелуй со вкусом крови, которая отдавала мне малиной и перцем, и которую я судорожно глотала, я глотала его, задыхаясь от этого ощущения наполненности и сплетения в моем рту и падая. Падая, судорожно вцепившись в проклятого всеми богами мужчину, который терзал мой рот и которому я отвечала со всей страстью, на которую была способна…

Мой первый настоящий поцелуй не был похож на нежное касание губ, как я мечтала, это произойдет с Итаном. Мой первый поцелуй был кровавым, низменным и темным, как радужка глаз Кастора Троя, похожая на землю, которой были засыпаны врата в ад.

— Да, теперь я понял, — точно через толщу воды послышался срывающийся голос, и, оторвавшись от офицера Троя, я с ужасом увидела Итана, который поднимался по лестнице вверх. Моего Итана! Который поднимался вверх и все видел! — Теперь я понял, что ты действительно нанялась к нему сама, Моника.

ГЛАВА 9

Осколки

«Дело даже не в косметике, Моника, — сказала Сабина Альмади мне, и сейчас, в туалете клуба «Малиновый вихрь» ее голос зазвучал в моих ушах, как наяву. — Дело в том, что ты транслируешь в окружающий мир!»

Боже, что я транслировала?

Глядя в свои как будто чужие ярко подведенные глаза с бахромой непривычно густых ресниц и летящими растушеванными стрелками, что я транслировала?

После того танца? После взгляда Коула Тернера, в котором я увидела то, чего быть там по определению было не должно, и это взволновало меня?

После исступленных поцелуев Кастора Троя на полутемной узкой лестнице?

И после того, как Итан Энглер, которого я боготворила, увидел эти грязные похотливые поцелуи?

Как мне ни хотелось набрать в ладони холодную воду и погрузить в нее лицо, от этой опрометчивой мысли я отказалась — косметика размажется, и из роковой красотки я превращусь в грустную клоунессу. А может, и веселую, как повезет. Но такие явно не во вкусе Дино Росси, которого мне предстояло увлечь.

Святые небеса, если кто-то парой недель ранее сообщил, как я буду вскоре выглядеть и какие мысли станут при этом роиться в моей голове, точно решила бы, что этот кто-то чокнутый!

Дино Росси я без труда отыскала на танцполе — Шенк, отрицающий видео и аудиозаписи, на удивление благостно относился к фотосъемке. Я видела несколько снимков отпрыска старейшего вампирского дома Росси, и ни с кем спутать его точно не смогла.

Тем более внешностью Дино, по совпадению являющийся моим ровесником, обладал очень примечательной — заносчивый парень в брендовой одежде с ярко-рыжими волосами и россыпью веснушек. У него, кстати, была такая же огненно-рыжая сестра-близнец, Лудовика Росси, которая сегодня клуб «Малиновый вихрь» своим присутствием не почтила. И это хорошо, ибо сестричка, которая была старше на две минуты, зачастую приглядывала за братцем и не давала ему совершить какую-нибудь глупость. Впрочем, сама она тоже была далеко не ангел.

Близнецов-вампиров называли Королевской двойней — и они полностью оправдывали свое прозвище — донельзя высокомерные, надменные, очень жестокие, Росси считали окружающих плебсом, годным лишь для того, чтобы поставлять свою кровь для их трапез.

В Академии Вампиров, где они учились, и в которой темный князь вампиров Его Сиятельство Константин Леоне был ректором, Дино и Лудовика считались элитой. Им было позволено все, вплоть до собственных роскошных апартаментов на территории академии.

В свете прорезающих площадку зеленых и лиловых лучей, в кальянном дыму я приблизилась к Дино Росси, который отжигал во всю. По его уверенным движениям можно было понять — он, в отличие от меня, настоящий завсегдатай вот таких вот вечеринок — двигаться под клубную музыку парень умел и любил.

Улыбка не сходила с моего лица, когда я, невзначай касаясь его то рукой, то бедром, то грудью, закружилась вокруг него под оглушительно грохочущую музыку. Кидая оценивающие взгляды, Дино, тем не менее, на тактильный контакт не шел, не отталкивая меня, но и не приближая. Мне это очень не нравилось, так как Дино Росси мне охарактеризовали однозначно — ни одной юбки не пропустит.

Или все-таки что-то не в порядке со мной? С тем, как я выгляжу? Как двигаюсь? Возможно, Коул Тернер, комиссар Шенк и все остальные участники высочайшей оценочной комиссии, которые утвердили меня на роль, ошиблись?

Как выяснилось, ошибка была в другом.

В какой-то момент Дино легонько отпихнул меня от себя, и проорал мне в ухо, перекрикивая музыку:

— Ты, конечно, очень миленькая, бэйба, но зря стараешься, пупс! Мне тут шепнули, что плохие дяди хотят подловить меня на кое-чем очень нехорошем, поэтому нехорошим мы заниматься не будем! Андерстенд?

На сотую долю секунды я растерялась — выходило, что Росси, совсем как хозяйку борделя, Диофант, кто-то предупредил о готовящейся операции, и мне теперь ничего не светит.

Но возможно, и к лучшему, это изначально было не для меня, не знаю, зачем я вообще согласилась… Впрочем, выбора у меня точно не было — Его Высокопреосвященство Коул Тернер, который, вполне возможно, сейчас внимательно наблюдал за каждым моим жестом, не был тем, кто принимает отказы.

В любом случае, моя миссия провалена, а это значит, можно выдохнуть. Оно к лучшему, к лучшему, все это изначально было не для меня…

— Какие еще дяди? Не знаю никаких дядь! — захлопала длиннющими ресницами я и беззастенчиво заявила. — Вообще-то мне деньги нужны, а у тебя они, вроде как, водятся…

Самое интересное, что мне действительно позарез нужны были деньги — может быть, поэтому я была такой убедительной? Может быть, поэтому, даже осознавая, что я могу оказаться подсадной уткой, он задумался, задумался всерьёз. И, может быть, поэтому все-таки взял мою руку и вдохнул запах с запястья, а потом протянул, блестя глубоко посаженными глазами:

— Да что ты говоришь, бейба? Сама догадалась?

— Не совсем! — с готовностью отозвалась я и затараторила без остановки, как из пулемёта. — У меня подружка учится в Академии Вампиров, Чинция Антонуччи, может, знаешь ее? Она говорила… Ой, она на третьем курсе, десмонд, такая темненькая, с челкой, но иногда зачесывает ее наверх, вот так, и еще у нее такая зеленая дутая куртка с розами. А еще недавно ей один парень подарил сережки с брюликами, такие классные, такие классные, я тоже себе такие хочу! Но я-то учусь в Колледже Бытовой Магии, у нас там бытовики одни, вообще не тот контингент, как у вас в Академии. А потом этот вампир, его зовут Джанлеон, кстати, из древнего клана, он подарил ей еще…

— Стоп-стоп-стоп, не трахти мне прямо в ухо, тарахтелка! — Росси закрыл мне ладонью рот, а я поздравила себя с прогрессом. — Так что там говорила про меня Чинция Антонуччи?

— Что ты не против… немного поразвлечься, — проговорила я и улыбнулась, в эту улыбку вложив все, что вынесла из уроков Сабины Альмади. — Просто я тоже сережки с бриллиантами хочу, как у нее…

— И сколько там карат?

— Два, — ответила я и, подумав, добавила. — Но мне хочется три. Пять тоже можно…

— Может быть, и можно, бейба, — проговорил Дино Росси и крепко взял меня за руку. — Смотря как ты готова меня развлекать…

Это было удивительно — потому что, кажется, он действительно мне поверил. Поверил, что в Академии Вампиров учится такая — Чинция Антонуччи (имечко было выдумано мной буквально за секунду, совершенно от балды!), которой подарили сережки с драгоценными камнями, а я позавидовала и тоже решила на них заработать.

Определённым образом.

Под предлогом приватного танца, на который Росси обязательно захочет посмотреть, и, возможно, даже интима, я должна была увести его в одну из отдельных комнат. Я не должна была раздеваться перед ним, не должна была спать с ним.

Просто увести, а дальше дело было уже за ними.

Но все пошло не так, как предполагали Тернер, Шенк и остальные — те, кто меня инструктировал.

Не так…

Дино Росси, крепко ухватив мое запястье, куда-то меня повел. Повел прочь из клуба «Малиновый вихрь» на парковку, где стоял его черный гиперкар — чудовище, словно из фильмов о будущем, когда роботы захватят мир и подчинят себе всех людей на земле.

Я попыталась вяло трепыхнуться, но со словами «Если тебе действительно нужен кэш, есть у меня для тебя одно предложеньеце, цыпа!», Росси засунул меня на переднее сиденье своей тачки, которая уже с первых секунд на ночной трассе разогналась до ста километров в час.

Не зная, как реагировать на происходящее, я вжалась в переднее сиденье. К таким скоростям я не привыкла. Наверное, самым правильным было жалобно попросить его остановить машину и высадить меня, но что-то подсказывало, — если Вито Росси действительно такой, каким мне его описали, это будет не лучшим решением.

— Что-то ты притихла, бейба, — заметил парень, положив мне на колено потную ладонь. — А казалась такой смелой!

Хильтон считался наиболее престижным районом Предьяла. В отличие от Амнтона, который облюбовали просто очень обеспеченные люди, нувориши и куда наведывался с рейдом Коул Тернер, рассчитывая накрыть бордель, в Хильтоне проживала настоящая вампирская знать, сливки общества, сплошь представители древнейших кланов.

Именно здесь находилась знаменитая Академия Вампиров, которая была расположена в усадьбе самого Константина Леоне. Людям — таким, как я, поступить сюда было просто нереально. Когда я, после окончания школы, подбирала учебное заведение, то даже не рассматривала этот вариант!

Зато реально было оказаться на территории академии, в личных апартаментах Дино Росси, представляющих из себя целый особняк, пусть и небольшой, но обставленный с мрачным готическим шиком.

Не особо церемонясь, парень прямо с порога потащил меня в большую спальню с круглой кроватью, накрытой лиловым покрывалом. Застревая своими тонкими каблуками в пробелах между каменными плитами, я отдирала от себя его загребущие руки со слишком длинными и острыми ногтями, которые царапали мою кожу.

— Цыпа Дрипа Лампомпони… — бормотал он, нюхая и трогая меня в разных местах, дергая за одежду и за волосы — вынуждая лечь на кровать. — Ты дашь мне пососать… во время… Заплачу двойную цену!

Я не сразу поняла, о чем он, а поняв, что Росси говорит о моей крови, отшатнулась. В нашем мире существовали сосуды — люди, которые отдавали вампирам свою кровь добровольно и получали за это плату, но я к такому готова не была.

Кое-как отодрав от себя навязчиво липнувшего ко мне, как банный лист, отпрыска знатнейшего вампирского дома, я вскочила с постели и, испуганно воскликнув: «Мне надо позвонить!», вытащила из сумочки сотовый, принявшись лихорадочно набирать номер комиссара Шенка.

И полетела прямиком на журнальный столик от неожиданного удара сзади, сшибившего меня с ног.

Наверное, все-таки не стоило поворачиваться к Дино Росси спиной.

Он бил сильно, наотмашь — в затылке багровым всплеском полыхнула боль. Стекло взбрызнуло вокруг, осыпая меня градом осколков. Протянув окровавленную руку, я стряхнула острые кусочки с лица, но подняться уже не смогла.

При виде моей крови обезумевший Росси наскочил на меня, всосавшись похожим на воронку ртом в порез на локтевом сгибе, одновременно вспарывая своими ногтищами платье.

Он действительно сделает это. Изнасилует и выпьет мою кровь… Пожалуй, нравственникам это будет даже выгоднее — изнасилование считается особо тяжкой разновидностью преступного деяния против морали.

А не это ли было их главной целью? Потому Росси так спокойно дали увезти меня из клуба. И сейчас, в этот самый момент, когда я на засыпанном осколками полу в ужасе отбиваюсь от возбудившегося вампира, где-то щелкает затвор фотоаппарата. Они снимают изнасилование на пленку, чтобы были доказательства — чтобы уж наверняка…

Острая боль пронзила руку — он вгрызся заострившимися зубами, распластывая меня по битому стеклу, но в следующее мгновение я, с мокрыми от слез глазами, задыхающаяся от паники и животного страха, почувствовала, что Дино Росси меня больше не держит.

Суровые нравственники в черной форме, вломившиеся в особняк, оттащили его от меня и швырнули прямо на каменные плиты пола.

— Академия Вампиров — территория личных владений самого князя Константина Леоне! — взвизгнул Росси, поднялся, и, взмахнув кистью, запросто отбросил несколько полицейских прямо на стенку. — Вы не смеете врываться сюда, псы!

Каждый темный имеет свой дар, свой талант, чем чистокровнее и знатнее вампир, тем элитнее его сверхспособость. Близнецы Дино и Лудовика Росси обладали телекинезом.

И, точно во сне, я увидела, как в спальню вошел сам кардинал Коул Тернер. Синие глаза его напоминали ледяное пламя ада — девятый круг, не меньше. Росси вытянул в его сторону руку, пытаясь воспользоваться своим даром, но ничего у него не вышло — похоже, на Его Высокопреосвященство способности вампира не действовали.

— Значит, подосланная бейба была, — протянул Росси, подняв в воздух огромный шкаф и безуспешно пытаясь скинуть его на кардинала. — А я поверил — глазки такие наивные… Вы же в курсе, что ступили на чужую землю, Ваше Высокопреосвященство? Что не должны были вмешиваться, хоть бы я тут вашу шлюшку на кусочки резал? Если вы арестуете меня сейчас, кардинал, то проститесь со своим саном. Дом Росси гарантирует вам это!

Я ожидала, Тернер в своей хладнокровной манере зачитает ему статью обвинения, но никак не того, что вместо этого кардинал, обычно такой спокойный и выдержанный, ударит Росси в лицо. Еще, и еще раз, с неожиданной для него яростной жестокостью повалит на пол и станет избивать его ногами, остановившись лишь, когда, прекратив сопротивляться, парень свернётся на плитках калачиком, прикрывая голову и вздрагивая от каждого удара.

Нравственники заломили ему руки за спину, защелкнув на запястьях серебряные наручники, а его Его Высокопреосвященство шагнул ко мне и подал обе руки, вытаскивая из груды осколков журнального столика.

Тонкое шифоновое платье, в которое меня нарядила Сабина Альмади, было порвано прямо посередине — уродливая прореха обнажала скрутившийся от поползновений Росси бюстгалтер и мой голый живот с пересекающей его багровой царапиной.

Не отводя взгляда, в котором клубились какие-то неясные, непонятные мне чувства, кардинал снял свой китель и опустил мне на плечи черную плотную грубоватую ткань, которая легла на меня тяжестью, едва ощутимым запахом тумана и мокрого асфальта, шершавым теплом.

— Идем, Моника, — позвал Коул Тернер под пристальными взглядами молчаливых нравственников и мое имя как-то странно прозвучало в его устах.

Начинался дождь, мокрая дорога без машин блестела, как круп взмыленной вороной лошади. Забившись в угол на заднем сиденье знакомого черного «БМВ», я тихо спросила:

— Куда вы меня везете? Мне нужно домой… Нужно к бабушке!

Зная, куда сегодня отправляюсь и не зная, когда приду, я попросила посидеть с ней нашу соседку мадам Эрмит — милейшую женщину, но все равно волновалась. Я сказала бабуле, что Фелиция Виклер пригласила меня на вечеринку. Что в принципе было невозможно, потому что Фели подвернулась горящая путевка в Грацаяллу, чем она и воспользовалась. Со слезами на глазах сообщив начальству, что ей нужно в санаторий на лечение, Фели укатила на отдых. «Повеселись там у Фелиции, ясочка!» —   пожелала ба, а я чуть не разрыдалась.

Одновременно с этим, привычным волнением (я всегда волновалась за бабулю, но после того, что произошло с мошенником Брентом, особенно!) я ощущала, как каждая поджилочка в моем теле ноет и трясется от пережитого напряжения и стресса, а на глаза сами собой наворачиваются слезы.

— Позвони — убедись, что все в порядке, — велел Тернер, который так же сел на заднее сиденье — рядом со мной. — Ей лучше не видеть тебя сейчас.

Я была с ним согласна, но на мой вопрос он не ответил, и от этого я разнервничалась еще больше, с трудом сдерживая себя.

Угрюмый молчаливый водитель гнал машину сквозь темный пустой город, дождь, смешанный со снегом, накрапывал по стеклам, размывая свет фонарей и неоновых вывесок, а я не знала, что меня ждет, и от этого тряслась еще сильнее. Зато, по крайней мере, с бабушкой все было хорошо — мадам Эрмит шепотом сообщила в трубку, что она уже спит и пожелала мне хорошо провести время.

Хорошо провести время…

Я думала, хуже, чем сейчас, стать уже не может. Но, искоса взглянув на кардинала, который был так близко, решила, что он с лёгкостью может мне это устроить. Может быть, я что-то сделала неправильно или все-таки явила распущенность своего морального облика и за это мне полагалось наказание — я не знаю…

Существовал, конечно, вариант, что меня везут в больницу — мои руки были порезаны, а на месте укуса Росси, зияла рана, которую нестерпимо жгло. Но, видимо, такого счастья, как квалифицированная медицинская помощь я не заслужила.

Мне просто было плохо. Просто было страшно.

— Ваше Высокопреосвященство, мне ждать? — только и спросил водитель, но кардинал отпустил его.

Выйдя в ночь, он распахнул передо мной дверцу, и я с тяжелым сердцем неуклюже вывалилась из машины. Дождик так и не разошелся, воздух пах озоном, свежестью и хвоей, а я, чувствуя, что с трудом держусь на ногах от усталости, нервов и страха, вдруг поняла, куда Его Высокопреосвященство Коул Тернер меня привез.

Но зачем…

Святые небеса, зачем?

ГЛАВА 10

Перстень земледельца

Это был небольшой дом, теряющийся в вековых соснах у озера и стоящий в значительном отдалении от всех остальных. Увидев свое отражение в зеркальном шкафу прихожей, ужаснулась — выглядела я просто отвратительно. Жирные разводы туши на щеках, в беспорядке рассыпавшиеся по плечам волосы, затравленные глаза, окровавленные руки…

Поймав мой взгляд в зеркале, Коул Тернер остановился прямо позади меня, положив тяжелые ладони мне на плечи, а в следующее мгновение легко снял с меня свой китель. Завидев безобразно разорванное платье, я отвернулась, неловко обняв себя руками, чтобы хоть как-то прикрыть уродскую прореху на животе.

— Душ наверху, — проговорил он и повторил, когда я непонимающе нахмурилась. — Тебе разве не хочется в душ?

В душ мне хотелось больше всего на свете, но все происходящее было настолько для меня странно, что я как будто находилась во сне. Поэтому и соображала с трудом. Правда, все-таки кивнуть у меня соображения хватило.

Да, я догадалась правильно. Его Высокопреосвященство, кардинал Коул Тернер действительно привез меня к себе домой.

Да, у бесстрастного, похожего на бездушную машину робота без эмоций, кардинала была такая банальная вещь, как собственный дом. Фелиция один раз даже тихонько пошутила, что Его Высокопреосвященство настолько консерватор и аскет, что, наверное, по старинке ночует в гробу.

Но для чего я здесь, святые небеса, для чего?

Его жилище было под стать хозяину — ровные четкие линии, много пустого пространства, абсолютный и бескомпромиссный минимализм, черный и белый цвет — ни единого цветового пятна. Стильный и жесткий интерьер. Я бы в таком и дня не выдержала.

Но ступеньки черной лестницы были тёплыми, на удивление теплыми под моими босыми ногами, когда я, крадучись, спускалась вниз с влажными волосами, рассыпавшимися по плечам. Фен в его идеальной черно-белой ванной я так и не нашла.

Мне казалось, что я схожу с ума, потому что на мне была его белая рубашка с воротником-стойкой. На голое тело. Рубашка самого Коула Тернера, которую он лично мне дал. Свое растерзанное платье и нижнее белье я сразу же брезгливо зашвырнула в мусор.

Тернер стоял спиной, глядя на подсвеченный аквариум, встроенный прямо в стену. В светлой воде, почему-то показавшейся мне очень холодной, кружились в иррациональном, но завораживающем порядке черные и белые рыбки. На полке стоял наполовину пустой бокал с темно-рубиновой жидкостью.

— Синтетическая кровь почти не имеет вкуса, — не оборачиваясь, проговорил он, сделал небольшой глоток и со стеклянным звуком поставил бокал обратно на полку. — Что-то вроде подслащенной воды. Вампиры пьют ее, чтобы жить, но не получают никакого удовольствия, как люди от принятия пищи. Или темные, которые питаются настоящей человеческой кровью.

Со спиной, прямой, как доска, я опустилась край черного дивана, ощущая всей кожей мягкость велюра, которым он был обит.

Порезы на руках как-то нехорошо, колюче саднило, но заикнуться о том, что мне нужно в больницу, я боялась.

Но еще больше боялась того, что он обернется.

И он обернулся.

— Я не думал, что однажды забуду, ради чего отказался от живой крови, — проговорил Тернер и под его неотступным взглядом что-то во мне дрогнуло. — Я принял неправильное решение. Прости. Прости, Моника, что тебе пришлось участвовать в этом. Моя вина. Процесс над Росси будет закрытым. Ты не станешь свидетельствовать против него. Это тебя не коснется, я обещаю.

Он извиняется? Он сожалеет? Железный кардинал Коул Тернер, без жалости калечащий вампиров и людей за попрание норм морали, из-за одной только меня поступается своими принципами?

Он опускается передо мной, сидящей на диване, на колени так, что его лицо с яркими синими глазами оказывается вровень с моим лицом. И я смотрю в них — они не холодные, не отстраненные, нет! Кардинал смотрит на меня с волнением и мне настолько дико видеть это в нем, что я чувствую, как тону в его глазах.

Тону — и от этой странной, неправильной близости сладко-сладко замирает и болезненно напрягается низ моего живота.

Святые, это неправильно! Только не Коулом Тернером! Только не с ним!

А он между тем берет кисть моей руки — сплошь в свежих порезах, гладит занемевшие пальцы, и от его прохладных прикосновений боль угасает, сходит на нет…

— С самой первой минуты, как только тебя увидел… — негромко начал он и замолчал, не поднимая взгляда от моих рук. — Ты была похожа на ангела — живая, настоящая и такая чистая. Так смешно ни о чем не подозревающая… Не представляющая, что воскресила во мне. Я смотрел на тебя издали. Смотрел в твои растерянные глаза, в которых отражалось пасмурное февральское небо… Ты не замечала… Я и сам не заметил, как мой мир переместился в них. Мир, состоящий из двух половин, Моника. Мои обетованные небеса.

— Целительство? Ваш вампирский дар — целительство, как у князя Константина Леоне? — только и смогла прошептать я, глядя на свои руки, с которых его умелые чуткие пальцы как будто по волшебству стирали глубокие кровящие порезы.

— У нас с Его Сиятельством одинаковые способности, — Тернер едва заметно усмехнулся. — Как правило, для родных братьев это характерно.

Мне казалось, что я схожу с ума. Я по-настоящему сходила с ума. От него и от того, какие вещи он говорил. От его прикосновений и его близости. От того, какими глазами он на меня смотрел.

— В отличие от старшего брата, я пользуюсь сверхспособностями крайне редко, и это отнимает у меня очень много сил. Синтетика накладывает свой отпечаток на дары.

Кольцо земледельца на безымянном пальце правой руки Тернера — символ его принадлежности к высшему духовенству, и я не могу оторвать от него взгляда.

Ему не полагается иметь связь с женщиной. Не полагается жены и детей.

То, что он сейчас делает — преступление для служителя церкви его ранга.

То, что чувствую сейчас я — преступление против всех норм морали.

Ласкающими движениями Его Высокопреосвященство кардинал Коул Тернер поднимается от моего запястья к локтевому сгибу, на котором багровеет укус отвратительных зубов Дино Росси, который под его прикосновениями блекнет и вскоре совсем исчезает, как будто это был всего лишь грим и его смывала чистая прохладная вода.

— Я посчитал, если возложить на тебя эту унизительную миссию, то я смогу избавиться от наваждения, — мои руки чувствуют его дыхание и дрожь пробегает по моему напрягшемуся телу. — Я думал, что это спустит тебя с моих небес, а я останусь в незыблемости и чистоте своей веры. Я был прав, Моника. Я понял это, когда ты вышла и стала танцевать, мой прекрасный ангел. Когда раскаленной лавой потекла по моим венам. Неизбежная и… желанная. Когда Кастор Трой поднял твою жилетку, за которую я в тот момент был готов отдать жизнь… Я понял, что ошибся, Моника. Ошибся, потому что готов последовать за тобой хоть в ад.

Пуговица за пуговицей он медленно расстегивает на мне свою рубашку и разводит полы в стороны, обнажая кривой порез, начинающуюся у диафрагмы и кончающийся внизу живота. Там, где две пуговицы, оставшиеся застегнутыми, прикрывают наливающееся тягучей, смазкой лоно, густой, как патока.

— Знаешь, что я почувствовал, когда на исповеди ты сказала, что влюблена? — он смотрит мне в глаза, и под этим полубезумным взглядом я чувствую, как твердеют мои соски, чуть-чуть прикрытые жестким льном полов рубашки. — Взять тебя прямо там, в капелле перед алтарем Каина, а потом пойти и убить его. Этого мудака, в душе не представляющего, насколько он счастлив. Нормальные мысли для священника, принимающего исповедь, как думаешь, Моника?

В шоке от услышанного, от его леденящих душу откровений я медленно покачала головой, не в силах вынырнуть из-под толщи бездонного мертвенно-холодного океана его глаз.

— Так кто же он, ангел мой? Назови имя, — Коул опустил взгляд от моего лица ниже. Шея… Ниже. Ниже, святые небеса! — Ты не имеешь права промолчать, когда тебя спрашивает кардинал.

— Никто, — выдохнула я и, не отдавая никакого отчета в своих действиях, развела ноги, позволяя ему придвинуться ближе — между них.

Дыши, Моника… Дыши, потому что, когда Его Высокопреосвященство Коул Тернер касается прохладными губами места между грудей, где начинается порез, воздуха резко становится мало, а внизу живота, кажется, вот-вот что-то лопнет — так там сладостно-напряженно и болезненно-тяжело.

Положив руки на мои оголенные бедра, он медленно спускается поцелуями вниз, и я впиваюсь ногтями в обивку дивана под подушечками пальцев — раздвинув ноги, чувствую лоном нежную бархатистую текстуру черного велюра. Моя влага пропитывает его насквозь.

Нежную, но не настолько, как прохладные губы Коула Тернера на моей раскаленной коже.

Полы его рубашки окончательно разошлись, обнажив мои груди — затвердевшие соски покалывает, как под слабыми электрическими разрядами. Коул на миг замирает, тяжело дыша, а затем обхватывает полное полушарие красивыми холеными пальцами и из моих уст вырывается стон. Поймав мой стон и мой затуманившийся взгляд, он проводит вокруг ареолы языком, а затем накрывает ее губами, вбирая сосок ртом.

Опрокидывая меня назад, на диван, он, нависает надо мной, давящий, неуправляемый. Попеременно ласкает и облизывает мои тяжелые, набухшие груди, ставшие влажными и скользкими, чтобы проложить путь из тягучих поцелуев по моей шее вверх и приникнуть к моим губам.

Но одновременно с тем, как его губы касаются моих губ, мою левую руку, запястье которой он прижимает к дивану, обжигает вспышкой ледяной боли, которую невозможно вытерпеть.

Холод и боль. Весь он — это холод и боль, которая распространяется по моей коже от ледяной полоски перстня на безымянном пальце его правой руки. Кольцо земледельца наливается мертвенно-синим светом, Коул Тернер резко отшвыривает меня от себя на подушки дивана и выпрямляется, стискивая правую руку в кулак.

— Тебе нужно уйти, — сквозь плотно сжатые зубы цедит он, не глядя на меня и кидает отрывистые фразы. — Сейчас. В прихожей телефон. Однерка. Вызов пойдет сразу. Водитель отвезет тебя, куда скажешь. Возьми пальто. Уходи, не делая резких движений, иначе… Я зашел слишком далеко. Моя вина. Мой грех. Этого больше не повторится. Живи своей жизнью, ангел. Я тебя больше не трону — слово кардинала. Забудь все, что я сказал. Все, что произошло здесь. Теперь иди. Быстро!

Я в изнеможении сползла с дивана вниз и, стараясь не смотреть на него, на подгибающихся ногах все отступала и отступала назад, в широкий коридор. Черная обтекаемая трубка стационарного в моей руке, кажется, весила целую тонну. Водитель ответил после одного гудка, и, когда я, заикаясь и не зная, что мне говорить, пролепетала: «Здравствуйте… Вы… Вы можете приехать сейчас?», коротко ответил — будет через пять минут.

Он не выказал никакого удивления, когда я, закутанная в пальто Коула Тернера на голое тело, скользнула на заднее сиденье черного «БМВ» и тихо назвала адрес. Только вежливо поинтересовался у самого моего дома: «Я могу заехать завтра? Это вещь Его Высокопреосвященства».

Видно, этот человек был предан ему настолько, что не задавал лишних вопросов и принимал на веру все, что делает Коул Тернер, чем бы это не было или казалось со стороны.

Слава святым, бабушка спала, поэтому объясняться с ней не пришлось. Единственное, что я смогла, спроси она сейчас, почему я в таком виде и что со мной произошло — громко расплакаться и рассказать все… Без утайки — все! Святые небеса, мне так нужно было кому-то это рассказать!

Потому что его было слишком много внутри меня. Так много, что мне казалось — разорвусь или сойду с ума. Потому что на коже горели его прикосновения, а на губах — мимолетное касание его губ. Потому что в ушах звучал его голос, впервые не отстраненный, не хладнокровный, голос, эмоции в котором заставляли меня снова и снова ворочаться с боку на бок, облизывать и кусать губы, чувствуя, как ноет низ моего живота.

Но я не могла себе этого позволить, а поэтому бросила шипучую шайбочку таблетки в бокал, и выпила воду залпом.

Вот только снотворное не помогло — уснуть этой ночью я так и не смогла.

— Бабуль, подожди, пожалуйста, в коридоре. Там по телевизору как раз «Страсти по Мирабель» показывают. Я быстренько поговорю с доктором Румкорфом и поедем!

— Я видела! Только это старая серия, — заупрямилась ба. — И вообще, вы там вроде бы какое-то комплексное обследование моего организма проводили? Результаты как раз пришли, да? Если скоро я окончательно потеряю рассудок, я бы хотела быть в курсе этого!

— Что за глупости ты говоришь, бабуль? — ужаснулась я.

Благо доктор Румкорф, статный блондин с ямочкой на подбородке и светло-голубыми глазами, в котором ба души не чаяла, пришел мне на помощь:

— Миссис Калдер, у вас отменное здоровье, еще всех нас переживете! Нам с вашей внучкой нужно решить кое-какие вопросы, чисто организационные.

Тут до бабули, которая просто спала и видела, чтобы свести меня с симпатичным доктором, дошло, что это позволит нам с ним остаться наедине, и очень резво для человека ее возраста она скрылась за дверью, приговаривая что-то вроде: «Ах, грехи мои, точно! Совсем запамятовала — как раз ту-то серию я и не посмотрела! Там Джозеф знакомит Мирабель со своей матерью. Очень неприятная особа!».

— Ваша бабушка — просто прелесть, Моника, — улыбнулся Румкорф. — Столько энергии! И так вас любит…

— Результаты действительно пришли?

— Пришли, Моника, — Румкорф принялся перебирать какие-то бумаги, а я схватилась за сердце — что-то в его тоне мне не понравилось. — Для начала хочу сказать, что все не так страшно — признаков Альцгеймера я у Алейны не обнаружил, и это действительно хорошая новость. Однако в коре головного мозга есть небольшие изменения, оттого и частичные проблемы с памятью. В будущем это может привести к нехорошим последствиям. Поэтому принимать меры нужно сейчас. Совсем недавно фармацевтическая компания Моранте выпустила лекарство для людей. Необыкновенно эффективное — как раз для улучшения работы головного мозга и общего омоложения и укрепления человеческого организма. Юной девушкой ваша бабуля, конечно, не станет, но результат будет налицо. Разработано на основе вампирской крови, вы ведь знаете — Моранте старейший вампирский клан. Единственный минус — цена лекарства очень высока. Вам это подходит?

— Конечно, выписывайте! Я куплю, сколько бы оно ни стоило!

Ощущение я испытала двойственное — с одной стороны громадное облегчение, что страшный диагноз не подтвердился, с другой — огромную тревогу за здоровье бабули в будущем. Но если существует такое замечательное лекарство, значит, надежда есть, и я должна гнать от себя тревогу!

— Отлично! — Румкорф радостно улыбнулся и принялся строчить что-то в бабулиной карточке. — Лекарство называется «Теагаст» и вы сможете купить его в аптеке на первом этаже нашей клиники. Оно просто пока есть не во всех аптеках города, а туда его завезли, это я точно знаю. Вот тут написано, как принимать — по три таблетки три раза в день ровно один месяц. Ничего сложного. Уверен, динамика состояния Алейны нас порадует!

Бабуля сидела в огромном светлом холле, чинно попивая принесенный ей заботливым администратором чаек с печеньем, и глядя «Мирабель» на огромной плазме, висящей в углу. Она просто обожала этот сериал про любовь вампирской принцессы и сына альфы стаи оборотней. Иногда, под настроение, его могла посмотреть и я. Самое забавное, в первую очередь мою бабушку волновали не результаты анализов, а то, пригласил ли меня Румкорф на свидание.

О, бабуля, бабуля, если б ты только знала, что происходит в жизни твоей любимой внучки…

Клиника, в которую я ее возила, считалась одной из лучших в вампирском сообществе. Цены тут, конечно, были аховые, но оно того стоило — врачи здесь тоже были самые лучшие.

Оплатив прием, мы спустились в аптеку, внутреннее убранство которой больше напоминало зал какого-то музея с мраморными полами, высоченными потолками, позолотой карнизов и латунью скульптур. Назвав фармацевту лекарство, я полезла за карточкой, как вдруг зазвонил мой сотовый. Увидев номер звонившего, напряглась, но не ответить не могла.

— Приветик, красавица! — гаркнул мне в самое ухо Александр Брент.

— Месяц еще не прошел, — вполголоса проговорила я, оглядываясь на бабулю — она не должна была ничего услышать и встревожиться.

— А я к вам с бабушкой в гости забежать хотел! Кстати, чизкейк был просто объеденье — твоя бабуля готовит ну чисто, как моя покойная мамаша. Ничего, если со мной приятель будет? Он недавно развелся с женой и сейчас присматривает себе новое жилье — как раз в центре города…

— Не смейте… — задохнулась я. — Не смейте приводить к нам!

— Ладно, ладно, чего так разнервничалась, кошечка? Пустырнику попей! Но помни, часики-то тикают — тик-так. Поэтому шевели задницей, если не хочешь вместе со своей старушкой остаться на улице!

Он отключился, а я, нахмурившись принялась запихивать телефон в сумку. Он туда никак лезть не хотел, а позади меня образовалась недовольная очередь, поэтому я не сразу вникла в слова фармацевта.

— Девушка, платеж не прошел, — вежливо проговорила хорошенькая девушка-аптекарь в белом халате. — На вашей карте недостаточно средств. Хотите оплатить наличными?

Как это недостаточно средств? У меня же совсем недавно была зарплата! Наверное, какая-то ошибка, сбой…

— А сколько нужно? — я полезла за кошельком.

— С вас восемьдесят тысяч лей, — мило улыбнулась девушка.

И я поняла, что никакого сбоя не произошло — на моей карточке лежало только десять тысяч. В кошельке — две. Это были все мои деньги.

— Спасибо, тогда не надо, — тихо сказала я и вышла из очереди.

Вагон метро мерно покачивался — возвращаться домой нам нужно было на другой конец города, и впереди было еще девять станций. Благо, бабулю мне удалось приткнуть на свободное место, а на Уайтхед-бульваре народ схлынул и мне удалось сесть самой.

— Хороший он парень, этот доктор Румкорф, — словно бы невзначай сказала бабушка.

— Ага.

— Милый такой, добродушный, а, главное, неженатый, — продолжала ба. — И с лица красивый какой. Чисто портрет, говорю, слышишь, Монь?

— Ага.

— Ясочка, а помнишь, ты рассказывала, что тебе какой-то парень с работы нравится? — бабуля, видимо, все-таки решила вынуть из меня душу. — Чего он, на свидание-то не позвал тебя еще?

— Не позвал, бабуль, и, наверное, теперь не позовет…

— Почему, ясочка? Ты же золото у меня — и умненькая, и добрая, и нежная, и заботливая, и скромная такая, что в нынешних девках редкость. А уж красавица какая писанная!

Потому что Итан Энглер видел, как я взасос целуюсь с другим мужчиной, бабуль. Потому что в его глазах и голосе было лишь разочарование и… презрение. Пожалуй, будь на месте Троя кто-то другой, это было не так остро, но получилось…

Получилось просто ужасно!

При воспоминании о той сцене на лестнице я покрываюсь красными пятнами, поэтому просто стараюсь загнать это вглубь себя.

Наверное, я какая-то неправильная, испорченная. Наверное, действительно грешница, что бы про меня не говорил Коул Тернер. Он назвал меня ангелом, но он не знает всей правды обо мне. И больше всего на свете я не хочу, чтобы он узнал.

То, что произошло между мной и кардиналом — было неправильным, болезненным, грешным наваждением, которое никогда больше не повторится.

То, что было между мной и Кастором Троем — насилием, которое тоже больше повториться не должно.

Мне нужно поговорить с Итаном. Нужно объяснить ему, что я не хотела и попросить у него помощи. Рассказать про дарственную, про Александра Брента, про то, что хотела выкрасть дело Рики Брента, проникла в кабинет помощника комиссара и попалась ему, как глупая птичка в силки.

Он поймет. Он хороший… Единственный, кто сможет защитить меня от Кастора Троя.

И от самой себя.

ГЛАВА 11

Клерование

Насвистывая, он стоял около дверей серого неприметного здания. Ждал меня.

— Что-то ты долго, зайчонок, — заметил и легко поцеловал меня в щеку, принимая из моих рук фирменный бумажный пакет, а я отшатнулась.

В этом было слишком много издевки — как будто мы были романтичной и очень трогательно относящейся друг к другу парой и стояли на пороге церкви, чтобы обвенчаться.

На самом же деле я не знала, куда себя деть от его липкого раздевающего взгляда, а сбоку от двери висела маленькая, но красноречивая табличка «Окружной морг».

Как ни в чем не бывало, Кастор Трой достал из пакета сверток с гамбургером и фирменный закрытый стаканчик с кофе. Кофе очень сладкий, как он любит, а стейк в гамбургере — с кровью. Степень прожарки — Rare, это практически сырое мясо, внутри красное и холодное, но горячее снаружи. Чтобы заехать за ним в Уайтхенд, то есть практически на другой конец города, мне пришлось сегодня встать в несусветную рань, но это еще полбеды.

Дело в том, что сегодня у меня предполагался выходной, что совершенно не волновало офицера Троя.

Ведь именно сегодня ему захотелось одной короткой смс не совсем приличного содержания вытащить меня из постели, дабы иметь возможность позавтракать мясом с кровью из знаменитого ресторана.

Отказать своему начальству я, разумеется, никак не могла. Начальству, которое с того самого дня, когда я станцевала в конгресс-зале, не сводило с меня похотливых глаз.

Посчитав свою миссию выполненной, я развернулась, намереваясь побыстрее скрыться, и поспешила к метро, но была остановлена — Трой поймал меня за предплечье и легко удержал.

— Куда это ты собралась, золотце? А кофе мне кто подавать будет?

— Вы можете поставить его куда-нибудь, — бестолково забормотала я, прекрасно понимая, что нет, он не может, и убито вымолвила. — Это… это же морг! Можно, я не пойду? Пожалуйста… У меня сегодня выходной, я хотела… Это необязательно, правда ведь? Необязательно! Зачем вам я? Зачем брать меня?

Нет, на самом деле ему обязательно нужно было унижать меня, таскать за собой, как послушную собачонку, давая мелкие команды вроде принести палку или тапочки. Хозяину весело, а собачке за радость…

— Милый маленький зайчонок прижал свои хорошенькие ушки и дрожит. Бедненький… Страшно тебе, заинька, да? — задрав большим и указательным пальцами мой подбородок, он посмотрел мне в глаза и опустил взгляд на губы.

А я вдруг поняла, зачем он взял меня сюда, а до этого в апартаменты убитой певицы.

Трою нравилась моя растерянность. Мой страх возбуждал его.

— Нет! — прохрипела я сквозь плотно сомкнутые челюсти.

Я должна дать ему отпор. Правда, не знаю, откуда взять на это силы, я должна, иначе этот кошмар никогда не кончится!

Но я солгала.

Потому что мне было страшно.

Стараясь не смотреть по сторонам и не вдыхать специфический сладковатый запах, от которого тошнота подступала к горлу, полутемными коридорами я быстро шла за ним, послушно подавая ему его кофе, когда он хотел сделать глоток.

Офицеру Трою на царившую здесь гнетущую атмосферу, казалось, было абсолютно наплевать.

В секционной для вскрытия, до половины обложенной зеленым кафелем, располагалось три длинных и высоких стола, на которых лежали некие продолговатые предметы, накрытые простынями. Догадавшись, что это за столы и очертания на них, я прижала ладонь ко рту, Кастор Трой же, как ни в чем не бывало, с аппетитом откусил от своего стейка с кровью.

Вскоре явился коронер — полноватый мужчина средних лет с очень большими руками и лысиной, прикрытой тремя волосинами. Они с Троем очень радостно поздоровались, после чего коронер по фамилии Малюс рассказал анекдот на тему своей профессиональной деятельности, от которого меня чуть не вывернуло наизнанку.

Кастор же Трой ничего — так и продолжал непринужденно есть гамбургер своими белоснежными и, кажется, очень острыми зубами. Он даже не поперхнулся, когда Малюс откинул с крайнего стола простыню, и принялся сыпать патологоанатомическими терминами.

В отличие от меня.

Я узнала ее сразу, и мои руки, сжимающие матовый бок стаканчика разжались сами собой. Кофе выплеснулся частично мне на коленки, частично на серый кафельный пол, и стаканчик сиротливо завалился на бок в этой грязной кофейной луже.

Нина Сартр — именно это имя было написано на маленьких самодельных книжечках стихов, которые я купила у милой старушки, стоя в очереди за кофе для него, для Кастора Троя.

Буквально несколько дней назад она продавала свои стихи, а сейчас лежала на холодном металлическом столе. И я никогда не думала, что смерть чужого, практически незнакомого человека произведет на меня такое впечатление.

Мне было жаль ее — жаль до горьких, тяжелых, скорбных слез… Я была в ужасе, а затем… Наверное, я сходила с ума, но сквозь умиротворенные черты мертвой поэтессы как будто проступили черты другого человека, моего самого родного и близкого…

Обрывки фраз Троя и Малюса доносились как сквозь вату: одинокая, Вариньон, мыла полы, за это ей разрешали там ночевать, побиралась, нашли в подворотне, за мусорным баком, был вколот паралитик, вырезан язык, смерть наступила от переохлаждения…

Ужасаясь услышанному, я зацепилась за знакомое слово.

Вариньон. О да, я знала про Вариньон. Более того, я рассматривала этот вариант. Это была единственная в городе ночлежка для бездомных, и единственное место, куда мы с бабулей могли пойти, если сегодня-завтра Брент вдруг передумает ждать месяц, и велит нам выметаться. Славой она, прямо сказать, пользовалась дурной, но, по крайней мере, это была хоть какая-то крыша над головой, пусть и на недолгое время.

— А чего это стажерка твоя так распереживалась, а, Кастор? — ухмыльнулся между тем Малюс, ощупывая меня глазами. — Ты ей проясни, что таких беспокойных в полицию не берут. Бабулька выглядит очень пристойно по сравнению, например, вот с этим клиентом, которого намедни в квартире своей нашли. Бедолага ванну решил принять, да так и помер от сердечного приступа. Хуже того, что пролежал он там два месяца. Сейчас я ей покажу!

— Да вот такая она у меня, нервная, — хохотнул Трой, тяжело приобнимая меня рукой, которая, как бы невзначай легла на бедра.

Коронер, довольно лыбясь, направился к соседней каталке, намереваясь сдернуть пропитанную какими-то пятнами ткань, но я не выдержала. Вырвавшись из железного захвата Кастора Троя, и чуть не поскользнувшись на луже разлитого мной кофе, бросилась из секционной прочь.

Он догнал меня в коридоре, чтобы развернуть и прижать к себе. Мне показалось, что от него пахнет кровью, и этот запах едва ощутимо мешался с его привычным и свежим запахом шипра.

— Уберите от меня свои грязные руки! — взвизгнула я, захлебываясь слезами и бессвязными фразами. — Вы больной! Ненормальный! Зачем заставили меня смотреть на это? Я не ваша стажерка! Я простой архивный сотрудник и никогда не хотела стать офицером! Если хотите — можете рассказать все Шенку! Мне наплевать, вы слышите это?

Проходившие мимо работники морга с интересом на нас косились, а Трой, не убирая своих тяжелых рук, проговорил где-то рядом с моим виском, обдавая теплым кровавым дыханием:

— Я взял тебя потому, что ты… прикольная девочка, Моника. Потому, что можешь обратить внимание на интересные детали и потому, что ты одна заметила воск там, где проглядели эти слепые идиоты. А еще потому, что у тебя такие кайфовые испуганные зеленые глазищи. Как два осколка бутылочного стекла. Простого бутылочного стеклышка, но знаешь что? В этой бутылке плескался чистейший абсент. Ты когда-нибудь пила абсент? Терпкая горечь в окружении медовых ноток — вот такая ты. Ты ждешь, когда я тебя трахну — это в твоих глазах, и ты не можешь это спрятать. Смотри, я ведь даже не прикоснулся к тебе, а ты уже меня хочешь… Мы могли бы сделать это прямо сейчас, слышишь? Прямо в туалете морга, как на это смотришь? Что бы ты сейчас не сказала, зайчонок, я знаю — от одной этой мысли ты уже течешь.

Я вынула аккуратно сложенный пластиковый пакет из своей сумки, борясь с желанием просто пойти и швырнуть его в помойное ведро. Но нет, конечно, я не могла пойти на это. Это же была я — послушная, безотказная, исполнительная Моника Калдер. Моника Калдер, которая безропотно выполняет все, что ей говорят. Которая не возмущается, не отстаивает свою точку зрения. Которая изо всех сил пытается быть для окружающих хорошей. Которая отчаянно хочет, чтобы ее любили…

Как только достаю его рубашку из пакета, его настойчивый запах окутывает меня. Острый, мужской запах горьковатой туалетной воды и свежего пота, и вся эта вещь, его вещь, несет на себе яркий отпечаток его подавляющей энергетики, как будто сам Кастор Трой внезапно оказался в моей маленькой комнатке.

Я вспоминаю то, как под его напором была размазана по стенке, вспоминаю линии его гладкого, рельефного торса. Никогда не видела обнаженного мужского торса, и не подозревала, насколько это завораживающее зрелище. Я вспоминаю его карие с буроватыми вкраплениями глаза и обжигающее дыхание, а затем прижимаю к себе грязную рубашку, которую он, швырнув мне на колени, велел выстирать, и обоняю ее, с ужасом чувствуя, как наливается мое лоно.

Это неправильно! Господи, это неправильно! Это отвратительно и грязно…

Но, вместо того, чтобы одуматься, остановиться, я, как во сне, дергаю поясок своего халата и, голая, оседаю на свою узкую кровать, не выпуская рубашки из дрожащих, неверных рук.

Плотный, жесткий белый хлопок, который сводит с ума, на моей обнаженной коже. Трусь об него и глажу свои заострившиеся, болезненно-напряженные соски, сжимаю полушария налитых грудей, и снова и снова вдыхаю ворот и манжеты — те места, где его, мужской запах сильнее всего. Не зная, куда деться и как дать выход сжирающим меня ощущениям, ласкаю языком пуговицы, а перед глазами стоят пальцы Кастора Троя, их расстегивающие.

Извиваясь от похоти, комкаю рубашку и зажимаю между ног, растирая там прямо сквозь нее. От моей влаги она мокрая, позорно, бессовестно мокрая — форменная рубашка офицера Троя пропиталась моими соками насквозь, но мои пальцы, обернутые сырой тканью, так сладко порхают по междуножью, лаская, теребя и вторгаясь в узкую дырочку, к которой я до этого и прикасаться боялась…

Низ живота наполняется незнакомой, неизведанной истомой, которая льется молоком, невыразимо красивыми цветами, льется патокой, карамелизируется жженым сахаром на моих пересохших губах — так сладостно, ноюще, так мучительно мне…

Не зная, как это прекратить, как выдержать мощный наплыв ужасающей страсти, я ощущаю лоном рельеф нашивки рукава с золотым доберманом и надписью «ПОЛИЦИЯ». Чувствую своими тугими налитыми складочками каждую выступающую букву этого слова, которое вдавливаю в мучительно зудящий бугорок меж моих ног.

И когда я уже не в силах терпеть, что-то происходит, необычное, непонятное, но такое желанное — я плавлюсь и вытекаю, обессиленная резкой и яркой разрядкой, на пике отпихивая его истерзанную рубашку на пол своей босой ногой.

— Это не повторится! — мой голос срывается, но я выдерживаю неотступный взгляд Кастора Троя. — Вы не будете больше меня мучить! Не посмеете меня касаться! Я никогда больше не… Никогда!

Вся пойдя красными пятнами, захлебываясь словами и эмоциями, собственной невиданной храбростью — ведь впервые я сумела дать отпор, и кому, самому помощнику комиссара! — вырываю руку и быстро сбегаю по ступеням лестницы вниз.

Адреналин грохочет во мне, но ему меня уже не догнать и я вырываюсь на улицу, вдыхая и вдыхая свежий морозный воздух, который после отвратительных запахов морга кажется спасением и жизнью.

Почти счастливая, что мне удалось вырваться из этого мрачного застенка и из загребущих лап Троя, мчусь к метро, за шумом машин не сразу различив пронзительный звонок сотового в сумочке. Номер неизвестен, и это явно не к добру, но сбросить я не рискнула — вдруг бабуле стало плохо, она вызвала врача, а потом…

— Почему вас нет на рабочем месте, Калдер?

Услышав голос комиссара Шенка, я испытываю облегчение, но что-то в его тоне мне не нравится.

— У меня сегодня выходной, и мне нужно…

— Выходной — это, конечно, хорошо, мисс Моника, но вы должны как можно скорее приехать ко мне.

— Что случилось? — нахмурилась я — мне все мерещится, что что-то плохое произошло с ба, и я должна непременно услышать, по какому поводу меня вызывают.

Должна услышать, чтобы знать, что с ней все в порядке…

«Приезжайте, я вас жду!», и Шенк отключается, оставляя меня наедине с самой собой — мучиться догадками одна хуже другой.

Правда, тот факт, что Кастор Трой сейчас прохлаждается в окружном морге и вряд вызов к комиссару связан с его доносом на меня, в целом утешал.

Хуже, если это как-то связано с Дино Росси — я знаю, что альянс темных во главе с самим Константином Леоне, задействуя все свои связи, поднялся на защиту молодого вампира. Но Коул Тернер пообещал, что меня это не коснется, а значит, так оно и будет.

В конце концов, я и вовсе успокоила себя мыслью, что ничего страшного тут нет, и Шенку просто очень срочно потребовалась стенографистка.

То, что это было ошибкой, я поняла уже в приемной комиссара, когда наткнулась там на офицера Гурович и знакомого по рейду на бордель Эдны Диофант нравственника — того самого, что ехал на переднем сиденье «БМВ» Коула.

Сейчас я уже узнала, что это каноник Агостин Паган — правая рука кардинала Тернера, ревностный служитель учения Каина и Лилит, фанатично восхищающийся Его Высокопреосвященством и его методами.

Сделав вид, что не замечаю сверлящих взглядов Гурович и Пагана, я тихой мышкой скользнула к Шенку, предчувствуя недоброе.

— Проходите и садитесь, Моника. У меня плохие новости, — без обиняков заявил комиссар при виде меня.

Он отложил бумаги, а я бессильно опустилась в посетительское кресло напротив.

Плохие новости? О, святые, какие еще плохие новости? Может быть, по сравнению с тем, что происходит в моей жизни, они не покажутся мне такими уж плохими?

Надежда на это слишком слаба.

— Что все это значит? — пролепетала. — Я не вполне понимаю…

— Нравственники настаивают на клеровании, Моника, — проговорил комиссар, избегая смотреть мне в глаза. — Я хочу, чтобы вы знали, мне действительно очень жаль. Искренне жаль, что вы оказались втянуты в это, и что вам придется через это пройти.

Неприятное слово «клерование» показалось смутно знакомым, но, к своему стыду, его значения я не знала. Кажется, так в вампирской религии назывался какой-то обряд. Что-то, связанное с…

— Это очищение, — проговорил Шенк, сцепив на столе пальцы замком. — Очищение молитвой и кровью. Очень старый, полузабытый вампирский ритуал, который в наше время не практикуется. Однако сотрудники нравственной полиции считают, что участие… хм… в операции по задержанию Дино Росси очернило вашу душу и открыло перед вами путь порока. Они полагают, нужно принять меры… Вообще-то, вас, Моника, хотели вынудить принять постриг в послушницы монастыря святой Бернадетты Симонской, однако нам все-таки удалось избежать таких крайних мер.

— Коул Тернер? — срывающимся голосом спросила я, споткнувшись о его имя. — Это он хочет… моего пострига?

— Вашего очищения от бесовского порока добивается братия нравственников… в частности, сестра Гурович, а так же каноник Паган, — с каким-то непонятным мне выражением ответил комиссар. — Сколь бы не значило слово Тернера, он не может пойти против всей братии. Более того, братия настаивает, чтобы кардинал читал над вами сам, лично. Просто примите это, Моника. На самом деле, это далеко не самое ужасное, что могут сделать нравственники.

Может быть, он хотел меня успокоить, но получилось с точностью, да наоборот. Прижимая ладонь ко рту, качаю головой, а неприятное, режущее слух слово «клерование» так и свербит у меня в голове. Я даже не знаю, через что мне предстоит пройти, а сердце уже нехорошо, тревожно сжимается.

Помимо Александра Брента с дарственной на нашу с бабулей квартиру, помимо Кастора Троя с его унизительным обращением и похотливыми взглядами, помимо того, что мне не на что было купить бабушке лекарство, чего мне еще не хватало?

Разумеется, братии озабоченных моим моральным обликом нравственников, горящих желанием очистить меня от скверны распущенности и порока!

— Зачем… — я запнулась, чтобы не разразиться приступом нервного смеха, который бы точно перешел в истерику. — Зачем им все это нужно?

— Послушай, мисс Моника, — Шенк перегнулся через стол, а я замерла, потому что он впервые обратился ко мне на «ты». — Я не знаю, что там произошло между тобой и Коулом Тернером… По правде сказать, и знать этого не желаю. Мой тебе, девочка, совет — после того, как все закончится, держись от кардинала, да и от остальных нравственных полицейских подальше. По-моему, братия хочет клерования вовсе не для того, чтобы очистить тебя. Они усомнились и хотят проверить его.

И, не дав мне опомниться, понять смысл загадочной последней фразы, он нажал кнопку соединения со своей секретаршей Амалией и велел ей пригласить в кабинет Гурович и Пагана, которые, крепко ухватив меня под руки с обеих сторон, куда-то меня повели.

Я хорошо помню маленькую комнату, в которой она меня раздевала. Дрожа от страха, но стараясь не показывать его, я сказала, что, если нужно, могу сделать это и сама, на что сестра Гурович, с явной злобой скрипнув зубами, пихнула меня на деревянную лавку.

С нездоровым энтузиазмом, который больше бы подошел насильнику, эта полная женщина, явно наслаждаясь собственной силой и превосходством, сорвала с меня всю одежду, вплоть до нижнего белья, после чего принялась перематывать какими-то лентами, похожими на бинты.

Одна марлевая полоска обхватила мою шею, вторая — туго пережала грудь, третья — перетянула бедра. Если они были призваны скрывать наготу, то справлялись с этой функцией как-то странно, потому что все… все у меня было наружу.

Но Гурович, очевидно, результатом своих трудов осталась довольна, даром что, как будто нарочно захватила мою кожу ножницами, когда отрезала бинт. Я вскрикнула от боли, на что получила тычок с спину и грубое: «Иди!»

В самом центре заставленной свечами капеллы стояла купель, но вместо воды ее дно устилали белые лилии. Мрачные нравственники в черном стали в круг, когда сопровождающаяя меня Гурович указала взглядом на купель, явно давая понять, что мне нужно в нее…

Лечь?

Она серьезно? Все эти отталкивающие, угрюмые мужчины, которые не оставили мне никакой возможности к отступлению, они… Чего они хотят? Что собираются со мной сделать?

Небеса, что?

Замотав головой, я попятилась, потому что это выглядело жутко, как в фильмах ужасов, которые показывали по телевизору в выходные после полуночи, и которые я иногда смотрела украдкой от бабушки.

А еще потому, что меня замутило от резкого, тяжелого, бальзамического запаха лилий… И в этот момент что-то во мне щелкнуло, потому что в моей голове сплыли обрывки лекций нашего старенького преподавателя по теологии в Социальном училище.

Она изменила ему… Изменила ему ровно три раза…

Лилии — это цветы Лилит…

Прямо над купелью — аналой, на котором покоился псалтырь в черном кожаном переплете и три широких золотых чаши, наполненных густой багровой жидкостью, которая кажется антрацитовой.

Каин застал ее, омывающейся после соития с любовником… Он был в ярости, потому что он действительно ее любил, и измена Лилит причинила ему боль…

Больше пятиться мне некуда — позади каноник Паган, неизвестно еще, что хуже — подчиниться Гурович, или его горящие фанатичным огнем глаза?

И, перемотанная бинтами, я опускаюсь в купель, опускаюсь в лилии, в соцветия молочно-белых, похожих на короны, цветов, которые кажутся мне сплетениями толстых червей с нежной, прохладной скользкой кожицей копошащихся подо мной.

Шея. Грудь. Низ живота. Туда он, обезумевший от ревности, нанес ей три удара ножом.

Болезненно морщусь, трогая бинты на своей шее, груди и на бедрах, а в следующее мгновение вижу его.

Впервые я вижу Его Высокопреосвященство Коула Тернера не в форменном кителе, а в черной сутане и фиолетовой столе — широкой шелковой ленте на шее, концы которой спускаются низко, до колен.

С раскалывающейся от запаха лилий головой лежа в купели, я вижу, как при его появлении словно тянется к нему всем своим существом толстая Гурович, почтительно склоняется Паган и остальные нравственники.

Сам же кардинал, ни на кого не глядя и не отвечая ни на чьи приветствия, берет молитвослов и встает у купели, бесстрастно отводит в сторону мои волосы и кладет правую руку с перстнем прямо на мою обнаженную ключицу.

От его прохладных прикосновений по моей коже бегут мурашки, но он абсолютно бесстрастен и профессионален, как доктор, который совершает над пациентом некие медицинские манипуляции.

И, несмотря на устремленные на меня и него глаза, несмотря на мучительное напряжение и владеющий мной страх, несмотря на боль, которая стучит мне в виски и тошнотворный запах лилий, я ощущаю смутное желание прижаться к костяшкам его пальцев щекой.

Коул Тернер читает на латыни и его холодный, отстраненный голос звучит прямо надо мной. Не отрывая взгляда от псалтыря, он опускает руку в чашу, а потом большим пальцем чертит на моем лбу два полукруга, один над другим.

Это что-то липкое и теплое, что-то, имеющее знакомый металлический запах меди…

И снова полукруг, и снова полукруг — по моим щекам и шее, по груди, которая мгновенно отзывается на его прикосновение, когда он случайно задевает сосок ладонью сквозь марлю.

И снова, снова влажные полукруги — на моих плечах и животе, на щиколотках, коленях и внутренней стороне бедер, которыми мне хочется крепко стиснуть его руку. Чтобы оторвал хладнокровный взгляд от молитвослова. Чтобы посмотрел на меня, но не с нынешним отрешением — посмотрел как тогда, в его доме, когда стоял передо мной на коленях, а потом набросился с поцелуями.

Сейчас, всей кожей, всем своим существом чувствуя полное отрешение Коула Тернера, я прикусываю губу и натыкаюсь на немигающий, зоркий взгляд сестры Гурович. Но обращены ее сверлящие маленькие глаза вовсе не на меня, а на Коула, как будто она хочет разглядеть что-то в нем.

Все мое тело в липких бурых подтеках, и на моих затуманившихся глазах кровавые полукруги складываются в тройки. Густой, скользкой кровью кардинал, не глядя, выводит по моему полуобнаженному телу тройки — я вся в этой крови, которая стекает под меня, на ворох белых лилий, окрашивая их в алый.

Чья это кровь, о, святые небеса?

Сглатываю, чувствуя подступающую тошноту, не в силах больше обонять тяжелый аромат лилий и чьей-то крови, не в силах терпеть чужие пристальные взгляды и руки кардинала, от которых у меня вот-вот разорвется сердце.

А потом я, словно наяву слышу шелестящий, как сухие листья на ветру, голос старого профессора Андруза.

Три раза Лилит изменила Каину.

Три раза он вонзил в нее свой кинжал.

Три раза вошел в ее окровавленное лоно, пока она умирала.

Три раза подставлял золотую чашу под перерезанное горло ее любовника и омывал ее его кровью, очищая от скверны, после чего воскресил уже вампиром.

Едва дыша от отвращения, громыхающей в голове боли и острого, чувственного возбуждения, ощущаю его влажные, липкие от крови безучастные пальцы прямо на своем лоне, прикрытом лишь одной редкой прозрачной тканью.

Я вижу, как замирает, расширив ноздри, Гурович, кажется, готовая сунуть голову мне между ног, чтобы рассмотреть повнимательнее, чтобы убедиться — в этом нет ни капли ласки и эротизма, а лишь только строгое соблюдение обряда. Коул же, отложив молитвослов, говорит по-латински какую-то фразу, в которой я разбираю «Lilit», а затем чертит на марле кровавую тройку.

Похоже, увиденное полностью удовлетворяет эту полную женщину, на которой форменный китель как будто натянут на барабане, потому что ее плоское, похожее на блин, лицо разглаживается, и на нем даже мелькает некое подобие облегченной улыбки.

Но вряд ли она или кто-то из замерших истуканами нравственников, а пуще того сам, совершенно безучастный к происходящему и даже ни разу на меня не посмотревший, Коул Тернер предполагают… Надави он на мой бугорок еще пару раз, чуть сильнее — я кончу…

Почти обнаженная, окровавленная, в лилиях и у всех на глазах — кончу и сгорю от стыда. А если нет, сестра Гурович, которая, похоже, дико ревнует своего кардинала к каждому столбу, с лёгкостью устроит мне сжигание в прямом смысле этого слова.

Встав прямо позади меня, Его Высокопреосвященство медленно наклоняет надо мной золотую чашу и тонкая струйка крови консистенции шоколада расплавленными рубиновыми гранями стекает по моим волосам, спине и груди.

Кровь из второй золотой чаши с аналоя Коул Тернер льет, а третью на меня выплескивает, после чего хладнокровно говорит «Purgari» и, бросив свою запачканную кровью столу на аналой, идет прочь, и молчаливые нравственники с почтением расступаются, давая ему дорогу.

Дома бабуля, вопреки обыкновению, не смотрела очередной сериал, а раскладывала за столом карты, что с ней бывало в последнее время редко.

У нее были старые-престарые карты таро, которые достались ей от матери. Ее мать, моя прабабушка Христина, вообще была женщиной исключительной красоты и ума. Именно ее зеркальце, вернее, его оправу, я умудрилась разбить, чем навлекла на себя гнев мамы. Своей неземной красой она явно пошла в Христину, и души в ней не чаяла, очень сокрушаясь, что на детях природа отдыхает.

— Смотри, какой симпатичный, бабуль!

Я чмокнула ее в щеку и поставила перед ней маленький кактус, который купила в супермаркете по дороге. Ба их просто обожала — в ее комнате кактусами был заставлен весь подоконник. Она живо обрадовалась подарку и принялась с ним носиться, чтоб пристроить малыша с наибольшим для него комфортом.

— Что у нас сегодня на ужин? А то я умираю с голоду! — преувеличенно бодро начала, но замолчала, потому что мой взгляд упал на карты.

— Опять задержалась, ясочка! — упрекнула бабуля. — Встала в такую несусветную рань, не выспалась… Ты же говорила, что у тебя всего одна пара, а сама… Я, пока тебя ждала, пиццу вон испекла!

— Я ездила по работе, бабуль — проглотив вставший в горле ком с медно-кровавым привкусом, отозвалась я. — Я давно окончила Социальное училище и работаю в полиции, в архиве. Прости, что задержалась. Так… так получилось. А пицца-то с чем?

— С сыром да грибами!

— О, моя любимая! — совершенно фальшиво, на мой взгляд, обрадовалась я.

Бабуля принялась хлопотать, а я не могла оторвать взгляда от расклада на столе. Рубашкой вверх лежала одна-единственная карта, и я знала ее название.

Пятерка пентаклей.

Бедность.

Двое уставших нищих, одиноко бредущих сквозь мрак и пургу. Кажется, вкусную бабушкину пиццу мне опять, как и котлетки в тот раз, придется впихивать в себя силой.

— Бабуль, а ты на кого гадала-то?

— Да это я так, просто… — она внезапно подошла и смешала все карты, чего раньше за ней тоже не водилось. — Еще даже не разложила. Не задалось, Монечка, не надо… Не смотри. Давай-ка лучше кушать! Тут аж два вида сыра, между прочим.

Поздно вечером я все-таки вытащила на крышу кресло и, сделав себе из одеяла нечто вроде кокона, благополучно в него уселась в обнимку с огромной кружкой горячего чаю. Захватила с собой и томик стихов своего любимого Байрона, но даже его не открыла. Просто не смогла.

Если раньше я бы наслаждалась уютным тихим вечером, сейчас на душе было скверно, хоть волком вой.

Двое нищих в темной холодной ночи — вот кем суждено стать нам с бабушкой. Наверное, я не хотела принимать этого, не хотела думать об этом всерьез, но эта правда. И она реальна.

Реальнее той зыбкой ночи, когда Коул Тернер поцеловал меня, и я чуть не умерла от магии его перстня.

Реальнее Кастора Троя с теми низменными инстинктами, что он пробуждает во мне.

Реальнее тошнотворного запаха крови и лилий, который, кажется, теперь вечно будет преследовать меня…

Эта правда — грязь в лицо. Ледяная, отрезвляющая, грязь из-под колес проезжающего мимо автомобиля.

Бабулино состояние ухудшается, а я не смогу купить ей то дорогое лекарство, «Теагаст»… У меня просто нет, и не будет такой возможности. Брент выгонит нас на улицу и всем будет на это абсолютно наплевать.

Коул Тернер?

После того, что сегодня произошло, от одного звучания его имени меня начинает легонько потряхивать. Комиссар Шенк был сто раз прав, когда сказал мне держаться подальше от него и от остальных нравственников. Именно это я и собираюсь сделать.

Кастор Трой, уверена, порадуется моим неприятностям. Он сам счастлив будет мне их устроить и, возможно, в эту самую минуту рассказывает Шенку про сейф.

И я даже представлять не хочу, что сейчас думает обо мне Итан Энглер. Мне нужно поговорить с ним — но как это будет выглядеть?

Привет, Итан, ты не подумай, я сплю с офицером Троем, я хорошая, и вообще у меня тут проблемы — из квартиры выселяют. Не мог бы ты одолжить мне двадцать пять миллионов лей?

Нас с бабулей ждет улица и ночлежка, в которой неведомый маньяк жестоко прикончил несчастную Нину Сартр.

Нет, святые небеса, нет… Я этого не допущу!

Я должна принять решение. Должна сделать это сама — и полагаться мне на кого.

Осторожно выбравшись из своего теплого кокона и поставив нетронутый и уже остывший чай на стол, я вернулась с крыши в комнату, встала на колени и нагнулась, заглядывая под кровать.

На миг показалось, что там пусто, но, сунув руку, нащупала гладкий пластиковый прямоугольник визитки и вытащила ее на свет божий.

Пансион Эдны Диофант — было написано на сложном фиолетовом фоне буквами с золотистым напылением. Рядом был изображен золотистый силуэт бабочки. Больше ничего на карточке не значилось, даже адреса.

Я крепко сжала в руке визитку, так, что твердые пластиковые края впились в мою ладонь. Наверное, раз я такая испорченная, похотливая, развращенная и ужасная, туда мне и дорога…

В бордель.

Что ж…

По крайней мере, зато я смогу купить себе колготки «Моншелье», подумала я и… расплакалась.

ГЛАВА 12

Первый урок

Конец февраля выдался ветреным и каким-то нестабильным. То наступала оттепель, то подмораживало, отчего белый выпавший снежок, подтаивая, превращался в воду и грязь, которые, в свою очередь, превращались в лед.

И так по кругу.

Ежась в своем темно-коричневом пальто, расшитом мулине, я быстро шла по улочкам Амнтона, дивясь тому, что здесь, мало того, асфальт был очищен от наледи, так еще и, кажется, подогревался, отчего по тротуару можно было, наверное, ходить даже в туфлях!

То и дело оглядываясь на богатые дома, я чувствовала себя здесь не в своей тарелке. Очень сильно хотелось развернуться и пойти назад, но я понимала, что такой роскоши позволить себе не могу.

Да, пусть мне страшно, но если не пойду до конца — станет еще страшнее.

— Девушка! Девушка, подождите!

Дружинники.

Святые небеса, только не это! Нет…

Они в основном же патрулируют неблагополучные районы, а в таких вот, богатых и фешенебельных появляются редко!

Но двое высоких парней в черных кожаных куртках с фиолетовыми повязками на плече уже спешили ко мне через всю улицу. Возможно, у них тут даже определенное задание — наблюдать за пансионом Эдны Диофант…

Дружиной называлась организация, на добровольных началах помогающая нравственной полиции следить за чистотой нравов. В основном туда шли Знающие люди и десмонды, пламенно уверовавшие во все, что говорил Его Высокопреосвященство, кардинал Коул Тернер. Они обладали довольно широкими полномочиями и, патрулируя город, запросто могли подойти к какой-нибудь девушке и сделать замечание, что она слишком вызывающе одета, а мужчине, что он, например, слишком засмотрелся на проходящую мимо красотку.

И если раньше дружинников можно было встретить довольно редко, и, зачастую, над ними подсмеивались, сейчас ситуация изменилась. Правда, уж к моему-то внешнему виду они вряд ли могли придраться — пальто, которое моя бабушка носила в молодости, явно выдавало во мне натуру добродетельную.

— Куда идете в такое позднее время? — без улыбки спросил тот, что выше ростом. — Вы живете в этом районе?

— Н-нет, — стараясь не выдать испуга, я покачала головой, и каким-то чудом нашлась с ответом. — Я живу далеко отсюда, а сюда приехала в аптеку. Понимаете, бабушке прописали лекарство, которое не в каждой аптеке продается, а тут оно точно есть, я знаю, я звонила!

И чуть дрогнувшей рукой показала им назначение доктора Румкорфа для моей бабули.

Видимо, неподдельная тревога, прозвучавшая в моем голоске, и наивные глаза сделали свое дело, потому что суровый дружинник вдруг улыбнулся и даже сделал комплимент по поводу вышивки на моем пальто.

К слову, комплименты женщинам нравственниками не возбранялись, главное, чтобы они были правильными, корректными и не потакали низменным желаниям и инстинктам.

Протянутую мной бумажку дружинники смотреть не стали, больше расспрашивать и проверять документы — тоже. Улыбаясь друг другу, как лучшие друзья, мы распрощались, а ведь они могли записать в свой отчет мое имя, фамилию, то, где меня встретили, и в какое время.

Что, если бы такой отчет попал на стол Тернеру? Это однозначно навело его на определенные мысли, и мой светлый образ резко потускнел в его глазах…

Но он не узнает. Никто никогда не узнает о том, на что я иду ради того, чтобы сохранить наш с бабушкой маленький уютный мирок.

Все наладится, а, возможно, даже офицер Трой отстанет от меня. В конце концов, у него же нет доказательств, что я влезла в его кабинет… Он может говорить, что угодно, но и я… Ведь я могу все отрицать!

Мысль была новой, пугающей и обнадеживающей одновременно. Обдумывая ее так и сяк, я не заметила, как подошла к знакомому особняку…

Все.

А теперь соберись, Моника! Ты знаешь, ради чего тебе нужно заплатить такую высокую цену…

На миг я вдруг испугалась, что дружинники сразу меня в чем-то заподозрили, усыпили бдительность, а теперь выследили, и со страхом обернулась. Но улица была совершенно пуста.

Собравшись с остатками духа, позвонила. Дверь распахнулась не сразу, как будто мне и вовсе не хотели открывать.

Это была она, знакомая шикарно одетая полноватая дама со сложной прической, которую ей явно делал личный парикмахер, как будто невзначай опустившая однажды визитку в мою потрепанную сумочку.

С того проклятого дня, когда это случилось, и начались мои неприятности.

— В пансионе нет мест, милочка, — проговорила она, смерив меня внимательным взглядом, хотя, могу поклясться, она меня узнала.

Святые небеса, а вот такого поворота я не ожидала! И что мне теперь делать, если Эдна Диофант ясно дала понять, что ее предложение больше не в силе?

— Мне очень нужно, — прошептала я, подавая ей фиолетовый прямоугольник. — Пожалуйста…

— По городу идут слухи о девушке, которая подставила отпрыска самого влиятельного вампирского клана. Милашку подослали к бедняге нравственники, а Его Высокопреосвященство, говорят, сам курировал операцию. Парню предъявлены очень серьёзные обвинения, в том числе попытка изнасилования и… насильного испития крови, — проговорила Диофант, не желая брать в руки протянутую мной визитку. — Мне не нужны неприятности, милочка!

— Кардинал не имеет к этому отношения, клянусь! — глядя ей прямо в глаза, сказала я. — Я пришла сама. Пришла, потому что я больше не могу носить колготки «Любава»! А еще… вот!

Не знаю, каким образом у меня созрело это решение, но я вытащила из сумочки дарственную, которую обманом подписала бабуля. Диофант быстро пробежала глазами первые строчки, и почти сразу подняла взгляд на меня.

— Как причудливо тасуется колода, — с непонятным подтекстом усмехнулась она. — Милая маленькая девочка на службе нравственников… Столько чистоты и неосознанной чувственности — в каждом жесте, в каждом взгляде. Я была уверена, что ты побоишься… Не придешь. Моника, если я правильно помню? Такие, как ты, редко переступают запретную черту, но, если уж переступают, становятся лучшими и вдребезги разбивают мужские сердца. Ты будешь бриллиантом в моем ожерелье, девочка. И первый, самый главный урок у тебя состоится прямо сейчас.

Испуганная, но в то же время завороженная ее словами, «Бриллиантом?» растерянно переспросила я. Все это настолько не вязалось с тем, что я усвоила с детства, что, можно сказать, впитала с молоком матери, и на пару мгновений мне показалось — Диофант надо мной издевается.

И вот сейчас она засмеется: «Поверила, дурочка? Да максимум, на что ты годишься, мыть в моем пансионе полы — для этого я тебя и звала!».

Тогда все будет кончено.

И только спустя несколько мгновений до меня дошло. Первый урок? Прямо сейчас? Она действительно сказала про первый урок, или мне послышалось?

— Подожди здесь! — велела Диофант и скрылась за дверью, оставив меня на пороге борделя в полном недоумении и тревожных мыслях.

Впрочем, вернулась Эдна очень скоро, буквально через три минуты. На ней был потрясающе красивый белый меховой полушубок и алый платок — она выглядела настоящей леди. Мы загрузились в ее автомобиль — темно-вишневый Ниссан Жук, и куда-то поехали.

Я терялась в догадках, ощущая смутную тревогу и… интерес, но какой-то беспокойный. А если она прямо сейчас скажет мне… переспать с каким-то мужчиной, что и будет этим самым… уроком?

— Нервничаешь, — бросила Диофант, не отрывая взгляда от дороги. — Напряжена, закована, зажата. Мужчины это чувствуют. Ты должна быть легкой и… готовой к приключениям. Таким, как например, сорваться вместе с ним в непроходимые джунгли какой-нибудь Грацаяллы. Или сделать ему минет, когда он управляет автомобилем, несущимся с бешеной скоростью.

— Но ведь… тогда возникнет аварийная ситуация, — почти шепотом возразила я.

— Детка… — она повернула ко мне голову, и я заметила мелкую сеточку морщин в уголках ее глаз. — Ты и должна быть его аварийной ситуацией. Постоянно!

Пожалуй, «аварийная ситуация» — это прекрасная метафора к тому, что сейчас творится в моей жизни!

Эдна Диофант аккуратно припарковала Ниссан Жук около одного из жилых домов, расположенного в тихом спальном районе — Пеитоне. Все больше утверждаясь в мысли, что она привезла меня к какому-то мужчине, с которым мне надо будет переспать, я ощущала все большую растерянность и страх.

Вот так прямо сразу? С каким-то незнакомцем? Вдруг он будет похож на Дино Росси? А если на… Троя? Что будет со мной тогда?

Впрочем, это едва ли возможно — офицер Кастор Трой такой один, и вряд ли кто-то сможет с ним сравниться…

Однако вопреки моим опасениям, за неприметной дверью на первом этаже оказалась вовсе не чья-то жилая квартира. Вернее, квартира-то там была, но не одна — а несколько, объединенных в одно большое помещение, занимающее первый и даже второй этажи.

Я словно попала в другой мир. В мир потертых обоев в алые розочки, обшарпанной мебели и ковров, о которые много раз тушили окурки, тусклого освещения, навязчивой, противно бренькающей музыки и бессвязного людского гомона.

В отличие от заведения мисс Диофант, которое я вначале действительно совершенно искренне приняла за пансион, это место не оставляло никаких возможностей сомневаться в своей злачности. Вот здесь было четко ясно — я попала в самый настоящий притон.

В нашем мире, где нравственники жестоко карали и за меньшее, а Его Высокопреосвященство недрогнувшей рукой поджигал бордели, вот так запросто существовало подобное место!

Для меня это было дико.

Сигаретный дым, развязные парочки, визгливый женский смех, заляпанная барная стойка, потертые диваны и уставленные алкоголем столики, за которыми мужчины и женщины обнимались, целовались, тискали друг друга. Я стыдливо отвела взгляд от ближайшего, где размалеванная брюнетка в красной шелковой комбинации и черных чулках прохлаждалась на коленках у какого-то мужчины, показавшегося мне до того безликим, что в его внешности было совершенно не за что зацепиться.

Ущипнув брюнетку за ляжку, он, пошатываясь от выпитого, скрылся в направлении туалета, а Эдна Диофант склонилась к девушке, и, тоже нерешительно приблизившись, я слышала каждое слово из их разговора.

— Клиент уже оплатил?

— Четверть, — ничуть не стесняясь, ответила брюнетка, отхлебнув из бокала ядовито-оранжевый напиток, отчего на мутной грязноватой кромке остался жирный след ее бордовой помады.

— Сколько будет стоить альков?

— Лесбиянки, что ли? — понимающе хмыкнула проститутка, бросив беглый взгляд на меня. — Тысячу лей.

Диофант, не торгуясь, выложила деньги, и брюнетка, с жадностью заграбастав купюры, назвала номер комнаты на втором этаже. Все еще не понимая, что происходит, и мучаясь догадками — одна хуже другой, я обреченно последовала за Эдной.

— Что происходит? — нерешительно спросила. — Зачем мы здесь?

Диофант подвела меня к платяному шкафу, в котором мы с ней благополучно закрылись. Решетчатые створки позволяли хорошо разглядеть то, что происходит в комнате. Самый лучший обзор открывался на кровать.

— В этом борделе есть одна особенность — девочкам разрешено пускать подглядывающих, — ответила моя спутница. — Втайне от клиента, разумеется. Доход от этой маленькой услуги чуть ли не больше, чем от самого секса.

— Подглядывающих? — еле вымолвила я. — То есть… мы сейчас будем подглядывать за… за…

— Да, — совершенно спокойно отозвалась Диофант. — Смотри внимательно.

Они ввалились в номер очень быстро, минут через пять, а то и того меньше. Не тратя времени на долгие прелюдии, брюнетка повыше задрала комбинацию и легла на кровать, широко раздвинув ноги.

Я отвела взгляд, предпочитая рассматривать что угодно — узор на обоях, боковую стенку шкафа, в котором мы стояли, но только не то, что было там у нее расположено. Эдна Диофант же, совершенно не смущаясь, наблюдала за происходящим с истинно королевским бесстрастием.

Мужчина же, не теряя времени даром, расстегнул ширинку и, вынув толстый короткий член, щедро полил на него из яркого тюбика, после чего одним движением вставил его брюнетке между ног.

В пустом шкафу было пыльно и неприятно пахло лежалой одеждой, запах которой немного перебивал тонкий аромат дорогущих духов Эдны Диофант. Я понимала, что меня, очевидно, привели сюда учиться, поэтому старалась внимательно наблюдать за тем, что происходит на кровати, в то время, как на самом деле мне хотелось оказаться за много километров отсюда.

Задница мужчины с приспущенными брюками двигалась то вперед, то назад, и согнутые в коленях ноги проститутки, между которыми это происходило, дергались в такт его нехитрым движениям.

Наверное, я должна была ощутить хоть что-то — возбуждение, или вроде того, но, прислушиваясь к своим ощущениям, поняла, что во мне нет и намека на это. Скорее огромное чувство неловкости и… толику неприятия.

Похоже, что вот такой вот профессионалки в красной комбинации с отсутствующим видом глазеющей в потолок, пока между безразлично расставленных ног у нее возится какой-то безликий мужчина, из меня не получится… Простые и однообразные движения его таза стали немного интенсивнее, после чего он коротко выдохнул и обмяк, чему я порадовалась искренне, и от всей души.

Это значило, что совсем скоро я смогу, наконец, покинуть этот противный душный шкаф и, надеюсь, это внушающее неприязнь место тоже.

— Приходи еще, — пересчитывая деньги, сказала брюнетка мужчине, не глядя на него. — В следующий раз сделаю скидку, как постояннику.

А когда клиент вышел за дверь, она подошла к шкафу и широко раскрыла створки:

— Ну что, девочки, успели подрочить друг другу?

— Ага, — серьезно ответила Эдна Диофант. — Ты была просто великолепна. Пошли, Моника!

Святые небеса, какое же облегчение я испытала, оказавшись на переднем сиденье ее автомобиля — подальше от сигаретного дыма, разухабистой музыки и какого-то всеобщего кумара!

Вот только вердикт Эдны Диофант, кажется, будет неутешительным. Очевидно, сейчас она скажет мне, что к работе в ее борделе я непригодна, так как ну абсолютно необучаема.

Хотя кто бы сомневался — это же я, Моника Калдер… И что бы там ни было, похоже, я действительно асексуальна, раз не возбудилась, подглядывая за совокупляющейся парой.

— Итак, это был первый и самый, наверное, главный урок, — проговорила между тем Эдна Диофант, не спеша заводить машину. — Что ты из него усвоила, Моника?

— Ну… это было… Было довольно… — я хотела сказать «горячо», но язык как-то не повернулся — это явно было неправдой, да и она ясно видела, что энтузиазма я не испытываю.

— Это было ужасно, малышка, — закончила она за меня и я удивленно на нее уставилась. — Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать — я сторонница этого принципа. Теперь ты навсегда запомнишь, как делать не надо. Если не хочешь стать дешевой шлюхой и зарабатывать в лучшем случае косарь за ночь, обслужив десяток клиентов, разумеется.

— Не надо? — в конец растерялась я, чувствуя, как моя бедная голова окончательно идет кругом. — А как надо, господи?

— Я не господи, детка. И я научу тебя, как.

ГЛАВА 13

Мадам Флюгер

Из Пеитона мы поехали в «Гамбринус» — один из самых дорогих и пафосных ресторанов в самом центре Предьяла. Представив, какие там цены, я страшно напряглась, и, смутившись, спросила: «Может, в Макдональдс? Боюсь, я просто не смогу оплатить…», на что Эдна просто-напросто отмахнулась: «Не парься!»

От названий в меню у меня разбежались глаза, а цифры напротив них и вовсе повергли в шок. В конце концов, Диофант отобрала у меня папку в кожаном переплете, и сделала заказ и за меня тоже.

Принесенное очень красивым молодым официантом блюдо больше напоминало шедевр какого-то художника-импрессиониста. Нежный кремово-розовый салат из снежного краба на хрустящем ломтике хлеба в окружении листьев, цветов и трех разноцветных соусов был подан так, что было жалко портить эту красоту.

Сделав малюсенький глоток белого сухого вина из пузатого бокала, которое так же заказала Эдна, я искренне подивилась его сливочному вкусу, почувствовав тонкий аромат персиков и цветов акации. Алкоголь я пила крайне редко — в последний раз это было на Дне Рождения у Фелиции, около месяца назад.

— Расскажи, Моника, как ты представляешь себе то, чем будешь заниматься у меня? — Диофант тоже пригубила вино. — Мне действительно очень любопытно!

— Ну… — я замялась и покраснела, пытаясь подобрать слова, но, само собой, ничего дельного ко мне не пришло. — Там… с мужчинами…

— Дай-ка угадаю, — моя спутница выгнула бровь. — Ты думала, что должна стать самой обыкновенной шлюхой, ведь так? Которая вертит задницей и вываливает сиськи при первом удобном случае, а потом просто ложится на кровать и раздвигает ноги, давая мужику попользоваться тем, что находится между ними? Ты думала, что все должно быть так, как мы сейчас наблюдали в Пеитоне?

Примерно так я и думала, поэтому закивала.

— А вот черта с два, малышка, черта с два! — оборвала Эдна Диофант. — Если ты посмеешь вести себя так, как та дешевая проститутка, то на следующий же день окажешься за порогом моего пансиона! Еще раз. Так, как ты сейчас видела, делать ни в коем случае не надо! Ни в коем!

— Но как… тогда нужно? — сконфуженная ее резким тоном, спросила я, сбитая с толку вконец.

— Деточка, ты должна уяснить себе одну вещь. Мой пансион — самое элитарное заведение в городе, а, может, и во всей стране. Наши клиенты — сплошь вампирская элита и правящая верхушка Альянса. Более того, несколько раз нас радовал своими визитами сам великий князь Константин Леоне!

— Но разве так можно? Как же нравственная полиция и Его Высокопреосвященство Коул Тернер?

— Тернер был у нас, и ты сама видела, что из этого вышло, — Диофант довольно усмехнулась и пригнулась ко мне через весь стол. — Бордели существовали во все времена, и будут существовать всегда. Как бы не закручивал гайки кардинал, всегда найдутся те, кто обойдет даже самый суровый запрет. Мужчинам нужна любовь, Моника. Много, много любви, ради которой они готовы на всё! Мы те — кто знает, как им ее дать и… как это всё получить.

Поначалу мне показалось, что я ослышалась, поэтому тихо переспросила:

— Любовь? Любовь? Вы, наверное, имели ввиду се… секс…

Слово далось мне с трудом — раньше бы я в глубоком заикании так и осталась на первом слоге. Но все-таки оно далось, и я поздравила себя с успехом. Возможно, какой-то толк на ниве… продажи собственного тела за деньги из меня все-таки выйдет?

Небеса, как же ужасно звучит эта фраза. Как ужасно то, что я задумала. Если б моя милая, добрая бабуля, которая воспитывала меня в уюте, теплоте, простоте и бесхитростности, узнала, чем собирается заниматься ее любимая внучка, она просто не перенесла!

Но строго-настрого я запретила себе думать об этом и отогнала тягостные мысли прочь.

— Нет, вы только посмотрите на нее! — Эдна Диофант смерила меня цепким взглядом. — Она стесняется даже произнести слово «секс»! И это после нашей с тобой поездки в Пеитон! Это совершенно очаровательно! Я так понимаю, вопрос о твоей девственности поднимать в принципе даже смешно? Ты девственница — за версту видно… У меня есть на тебя один клиент. Очень-очень крутой и денежный клиент. Честно говоря, я сразу подумала о нем, как только тебя увидела. Просто идеальное попадание в его образ! Он давно не появлялся, потому что мне было нечего ему предложить, но от тебя он будет в восторге, я уверена! Угодишь ему — будешь купаться в деньгах!

Я кивнула, не зная, как мне на это реагировать. Наверное, нужно было радоваться. Купаться в деньгах — это было то, что в данный момент мне было нужно. Поэтому, превозмогая какой-то отвратительное чувство, скользким червяком вползающее прямо мне в сердце, я спросила:

— А как… ему угодить?

— Ты должна подарить ему любовь, Моника, — мечтательно улыбнувшись, ответила Эдна. — Не бездушный трах, который мы с тобой наблюдали из того вонючего шкафа… Прости господи, я чуть не уснула, пока он не кончил! Ты должна не просто подарить своему клиенту праздник — ты должна стать его праздником. Праздником, катастрофой, безумием, наваждением, соблазном, мороком. Ты должна дать ему все, что он пожелает. Потакать всем его страстям и порокам, низменным мыслям. Он хочет, чтобы ты стала его госпожой — ты станешь ею, Моника! Хочет, чтобы ты пресмыкалась и терлась об его ноги — ты будешь это делать, Моника. Любой каприз с нашим удовольствием, ты понимаешь, о чем я, детка? Ты должна смотреть на него влажными, влажными глазами, подставляя свое влажное, влажное сокровище! Должна дать ему понять, что он самый лучший, самый красивый и единственный и нет для тебя в жизни большего счастья, нежели счастье щедро жаловать ему сокровища своей любви и красоты! У меня ты станешь не дешевой уличной шлюхой. Даже думать о себе так не смей! Ты станешь куртизанкой. Старинное и красивое слово. Мне оно нравится!

Я растерянно кивнула, пытаясь осмыслить тот огромный пласт информации, что только что вывалился на меня. Мне нужно подумать. Мне нужно сесть и подумать об этом слове, при звуке которого что-то слабо шелохнулось в самой глубине моей души.

Куртизанка.

— У Эдны Диофант мужчины получают не только тело, но и душу девочки, — добавила она, и прозвучало это как-то зловеще. — У Эдны Диофант они получают любовь. Поэтому они возвращаются к нам снова и снова, оставляя суммы, которые тебе даже и не снились, малышка. Просто оближи его со всех сторон, как самый вкусный и сладкий леденец. Ты любишь леденцы? Может быть мороженое, или пирожное? Представь, что он весь обмазан этим воздушным, притягательным лакомством. Будь собой. Играй. Будь покорной. Будь непредсказуемой. Будь холодной. Будь страстной. В тебе живет этот огонь… Я же вижу, крошка. Сейчас это лишь искры над пеплом, да, я вижу пепел… Психологическая травма, скорее всего, детская. Кто-то очень недурственно прошелся по тебе, поселив вот эту неуверенность, закомплексованность, забытый взгляд, сгорбленные плечи. Кто же это был, что за твари? Наверное, жестокие одноклассники? Над тобой ведь издевались в школе, так?

И, как будто наяву я услышала эти гнусавые голоса.

«Мадам Флюгер залезла в трубу!

Мадам пищит, труба трещит!»

О это обидное, противное, прилипчивое прозвище, из-за которого я прорыдала столько ночей! Его придумала сама Виржини Ферло, которая обожала хихикать над моим носом. Она постоянно говорила, что он невообразимо длинный. Святые небеса, как же я переживала из-за этого проклятущего носа!

Специально отрастила волосы и всегда наклоняла голову вниз, чтобы они закрывали мой профиль. Только вот беда — в моей школе действовал строгий дресс-код, по которому девочкам нельзя было ходить с распущенными волосами…

Я спрятала лицо в ладонях, зная, что мое лицо некрасиво кривится, а нос покраснел и распух. Сейчас я заплачу — заплачу громко и горько, навзрыд. Чувствуя подступающую к ресницам соленую влагу, глубоко вдохнула и надавила кончиками пальцев на глазные яблоки, как будто хотела вдавить обратно и слезы.

Нет, я не заплачу.

Настало время все изменить.

— Да, надо мной издевались в школе, — я кивнула, утирая свои мокрые глаза. Но я не разревелась — нет, я все-таки не разревелась, поэтому могла гордиться собой! — Но это, скорее, было следствием. Моя мама была настоящей красавицей, а я, к сожалению, пошла не в нее. Она… была разочарована во мне, и поэтому…

— Эгоистичная, самовлюбленная идиотка — вот она кто, твоя мамаша! — со злостью оборвала меня Диофант. — Вот так запросто нанести ребенку серьезнейшую травму! Испортить такой превосходный материал, данный природой! Она — тупая курица, воистину. Послушай меня, Моника! Уж поверь моему чутью — в тебе это есть! Едва теплящиеся где-то на дне твоей души искры разгорятся в пламя! Пламя, на которое мужчины полетят, как мотыльки. В котором будут медленно плавиться, раз за разом моля только об одном — о продолжении…

Мадам Флюгер. Мадам Флюгер называли они меня, а я день за днем глотала слезы, отчаянно завидуя Виржини Ферло… Всем им… Низкий, проникновенный голос Эдны звучал в моих ушах и от него волнительно, страшно и болезненно-сладко что-то дрожало внутри.

Дома мы с бабулей, поужинав, поиграли в штосс, а потом по центральному каналу начался один из ее любимых сериалов. Девушка десмондской крови поступила в Академию Вампиров, где каждый темный считал своим долгом унизить бедняжку из-за ее низкого происхождения. Однако защитник нашелся, и кто — сам ректор, который влюбился в умницу-разумницу с первого взгляда. Они очень мило катались на лошадях и спасали потерявшегося человеческого ребенка, а еще он ужасно понравился старенькой бабуле героини.

Но коварная преподавательница той же самой Академии, давно положившая глаз на красавца ректора, подожгла конюшню, подстроив все так, чтобы подумали на невинную девушку-десмондку. Ректор с гневом выгнал несчастную, но в итоге правда вышла наружу, и, терзаемый муками совести, благородный вампир разыскал ее на улицах города и даже спас от упырей. В конце концов, влюбленные обрели счастье, а виновные были наказаны.

Я улыбалась и болтала с бабушкой, живо обсуждая происходящее на экране, но это было словно на автомате, в фоновом режиме тех мыслей, которые роились в моей голове.

В принципе, с учетом происходивших в моей жизни событий, бессонные ночи последнее время не были для меня в новинку. Но в этот раз все было как-то по-другому. По-особенному.

Я лежала в темноте с открытыми глазами, и вспоминала свой выпускной бал. Вспоминала, как сидела за столиком, расправляя складки своего светлого платья и отчаянно молилась, что кто-то из парней пригласит меня на танец. Мне не нужно было ни короны королевы бала, ни бутоньерки, которую обязательно должен подарить девушке на балу ее друг, сосед или бойфренд, не нужно было даже восхищенных взглядов или комплиментов.

Я просто хотела потанцевать. Просто. Хотя бы один танец. Но, в конце концов, осталась одна — пара нашлась всем девушкам. Всем, кроме меня… Чтобы не выглядеть за столиком одной смешно и нелепо, я решила выйти на воздух, и, спускаясь по лестнице, услышала знакомый голосок Виржини Ферло, очаровательную головку которой сегодня, разумеется, украсила корона.

— Так и сидит? Ждет, когда ее танцевать позовут? Оу, бедняжечка, Мадам Флюгер! А вы видели этот кусок портьеры, которым она обмоталась? А, нет, это не портьера! Это похоронный саван ее бабушки, в котором старушка готовилась отойти в мир иной, но решила, что внученьке на выпускной он все-таки нужнее! А пелеринка эта вязаная сверху? Не иначе, бабуля заодно распустила один из комбинезонов для кошек! Ну, вы знаете, они с Флюгершей вяжут для животных из приюта костюмчики! А прическа! Угодники, эти перышки, по-моему, были в моде лет тридцать назад!

Довольный гогот и остроумные комментарии группки моих собравшихся под лестницей одноклассников был ей ответом. «Стойте, стойте, у меня идея!» — вдруг взвизгнула Виржини. «Сейчас кто-то из парней пригласит ее на танец, а потом…»

Дальше я уже не слушала. Глотая слезы, бежала по ступенькам вниз, на ходу вытаскивая шпильки из щедро политых лаком волос. Прическу мне сделала бабушкина подружка — бывший парикмахер. Я знала, что после бала одноклассники поедут гулять к Пьеру-Антуану Герену — его родители специально предоставили в его полное распоряжение свой роскошный особняк на целую ночь.

Но для меня выпускной был уже окончен.

Я сделала вид, что позабыла, загнала это вглубь себя, в конце-то концов — я уже не та маленькая зашуганная девочка — столько лет прошло! Я сделала вид, что позабыла, как сильно завидовала Дороте Пател, моей подружке по Социальному училищу, за ней вечно ухлестывали парни, меня же они воспринимали, как пустое место, как довесок к красивой Доротке. Я сделала вид, что не обратила внимания, когда на работе на место Дороты Пател пришла Фелиция Виклер. Я сделала вид, словно для меня неважно, что до двадцати трех лет я так и осталась ни разу не целованной девственницей.

Я и к Итану потянулась потому, что он показался мне очень добрым и хорошим. Не отдавая себе отчета, надеялась, что уж он-то не обидит, не будет издеваться над дурнушкой.

Как отвратительно! Отвратительно, святые небеса! Я хотела признаться в любви мужчине, уже сразу рассчитывая на отказ и надеясь, что он меня хотя бы пожалеет…

И вот сейчас слова, сказанные мне абсолютно чужой женщиной, которая намеревалась продать мою никому не нужную девственность какому-то богатому мужчине, взбудоражили меня. Сердце стучало, как бешеное, и под тяжелым одеялом мне почему-то стало нестерпимо жарко.

Откинув его, я лежала в одной ночной рубашке — толстой огромной ночной рубашке до пят, а потом неожиданно для себя самой сбросила и ее, оставшись в одних трусиках.

Так лучше. Да, так лучше. Ветерок с балкона приятно холодит мою обнаженную кожу, и она покрывается мурашками. Как это, оказывается, забавно — чувствовать мурашки, лежа обнаженной на постели…

Неужели я действительно могу быть такой? Красивой, желанной, обласканной? Неужели я никакая не Миссис Флюгер в «саване» с жуткими перышками на голове? Давно уже не она…

Я никогда бы в жизни не поверила в это. Не смогла поверить в себя — слишком много неуверенности и нелюбви к себе жило внутри меня. Никогда — если бы не яростные поцелуи Кастора Троя…

Если бы не влюбленные глаза Коула Тернера…

ГЛАВА 14

Старлетка

На следующий вечер, сказав бабуле, что к Фелиции, я приехала в гости в пансион к Эдне Диофант. Присев на краешек софы, с удивлением слушала, как она до хрипоты спорит с остальными девушками по поводу последней коллекции именитых модельеров Андрелоне и Капуто. Уж насколько я была далека от мира моды, эти имена знала даже я! Оказывается, сама Эдна и несколько девочек специально ездили в Грацаяллу на премьерный показ, посвященный богиням древности!

Диофант показывала фотографии нарядов, и в пух и прах раскритиковывала их за то, что им место на стендах музеев Беатрис и Дэвида, нежели в гардеробе современной девушки.

— Слишком много золота! — говорила она. — Слишком пышные фасоны! Слишком глубокие разрезы! И абсолютное отсутствие интеллигентной скромности! Такого быть не должно, понятно? Не должно.

Джемайма, Виола и Грейс — девушки, которых она брала с собой, наоборот, едва сдерживали восторги по поводу сложнейших вышивок, принтов в виде репродукций картин художников грацаяльского Ренессанса, огромным множеством вариаций хитонов и пеплосов.

В какой-то момент я поняла, что с огромным интересом слушаю горячий диалог, с неподдельным восторгом разглядывая красочные фотографии с показа. Модели в дивных нарядах и вправду казались богинями! В этом споре я однозначно была на стороне Джемаймы, Виолы и Грейс!

— Моника! Моника, хочешь чаю? Они еще сто лет болтать будут — устанешь слушать!

Я, правда, не знаю, откуда эта девушка с яркими, практически морковного цвета волосами в стрижке каре знала мое имя — нас не знакомили. Более того, в тот день рейда Тернера на пансион ее здесь точно не было — такую прическу сложно было проглядеть. Но, присев рядом со мной, она дружелюбно представилась: «Кароль» — и увлекла на кухню.

— Как тебе пирожные? Мистрис их в «ГлобусГурмэ» покупает, девчонки тащатся просто… И название такое прикольное — «Рыбак на ходулях»!

Пирожные со сливочным ликером и свежими фруктами действительно были выше всяких похвал.

— Мистрис? — переспросила я, осторожно откусывая от шоколадной фигурки рыбака, который действительно был на ходулях. — А кто это?

— Госпожа, — усмехнулась Кароль, и я поняла, что это она о самой Эдне Диофант. — Мы так ее зовем. Жалко, что ей не понравилась последняя коллекция Андрелоне и Капуто. Мне так там платьешко одно приглянулось, а нам теперь их в жизни не видать… Если мистрис не одобряет, значит — все, адье!

— То есть, миссис Диофант покупает вам платья из последних коллекций известных модельеров? — я изо всех сил попыталась скрыть в голосе крайнюю степень удивления с, чего уж там скрывать, примесью зависти, но, подозреваю, у меня не получилось.

— Ага, — как ни в чем не бывало, кивнула Кароль, подливая кипяточку в мою красивую фарфоровую чашку — судя по всему, какую-то антикварную. — И учит, как их правильно носить! А что ты думала, мы тут таксу за ночь обсуждаем или размеры фаллоимитаторов?

Услышав последнее слово, я покраснела, как июньская заря. Интересно, когда-нибудь я разучусь краснеть?

— Но как же… Вот если я не…

Краснеть и заикаться!

Моника, небеса, возьми себя в руки! Ты и так здесь. И не так уж здесь и страшно — наоборот, интересно…

— Если у меня… ни разу не было и я не знаю, как это вообще происходит, — все-таки более-менее четко выразила свою мысль я. — Я же бы… быть умелой…

— Быть неумелой, Никки, это тоже импринт, — наставительно сказала рыжая.

Словечко было смутно-знакомым по одному из курсов в Социальном училище.

— Вы тут еще и психологию изучаете? — наверное, шире, чем сейчас, у меня глаза распахнуться не могли.

— И философию, и искусствоведение, и биологию, и много чего еще! Мистрис обожает повторять, что золотое правило любой куртизанки — чем больше танцев вокруг ее постели, тем меньше хлопот вокруг его кошелька!

— Танцы вокруг постели?

— Чтобы он продлевал тебя, понимаешь? Не просто зашли, потрахались, вышли — это он и в Пеитоне получить может. Мужчине должно быть с тобой интересно. Но для этого тебе нужно уметь поддержать разговор, обладать тонким умом, чувством юмора и звериным чутьем. Да ты не переживай, это все в тебе есть, раз мистрис тебя прямо из полиции, как морковку из грядки, вытащила — не побоялась! Значит, игра стоит свеч! Она возлагает на тебя большие надежды…

— Не знаю, смогу ли…

— А раз сомневаешься, чего тогда пришла? — без неприязни спросила Кароль, и ободряюще прикоснулась к моему плечу. — Тебе понравится… чувствовать их зависимость. Мистрис сказала, тебе есть за что оторваться.

И хотя формулировка была довольно грубой, в главном рыжая была права — да, мне было за что оторваться.

Я, взрослая, должна была оторваться за Миссис Флюгер, потерянную, уверенную в своей непривлекательности девочку, которая на выпускном так отчаянно жаждала, чтобы хоть какой-нибудь парень соизволил пригласить ее на танец.

— А тебе это нравится?

Вопрос был не в моем стиле — мягкая, корректная Моника Калдер никогда бы не спросила вот так, в лоб.

— Мне? Нравится ли мне быть дивой полусвета? О! — девушка улыбнулась, и было что-то в этой улыбке, что-то, чего я пока понять не могла. — Догадайся-ка сама! Моя фамилия Трудел. Говорит тебе это о чем-то?

Поначалу я опешила, что она так запросто сообщает мне свою фамилию, но затем…

— Трудел? Кароль Трудел? О, святые небеса! Ты — жена Гейджа Трудела?

Имя было довольно известным в вампирской среде — Гейдж Трудел являлся личным секретарем Его Сиятельства Константина Леоне, обладая достаточно высоким положением, и, разумеется, деньгами.

— Ага! — как ни в чем не бывало кивнула рыжая. — Все верно! У нас чудесная семья — две замечательные дочурки, и я очень сильно люблю своего мужа! Он ни в чем мне не отказывает, и вообще, самый чуткий, хороший, любящий и замечательный на свете!

— Но тогда зачем? — в страшном недоумении пробормотала я. — Не понимаю… Я думала, в… такое место приходят, так же, как и я, когда нуждаются в деньгах, но… А если он узнает?

Моя картина мира рушилась на моих же глазах. Передо мной сидела жена уважаемого и, несомненно, весьма обеспеченного вампира, мать двоих его детей, и так запросто рассказывала о тонкостях соблазнения мужчин. Ей-то это зачем? Чего в жизни может не хватать ей, тем более, если она говорит, что любит мужа?

— Он не узнает, — глядя на меня своими завораживающими фиалковыми глазами, сказала рыжая. — Кстати, угадай, кого заказывал Константин Леоне, когда приезжал сюда?

Святые небеса, это просто не укладывается у меня в голове. Не укладывается — и все тут…

— Это passion, — проговорила Кароль, но значения этого слова я не знала. — Страсть. Знаешь, не позволяй я себе маленьких приключений на стороне, давно бы уже кони двинула от скучной жизни бюргерской женушки, примерной матери семейства! Ты полюбишь остроту этих ощущений, я уверена. Тем более, у тебя… тоже занятно. Куртизанка под самым носом полиции нравов — на это нужна особенная смелость.

— Или когда тебя просто загоняют в угол, и у тебя нет другого выбора, — глядя в одну точку, негромко сказала я.

— Ну, знаешь ли, силком тебя тут никто не держит, — пожала плечами рыжая. — Если ты будешь корчить из себя страдалицу, и жалеть свою загубленную младую жизнь — ни к чему хорошему это не приведет, поверь. Нет, перед мужиком-то сколько угодно, если у него такой импринт — трахать страдающую бабу. Но раз тебя взяли и посвящают в тонкости этой древнейшей профессии, не надо… создавать проблем. Новеньких мистрис берет редко, но, раз уж берет, разочарований быть не должно. И напрасно потраченных на твое обучение сил и времени тоже. Была у нас одна девочка год назад. Валери, Вал… Хорошая такая. Милая. Чисто ангел, вроде тебя. Но… увы, мистрис она подвела. Не хочу говорит, с этим клиентом, и все тут! А так нельзя — любого клиента ты должна любить и всяко-разно ему доказывать, что он самый лучший.

Если это не завуалированная угроза, то что еще можно назвать угрозой?

О, святые небеса, а не попаду ли я из огня да в полымя? Похоже, что Кароль Эдной Диофант была по поводу меня четко проинструктирована. Она должна была мне это сказать, а я должна была это услышать.

Но, разумеется, в самую последнюю очередь я собираюсь создавать им проблемы. Я пришла сюда со своей целью. И я ее достигну.

— И где же она сейчас, эта Валери? — все-таки спросила я, чувствуя, что ответ мне не понравится.

— Не знаю… — как-то уж слишком напоказ пожала плечами Кароль. — Ее последний раз видели в Пеитоне пару недель назад, но, насколько я знаю, и оттуда ее прогнали. Бедняжка пошла по наклонной и совсем потеряла товарный вид.

Я не совсем поняла, что произошло с той девушкой, но переспрашивать у меня резко охота пропала.

— Кстати, насчет товарного вида! — совсем другим тоном сказала Кароль, и картинно хлопнула себя по лбу, будто только что спохватилась. — Мистрис велела тебя принарядить. Сегодня у нас будут гости!

Когда Коул Тернер проводил здесь обыск, такой комнаты в этом доме точно не было.

Кароль привела меня в огромную, ярко освещенную подвесными хрустальными люстрами гардеробную с длинными рядами встроенных шкафов и всевозможных отделений, гармонично расположенных в каком-то особенном геометрическом порядке.

Свет дробился и отражался в многочисленных зеркалах, позволяя в подробностях рассмотреть все это изобилие аккуратно расставленных туфель и развешанных по своим местам платьев, юбок, блузок, маек, брюк — на любой цвет и вкус.

Но особенное место занимал стенд с нижним бельем — раздельные комплекты, боди, пеньюары, неглиже, бюстье, корсажи, корсеты, чулки, подвязки, пояса для чулок радовали глаз кружевом, шелком, шифоном, батистом и даже стразами.

Кто носит хлопчатобумажное белье марки «Любава», наверное, поймет, почему я, опустившись на пузатый бархатный пуфик, глаз не могла оторвать от этого великолепия.

— Все вещи подстраиваются под твой размер, а после использования проходят специальную магическую чистку, — наслаждаясь произведенным эффектом, сказала рыжая. — Кроме белья — оно тут каждый раз новое, прямо из салона. Если что-то выбираешь, то забираешь это себе насовсем! Вот тут отдельный отсек для тематической одежды, ну то есть костюмов. Некоторых возбуждает секс с учительницей или медсестрой, ты понимаешь. Особым успехом почему-то пользуется наряд горничной. Хотя, вон к Пэм шастает парень, так он требует, чтобы она надевала такие огромные ретротрусы, халат в ромашках с рынка, крутила бигуди и называла его сыночком. Такой фрукт!

И рыжая разразилась заливистым звонким смехом, поведав на тему переодеваний еще парочку историй.

Один клиент, из военных, требовал, чтобы девушка надевала форму генерала вражеского государства, а другой, и вовсе, сам любил переодеваться в женщину, заставляя девочку надевать мужской костюм.

Явно испытывая удовольствие от моего смущения, Кароль безапелляционно велела мне раздеваться догола, этим окончательно вогнав в краску. С задумчивым видом она прошлась по рядам одежды, выдернув комплект белья, чулки, пояс для чулок, длинную черную юбку, корсет и туфли на каблуках. Кинула все это на пуфик и велела: «Переодевайся!»

— А тот… клиент, которому меня обещали, сегодня ведь тоже будет, да? — замирая, спросила я, натягивая на себя шелк и кружево, и стараясь при этом не смотреть в зеркала на свое полуобнаженное отражение.

— Нет, — послышался голос самой Эдны Диофант. — Он находится в отъезде, но он уже проинформирован, какой приятный подарок его ждет по прибытии в страну.

Мистрис, оказывается, уже какое-то время стояла на пороге гардеробной, сложив руки на груди, и с интересом наблюдала за моим преображением. Рыжая Кароль между тем накладывала мне на лицо косметику — судя по тому, с какой скоростью мелькали ее руки, это была сама «Костелани».

Под этим брендом вампирский клан Костелани выпускал магическую косметику — единственную в мире, и потому стоящую баснословно дорого, разумеется.

Однажды Фелиция отдала мне костеланскую помаду, потому что ей не понравился тон. В итоге я три дня проходила с морковного цвета губищами, потому что помада оказалась суперстойкой — ни мыло, ни вода ее не брали, а специального костеланского лосьона для снятия макияжа у меня не было. Когда Фели, которая на эти три дня брала отгул, наконец-то явилась с лосьоном в сумочке, я чуть ли не в пояс ей кланялась за избавление от этих ужасающих губ-морковок.

— Может быть, не надо? — слабо прошептала я, явственно вспомнив тот свой неудачный опыт с косметикой «Костелани».

Хотя, наверное, уж у них-то лосьон для снятия точно был!

— Не бойся, — мистрис подошла ближе, ободряюще улыбнувшись мне. — Ты просто посмотришь, как работают девочки. Освоишься немного, поймешь, что ничего страшного тут нет. Это тебе не дешевый Пеинтон. Сама увидишь. Сегодня этого не случится. Ты успеешь подготовиться к своему первому разу — обещаю.

— Готово! — улыбнулась Кароль, и отошла, позволяя увидеть мне в зеркале, что было напротив, дело рук своих.

Да уж, костеланская косметика — это тебе не обычная, и тот яркий вечерний макияж, что нанесла мне Трудел, разительно отличался даже от макияжа Сабины Альмади, который она сделала мне в тот раз, когда я танцевала перед Шенком и нравственниками.

«Костеллани» совершенно магическим образом преобразила мое лицо! Влажные бордовые тени бликовали на густо подведенных веках, толстые черные стрелки подчеркивали глаза, огромные ресницы, смешно ударяющие о веко, распахнули взгляд, матовая намагиченная кожа сияла, а яркая помада цвета черешни сделала губы полными и зовущими.

Увидь я эту роковую красотку — в жизни бы не узнала, но очей бы от нее не отвела! Впрочем, вряд ли бы я встретила такую девушку на улице — дружинники мигом скрутили ее и отвели прямиком в лапы нравственной полиции.

— Чтобы тебе было совсем спокойно — вот… — и мистрис самолично положила на мое лицо тонкую паутинку искусно выплетенной маски, затянув под волосами шелковые тесемки. — Она намагичена и частично отведет от тебя взгляды окружающих, не позволяя им во всех подробностях представить твое лицо. Ты сможешь видеть их всех, твой же образ останется для них таинственным и ускользающим. Держись в стороне. Наблюдай, подмечай. Если кто-то из мужчин заговорит с тобой, улыбайся, отвечай односложными фразами и уходи от разговора. Главное — просто расслабься, Моника! Выпей пару коктейлей, послушай музыку. Рассматривай это как приятный, интересный и полезный вечер…

Поначалу ее слова меня озадачили — какое уж тут расслабление, какой приятный вечер, когда я, страшно волнуясь и каждую секунду боясь зацепить край своей длинной юбки каблуками, ступила за порог бара, который, как выяснилось, располагался в особняке с противоположной стороны…

При обыске Тернера, так же, как и гардеробной, этого помещения с барной стойкой, столиками и даже небольшой сценой точно не было.

Но Кароль, хихикая, объяснила мне, что на особняке лежали особенные, очень сложные (и очень дорогие!) укрывающие чары, из-за которых посторонние могли видеть только то, что им позволено было видеть.

Поэтому, сколько бы ни рыл носом землю Его Высокопреосвященство со своими верными прислужниками, они видели в доме Эдны Диофант пансионат, а не бордель.

Барчик, к моему вящему удивлению, казался очень ламповым, уютным, разделенным на зоны с помощью мебели, лестниц и кирпичной кладки, нарочито грубой, неаккуратной штукатурки и ничем не прикрытой вентиляционной системы.

Как ни странно, все это каким-то непостижимым образом сочеталась с современной, ультрамодной и очень дорогой мебелью, роскошными зеркалами, прожекторами слот, настольными лампами с матерчатыми абажурами, а над барной стойкой был расположен целый ансамбль подвесных лампочек в стиле лофт.

Никакого сравнения с накуренным вонючим Пеитоном, это место, которое буквально дышало стилем, дизайнерским подходом и большими деньгами не имело.

Не зная, куда деться, именно к барной стойке я и направилась, заняв очень хорошее и малоприметное место в самом уголке.

— Коктейль «Старлетка» для леди! Сама хозяйка распорядилась, — точно возникший из воздуха бармен поставил передо мной широкий бокал.

На ядовито-малиновой жидкости виднелась шапка сливочной пены, на которой, в свою очередь, лежали лепестки розы.

— Спасибо, а можно бокал воды? — попросила я, пригубив «Старлетку» и чуть не улетев в заоблачные выси — кажется, там было намного крепче сорока градусов.

— Запросто, — бармен дежурно улыбнулся, но выглядел при этом таким разочарованным, как будто, отказавшись от коктейля, я нанесла ему личное оскорбление.

Делая глоток за глотком из высокого стакана, я из-под ресниц разглядывала посетителей. Ни за что бы в жизни не подумала, что это бордель — скорее, наоборот, заведение высшего класса, где все чинно, пристойно, благородно и весьма дорого.

Впрочем, если присмотреться… Всех присутствующих здесь девушек объединяло одно — они были так же, как и я, очень ярко (но не вульгарно!) накрашены, разодеты в пух и прах, и очень-очень красивы, однако каждая имела свой, определенный тип внешности.

Роскошные блондинки, знойные брюнетки, рыжие… Была даже девушка весьма неформального вида с яркими фиолетовыми прядями.

Мужчин пока что было немного, я стеснялась к ним приглядываться, но постепенно посетители прибывали по одному и компаниями из двух-трех человек. Некоторые приглашали девочек за свои столики, а к некоторым они подсаживались сами.

И тут я заприметила, как сидящая на противоположном конце зала на диванчиках рыжая Кароль улыбнулась своей чарующей улыбкой эльфийской принцессы, и легко поцеловалась в губы с каким-то парнем, который сидел ко мне спиной.

Я нацелилась глотнуть еще водички для успокоения нервов и храбрости — в конце концов, все шло спокойно, хорошо, атмосфера действительно была, как ни странно, приятной и положительной, но в следующее мгновение поняла, что водичка мне уже не поможет.

Сердце дрогнуло и ушло в пятки.

Поначалу я даже не поверила своим глазам, решив, что мне пригрезилось.

Но сколько я не промаргивалась — чуда не произошло.

В двери борделя, скалясь своей паршивой, паршивой шакальей ухмылочкой, вошел Кастор Трой.

ГЛАВА 15

На качелях до луны

И если поначалу у меня даже возникли наивные мысли, что офицер явился именно как должностное лицо, и следом за ним сюда, возможно, ворвется отряд нравственников во главе с самим Коулом Тернером, они быстро улетучились.

Во-первых, он пришел в штатском — джинсах, черной майке и черной кожаной куртке нараспашку, а не в своей обожаемой форме, что само по себе было для меня легким шоком.

А во-вторых, к нему уже на всех парах с распростертыми объятиями спешила сама хозяйка заведения, Эдна Диофант.

— Какое счастье! Какая честь для нас! Рады, безмерно рады вашему визиту, офицер Трой! — щебетала она, беря его под белы рученьки, чтобы с огромнейшим почтением сопроводить за самый лучший столик. — Что-то давно к нам не заглядывали, а мы уж и скучать начали! Только сегодня вас вспоминала, не поверите! Но уж вы-то, наверное, заняты теперь — этого жуткого маньяка, небось ловите, да? Все только и говорят об этих ужасающих преступлениях! Ох, как же хорошо, что у нас есть вы, офицер! Я совершенно уверена — никому не под силу поймать душегуба, кроме вас!

Она болтала что-то еще, лисой крутясь вокруг Троя, и чуть ли не целуя пол, по которому он прошел. Заметное оживление при появлении офицера наметилось и среди девочек. Все говорило о том, что его тут знали и очень сильно любили.

Сам помощник комиссара полиции вот так запросто заявился в бордель, и, похоже, сделал это далеко не в первый раз!

Я же чуть не грохнула свой стакан, благо успела его поймать, правда, немножко воды пролилось на юбку. И хотя мое лицо скрывала не только кружевная маска, но и магия, я постаралась всем корпусом отвернуться к стене. Дрогнувшее сердце перешло в бешеный галоп, всем своим существом я постаралась слиться с окружающей обстановкой.

Небеса, мне нужно уйти, ускользнуть! Как можно быстрее, не привлекая его внимания! Но как, если для этого придется пересечь весь зал, да еще и перед самым носом Кастора Троя?

По правде, несмотря на все, что я слышала о нем, несмотря на его жутковатые повадки, которые он, не таясь, демонстрировал при мне, появление Троя в борделе стало для меня громом среди ясного неба.

Как же так можно, господи?

Неужели, у него действительно совершенно нет совести, и какие-то нормы морали отсутствуют просто напрочь? Какая я наивная дурочка — после того, как он вел себя со мной, какое уж тут удивление!

Подумаешь, сам помощник комиссара полиции запросто приходит в бордель, который его коллеги, полицейские из отдела нравственных преступлений, безуспешно пытаются накрыть!

Это же Кастор Трой. Наверное, в толковом словаре под словом «Вседозволенность» должна красоваться его фотография. Никакие определения не раскроют смысл этого слова лучше!

Забившись в самый темный угол, и обняв себя ладонями, я стояла, согнувшись в три погибели, до крайности напряженная, нервная, и про себя молилась, что ему меня за обтянутым тканью абажуром лампы видно не будет.

И снова, в сотый раз за последние дни…

Моника, ты должна успокоиться. Должна взять себя в руки. В конце-то концов, ты в маске! И ты далеко от него. Он не узнает тебя, не заметит…

Все будет хорошо. Просто все будет хорошо.

Как в детстве — если крепко-крепко зажмуриться, то тебя и не будет видно. Ты в домике.

Зажмурься…

Маловероятно, что Трой будет шнырять глазами по тёмным углам. Маловероятно, правда.

У него вон и так полный набор — аж три красотки подсели к нему — две на диван слева и справа, и одна напротив. Многообещающе улыбаются, как будто невзначай касаются его колена или плеча, чарующе смеются, и, в принципе, кажется, уже готовы облизать офицера полиции со всех сторон. По крайней мере, две из них точно. Шикарная брюнетка с восточными чертами лица, прильнув всем телом, нежно целует Троя в шею, а блондинка в кудряшках (чем-то напомнившая мне Виржини Ферло из моей школы), что-то шепчет ему на ухо.

Расслабленно откинувшись на спинку дивана и позволяя окружить себя таким теплым вниманием, Трой ухмыляется всем трем, не забывая, однако, про алкоголь. Весело хихикая, девочки, как будто соревнуясь в том, кто более соблазнительную позу примет, и кто интимнее об него потрется, пьют шампанское.

А он хлещет виски и услужливый официант, сгибаясь в холуйских поклонах, таскает и таскает элитный алкоголь вкупе с самыми дорогими блюдами, а потом ловит и ловит летящие направо и налево из бумажника Кастора Троя зеленые банкноты.

Но, чем чаще делал глотки офицер полиции из олд-фишена с громыхающим в янтаре льдом, и чем сильнее обнажались, заливаясь звонким смехом, девочки, тем больше отпускало меня.

По чуть-чуть, по капельке, но я, по крайней мере, хотя бы могла выровнять дыхание и немного унять сумасшедший стук сердца.

Похоже, мне действительно не грозит быть узнанной Троем.

Похоже, я могу выдохнуть.

Похоже, на этот раз судьба впервые на моей стороне, а не на его!

Эдна Диофант несколько раз подходила к Трою, буквально с материнской заботой интересуясь, все ли ему нравится и все ли устраивает, и не будет ли каких-то особенных распоряжений.

Судя по количеству выпитого и тому, в каких местах у девочек побывали пальцы Троя, устраивало его абсолютно все, и в ближайшее время он был готов плавненько так удалиться с одной из девочек (а может, и со всеми тремя!) в отдельный кабинет.

Что позволило бы мне наконец-то выдохнуть и мысленно перекреститься…

Но в следующее мгновение его взгляд вдруг остановился прямо на мне, Трой кивнул Эдне Диофант, и все рухнуло…

Ты зажмурься…

Я сплю, и это мне снится. Просто сон… Сейчас я закрою глаза, а когда подниму ресницы, то окажусь в своей маленькой комнатке с томиком Байрона в руках. И не будет никакого Брента, никакой дарственной на квартиру, никакой пятерки пентаклей, и белоснежной рубашки офицера Троя с золотым доберманом на шевроне.

Не будет малинового вихря и синих глаз Коула Тернера, которые так часто в последнее время грезятся мне.

Как, как, святые небеса, Кастор Трой углядел меня в самом темном и самом дальнем углу, спрятавшуюся за абажуром, если даже головы не поворачивал в мою сторону?

Сегодня это не случится. Не с ним. Я в маске. Я в домике.

Диофант с горячностью втолковывает ему, Трой с понимающим видом кивает, но затем что-то говорит мистрис и она делает мне знак подойти.

Ты зажмурься…

Медленно и очень робко я приближаюсь к его столику, чувствуя на себе пристальные и явно ревнивые взгляды трех развлекавших Кастора весь вечер девиц.

— Я как-то неправильно выразился, Эдна? — в четком голосе с его, особенной манерой лениво тянуть гласные, легкое раздражение. — Мне всегда нравился высокий сервис вашего заведения, но сегодня вы что-то меня разочаровываете, право слово.

— Офицер Трой, вы же знаете, вы — наш самый любимый и почетный клиент, — а вот речи мистрис расточают мед и елей. — Но эта девочка сегодня не работает. Она новенькая, к тому же совершенно неумелая, неопытная девственница — вы останетесь ею недовольны, это как пить дать! Кларисса или Шей будут счастливы продемонстрировать свои умения, к тому же Шей у нас недавно вернулась из Храма Лилит в Сандзюгэне, где в совершенстве овладела некоторыми экзотическими техниками. Я лично гарантирую, клятвенно заверяю — разочарованным от нее не уйдете!

Брюнетка с выразительными миндалевидными глазами многообещающе улыбнулась Трою, но он в ее сторону даже и не посмотрел.

— Я не хочу Шей, Кларисс, или кто там у вас еще есть, — Трой не сводил взгляда с меня, а мне отчаянно хотелось, чтобы в эту самую минуту земля разверзлась и поглотила меня в свою твердь. — Я хочу именно ее. Вот эту вот девочку. Я понятно объясняю?

— Офицер Трой, ради всех святых, поймите и вы меня, пожалуйста! — чуть ли не со слезами в голосе воскликнула Диофант. — Эта девушка предназначена определенному клиенту, он очень ждет встречи с ней! На нее уже есть договоренность, я не могу нарушить…

— А, ну если договоренность, то тогда конечно… — с понимающим видом покивал Трой, я едва сдержала громкий выдох облегчения, но едва не подавилась кашлем, когда он выдал. — Какова цена вопроса? Сколько этот хер за нее обещал?

— Это конфиденциальная информация, вы же понимаете, офицер, я не могу разглашать суммы…

— Не разглашай, Эдна, не настаиваю, — резко оборвал мистрис Кастор. — Я отдаю за ночь с этой девочкой миллион лей. Это снимает твои жалкие возражения или еще немного поторгуемся?

Судя по тому, как потрясенно замолчала Диофант, и с какими ошарашенными глазами переглянулись девочки, возражения это снимало. Мне даже показалось, что я ослышалась.

Миллион лей, святые небеса! Я задолжала Александру Бренту двадцать пять миллионов, ради которых готова чуть ли не в петлю залезть, а он сейчас вот так запросто готов выложить миллион лей ради своей мимолетной прихоти? Откуда такие бешеные, нереальные деньжищи у простого полицейского?

Впрочем, простым он не был. Он был сумасшедшим, потому что без каких-либо колебаний или сожалений отсчитал десять бордовых стотысячных банкнот и небрежно бросил их на столик, видимо, будучи совершенно уверенным в том, что Диофант даст согласие.

Я слабо замотала головой, но мистрис сделала жест рукой, давая понять — отказ не принимается. И я понимала, что иначе быть не может.

Миллион лей. Миллион лей за одну ночь со мной.

Ведь он увидит мое лицо. Святые, мне хочется умереть от одной только мысли об этом…

Небеса, что, что происходит? Что произошло? Что будет со мной?

— При одном условии — маску она не снимет, — пытаясь казаться спокойной, проговорила Диофант, кажется, еще не вполне отойдя от размера выложенной Троем за меня суммы. — Нам важно оставить ее личность в тайне.

Когда она брала купюры со столика, руки ее едва заметно дрожали.

— Ну, разумеется, — не слушая, Кастор Трой широко улыбнулся и поднялся с дивана, направляясь прямо ко мне. — Куколка, а, куколка, расскажешь, как тебя зовут?

Ты зажмурься и лети…

Лети — куда-то в бездну. Вниз. В темноту.

Моника, падай…

Тебе уже не выбраться…

— Никаких имен, офицер Трой… — проговорила мистрис, жадно пересчитывая красные бумажки, и пряча их где-то в области корсажа. — Вы же понимаете…

— Да ладно, пусть скажет, — он взял меня за руку и прокрутил вокруг своей оси. — Могу накинуть еще сотку.

— Ника. Девочку зовут Ника. И поосторожнее с ней, вы ее, пожалуйста, не попортите!

— Это уж как пойдет, — хищно ухмыльнулся Трой, а я чуть не взвыла волком — раздирающе и тоскливо. — Ника…

Пропустив меня вперед, он шел за мной, и, поднимаясь по лестнице, я каждой клеточкой тела чувствовала его взгляд. Разумеется, это был Кастор Трой и кто бы сомневался, что ему отдадут самые роскошные апартаменты во всем пансионате, оформленные каким-то именитым дизайнером интерьеров.

Но мне было вовсе не до того, чтобы разглядывать черные кирпичные стены и декоративные панно, футуристические светильники и пурпурный ковер на темном полу, а еще огромную низкую кровать с мягким бордовым изголовьем…

Раздражающий красный и стильный черный, преобладающие в колере спальни, ясно говорили, что она предназначена отнюдь не для отдыха.

Я замерла на ковре, словно сотканном из окровавленных роз, опустив глаза долу, не в силах не то, чтобы поднять взгляд — просто вдохнуть полной грудью, все еще до конца не веря в реальность происходящего.

Но он был реален, Кастор Трой был неумолимо, безнадежно реален, когда вольготно развалившись на оттоманке, сунул сигарету в уголок рта, и сказал: «Прикури».

Я беспомощно оглянулась по сторонам, и тут заметила на журнальном столике черный прямоугольник зажигалки. Яркое пламя танцевало в моих дрожащих пальцах, когда я наклонилась к Трою, ну и, само собой, я была не я, если б не выронила зажигалку, и она не завалилась далеко под оттоманку.

Поползав минут пять у Кастора Троя в ногах, я, слава небесам, наконец, нащупала матовый прямоугольник и извлекла на свет божий.

— Ты мне кое-кого напоминаешь, куколка. Очень, — заметил Трой и удержал меня за запястье, когда я, прикурив ему, хотела отойти. — Одну маленькую глупую девочку. Робкого зайчонка… Не знаешь, почему я в последнее время постоянно думаю о ней? Такая податливая и трепетная, так сладко пахнущая сливками и малиной… Интересная ты, куколка, правда. Не она, конечно. Но похожа. Чертовски похожа.

Вынудив меня опереться коленями и ладонями о прохладную кожу дивана, он опускает руку с сигаретой на мою спину, как на столик, и глубоко затягивается, откинувшись назад. Другой рукой Кастор Трой оглаживает мою попу и задирает юбку, обнажая бедра в чулках с подвязками и черные кружевные трусики.

Низ живота наполняется знакомой тягучей истомой, и я прогибаюсь еще сильнее — я практически легла грудью на его колени.

— Куришь? — внезапно спросил он, и поднес сигарету прямо к моим губам.

Шокированная до глубины души, я замотала головой. Вот уж что-что, а попробовать курить мне никогда в голову не приходило! Дисциплинированная и правильная Моника Калдер — такие вещи ни-ни!

— Попробуй, — велит Кастор Трой, и не подчиниться его гипнотическому голосу я не могу. — Видишь ли, куколка, я сторонник того, что в этой жизни нужно попробовать абсолютно все.

Держа пальцами левой руки сигарету, фильтр которой я обхватываю непослушными, немеющими губами, правой рукой он прикасается сквозь полоску трусиков к моему разбухшему, пульсирующему лону, и отводит кружево в сторону, глубоко погружаясь в мою влажную мякоть.

Закашлявшись от густого дыма, наполнившего мои лёгкие, и непривычного, крепкого запаха, я отворачиваюсь от сигареты, но контраст этих ощущений — мерзости табака и растягивающей сладости между моих ног сводит с ума. Неосознанно насаживаясь бедрами на его пальцы — они оказываются внутри меня. И Кастор Трой, ухмыльнувшись, протягивает мне виски и говорит «Запей!».

Нет! Я не стану! Ты меня не заставишь, ублюдок!

Но он, отхлебнув прямо из горла бутылки, прикладывается к моим губам.

Жгучая жидкость из его рта вливается в мой рот, обжигая горло и пищевод, растекается внутри меня янтарным огнем, запахом торфа, дыма, дерева, зерна, апельсина, моря и свежескошенной травы.

Пару мгновений Трой медлит, а затем что-то меняется в нем, и, до боли надавив на мой затылок, он не дает мне отстраниться. Его жесткие губы вбирают мои губы, а язык вплетается в мой рот, извивается по моим зубам и языку, как будто он упырь и хочет меня сожрать.

Слишком сильно — мне не выдержать.

— Невозможно… — хрипло говорит Кастор Трой, за волосы на затылке отведя мою голову назад и вглядываясь в глаза. — Сними маску… Сними эту блядскую маску!

Ты зажмурься и лети…

Он не должен увидеть мое лицо.

Не должен! Все не может стать настолько плохо.

Пару секунд я остаюсь недвижима, словно в каком-то ступоре, а затем вскакиваю и бросаюсь наутек.

Очевидно, что-то у меня в рассудке помутилось, не иначе, потому что Кастор Трой, как и всегда, очень легко, просто и с удовольствием ловит меня и швыряет на кровать. Распластывая меня по постели, он со всей дури наваливается сверху и, зубами ухватив кружево маски, дергает ее вверх, открывая мое лицо.

Ты зажмурься и лети на качелях до луны…

Ты зажмурься и лети на качелях до луны…

Пару секунд он медлит, тяжело дыша и лишь сильнее стискивая мои запястья своими стальными пальцами. Его зрачки наливаются багровым туманом, в котором мне суждено заблудиться, сгинуть безвозвратно…

Время в комнате словно замедляется, и несколько секунд текучими ртутными каплями скатываются в низ моего напрягшегося, сведенного судорогой живота. Его прикосновения, его глаза и его поцелуи — яд, и он для меня смертелен.

Смертелен. Но он разливается по моим венам, когда Кастор Трой сдергивает с меня перекрученную, задравшуюся юбку и рвет крючки корсета, с остервенением рвет на мне тонкие кружевные полоски трусиков, оставляя обнаженную, взмокшую, в одних черных чулках с фривольными красными атласными бантами на резинках.

Под одним только его взглядом мои соски наливаются и твердеют, и в самых кончиках отдается зудящая, ноющая боль, сковывающая мой живот и волглые складочки меж моих ног.

Выпрямившись надо мной, Кастор Трой стаскивает свою черную футболку и расстегивает ремень на джинсах. Его обнаженный торс, очевидно, можно рассматривать, как отдельный вид искусства — идеальные линии накачанных мышищ на животе потрясающе красиво и восхитительно гармонично переходят ниже.

Ниже, святые небеса…

Я чувствую его между ног. Чувствую мокрым пульсирующим лоном одуряюще-сладкую, вожделенную, сводящую с ума твердость его члена. Чувствую, какой он сильный и тяжелый — расплющенная по кровати, пытаюсь поймать хотя бы глоток воздуха между исступленными и гортанными, глубокими поцелуями, которыми он впивается не то, что в мой рот — в самое мое существо.

Комкая скрюченными пальцами текстурный алый шелк покрывала, я извиваюсь от похоти под Кастором Троем, как самка кораллового аспида во время гона, а он по моей шее опускается вниз, к грудям. До боли засасывая нежно-розовые ареолы, прикусывает острыми клыками соски, и, не в силах сдерживать мучительный стон, я прижимаю его голову к груди сильнее, и выгибаюсь навстречу, впиваясь ногтями в его раскаленное плечо.

Каждая клеточка моего изнывающего тела молит, кричит только об одном — получить его, насытиться им, захлебнуться им и долететь…

Долететь на качелях до луны.

До луны, где рдяными каплями чернил на белой бумаге тумана распустятся кровавые розы, аромат которых отравит мою душу, но это смертельное сплетение пышных соцветий останется со мной навсегда.

До луны, где я буду сплетаться в единое целое и двигаться в едином ритме с пугающим и ненавистным офицером Кастором Троем в атласной лавине постели, где он будет слизывать испарину с моей кожи, одной рукой сминая мои влажные груди, а другой надавливая и теребя скользкий от смазки бугорок у меня между ног.

До луны, которая под давлением десятка тысяч атмосфер превратится в маленький серебряный шарик, когда он войдет в меня резким, мучительным, болезненно-сладким и таким долгожданным толчком.

И когда шарик выпадет из моих ослабевших пальцев и запрыгает по мраморным ступеням зеркального замка, в котором я не смогла спастись от чудовища, которое рывками станет двигаться во мне, волны бесстыжего наслаждения внахлест пойдут одна на другую.

Все ближе и ближе к границе, и я чувствую подступающие к ресницам слезы, и боль вперемешку с наслаждением расцветают по моему телу причудливыми узорами, отталкивающими и восхитительными соцветиями оттенка кармина и буроватой радужки его карих глаз.

Все глубже, все неистовее, все острее Кастор Трой движется во мне, и я чувствую его каждым нервным окончанием, каждой стенкой, каждым миллиметром распаленной под его поцелуями кожи, в которую он с чувственной грубостью вдавливает сильные пальцы.

Мое сумасшедше колотящееся сердце уходит на багровый пик, чтобы заискриться и взбрызнуть мириадами кровавых огненных брызг, слившихся с его тугим горячим изливом в меня, в мое лоно, в самую мою суть, а потом выплеснуться в мои вены дивным нектаром, шелковистым наслаждением и пронизывающим заходящимся лунным светом.

Кастор Трой впечатывает в мои губы жгучий поцелуй и, крепко зажмурившись, я понимаю, что долетела.

Долетела до самой луны…

ГЛАВА 16

Епитимья

Я стояла напротив зеркала, абсолютно обнаженная. Холодные капли леденили кожу, но полотенце в душ я специально не взяла. Мне хотелось померзнуть. Хотелось остудить не только голову, но и тело.

Осторожно беру с постели приготовленные алые трусики из тончайшего и очень мягкого кружева. Никогда бы не подумала, что кружевное белье может быть таким удобным. Никогда бы не предположила, что в таком чувствуешь себя сексуальной, даже зная, что оно скрыто твоей одеждой.

Гипюровый бюстгальтер с узорчатой тесьмой составляет комплект к трусикам — такого пламенеющего цвета, что от него невозможно оторвать глаз. Как невозможно оторвать глаз от моей аппетитной груди, которую подчеркивает кружево и красный цвет. И никакой пуш-ап мне совершенно не нужен!

Дальше… Колготки. Знаменитые «Моншелье» с имитацией чулок. Нежные и лёгкие, как паутинка. Никакого сравнения с «Любавой». Никакого. До бедер капрон довольно плотный, но выше — совсем тонкий, с более плотными ажурными линиями, имитирующими подвязки, как будто на мои ноги и вправду надеты чулки.

Облизываю пересохшие губы и снимаю с вешалки платье.

Прямое, темно-коричневое, длиной ниже колена, с дурацкой тесьмой по подолу, толстыми пуговицами и нелепым воротником водолазкой.

И оно скрывает все.

Я как будто надела на себя мешок из-под картошки с прорезями для рук и головы. И стала обычной Моникой. Дурнушкой Моникой Калдер, которую в школе дразнили Мадам Флюгер и которая на все сто процентов была уверена, что в этой жизни она едва ли достойна чего-то хорошего.

Идеальный архивный работник. Скромная серая мышка, выглядящая совсем уж жалко на фоне уверенных в себе и раскованных подруг.

Но я помню, что под этим платьем. Ни на мгновение я не забуду, что под ним. Как ни на мгновение не забуду ту ночь, перевернувшую мой мир.

— Моня, а я тут яичницу с беконом поджарила! И кофе заварила! Ясочка моя, глотни кофе — он тебя взбодрит!

Бросив взгляд на наручные часы, понимаю — одевалась слишком долго и времени, чтобы позавтракать, у меня уже нет. Поэтому яичница и гренки в расписной тарелке, дожидающиеся меня на обеденном столе, так и остаются нетронутыми.

На кофе его тоже, к сожалению, нету. А жаль, бабушка варит превосходный кофе!

Единственное, что я действительно могу себе позволить — это залпом выпить стакан апельсинового сока.

— Бабуль, таблетка! Кладу ее вот тут, рядом с чайником — ты сразу заметишь. Не забудь, пожалуйста выпить ее в обед! На всякий случай я поставила на твой телефон напоминание. Это «Теагаст», который тебе доктор Румкорф прописал. Очень хорошие таблетки, но, чтобы они подействовали, ни в коем случае нельзя пропустить даже один прием!

Да, именно так и было написано в инструкции — таблетки на основе вампирской крови имели накопительный эффект и важно было строго соблюдать дозировку. Они действительно обладали мощным действием, сродни волшебному. Бабушка принимала их всего три дня, а результат уже был налицо.

— Да помню я, помню я про «Теагаст», ты из меня совсем безумную старуху-то не делай, — усмехнулась бабуля, а потом внезапно накрыла мою кисть своей мозолистой ладонью. — А еще я помню, что стоили они очень дорого. Монечка, откуда ты взяла такие деньги?

— Ну, бабуль! Я ж тебе рассказывала — я теперь дополнительно работаю секретарем помошника комиссара, а еще мне выдали премию!

— Нет. Дело не в работе, Моня. Что-то в тебе поменялось. Я чувствую…

Кастор Трой с сигаретой в пальцах, развалившись, восседал на оттоманке, откинув голову назад, а я, обнаженная, лежала у него на коленях, глядя снизу вверх. Мои распущенные волосы рассыпались по его коленям по каретке — их было так много, что, казалось, ими можно набить целый диван. Выпуская дым в потолок, Трой перебирал их и гладил, как хозяин гладит любимое домашнее животное — кошку или собаку, думая о чем-то своем.

Мне не хотелось знать, о чем он думает. Мне хотелось уйти, спрятаться, скрыться, оказаться подальше от него, потому что я не просто чувствовала, я знала — я присутствую в его мыслях, но ничего хорошего мне это не сулит.

— Что у тебя с Тернером? — внезапно спросил Трой, даже не соизволив опустить на меня взгляд.

— Ничего, — мои плечи вздрогнули, и вряд ли это можно было расценивать как пожатие. — Совсем ничего…

— Не ври, — Кастор опустил хищно растопыренную ладонь прямо на мое лицо, как будто оно было маской, которую он вознамерился снять. — Только не мне, Моника. Ты даже себе не представляешь, насколько это может быть опасно — пытаться солгать мне.

Он медленно прошелся пальцами по моим скулам и глазным яблокам, по линии носа и по губам, распухшим от его поцелуев. Он подавлял меня, но в то же самое время я с ужасом почувствовала, как мое расслабленное, безвольное, сладко-ноющее тело отзывается на него и его прикосновения.

«Ничего…» — одними губами повторила я, они скользнули по его ладони, и я с трудом удержалась от того, чтобы поймать его указательный палец губами.

— Что ж, тем хуже для тебя, — уголок его рта дрогнул в его характерной, половинчатой ухмылке. — Придется начинать с нуля, но ты способная девочка, справишься. Я в тебя верю.

— Что? — я попыталась подняться, чувствуя себя в таком положении слишком уязвимой, но он не дал. — Что?

— Все очень просто, зайчонок. Ты должна уложить в постель Его Высокопреосвященство Коула Тернера. Заставить его нарушить свой идиотский обет, — глубоко затянувшись сигаретой, проговорил Трой, а я не поверила своим ушам. — Снять с безымянного пальца кардинальский перстень.

— Нет, это абсолютно исключено! Я не…

— Ш-ш-ш, — опустив взгляд на меня, Трой приложил палец к моим губам и я замолчала, ужаснувшись его взгляду. — Маленькая заинька попала в капкан. Жалко бедную крошку, ну просто до слез! Но мне действительно нужно, чтобы ты это сделала. А если мне что-то нужно, то… Ну ты поняла, да? Без вариантов. Нет, вариант, что ты откажешься, конечно, есть, но тогда придется отдать тебя на растерзание этим долбанутым нравственникам. Будут публично судить за проституцию, что-нибудь отрежут. Ты ж их знаешь — их хлебом не корми, дай что-нибудь отрезать… Мне правда не хочется, чтобы тебя покалечили, золотко. Ты мне веришь?

Он был сумасшедшим. Кастор Трой был сумасшедшим — теперь я точно это знала.

Уложить в постель Коула Тернера. Я даже произнести вслух это не смогла, настолько диким и ужасающим это казалось.

Плясать под дудку Троя…

Я — его вечная кукла, послушная марионетка в его руках. Хозяин дергает за ниточки, а игрушка выполняет разные па. Но то, что он задумал на этот раз, сродни тому, чтобы бросить куклу в топку…

— Я расскажу, что вы… ты посещаешь бордели, и тогда нравственники будут судить тебя самого… — тихо проговорила я. — Ты сам — полный беззаконник, но и на тебя можно найти управу!

— Вот честно, зай, я даже пробовать тебе не советую.

Я думала, Кастор разозлится, но вместо этого лишь только его позабавила.

— Это нереально, — усмехнувшись, я покачала головой, вспомнив запах озона и хвои, бархатную черную обивку под пальцами и два Северно-ледовитых океана. — Его Высокопреосвященство не нарушит обет.

— Нарушит. Ради тебя, — Кастор Трой склонился прямо к моему лицу.

— Зачем тебе это? — прошептала я.

— Зайчатам, которые слишком много хотят знать, отрывают ушки, — склонив голову набок, Кастор Трой прошептал прямо в мои губы. — Его Высокопреосвященство, наш праведный железобетонный кардинал уже хочет тебя трахнуть, зайчонок, поверь. На самом деле… не хотеть просто невозможно.

И он впился в меня, вдыхая привкус крови, терпкого табака и бесстыдного желания, которое я контролировать не могла.

— Ба, я опаздываю, как не знаю кто! Все со мной в порядке, честное-пречестное слово! — нарочито веселым голосом говорю я, целую ее в прохладную вялую щеку и, накинув свое пальтишко, вихрем сбегаю по ступенькам лестницы.

По покрытым ледком лужам бегу на остановку троллейбуса. Жаль, вот только от самой себя мне не убежать…

В холле полицейского отделения непривычно многолюдно — кажется, что-то происходит. Или должно произойти…

Мне это не нравится — сразу возникают мысли, что это по мою душу — Трой все-таки меня сдал и сейчас…

— Никки! С ума сойти, Никки, дорогая моя! Я так скучала!

Оборачиваюсь, а навстречу мне уже спешит с распростертыми объятиями вернувшаяся из «санатория» (а точнее, с самого дорогого курорта в мире!) загоревшая и необыкновенно похорошевшая Фелиция Виклер.

Обдав запахом дорогих духов, горячо расцеловывает в обе щеки, щебеча что-то, положенное в таких случаях, а я, как всегда, поражаюсь ее вкусу и умению одеваться строго, но при этом необыкновенно сексуально. Нравственникам — не прикопаешься, но глаза отвести сложно.

Вот и сейчас — на ней стильный брючной костюм, которого я раньше не видела, явно грацаяльского производства.

Оно и неудивительно — Грацаялла задает мировые тренды моды, а Фелиция просто обожает шоппинг. После того, как получила наследство, она решила полностью обновить свой гардероб, поэтому каждые выходные до изнурения таскала меня по дорогим бутикам, сваливая в примерочную все, что несли ей услужливые продавцы, и заставляя меня комментировать каждый образ.

А потом мы ехали в такси, я — совершенно разбитая, а Фели — необыкновенно довольная, с целым ворохом бумажных фирменных пакетов.

— Ты только посмотри, что я привезла тебе из Грацая… Беббиджа (где по легенде находился санаторий)! Там сейчас все носят — это последний писк моды! После последнего показа Андрелони и Капуто все просто с ума по таким сходят! Примерь!

И она достала из сумочки красную клетчатую кепи с ужасающей величины помпоном. Я лично видела фото с последнего показа Андрелони и Капуто, и слушала его подробный разбор — ничего, даже отдаленно похожего на этот довольно странный головной убор там не было.

— Тебе подойдет! Примерь, примерь скорее, я не отстану!

Не слушая моих слабых возражений, Фели при всем честном народе нацепила на меня это уродище, и, вытащив из сумочки карманное зеркальце, принялась показывать мне мое отражение и бурно восхищаться.

Как же мне к лицу!

По моему скромному мнению, эта кепи больше подошла бы какому-нибудь грацаяльскому дедушке, в молодости выступающему клоуном на арене цирка, но напор Фелиции был таким сильным, а ее восхищение таким неподдельным, что я замешкалась и засомневалась.

А в следующее мгновение увидела Его Высокопреосвященство Коула Тернера, но не одного, а в сопровождении других высоких нравственных чинов, а так же самой офицера Гурович. Скользнув по мне взглядом, Тернер отвернулся, а я поспешила сдернуть с волос клоунскую кепи.

Фелиция была моей подругой, всегда за меня переживала. Наверное, очень некрасиво думать плохо о друзьях, но немного странно, как она, с ее безупречным вкусом, будучи на шопинге в столице мировой моды, выбрала для меня вот это…

— Ты знаешь, по какому поводу сбор? — чтобы перевести тему, поинтересовалась я у Фелиции, вежливо поблагодарив за подарок и спрятав кепи в свою сумку.

— А ты как думаешь? — выгнула бровь она. — Опять нравственники решили провести показательное выступление, а то вдруг мы все забыли, что может грозить за попрание норм морали! Вроде пресса будет, и телевиденье тоже. Послушай, а это правда, что ты теперь работаешь помощницей Кастора Троя? Я просто ушам своим не верю! Ты должна рассказать мне все!

— Прямо сейчас?

Холл в нашем первом полицейском отделении очень большой, современный, с галереей по второму этажу и мраморным полом, плиты которого выложены в герб полиции. Весь личный состав вкупе с гражданскими сотрудниками выстроился по периметру помещения, и нам с Фели досталось очень нехорошие места в первом ряду.

Происходящее меня настораживает, откровенно не нравится, очевидно, что пугает. Уж лучше бы на галерее второго этаже стояли, подальше от досточтимой верхушки нравственников, среди которых я вижу и Шенка. Присутствие комиссара окончательно и бесповоротно не в добру.

Сквозь стену из стекла ярко светит мартовское солнце, но тем хуже предчувствие чего-то страшного и неотвратимого. На самый центр образовавшегося пространства черные мрачные нравственники выводят мужчину в белой больничной рубахе.

Он обрит налысо, поэтому я не сразу узнаю в нем Мистера Конский Хвост из клуба «Малиновый Вихрь». Того самого, который хотел заплатить мне за приват, и от которого я сбежала в туалет.

Конский Хвост (который сейчас уже похвастаться такой шевелюрой не мог) держался прямо и был достаточно спокоен, но я видела, как трясутся кончики пальцев его левой руки.

И тогда Его Высокопреосвященство Коул Тернер выступил вперед и заговорил, и голос его, холодный, бесстрастный, похожий на ударяющиеся друг о друга осколки льда, был хорошо слышен во всем холле.

— В стране, где безнравственность стала угрозой национальной безопасности государства, мы не можем больше закрывать глаза на беззаконие. Масштабы нарушения нравственных стандартов превысили все возможные пределы. Вампирское сообщество во главе с князем Константином Леоне, исповедующее нормы цивилизованной жизни, не в состоянии эти нормы защитить. Главными нашими ценностями были и остаются конфиденциальность, безопасность, достаток, закон, мир, порядок, духовность, верность, семья и наша вера, без которой нет справедливого и процветающего общества. И попрание этих ценностей мы рассматриваем, как попытку выступить против самого государства. Этого человека зовут Дейвис Шеринг, и он осквернил высшую ценность — свою семью — подлой, грязной, неоднократной изменой собственной жене. Именем Каина и Лилит я налагаю на него епитимью, которая ждет любого, кто нарушит нормы морали нашего общества.

Дальнейшее было видно не так хорошо из-за пластикового полога мобильной операционной, которую суровые нравственники с непроницаемыми лицами выкатили в центр холла. И все-таки разобрать, что там происходило, было возможно.

Шеринга, который и не думал сопротивляться, уложили на стол и надели на его лицо маску. Взгляд мужчины затуманился, после чего, вдохнув еще пару раз, мужчина закрыл глаза. Врачи в синих шапочках, похожих на шапочки для душа, с лицами, которые были полностью скрыты масками, склонились над ним с отливающими никелем инструментами, практически закрыв его собой.

Наверное, хорошо, что с нашего с Фелицией угла обзора не было видно, что именно они делают…

Я обратила внимание на нескольких людей с бейджами «Пресса» на синих ланъярдах, которые щелкали затворами фотоаппаратов, а затем посмотрела на Коула Тернера.

Он стоял, заложив руки за спину, немного поодаль от остальных нравственников, в своем черном кителе без каких-либо знаков отличия — безупречный, и абсолютно прямой, вызывая не то, что страх — какой-то суеверный трепет.

И тут я заприметила взгляд, которым на него смотрела полноватая офицер Гурович — в нем были обожание и восхищение, не свойственные этой женщине.

— А Гуровичиха-то, похоже, по Его Высокопреосвященству слюни пускает, — в самое ухо шепнула мне бесстрашная Фелиция Виклер. — Только вряд ли этой коряге что обломится, Тернер — не мужик, кремень!

Я бы со страху умерла говорить такое здесь и сейчас, рискуя быть услышанной — а ей хоть бы хны!

Да, Фели, ты права. Та слабость, которую он себе позволил со мной, сделала его еще более непробиваемым, еще более железобетонным, еще более ревностно соблюдающим жестокие догматы веры.

Даже думать жутко о том, что велел Кастор Трой. О чем до этого говорила Сабина Альмади…

Уложить его в постель?

Даже слабая попытка станет самоубийством.

Поэтому, похоже, это я в скором времени буду лежать под маской для наркоза под объективами фотоаппаратов репортеров и молчаливыми взглядами, а безликие врачи в смешных шапочках склонятся надо мной, чтобы лишить какой-нибудь части тела или органа.

Впрочем, скорее всего, епитимья, которую наложит на меня Коул Тернер, будет более суровой, чем кара Дейвиса Шеринга, каталку с которым нравственники в такой же черной, как и у кардинала, форме, вытолкнули из-под пластикового полога и провезли под нашими глазами к выходу.

Левая рука мужчины заканчивалась аккуратно перебинтованной культей.

Кисти руки у него уже не было.

ГЛАВА 17

Маленькое черное

— Итак, моя Мисс Тихоня, я жду! Жду очень подробного, пространного и красочного рассказа об офицере Трое! Уж ты-то по-любому смогла теперь что-то эдакое высмотреть! Правда, что он выбивает из обвиняемых показания, избивая их обернутой в полотенце бутылкой с водой? Он посещает вампирские суаре, или все-таки равнодушен к крови? И главное, главное, главное! Ты видела хоть одну его девушку? Мне дико интересно, какой у него вкус на женщин!

Сразу после получения наследства Фели затеяла в своей квартире грандиозные изменения с полной перепланировкой. Я еще не была у нее в гостях после ремонта, хоть он и закончился два месяца назад — она обещала позвать, однако все время сетовала на недостаток времени.

Но после работы она притащила меня к себе чуть ли не силком. Я была поражена тем, как преобразилась ее довольно старое и заставленное вещами жилище. Нанятый Фелицией новомодный дизайнер потрудился на славу, сотворив чудесный светлый интерьер с яркими лимонными, бирюзовыми и розовыми акцентами. В каждой мелочи — от настенных панно до яркой мебели чувствовался современный стиль и неповторимая женственность.

Я сидела в гостиной с чашкой какого-то травяного чая в руках, а раскрасневшаяся Фели все таскала и таскала на диван платья и костюмы, юбки и блузки, которые она приобрела на шопинге в Грацаяле.

— Какое платье, какое платье, Никки! Андрелони и Капуто, это прошлогодняя коллекция, поэтому урвала с бешеной скидкой! Ну и что, что прошлогодняя, ты посмотри, как сделано! Какая ткань, лекала, отстрочка! Умереть можно! Сидит, как влитое! Ну, Никки, тебе не интересно, что ли? Идет мне, глянь? Красиво? Нравственники же не придерутся, правда? Не полнит?

Платье миди с цветочным принтом и юбкой-солнце Фелицию не полнило, наоборот, она в нем была чудо, как хороша, и, похоже, хорошо осознавала это — слишком уж с удовольствием, напоказ крутилась перед зеркалом.

— Посмотри, вот тут у меня точно жир не торчит? Прям вот точно-преточно? Ну, так что там Трой, чего ты молчишь-то? Это правда, что он заставляет тебя бегать ему за кофе по три раза на дню и стирать свои рубашки?

— Правда, — односложно ответила я, гладя кошку Фелиции — вислоухую Налу, которая, запрыгнув ко мне на колени, настойчиво принялась пихать меня лбом о ладонь.

— Вот сволочь! Но, надо признать, сексом от него так и прет! Как думаешь, какой он в постели? Ой, хотя кого я спрашиваю, нашу Мисс Недотрогу? Да уж, повезло тебе, по крайне мере, можешь быть спокойна, что он не станет к тебе приставать. Наверное, он специально тебя в помощницы и выбрал, чтобы не мешать секс с работой. А ведь говорят, в постели Кастор царь и бог… Может быть, я бы даже и попробовала… Каких же он любит? Раскрепощенных или, наоборот, поневиннее? — Фел сбросила платье от Андрелони и Капуто, и принялась натягивать какие-то умопомрачительные серебристые брюки, тоже от известного модельного дома. — Как думаешь, не слишком в обтяжку для Его Высокопреосвященства?

И, если весь предыдущий монолог Фелиции Виклер вызывал во мне смешанные эмоции, последняя фраза заставила вздрогнуть.

— В смысле для Его Высокопреосвященства? — закусила губу я.

— Боже мой, ну уж точно не в… каком-то таком смысле! — закатила глаза Фелиция. — В таком смысле пусть вон Гуровичиха за ним бегает, она явно не прочь. Забавно было бы, кстати, посмотреть как он ее отошьет — этой стервозе не помешало разбитое сердце. Ну, Никки, ну ты чего, с Луны свалилась? Сегодня же наш бывший комиссар Дрезднер устраивает торжественный прием для всего личного состава в честь своего ухода на пенсию! Хочет со всеми попрощаться и все такое, или что там обычно делают в таких случаях… Вот я и хочу пойти в этих брючках, пусть Кастор Трой полюбуется, главное, чтобы Тернер не придрался! А то мне уже успели напеть, он чего-то прям зверствует в последнее время. Злится, что не накрыл тот бордель в Амнтоне, наверное.

— Как прием? Вроде бы времени уже довольно много прошло с ухода Дрезднера…

— Ну, я откуда знаю? Может, денег у него банально не было, или еще что? Погоди, а я что, тебе не говорила? Божечки, Никки, моя бедная Никки, я напрочь забыла! Мне еще две недели назад сказала Амалия, и велела тебе передать! Кеньяр-Латур, 46В, сегодня в восемь! Вот я балда!

Фелиция весело рассмеялась, хлопнув себя по лбу, а я нахмурилась.

Мне ведь не обязательно идти, правда же…

— Слу-у-у-ушай, Ник, у меня идея! — Фелиция аж подпрыгнула перед зеркалом, после чего на эмоциях подскочила ко мне и схватила за руки. — Там же и Итан Энглер будет! В неформальной обстановке подойдешь к нему, признаешься, отдашь свое письмо! Мы сейчас принарядим тебя, будешь просто отпад, он глаз отвести не сможет!

А ведь она права… В неформальной обстановке проще подойти к интересующему мужчине…

Гораздо проще.

Но только не если этот мужчина — фанатичный кардинал, только сегодня наложивший жестокую епитимью на мужчину за разврат.

Гладя шелковистую шерстку кошки, я размышляла об этом всерьез, и тут до меня дошло, что я совершенно не думаю об Итане Энглере.

Которого так любила. Которому посвящала стихи.

Более того, я в этот момент абсолютно не думала о Касторе Трое, который держал в руках ниточки, позволяющие управлять мной.

Только о Коуле Тернере. Только о его холодных, холодных глазах.

— Интересная идея! — я улыбнулась Фелиции. — А как бы мы могли меня принарядить?

Возможно, я действительно ничего не понимала в моде, но из трех своих старых платьев, что принесла Фели на выбор, мне не понравилось ни одно.

Первое — трикотажное, какой-то непонятной зебрино-геометрической расцветки, а повернувшись к зеркалу спиной, я и вовсе увидела прямо у себя на попе какую-то черную дыру — так вот неудачно лег принт.

Второе — белое, с огромным воротом, украшенным пушистыми перьями, как будто я знатно поживилась оперением какого-нибудь несчастного лебедя.

Третье — красное, представляющее из себя какие-то странные сплетения — то ли национальный индейский наряд, то ли что-то из колбасных сеточек.

Мало того, при всех этих недостатках все три платья явно были мне малы в груди и бедрах и большеваты в талии.

— Так, значит, в белом пойдешь! — как само собой разумеющееся заключила Фел, взбивая пальцами перья на вороте. — Я три года назад его тоже на распродаже брала, оно очень модным считалось, перья были просто самый писк! Ну, в груди маловато, ничего страшного! Прости, больше ничего предложить не могу, Ник, я действительно не люблю, когда мои вещи кто-то надевает… А это платье ты можешь себе потом забрать — дарю! Тем более, ты в нем такая милая, невинная и чистая, ну просто ангел… Вот еще накидку можно вязаную, если плеч стесняешься. Итан будет покорен! Сейчас я тебя по-быстрому накрашу, перышки сделаем — это очень модная прическа… Ой, а что это на тебе? Господи…

Я бросила с себя «лебяжье» платье, и принялась натягивать свое, коричневое, в то время, как рот Фелиции, только что обратившей внимание на мое нижнее белье, округлился.

— Нет, — сказала я очень спокойно и, подхватив сумку, направилась к выходу. — Спасибо, я как-нибудь разберусь сама. Можешь не провожать.

Времени до восьми часов оставалось не так много, а мне еще нужно было успеть в торговый центр «Мегаторг», где я всегда покупала одежду.

А впрочем… Почему именно «Мегаторг»? Вещи там хоть и дешевые, но не самого лучшего качества, поэтому я всегда отдавала предпочтение ему.

Я не потащусь на другой конец города в этот душный, вечно забитый снующими, как муравьи, людьми, вот что!

Я поеду… на Виа Орелин, про которую столько слышала, но где ни разу не была, тем более расположена она всего-то в двух остановках отсюда. Ведь я могу себе это позволить.

Могу позволить хоть раз в жизни купить платье, не глядя на ценник!

Ведь я заплатила за это…

Роскошная крытая галерея, где были расположены самые элитные и изысканные бутики, изнутри больше напоминающая огромный готический собор, поразила меня яркими сверкающими витринами, на которые разбегались мои непривычные к такому великолепию глаза.

Растерявшись посреди среди всего этого изобилия, я страшно стеснялась войти хоть в один салон, уже начиная тихонько тяготеть к торговому центру «Мегаторг». Все-таки Виа Орелин не для таких, как я, мне бы чего попроще…

Я медленно побрела к выходу, в душе ругая себя за слабость, за то, что не смогла пойти до конца. Может, мне вообще не нужно ехать на этот прием? Что я там буду делать? Да у меня просто-напросто духу не хватит совершить то, что задумала… Надо ли вообще это совершать?

И тут словно луч света пробился сквозь арки и стекла крыши галереи, и упал на одну из витрин, как будто указывая мне дорогу.

Я увидела его.

И все сразу встало на свои места.

Это было не просто платье на манекене — это был продуманный завершенный образ с туфлями, сумочкой и даже украшениями.

Единственное, что могло отпугнуть меня от него — какая-нибудь мегера-продавщица со злобным взглядом из серии «Вещи в нашем бутике не для тебя, убогая чернь»!

Но консультантом в этом бутике оказалась необыкновенно милая рыжеволосая девушка, что удивительно, вампир. Она обрадовалась мне совершенно искренне и даже принесла прямо в примерочную кофе по-арабски и эклеры.

И, если до этого меня одолевали сомнения, то эклеры стали последней каплей, и я поняла, что неизбежно попаду на прием к Дрезднеру.

Сегодня звезды сошлись.

Первой неожиданностью для меня стало, что по указанному адресу оказался не, как я ожидала, какой-то ресторан или, может быть, кафе, а целое поместье с огромным домом, поражающим воображение своим размахом и великолепием.

Искренне уверенная, что куда-то не туда приехала, я хотела было ринуться вслед за разворачивающимся такси, но улыбчивый охранник у ворот остановил: «Постойте! Вы на прием к сеньору Дрезднеру?».

Обалдело кивнув, я расстегнула свою маленькую сумочку для досмотра. Как-то не подозревала я, что наш старый комиссар живет на такую… хм… широкую ногу.

Второй охранник, улыбаясь еще ослепительнее первого, проводил меня к особняку, с трогательной заботливостью передав на руки лично Жевре Дрезднеру и его очень приятной пожилой супруге.

Бывший комиссар поразил меня окончательно, назвав по имени, заключив в отеческие объятия и лично сопроводив в большую роскошную гостиную, обставленную в истинно викторианском стиле.

Я даже голову задрала, разглядывая богато декорированный потолок и стены, украшенные орнаментом и массивными деревянными панелями. Акценты из золота и латуни оживляли палитру, построенную на сочетании насыщенного оттенка бургундского с сине-зеленым. Светильники в форме куполов, текстильные абажуры и оливковые деревья добавляли уюта.

В то время, как я разглядывала интерьер, все собравшиеся разглядывали меня, и вот тут-то меня и настигла вторая неожиданность, так как одними сотрудниками полицейского отделения собравшееся здесь общество не ограничилось.

Я сразу обратила внимание на статного вампира в темно-синем костюме с кроваво-красным нагрудным платком. От него просто невозможно было оторвать взгляд — мощная энергетика буквально исходила волнами. Темные волосы с легкой проседью, чеканный профиль и холодные голубые глаза, в которых мне почудилось что-то знакомое…

Чуть было не ахнув во весь голос, я поняла, что вижу перед собой самого Светлейшего Князя Темных Его Сиятельство Константина Леоне.

Наверное, даже не знай я, что Его Сиятельство и Его Высокопреосвященство — родные братья, все-таки смогла догадаться об их родстве. Тем более Коул так же присутствовал здесь, правда без всей своей братии, а, главное, без сестры Гурович и каноника Пагана. Поэтому я могла хоть и украдкой, но сравнительно спокойно сравнить. Они с Леоне были похожи — этого невозможно отрицать, но в то же время были разными, как небо и земля.

Насколько напоказ открытым, держащим себя с вальяжной уверенностью был Константин, настолько неприступным выглядел в своем наглухо закрытом кителе Коул.

Леоне блистал остроумными шутками, собрав вокруг себя всех дам, которые в буквальном смысле слетелись к нему, как пчелы на мед, в то время как Тернер молча держался в стороне.

Князь умел притягивать к себе людей, быть обаятельным и ослепительно улыбаться, в то время как кардинала все обходили стороной, и на непроницаемом лице невозможно было разглядеть и тени эмоций, не говоря уже об улыбке.

Зато кто широко ухмыльнулся при виде меня, так это Кастор Трой. Помощник комиссара оглядел меня с ног до головы, благо, что не подошел, вернувшись к какому-то, видимо, очень важному разговору, как будто ему до меня и вовсе дела нет.

— Никки, ты все-таки пришла! Идем к нам! — как ни в чем не бывало, Фелиция Виклер подцепила меня под локоть, чтобы увлечь к небольшой группке таких же офисных сотрудников, среди которых почему-то затесался Итан Энглер. — Платье, конечно, миленькое, но черный выглядит траурно и тебя старит…

Я знала, что нет. Черт побери, я знала это! Это был наряд моей мечты — маленькое черное платье, в котором я, впервые, наверное, в своей жизни, чувствовала себя на все сто.

— Итан, а тебе как наряд Моники? — поинтересовалась Фели, как-то странно, я бы сказала, интимно прикасаясь к кисти его руки. — Не находишь, что скучновато?

— Не знаю, я как-то не задумывался об этом, — проговорил Итан Энглер, даже не взглянув на меня.

— Ай-яй-яй, Итан, как ты можешь быть таким жестоким? — Фел погрозила ему пальчиком. — Наша бедная Никки, может быть, специально наряжалась для тебя, а ты даже оценить не соизволишь?

— Не соизволю, — даже с какой-то брезгливостью покачал головой Энглер, не сводя глаз с Фели. — Я лучше сегодня буду любоваться на тебя!

На моих глазах девушка, которую я считала подругой, заигрывала и флиртовала с парнем, который мне нравился, и которому я хотела признаться в любви, а мне…

Мне было все равно. Что, похоже, всерьез сбивало Фелицию с толку. Кажется, она ждала от меня волнения, подступающих к глазам слез, трясущихся рук, и отсутствие всего этого заставляло ее с удвоенной силой взяться за Итана. Который, похоже, уже просто таял от ее чар.

Откусив от муссового пирожного, я положила его обратно на поднос. И хотя вкус медового бисквита, ванильного мусса, кисловатого брусничного конфи и зеркальной глазури был потрясающим, мне кусок не лез в горло.

Бокал шампанского взяла только лишь затем, чтобы ощутить холод запотевшего стекла.

— Не понравилось? А на мой взгляд, очень даже неплохо. Как и положено, букет раскрывается слой за слоем. Сквозь аромат жареного миндаля постепенно пробиваются яркие грейпфрутовые ноты, подчеркнутые сладостью ревеня и пикантностью специй. Первоначальная энергия букета переходит в богатую, сочную роскошь, а затем происходит последняя вспышка вкуса. Она трепещет и замирает в послевкусии оттенками сахарного клена и лакрицы. Не свежая артериальная кровь сосуда, конечно, но что-то в этом есть…

Словно во сне я вижу перед собой самого светлейшего князя Константина Леоне с шампанским в холеных пальцах. Наши бокалы, издав слабый хрустальный звук, соприкасаются, и я делаю глоток.

Вспышка вкуса — все, как он сказал. И яркие голубые глаза князя.

Он красив, как бог. Значительно красивее Коула Тернера.

А, может быть, порочнее? Он просто раздевает меня глазами, совсем как Кастор Трой…

— Ваш брат не одобряет алкоголь, — это как будто говорю не я — абсолютно чужой девичий голос, хрипловатый, мелодичный.

На мгновение Константин Леоне удивленно приподнимает бровь, а я поздравляю себя с тем, что вот так запросто проболталась о том, что, очевидно, известно немногим. Впрочем, я — явно не та, кто сможет вывести его из равновесия.

— Живую кровь он тоже не одобряет, — ослепительно и жутко улыбается Леоне. — Мой брат в принципе довольно скучный тип. Даже удивительно, что его мнение вас так волнует…

— Моника, — называю себя, заканчивая фразу князя. — Я слышала, что его мнение волнует сейчас многих…

— Мисс Моника Калдер, я так понимаю, — улыбка у Константина Леоне обаятельная, но глаза холодные и жестокие. — Наслышан, правда, представлял себе вас несколько по-другому… Впрочем, вы вполне соответствуете образу девушки, из-за которой наследник уважаемого клана Росси оказался в тюрьме по обвинению в изнасиловании. Более того, я бы даже сказал, превосходите… все ожидания. Какой у вас сорт? Фита?

Итан Энглер, Фелиция Виклер и остальные смотрят на нас с князем с восхищением и благоговением — еще бы сам Его Сиятельство Леоне заговорил со мной. Но они просто не понимают, что этот хищник слишком крупен, и сожрать он меня может в два счета.

— Дигамма, — обреченно отвечаю, понимая, что скрывать свой элитный сорт крови от князя вампиров смысла не имеет.

А Константин Леоне у всех на глазах интимно склоняется ко мне и вдыхает в миллиметре от моего виска. Я чувствую его тревожащий прохладный запах, а затем поверх плеча князя натыкаюсь на взгляд Коула Тернера.

— Да, чистейшая дигамма, — обдав мою шею прохладным дыханием, заключает князь. — Потанцуете со мной, Моника?

Сердце уходит в пятки, но я ставлю бокал с недопитым шампанским на поднос проходящего мимо официанта и стараюсь, чтобы это прозвучало скромно, без вызова.

— Это огромная честь для меня, Ваше Сиятельство. Но это невозможно.

— Что ж… Значит, в другой раз, — улыбается Леоне, который не выглядит разочарованным или разгневанным — наоборот, странно довольным.

«Отказала! Отказала самому князю!» — несется по гостиной, а у Фелиции Виклер такие круглые, как у совы, глаза, что мне на мгновение становится смешно.

А потом где-то на периферии моего сознания звучат первые аккорды мелодии, и я понимаю, что пора.

Пора прыгнуть с высокого обрыва в ледяную воду.

ГЛАВА 18

По тонкому льду

В разрушенном замке былых королей

Дженни танцует с призраком…

— Ваше Высокопреосвященство, не откажете?

Нет, этот мелодичный голос с низкими хрипловатыми нотками точно принадлежит не мне. И протянутая ему тонкая кисть руки с золотым браслетом-цепочкой и идеальными розовыми ноготками — тоже не моя.

Это не я у всех на глазах через весь зал подошла к Коулу Тернеру. У зашуганной Мадам Флюгер просто не хватило бы на это смелости…

Но ее больше во мне нет, она умерла пару ночей назад, а вместо нее родилась чарующая Моника Калдер, которой даже непробиваемый Коул Тернер не сможет сказать «Нет».

Не сможет, несмотря на то, что это идет вразрез со всеми догмами нравственников. Несмотря на то, что сейчас я фактически бросила всем присутствующим здесь вызов. Несмотря на его слово кардинала, что больше никогда в жизни он не прикоснется ко мне.

И будто в замедленной съемке, будто в каком-то сне, в абсолютном отрыве от реальности я чувствую его руку в кожаной перчатке, которая сжимает мои пальцы и переплетает их со своими.

С тем, кого обрела, с тем, кого потеряла —

С тем, кто любит ее больше всего на свете…

Под призрачные нити музыки, которая пронизывает пространство, он выводит меня в центр, а все, собравшиеся в зале, образуют заинтересованный и слегка шокированный круг.

Мои черные лакированные туфли на очень высоких каблуках, а поэтому мое лицо оказывается почти вровень с его лицом. Его взгляд скользит по моему локтевому сгибу — тому самому месту, где, благодаря его чутким пальцам, не осталось и малейшего шрама от укуса Дино Росси.

Скользит по моему обнаженному плечу вверх, по шее, по подбородку, губам и, словно загипнотизированный, останавливается на моих глазах.

Я ощущаю его руку в перчатке на своей талии и четко осознаю то небольшое расстояние, которое нас разделяет.

Оно разделяет.

Но не значит ничего, потому что я осязаю его так ярко, так полно, что от нахлынувших эмоций сердце готово разорваться.

Трепетные аккорды и эмоциональный надрыв в голосе певицы стирают грани между музыкой и жизнью, между мной и им, и все, что нас окружает, незаметно уходит в какую-то параллельную вселенную.

В реальности остается только он и я. Только соприкосновения, в которых так много смысла и чувственности. Только ткань моего платья о его китель. Только его синие, похожие на ледники, глаза, которые меня не отпускают. Только парные шаги и движения настолько в такт, как будто мы с ним сливаемся и перетекаем в единое целое, предугадывая не то, что жесты, мысли друг друга.

Медленно. Гораздо медленнее, чем того следует.

Раз-два-три-раз-два-три по тонкому-тонкому, хрупкому и очень скользкому льду, который может проломиться в любую секунду, чтобы бурный водоворот поглотил и понес куда-то вниз, на самое дно.

Туда, где он меня, нервную, задыхающуюся от возбуждения, разденет…

Крепко сжав мои пальцы своими в перчатках, Коул Тернер перекручивает меня и возвращает в исходное положение, отчего я на мгновение всем телом прижимаюсь к нему, чувствуя пробирающую с ног до головы нервическую дрожь.

А в следующее мгновение чуть приседаю, и моя нога скользит у него между ног. Как того и требует танец, делаю круговое движение носком туфельки по паркету, и радужка глаз неотрывно смотрящего на меня кардинала становится темно-синей, словно в Северно Ледовитом океане начался шторм.

Лежащая на моей талии рука Его Высокопреосвященства опускается на пару сантиметров ниже, на бедро и, кажется, даже сквозь кожу перчаток и тонкую ткань моего платья он ощущает гладкость в том месте, где должна быть полоска трусиков.

Шторм достигает своих двенадцати баллов, и тем он яростнее и страшнее, потому что его красивое холодное лицо неподвижно и не выражает абсолютно никаких эмоций.

Смотрю в его глаза, трепещущая, смятенная, захваченная этим ледяными валами, и просто умираю, а затем под откровенную и фатальную концовку песни, в которой маячащие где-то рядом страсть, счастье и свобода уходят, уступив место злому року, Тернер откидывает меня назад в последней поддержке.

Позабыв про дыхание, я не могу отвести взгляда, а он, неприлично надолго задержав мою руку в своей, подносит ее к губам и прикладывается к костяшкам моих пальцев.

Очарованье длится еще несколько мгновений, пока дрожат замирающие аккорды музыки, а затем реальность вторгается в этот сладкий сон.

Окружающие хлопают с улыбающимися и добродушными лицами, делая вид, что ничего из ряда вон выходящего не произошло, и в отдалении я вижу привалившегося к косяку Кастора Троя, который смотрит без своей всегдашней ухмылки, смотрит серьезно и мрачно.

Особо довольным он не выглядит, а, по идее, должен был быть.

Я помню про то, что он велел. Но минуту назад не помнила, клянусь. Не помнила ни о чем, кроме синих глаз Коула Тернера…

Интересно, что меня ждет, когда об этом узнают нравственники? Снова будут настаивать на клировании? Впрочем, я уверена, что сестра Гурович непременно выдумает для меня что-то похуже…

— А я и не предполагала, что ты такая, Моника… — негромко проговорила Фелиция.

Итан Энглер куда-то испарился, и она сидела за столиком вместе с двумя сотрудницами из бухгалтерии — все трое определенно как будто вознамерились просверлить во мне большую дыру.

— Какая? — поинтересовалась я, оглядываясь в поисках своего клатча.

— Умалишенная! — выпалила Фели, как-то нехорошо, недобро усмехнувшись. — Отказать Леоне и пригласить на танец Тернера! Это дико, понимаешь, Никки? Дико! Не узнаю тебя! Как будто подменили… Как будто совершенно другой человек!

— Боюсь, тебе придется искать новую подругу — несчастную забитую серую мышку, чтобы на ее фоне казаться красивее и увереннее в себе, Фели. Прости, но я теперь пас, — спокойно сказала я. — Ты сумочку мою не видела?

Мой черный блестящий клатч действительно как сквозь землю провалился, а у меня там все деньги и документы, между прочим.

— Ее забрал Трой, — вмешалась Сандра Уорик, коллега Фелиции из бухгалтерии. — Сказал, чтобы ты нашла его.

Это мне крайне не понравилось, потому что хотя бы в гостях у Дрезднера я надеялась выдохнуть и хотя бы на пару часов почувствовать себя свободнее, чем я есть на самом деле.

— Моника, подожди! — сбивчиво позвала Фели каким-то совершенно другим тоном, нежели тон привычного превосходства, в котором она обычно разговаривала со мной. — Послушай! Прости, я не хотела! Мне так жаль… Давай поговорим, пожалуйста! Я не хочу тебя терять…

— Мне нужно найти Троя и отобрать у него свою сумочку, Фел, — я покачала головой, с трудом удерживаясь от того, чтобы вернуться и начать с ней разговор по душам. — Может быть, мы поговорим в другой раз?

Я отчаянно нуждалась в подруге, которой бы смогла все рассказать, но понимала, что не могу поведать свои тайны Фелиции, даже если бы доверяла ей на все сто процентов. Такое не рассказывают даже самым близким.

Такое хранят в обмотанной цепями шкатулке на самом дне своей души.

В общем-то, ходить по чужому полутемному дому, когда хозяева находятся где-то в гостиной, где играет музыка и проходит торжество, довольно странно. Но я припомнила, что по этикету, который мы изучали в Социальном училище, в больших богатых домах во время приемов такое не то, чтобы было принято, но не возбранялось.

Собственно, Троя даже искать не пришлось — он обнаружился на втором этаже, в библиотеке, где, развалившись в кресле у камина, с самым что ни на есть обстоятельным видом изучал некий лист бумаги.

В котором я с ужасом узнала свое письмо, адресованное Итану Энглеру — ведь за всеми этими потрясениями я так и не вынула его из пластикового конверта с документами. Как-то не поднялась рука…

Все мои самые важные бумаги валялись тут же, на столе, рядом с настежь распахнутым клатчем: паспорт, страховка, медицинская книжка, теперь уже бесполезные документы на квартиру…

— О, привет, зайчонок! — этот мерзавец даже не поднял взгляда от листа. — Если ждешь похвалы, то, боюсь, придется тебя разочаровать. Я недоволен твоим подходом к Коулу Тернеру. Ты должна действовать незаметно, чтобы не привлекать к себе внимание чертовой кучи народа, а теперь этим заинтересуются нравственники, которые молятся на своего непорочного лидера. Незаметно, но более, как бы это сказать… напористо. Никаких возвышенных чувств. Только похоть.

— Что ты… вы себе позволяете? — задохнувшись, я попыталась вырвать у него свое письмо, но он, дразня, отвел руку в сторону, вынуждая меня позорно прыгать за ним, как в детской игре «Тузик, достань!». — Это грязно! Мерзко и недостойно читать чужие письма! Отдайте!

Каждый раз, когда я думала, что его низости нет предела, Трой открывал все новые и новые грани.

— Разумеется, недостойно, — легко согласился Трой и наконец-то отдал мне письмо, хотя, по сути, это уже не имело смысла — он прочел до последней строчки. — Зато, как я погляжу, твоей любви достоин Итан Энглер. Очень трогательное признание, правда. И эти стихи собственного сочинения… Ты просто очаровательна, знаешь об этом? А мне напишешь?

Я прижала листок к груди, и от унижения у меня на глаза навернулись слезы. Пусть я вряд ли бы уже отдала свое признание Итану, но оно было очень личным.

И, разумеется, некрасивые красные пятна по всему моему лицу — признак волнения и стыда, не заставили себя долго ждать! Мне было ужасно осознавать, что он прочитал самое мое сокровенное, и теперь так запросто издевался над этим!

— Итан — самый достойный человек на свете! — задыхаясь от стыда и гнева, выпалила я, собирая свои вещи и запихивая их обратно в клатч. — Он вне конкуренции! Он очень благородный, искренний и настоящий. В отличие от тебя!

В сердцах я смахнула на пол свой паспорт, который упал прямо к ногам Троя. Нагнулась за ним, но было поздно — он уже прижал книжечку в зеленом переплете ботинком.

— Итан Энглер — самый достойный? — Трой ухмыльнулся до того паршиво, что мне захотелось наплевать на паспорт, который я в данный момент пыталась вытащить из-под носка его идеального начищенного ботинка, и просто бежать, куда глаза глядят. — А чего ж он тогда, достойный твой, на тебя и не смотрит даже?

— Потому что уже увидел достаточно. Тогда, на лестнице, — сухо бросила я. — Из-за тебя он теперь считает меня… А самое страшное, я не смогу его переубедить — ты действительно делаешь меня такой…

— Какой? Охеренно возбуждающей и чувственной девушкой, при виде которой стоит даже у нашего железобетонного кардинала? — поинтересовался Трой, задумчиво накручивая мой локон на палец, и при этом даже не думая отпустить мой паспорт, который я отчаянно пыталась вырвать.

— Тебе этого не понять! — зло воскликнула я. — Необязательно, что он бы ответил на это письмо, и вообще ответил мне взаимностью… Но у нас с Итаном могли бы быть хорошие, здоровые и любящие отношения! Мы могли стать крепкой семьей.

— Здоровые и любящие отношения? С Итаном Энглером? — Кастор Трой поморщился. — Черт, зая… Я, конечно, знал, что ты слегка не от мира сего, но не подозревал, что до такой степени!

— Не понимаю, о чем ты… — я нахмурилась, принявшись отряхивать зеленую книжечку, которую он наконец-то великодушно позволил мне поднять с пола. — И вообще, мне пора дом…

— Не понимаешь? Что ж, как тебе будет угодно, золотко, — и Трой поймал меня за подол платья, не давая отскочить от него на безопасное расстояние. — Только учти, ты напросилась на это сама…

Подхватив повыше локтя, он куда-то меня потащил, и честно говоря, в это мгновение, если я и сопротивлялась, то совсем слабо. Пусть на тот момент Итан Энглер действительно был человеком, о котором я думала в самую последнюю очередь, все-таки что-то в тоне Троя меня задело.

И заинтересовало.

Прекрасно ориентируясь в чужом жилище, как будто это был его собственный дом, каким-то лестницами и коридорами Кастор куда-то меня вел. Кажется, он точно знал, какую именно из дверей нужно открыть, чтобы выйти на маленький кованый балкончик, от которого брала начало воздушная витая черная лестница.

Оказавшись на свежем воздухе, я поежилась — заморозки, которые обещали в конце марта, оказались не такими сильными, но все-таки это явно не был повод разгуливать по улице в коктейльном платье с коротким рукавом.

Пропустив меня на узкой лестнице вперед, Трой снял с себя черный пиджак и небрежно набросил мне на плечи. А когда мой каблук попал в узкую щель между витыми узорами одной из ступенек, поймал за запястье, помогая удержать равновесие.

— Куда ты меня ведешь?

— Лишать иллюзий, солнышко. Это не всегда безболезненно, зато весело…

Какими-то кустами, через задний дворовый фасад мы с ним оказались у веранды с покатой стеклянной крышей. Стена веранды, прилегающая ко двору, тоже была стеклянной.

Кажется, именно эта веранда и была конечной целью блуждания по чужому дому, правда, свет проникал туда из коридора, и разглядеть что либо можно было с трудом.

Плетеная мебель, светлые пуфы, множество цветов в оригинальных кашпо — это помещение, так же, как и остальные в доме Дрезднера, было обставлено со сдержанной роскошью.

Я непонимающе повернулась к Трою, отчего он закатил глаза и самолично повернул мою голову под нужным углом.

И я, наконец, увидела.

И обомлела.

В самом углу веранды, практически вне зоны видимости, на мягком плетеном диване, то скрываясь за раскидистыми листами папоротника в горшке, то полностью попадая в поле моего зрения офицер Итан Энглер целовался с…

С мужчиной, святые небеса!

И никакой холод мне уже не был страшен, потому что от стыда я вспыхнула и залилась, как июньская заря — уже даже не пятнами, а сплошь.

Попыталась отвернуться, спрятать глаза, но Трой не дал, зажав меня и прошептав в самое ухо:

— Ну как тебе искренний, чистый и благородный офицер Энглер, мой маленький наивный зайчонок? Он по-прежнему достоин твоей любви?

— Откуда ты… — до глубины шокированная, я задохнулась, проглотила конец фразы. — Откуда ты… Господи! Да как так? Да что же это? Разве так бывает?

— Откуда я знаю, что Энглер голубей, чем небеса? — с интересом спросил Трой. — Или откуда я знаю, что они предпочтут уединиться здесь? Вот насчет этого не знал наверняка, честно, просто небольшое предположение. Я редко ошибаюсь, по правде говоря… Эй-эй, так не пойдет, зая! Не смей закрывать глаза! Смотри.

— Это стыдно! Совершенно непотребно! — всхлипнула я. — Я не могу! Не заставляй меня, прошу!

— Да ладно, это же Итан Энглер, которому ты написала такое трогательное послание. Очень добрый, заботливый, хороший, и в целом положительный персонаж, — глумился Трой. — В отличие от меня.

Он стоял ко мне анфас, жадно вглядываясь в мой профиль, кажется, вбирая каждую мою эмоцию и каждую реакцию на то, чем занимался Итан с каким-то, с каким-то…

Срам какой!

Небеса, ведь это же…

Мужчина, который, прикрыв глаза, самозабвенно и глубоко целовал Итана в губы, повернулся и я с ужасом узнала его…

Да это же Эймс!

Мередит Эймс, дежурный на вахте нашего полицейского отделения, тот самый, у которого я украла ключи от кабинета Троя!

Это не укладывалось в моей бедной голове, просто никак не укладывалось!

Но Кастор держал меня крепко, а там, на веранде, Итан Энглер, которого я любила и которым восхищалась, задрав пуловер Эймса, поочередно прикладывался к его коричневым мужским соскам языком, покрывал воздушными поцелуями грудь и живот парня, как будто следуя по пути из дорожки темных кудрявящихся волос, которая уходила в пах.

Я задрожала, потому что Итан, Итан Энглер, которого я долгое время в мыслях называла «мой», которого, как мне казалось, я хорошо знаю и люблю, принялся медленно расстегивать ремень, глядя Эймсу в глаза снизу вверх таким откровенным и бесстыжим взглядом, каким, мне казалось, не могут мужчины смотреть на мужчин.

— В следующий раз, зайчонок, будешь думать, прежде, чем писать любовные послания черт знает кому, — сладко-сладко, касаясь губами моей ушной раковины, шепнул Кастор Трой, а затем его рука скользнула за лацкан его же пиджака, накинутого на мои плечи, тяжело, тесно и одуряюще-приятно нырнула в корсаж моего платья. — Он ведь пытался поговорить со мной по-мужски, твой Энглер. Грозил — нажалуется Шенку. Только вот беда, сдулся слишком быстро. Энглер ведь трус, зайчонок, самый обыкновенный трус. Я знаю, что ты попросила его о помощи, но он побоялся даже заикнуться об этом комиссару.

Вкрадчивый, мягкий голос Троя звучал в самом моем ухе, его губы терлись об мочку, а рука сжимала полушарие моей груди, лаская острый, болезненно-чувствительный сосок.

Нет, это неправильно, святые небеса, я не могу быть такой!

Не могу быть настолько испорченной!

Но ноги мои подкашиваются, и, чтобы не упасть, опираюсь рукой о кирпичную кладку, поцарапав нежную кожу ладони, вдыхаю и вдыхаю морозный воздух, надеясь, что он меня отрезвит.

Как отрезвит то, что я не вижу офицера Троя, который замирает за моей спиной.

Там, за запотевающими стеклами, Итан Энглер, быстро и умело расстегнув ширинку Эймса, вынимает оттуда колом стоящий член. Круговыми движениями ласкает поросший волосами мешочек, чтобы, оттянув его, ласково облизать кожу под ним, зарыться в эти складки носом, покрывая поцелуями и движениями языка, которые напоминают взмах крыла бабочки.

— Прекрати это, Кастор, прекрати! — хриплю, но мое тело, кажется, совершенно отказалось слушать свою хозяйку.

Прогнувшись в спине и раздвинув бедра, я бесстыдно подставляюсь под руку Троя, и его с ума сводящие пальцы, оказавшиеся прямо у меня между ног.

— Давай порвем твое письмо, а? — его голос прямо за моей спиной, а пальцы, по которым стекает моя смазка, уже во мне. — Этот Итан Энглер ведь и рядом не стоял с такой чуткой, чувственной, волшебной девочкой, как ты… Даже если у него и было с ориентацией все в порядке, он тебя не заслуживает… Он просто не сможет тебя понять и оценить по достоинству…

Недостойный Итан Энглер прикасается языком к головке члена Эймса, облизывает его так и эдак, а затем берет настолько, насколько может заглотить, и принимается сосать. С выражением лица, которое напоминает мне лики святых со фресок в церкви Каина и Лилит, Мередит Эймс гладит его по волосам и поросшим щетиной щекам, внутри которых так медленно и масляно скользит головка его вздыбленного члена.

А я… Я с ужасом понимаю, что не в силах оторвать взгляд и сдержать свое дикое, безудержное, чудовищное возбуждение.

— А кто тогда достоин? — прогибаясь в спине так сильно, что, кажется, мой позвоночник вот-вот проломится, я чувствую твердый член Кастора Троя и трусь об него бедрами, вдруг ярко осознав, что в этот момент совсем не он властен надо мной. — Кто может?

— Догадайся с трех раз, — это обычный издевательский тон Троя, но та нечеловеческая страсть, с которой он вдавливает меня грудью кирпичную кладку и дергает вверх подол, говорит о том, что даже Кастор Трой способен иногда терять контроль. — На самом деле я золото, зайчонок. Ты просто еще не разглядела.

— Именно поэтому ты подкладываешь меня под кардинала? — усмехаюсь я, а он на миг замирает, чтобы в следующее мгновение обрушиться на меня со всей своей дикой, необузданной силой.

— Тернеру крышка, поэтому в него я тоже влюбляться не советую. Не хочу, чтобы ты страдала. Я могу сделать тебя счастливой, — отвечает Кастор Трой, ласково отводя прядь моих волос, прилипшую ко лбу, а потом входит в меня сзади так резко, что я прикусываю рукав его наполовину слетевшего с меня пиджака.

Он идет дальше — срывает его вовсе и швыряет прямо на траву, задирая мое платье, трогая, сжимая и гладя каждый сантиметр моего тела, целует мою шею, спускаясь вниз по позвоночнику, а я слизываю выступившую над губой испарину, чувствуя — еще чуть-чуть, и от меня действительно пойдет пар — настолько мне на этом холоде горячо.

Итан Энглер и Мередит Эймс просто отходят на второй план. И уже неважно, что, нежно поцеловав Энглера, Эймс приспускает с него брюки и, поглаживая бедра Итана, притягивает его к себе, проводя своей влажной ото рта Энглера головкой у него прямо между двух крепких упругих половинок.

Неважно, что лицо Итана расцветает блаженной улыбкой, когда Мередит сжимает его член поступательными движениями, и он насаживается, насаживается на член парня сначала медленно и осторожно, по чуть-чуть, но затем все сильнее и интенсивнее.

Неважно, что два мокрых от пота мужских тела — накачанное, бугрящееся мышцами тело Итана и светлокожее — Эймса сплетаются в крепких и тесных объятиях, трутся и гладят, облизывают и сосут, проникают друг в друга вздыбленными членами и соединяют губы в исступленных жадных поцелуях.

Это становится лишь фоном, просто фильмом неприличного содержания за стеклом, за экраном ТВ, и я понимаю, что мне абсолютно наплевать на Итана Энглера в целом и его ориентацию в частности.

Есть только одна реальность — шершавая кирпичная кладка, царапающая мою щеку, мое смятое, задранное черное платье, есть только мое сбившееся дыхание и неровные облачка пара, вырывающиеся вместе с короткими тихими стонами из моих полуоткрытых губ.

Есть только блаженная подавляющая тяжесть тела Кастора Троя позади меня и его движения во мне.

Есть только он, его, ставший знакомым и странно близким запах шипра, его сводящая с ума нежная грубость.

Есть только оглушающий грохот и отблески фейерверка по ту сторону дома, которым Дрезднер помпезно и с некоторой даже издевкой решил подытожить свой выход на пенсию, и который мы с офицером Троем безбожно пропустили.

Расцветившего черное небо красочного фейерверка, который никогда не сравнится с тем, что испытываю я, когда Кастор Трой в меня кончает.

ГЛАВА 19

Ключ от всех дверей

Мадам Флюгер действительно умерла, и, пожалуй, лучшее подтверждение этому состояло в том, что она никогда не задерживалась где-то после полуночи и не возвращалась так поздно домой.

Выстукивая каблучком по черной клетке шахматного пола, я ждала лифт, который, похоже, спускался с последнего этажа — настолько его долго не было.

Правда, если честно, ноги держали меня слабо.

Как и всегда после Кастора Троя…

Когда мысли переключились на него, я невольно вспомнила про маньяка, который после Нины Сартр затих. Во всяком случае, сообщений о новых жертвах не было. Трой вроде бы проводил расследование, иногда куда-то ездил, с кем-то встречался, пару раз вызывал свидетелей по тем трем убийствам, но в детали меня посвящать не спешил.

Все это невольно навело меня на осознание того, что, по идее, момент для нападения идеальный — три часа ночи, пустая лестничная клетка, лифт… Но вообще подъезд дома, в котором мы жили с бабулей, был большим и светлым, поэтому я отогнала нехорошие мысли прочь и ступила в приехавшую кабину, которая радушно распахнула передо мной двери.

А зря, потому что кто-то шагнул за мной следом, зажал рот большой ладонью и нажал кнопку «Стоп».

Вознамерившись сию же секунду умереть от страха, я заледенела, даже и не думая отбиваться.

Какую часть тела он отрежет у меня?

Какую, о господи?

— Тихо-тихо! Не бойся, я не сделаю тебе ничего плохого. Просто хочу поговорить. Сейчас я отпущу тебя, а ты… Обещай, что не будешь кричать, ладно?

Голос показался знакомым, но очень смутно. Я промычала нечто утвердительное, а в следующую секунду этот человек меня отпустил.

Первое, что мне бросилось в глаза — синяя куртка на меху и мешковатые штаны. Тех, кто жил в Поселениях, всегда можно было узнать именно по одежде, которую они шили себе сами. У них не было формы, как в тюрьме, но некий единый стиль угадывался.

Это всегда были очень простые, мешковатые вещи из грубых, словно обесцвеченных тканей.

Потому узнать в этом вылинявшем обритом человеке, одетом словно с чужого плеча, весьма импозантного и стильного мужчину с длинными волосами, перетянутыми кожаным шнурком, который в клубе «Малиновый вихрь» когда-то так давно, точно это было в прошлой жизни, хотел заказать мне приват, было сложно.

И жутко.

Да, это был именно он — Дейвис Шеринг, на которого Коул Тернер публично наложил епитимью за измену жене. Это был именно он, и левый рукав его уродской куртки заканчивался пустотой.

— Что вы делаете? — прошептала я, прижавшись стенке лифта — я не знала, чего от него ожидать. — Вам нельзя находиться здесь!

— Да, нельзя, — согласился Шеринг. — Иногда в город выпускают, но только днем. А с десяти вечера в Поселении комендантский час… Но я уверен — желание — тысяча возможностей, а нежелание — тысяча причин, поэтому я здесь… Правда, такая удача едва ли выпадет в ближайшее время. Не удивляйся, что я знаю, где живешь — я следил за тобой, когда ты возвращалась с работы домой. Вот только имени не знаю, прости…

Он выглядел вполне адекватным, говорил спокойно, без гнева или злости, а поэтому я чуть-чуть расслабилась.

— Моника. Меня зовут Моника. Что вам от меня нужно, Дейвис?

— Дочь, — ответил Шеринг и горько усмехнулся. — Мой маленький воробышек, которого я люблю больше всей своей жизни!

— Не понимаю… — нахмурилась я.

Наверное, рано я все-таки обрадовалась, что он адекватен…

— Хочешь, я скажу, в чем самое худшее наказание для меня? Не идиотская епитимья, не вот это, — подняв левую руку, заканчивающуюся перебинтованной культей, мужчина приблизился, а я, наоборот, еще сильнее вжалась в стенку лифта. — Не то, что меня отправили в Поселение сроком на три года! В долбанутый промтоварный отдел, продавать поселенцам эти страхолюдные рубахи и штаны, уродское нижнее белье! Не это! А то, что мне запретили видеть семью! Десять лет! На жену наплевать — в этой тупой суке тепла было не больше, чем в мороженой рыбе! Но дочка — мой чудесный смешной воробышек… Я не смогу жить без нее! Они даже ее фотографию взять с собой запретили! Ты себе это представляешь?

— Не понимаю, чем могу вам помочь я… — я покачала головой, потрясенная его эмоциями и тем, как сорвался голос Шеринга, когда он заговорил о дочке.

— Семьи тех, кто идет по статье «Преступление против морали и нравственности», обычно переселяют. Я не знаю, куда их перевезли, а это значит, не увижу Эбби десять лет. Десять чертовых лет, Моника! Моей дочери будет шестнадцать, когда я снова смогу увидеть ее, — глухо прошептал мужчина, качая головой, как будто не в силах принять это и осознать, а потом вдруг с горячностью схватил меня за кисть и прошептал. — Офицер Гурович! Эта жирная самодовольная корова — Анежка Гурович! Она занимается переселением семей преступников. Эта информация должна храниться у нее, я уверен!

— Нет… — я замотала головой, но вырвать свою руку у этого несчастного человека мне не хватило духа. — Это невозможно…

— Я клянусь, что не подойду к Эбби! Я просто иногда буду смотреть на нее… издали. Изредка, когда выдастся вот такая возможность! Я обещаю, что не подойду к ней! Но я должен… должен знать, что всегда смогу ее увидеть. Просто увидеть, понимаешь? У тебя нет детей? Ты не знаешь, что это такое. Я прошу тебя, Моника, — Дейвис старался говорить спокойно, но было видно, что он едва сдерживается. — Умоляю… узнай, где теперь живет моя дочь! Узнай, иначе я просто не выживу…

Я бормотала и бормотала одно и то же: «Это невозможно, вы просите меня о невозможном», но в его глазах было столько надежды…

Целый океан надежды.

Я замолчала.

— Вот смотри! Очень редкая, необыкновенная вещица! Не думал, что они вообще остались… Но, как оказалось, Поселение — это не такое уж и простое место. Время там как будто замедлилось. Да, там много тяжелого, отвратительного и гнетущего, но встречаются и вот такие чудеса!

Шеринг протянул кулак, бережно раскрыл его, и я с отвращением увидела на его ладони какой-то склизкий черный комок, дрожащий, как желе.

— Это Ключ от всех дверей, — чуть ли не со священным трепетом произнес мужчина. — Тебе нужно просто затолкать его в замочную скважину, и он откроет для тебя любую дверь! Я уверен — новый адрес, по которому теперь проживают мои жена и дочь, где-то у Гурович в кабинете. Хранится в какой-нибудь долбаной папочке вместе с моим досье, в котором описывается сколько раз и в каких позах я кого трахал. Понимаю, что я для тебя совершенно чужой человек и тебе нет смысла рисковать ради меня, но… У тебя очень ранимые, мягкие глаза. Я это еще в «Вихре» заметил. Ты не похожа на стриптизершу или проститутку. Ты похожа на ангела… А ангелы помогают тем, кто в них нуждается…

Я открыла было рот, чтобы твердо сказать «Нет!», но, по мере того, как Шеринг говорил, решимость моя ослабевала. Когда же он назвал меня так, как однажды назвал Коул Тернер, я поняла, что не смогу этого сделать.

Мне было страшно. Вдвойне страшно, потому что однажды я уже совершила нечто подобное…

Но я взяла. Взяла этот противный склизкий комок с его ладони, и Дейвис Шеринг, совершенно чужой мне человек, тихо сказал: «Завтрашний дежурный не смотрит на пропуска — можно показать ему любую бумажку. Спасибо…»

Двери разъехались и он, как призрак, растворился в мягком полумраке лестничной клетки, а лифт поехал вверх. На мой десятый этаж.

Открыв дверь ключом, и проверив бабушку, я проскользнула в свою комнату и тут же почувствовала сладкий благоухающий запах.

На полу рядом с моей кроватью стояла огромная корзина белых роз с красной каймой.

Подумав об одном мужчине с холодными синими глазами, который уж точно не мог мне их прислать, я достала карточку и прочла то, что там было написано.

В тот же миг запах роз показался противно-приторным, и мне захотелось сбросить всю корзину с крыши.

А написано там было всего-то несколько строчек.

Цветы от клиента, предвкушающего встречу с тобой, дорогуша! Он уже в Предъяле и послезавтра его именины. Подарок должен быть на уровне. Не забудь про томатный сок.

Хотя подпись не было, ясно, как белый день — записка от Эдны Диофант, которая никоим образом не отказалась от плана продать меня какому-то суперденежному клиенту, несмотря на то, что я уже не являлась девственницей.

Так как у меня… у меня было менее пяти раз, надо мной можно было провести какой-то сложный ритуал. Снова невинной бы он меня не сделал, но с помощью каких-то хитрых магических иллюзий воссоздал для мужчины именно эти, ни с чем не сравнимые ощущения.

Для того, чтобы ритуал прошел гладко, два дня перед ним не нельзя было ничего есть, а только пить в неимоверных количествах томатный сок.

Который я, к слову, терпеть не могла!

Но не это было самым страшным.

Не это, а то, что я заранее с содроганием думала о том, что мне придется заниматься этим с каким-то посторонним мужчиной.

Да еще и улыбаться ему и очаровывать его… Это было выше моих сил…

Но двадцать пять миллионов сами себя не заработают. Бабушке уже нужно покупать лекарство — пластинка «Теагаста» подходит к концу. Я и не думала, что в одной упаковке всего десять таблеток!

Да и Александр Брент, получивший от меня первые деньги в уплату долга, и, чуть ли не облизнувшийся, как кот, наевшийся сметаны, надолго этой суммой не удовлетворится.

Как говорит бабуля — назвался груздем — полезай в кузов.

Я не похожа на проститутку, сказал Дейвис Шеринг. Но я уже стала ей, когда Кастор Трой спокойно выложил миллион лей за ночь со мной, а затем получил эту ночь.

Почему тогда меня передергивает от мысли, что кто-то, кроме него, будет меня касаться?

Кроме него и…

Коула Тернера.

Отдающий плесенью и какой-то особенно противной кислотностью томатный сок, который я глотала все следующее утро, конечно, был редкой гадостью, но не такой, какой оказался личный кабинет офицера Анежки Гурович.

Я ожидала увидеть аскетичную келью, под стать суровой непреклонной сестре, но нет — ее обиталище выглядело максимально обжитым, в силу того, что стены были увешаны вышитыми картинами, которые, похоже, были именно ее рукоделием. Ну а самое почетное место занимал вышитый крестиком портрет Его Высокопреосвященства, Коула Тернера, представленный на манер иконы.

Хотя, на мой взгляд, получился он у сестры не особо похожим и каким-то кривобоким — в реальности кардинал был намного красивее.

Кажется, суровая нравственница чуть не поперхнулась чаем из большой розовой кружки, завидев меня, робко заглянувшую в ее логово. К сожалению, пришлось пойти на крайние меры, потому что у отдела нравственных преступлений, который целиком занимал пятый этаж, имелся свой собственный дежурный, к которому, как тогда к Эймсу, я подойти так запросто не могла бы.

Хотя я вообще, если честно, сомневаюсь, что даже когда-то в будущем я смогу запросто подойти к Эймсу. Вряд ли он, так же, как и Итан Энглер, догадывался, что возникает в моей голове, когда я вижу его.

— Сестра Гурович, можно? — я потупила взгляд. — Я к вам за советом… Я же могу попросить у вас совета, как у натуры незамутненной и исключительно верующей?

— Капеллан Петцваль что, нынче отказывает пастве в советах?

— Мне…мне стыдно признаваться в этом мужчине, сестра, — прошептала я едва слышно. — По-моему, только вы сможете меня правильно понять и наставить на путь истинный…

И если до этого Анежка, кажется, еще подумывала вышвырнуть меня из своего кабинета прочь, сейчас градус ее интереса просто зашкаливал, что, как ни странно, сделало ее более мягкой.

Правда, более мягкая Гурович была, кажется, еще страшнее Гурович злобной.

— Тогда проходи, садись! Чаю налить тебе? Так что ты там хотела мне рассказать?

Обалдев от такой щедрости, от чая я отказалась и принялась изливать душу:

— Понимаете, сестра Гурович, дело в том, что я испытываю недозволительные эмоции к одному мужчине. Чувства эти запретны, я понимаю, что не мне, никакой другой девушке с ним не быть. Ведь ему нельзя жениться и быть отцом детям… Я осознаю, что это ужасно, но ничего не могу поделать со своей страстью. Прошу вас, дайте совет, как избавиться от наваждения?

По мере того, как я говорила, плоское лицо Гурович наливалось красным, как вызревающий в ускоренной съемке томат.

В то же время было забавно наблюдать за тем, как она изо всех сил старается сдержаться.

— Кто этот мужчина? — спросила сестра Анежка, а саму ее чуть ли не трясло — ведь она прекрасно поняла, о ком идет речь. — Кто он такой? Церковного сана?

— Не могу назвать имя, — я опустила ресницы. — Ведь вы его знаете… Я знаю, что ваш сан позволяет обратиться к вам, как к наставнице. Вот и прошу — наставьте меня на путь истинный! Подскажите, как избавиться от непозволительного чувства? Вот она я перед вам, офицер, вся, как на ладони! Не останьтесь глухи к моей мольбе!

Лицо Гурович отражало признаки усиленной умственной работы, и я прямо-таки своим мысленным взором видела, как там, под пучком волос, как будто скрученных из проволоки, работают маленькие винтики и шестерёнки. Мыслительный процесс сестры завершился неожиданным образом: она достала из какого-то шкафчика небольшой пузыречек из темного стекла и поставила передо мной.

С некоторым обалдением я вчиталась в этикетку, на которой было написано: «Стоп-интим капли для регуляции полового влечения у женщин» и нарисована очень довольная жизнью девушка с абсолютно фальшивой, наигранной улыбкой.

Я искренне полагала, что Гурович будет увещевать меня душеспасительными беседами, но это было просто за гранью добра и зла!

— Побольше молись и принимай это каждый вечер по три капли, — Гурович выдала некое подобие улыбки, хотя, кажется, разорвать меня была готова. — Все волнения и тревоги уйдут, и ты обретешь душевный покой.

Я чуть было не ляпнула, что хочу взглянуть на инструкцию — там, наверное, такая побочка, что кровоточащими язвами с ног до головы покроешься, но вовремя спохватилась и, прижав к себе заветный пузырек, принялась горячо благодарить добрую женщину.

На самом пороге кабинета я замерла и стыдливо спросила, словно в нерешительности трогая рукой дверь:

— Офицер Гурович, но вы же никому не расскажете, да?

— Ну конечно, нет! Как я могу? — совершенно ненатурально возмутилась сестра Анежка. — Ступай себе с миром!

Явно под впечатлением моего признания, она не заметила, как мой указательный палец скользнул в замочную скважину, вминая туда маленький липкий черный комочек.

Еще раз поблагодарив Гурович и прижимая к себе пузырек с содержимым, которому лучше всего было бы быть смытым в унитаз, я и пошла.

Пошла, чтобы вернуться сюда парой часов позже, когда офицер Гурович отправилась на обед.

Трапезничала она всегда в столовой с нехитрым названием «Тарелка» — там было дешево и сердито, а затем шла в дальнюю кондитерскую за сладостями, потому у меня в запасе был час, а может, и больше…

Дождавшись, когда в коридоре не окажется народа, я пошептала над замком, и странный комок слизи (вернее, Ключ от всех дверей!) открыл его, как по мановению волшебной палочки.

Руки мои тряслись, а воображение услужливо рисовало Гурович, которая точно так же, как в свое время Трой, распознала мой маневр.

Вот только от нее уже отделаться никак не удастся…

Но на этот раз Каин с Лилит, кажется, благоволили мне — кабинет был пуст, а искомый отсек в одном из шкафов обнаружился спустя минут двадцать усиленного поиска. Не так уж их там и много было, по правде говоря, пластиковых папок с аккуратно приклеенными бумажками, на которых значились имена преступников.

Самое удивительное, что Шеринг оказался прав — раскрыв его папку, я выронила на пол целый ворох фотографий, на которых был запечатлен его секс с самыми разными девушками и в самых разных позах.

И лишь два снимка выбивались из этого ряда — на одном он стоял рядом с блондинкой довольно отталкивающего и высокомерного вида, а на втором обнимал маленькую светловолосую девчушку, чем-то похожую на ту блондинку. Правда, в отличие от жены, его дочурка улыбалась, широко и открыто.

Поколебавшись несколько мгновений, я переписала на обратную сторону изображения новый адрес, по которому теперь проживали Натали и Эбигейл Шеринги и который значился в досье, а потом опустила карточку в карман.

Оглянувшись и убедившись, что никаких следов я здесь не оставила (точно не оставила!), я шпилькой выковыряла из скважины потеплевший Ключ, который был похож то ли на жвачку, то ли на пластилин, и осторожно прикрыла за собой дверь, услышав защелкивание замка.

О, святые небеса, кажется, на этот раз у меня все получилось!

ГЛАВА 20

Поселение

При одном только взгляде на высокий бетонный забор, ограждающий Поселение по периметру, мне хочется повернуть назад и бежать, сломя голову.

Глупая, зачем я на это подписалась? Зачем я на это пошла?

Иногда мне кажется, что подспудно мне нравится создавать себе проблемы. Вместо того, чтобы спокойно валяться дома на кровати, попивая томатный сок и морально настраиваясь на завтрашнюю встречу с клиентом, я сейчас здесь.

В очереди на КПП Поселения.

На мне серое вязаное пальто и грубые боты, которые я приобрела на вещевом базаре. Волосы заплетены в растрепанную косицу, взгляд опущен, а плечи ссутулены — мне не привыкать к такому образу, хоть сейчас все внутри меня протестует против него.

Довершает все это старомодная плетеная сумка, купленная там же, на барахолке. Она доверху набита яркими брошюрами религиозного содержания: «Что такое, по-вашему, чистота?», «Заслуживает ли религия доверия?», «Ангелы — существуют ли они?» и моя любимая — «Существует ли жизнь после лишения общения?».

Наклонная колючая проволока в три ряда на заборе притягивает мой взгляд, вызывая запоздалое раскаянье — нужно быть сумасшедшей, чтобы рискнуть сунуться сюда по доброй воле…

Однако волнение отпускает, когда я прохожу через КПП — как и обещал Шеринг, дежурный вампир за стеклом даже не смотрит в смело протянутый мной липовый пропуск. Который я, к слову сказать, тоже купила на барахолке.

Внутри меня бушует целый ураган эмоций, когда я прохожу через металлическое ограждение. Еще один дежурный сует нос в мою сумку, остается удовлетворен ее содержимым, и я вот так запросто оказываюсь в Поселении.

В загадочном Поселении, куда принудительно отправляют тех, кто запятнал себя в недостойном поведении. В котором мало кто бывал, но о котором ходит столько слухов!

По правде сказать, я ожидала увидеть нечто вроде тюремной зоны: бараки, решетки на окнах, конвой с собаками…

Ничуть не бывало! Поселение напоминало скорее город шестидесятых-семидесятых годов с жилыми капитальными домами без какого-либо декора, четкими прямыми линиями газонов и тротуаров, напоминающими какую-то геометрическую фигуру.

На улицах полностью отсутствовала какая-либо реклама, зато царила идеальная чистота!

Все это было настолько непривычно, что напрашивались мысли о каком-то городе будущего. Антиутопическом городе — так как Поселение патрулировалось нравственниками, которые в своей черной строгой форме резко контрастировали с горожанами в простеньких бесхитростных вещичках. В этом плане мое вязанное серое пальто было ну очень в тему, делая практически невидимкой и абсолютно не выделяя из толпы…

Поинтересовавшись у одной из поселенок, где находится промтоварный отдел, я получила подробный ответ. На самом деле заблудиться здесь было нереально — городок оказался не таким уж и большим, тысяч на пять человек, а, может, и того меньше.

Промтоварный отдел просто потрясал своим бесхитростным интерьером и крайней степенью унылости и блеклости представленных тут вещей. Особенно после того, что я недавно видела на «Виа Орелин».

При моем появлении у Дейвиса Шеринга, чего-то там пересчитывающего за допотопной кассой сделалось такое лицо, что, окажись тут кто-то, кроме него, он бы точно меня выдал.

Сказать, что у него глаза на лоб полезли — ничего не сказать!

— Честно, я не думал, что ты придешь… — потрясенно прошептал он, а я, распахнув пальто, прямо у него на глазах расстегнула верхние пуговички платья и достала из бюстгальтера фотографическую карточку с адресом на обороте.

Слезы блеснули в глазах Шеринга, едва он завидел снимок, вглядываясь в него так, словно хотел вобрать малейшие черты своей дочки, а я зашипела: «Убери! Спрячь!»

Промедлив еще пару мгновений — он действительно не мог оторвать глаз от фотки, Шеринг послушался, а затем случилось нечто неожиданное — этот мужчина, которого я видела четвертый раз в жизни, крепко обнял меня и прошептал: «Спасибо! Спасибо! Ты не представляешь, что сделала для меня…».

Я успела отскочить от него в самое последнее мгновение, прежде, чем из-за аккуратно развешанных на вешалке непрезентабельных пиджачков показался мужчина в форме нравственника.

— Только не это… Субдиакон Пий Малек! — сдавленно прошептал Шеринг. — Что бы ни было — молчи и взгляд в пол!

Беспрекословно подчинившись, я все-таки успела разглядеть, что это был невысокий плотный мужчина лет сорока с распущенными до плеч седыми волосами, гладко прилизанными на черепе и выдающимся орлиным носом. Так же у субдиакона Малека имелись светло-серые глаза, напоминающие глаза хищной рыбы с огромными челюстями, живущей где-то на глубине темных, холодных вод.

— У тебя все в порядке, Дейвис? — поинтересовался Малек, внимательно приглядываясь ко мне. — А это кто такая? Лицо незнакомое… Новенькая?

Шеринг уже открыл рот, но я его опередила.

— Эва Видаль, статья тридцать третья, часть Б, — отчеканила, несмотря на то, что Шеринг сказал молчать. Но если его в чем-то заподозрят, значит все, что я сделала, было напрасным. — Депортирована в Поселение тридцатого марта, то есть три дня назад. Из Предьяла привезли новую литературу, мне велели раздать…

И я продемонстрировала субдиакону брошюрки из своей сумки. Если бы от страха можно было бы умереть, я уже лежала мертвая. Но это та, прежняя Моника Калдер сейчас бы лепетала нечто бессвязное, выдавая себя с головой. Я должна была хотя бы попытаться выкарабкаться. Есть надежда, что я буду настолько убедительной, что этот пугающий нравственник с глазами маньяка не потребует у меня документы.

— Вот это очень хорошая тема, — заметил субдиакон и цепанул из моей сумки буклетик «Что такое, по-вашему, чистота?». — Что такое чистота, по-твоему, Эва?

— Это светлые помыслы, — с готовностью ответила я. Я знала, что он хочет от меня услышать, но никак не могла собрать мысли в кучу и найтись с ответом. — Нужно бороться с греховными соблазнами, заботиться о чистоте своей души… Молиться…

— Молится, ну конечно… Лучше и не скажешь! — кивнул Пий Малек, а потом все рухнуло в пропасть, когда он сказал. — Покажи, пожалуйста, свои документы и пропуск, Эва.

Я застыла, ни жива ни мертва, как кролик перед удавом, а Малек сказал, нажав кнопку рации: «У меня незаконное проникновение в Поселение. Молодая девка. Как понял меня? Незаконное проникновение! Как понял?». Рация затрещала, а потом мужской голос ответил из динамика: «Понял тебя хорошо. Веди».

А вот это точно все. Если до этого ситуация еще могла как-то разрешиться, то сейчас, когда Малек передал по рации, надеяться было уже не на что.

Это не Кастор Трой, с которым можно было договориться…

Шеринг попытался слабо дернуться, но я едва заметно покачала головой. А субдиакон Пий Малек схватил меня за запястье, до боли выкрутив руку и куда-то поволок.

Попалась.

Самое обидное, что у меня почти получилось… Какое бы наказание мне не грозило, хуже всего, что я обратила на себя внимание нравственников. А это значит, они будут рыть носом землю, пока не вызнают обо мне все.

Мужчина волок меня, неестественно выкручивая руку — нарочно причиняя боль и осыпая бранью, которую странно было слышать в устах человека, имеющего церковный сан.

— Тебе крышка, поняла меня? Уяснила, безмозглая сука? Думала, сможешь меня провести своими книжечками? Я сам буду допрашивать тебя, тупая юбка, и, будь уверена, у тебя от меня не останется вообще никаких секретов! Ты у меня кровавыми слезами умоешься!

Всю мою смелость как ветром сдуло, потому что этот мужчина действительно был жуток и, кажется, не вполне нормален. Дрожа, как осиновый лист, я всхлипнула, а в следующее мгновение, словно во сне, услышала голос еще одного нравственника, который сообщил:

— Сам здесь. Давай ее к нему!

— Но я хотел ее допросить! — заупрямился субдиакон. — Ты же знаешь, у меня эта сучка точно заговорит…

— Совсем рехнулся, Пий? Веди девчонку к кардиналу и живо!

Малек с видимой неохотой подчинился, не обратив внимания, что при слове «кардинал» я помертвела и прекратила сопротивляться.

И, даже не успев осознать это, не успев подготовиться, хотя бы каплю собраться с силами, увидела Коула Тернера со всей братией нравственников, словно темного колдуна в окружении черных воронов.

— Ваше Высокопреосвященство, на территории Поселения мной задержана лазутчица, — чуть ли не слюной исходя, принялся докладывать Малек. — Позвольте мне допросить ее! Я обладаю особенным подходом к таким наглым возмутительницам общественного спокойствия…

Пий болтал в таком духе что-то еще, но это было неважно. Все было неважно, все окружающее ушло, отдалилось, стало размытым, потому что Коул Тернер посмотрел на меня и узнал меня, но ни единой эмоции не отразилось на его равнодушном лице.

Лишь что-то вспыхнуло в синих глазах, вспыхнуло — и исчезло…

— Спасибо за усердие, субдиакон, Каин оценит, — проговорил Тернер, даже не взглянув на Пия Малека.

И, как бы мне не было страшно, как ни тряслись мои руки, и не колотилось сердце, я сказала, не отводя взгляда:

— Святой день, Ваше Высокопреосвященство…

— Кардинал Тернер, отдайте девчонку мне, у меня она заговорит очень быстро! — настойчиво пробубнил Малек. — Во имя Каина и Лилит, просто отдайте ее. Позвольте, и я…

— Ваше рвение заслуживает похвалы, но в нем нет необходимости, — не повышая голоса, оборвал кардинал, но столько жуткого, леденящего холода было в его голосе, что субдиакон резко замолчал и попятился назад. — Это сотрудница полиции, которая выполняла задание, и здесь она находилась по моему личному распоряжению.

Вначале мне показалось, что я ослышалась. Потрясение было настолько сильным, что я не двинулась с места, когда Коул кивнул своему водителю, отпуская его, и жестом велел мне следовать за собой.

Святые небеса! Непогрешимый, безупречный, кристально честный Коул Тернер, с недрогнувшим сердцем отправивший когда-то сотрудницу своего отдела на смерть за то, что она танцевала стриптиз, только что солгал всей своей братии?!

Солгал ради меня.

— Я слушаю, Моника, — проговорил он, не глядя, когда мы с ним, рука об руку, шли по узкому и прямому, как стрела, тротуару через сквер к черному «БМВ».

И тут внезапно я поняла, во что именно складываются все дороги, дорожки, мостовые и тротуары Поселения. Это был колос — символ земледелия. Символ Каина.

— А если я не хочу говорить, Ваше Высокопреосвященство? — криво усмехнулась я. — Велите Пию Малеку, чтобы развязал мне язык?

Не отдаст. Ни за что не отдаст — это было в его глазах. Он распахнул передо мной дверцу машины, и это был полностью светский жест. Церковники никогда так не поступали.

Точно так же, как никогда сами не садились за руль, как сел Коул. Духовному лицу его сана и положения полагался личный водитель, и никак иначе.

— Ты знаешь, что сестра Гурович настаивает на повторном клировании? — спросил он, выруливая с парковки, и я засмотрелась на его руки в черных перчатках из тонкой кожи.

Яркое солнце просвечивало салон, и хотя было холодно, весна чувствовалась в каждом деревце, в каждой краске, и в ослепительно-голубом небе, от которого я отвыкла за эту долгую серую зиму.

И меня вдруг с головой накрыло дикое чувство, как будто мы с ним, совсем в другом времени и месте, едем домой из супермаркета, болтая ни о чем.

В багажнике большие пакеты с продуктами на неделю (среди которых много того, без чего мы бы точно могли обойтись, но что так приятно покупать импульсивно!), вечером у нас будет сериал и сырная пицца, а ночью сумасшедший секс.

И солнце так же бьет в стекла, а на заднем сиденье спят наши дети — мальчик со светлыми волосами и девочка с темными кудряшками…

— С чего бы это, ума не приложу? — как во сне говорю я.

— Я не знаю, чем ты так хотела отвлечь ее внимание, но ты перестаралась, — спокойно отзывается он. — И я теперь никак не могу на это повлиять.

Впереди — КПП, на котором он притормаживает и я вижу дежурного нравственника, но не того безучастного, что пропускал меня сюда, а совсем другого, который чуть ли не всем корпусом ныряет в салон. Взгляд его задерживается на мне.

— Все в порядке, Ваше Высокопреосвященство? Можно посмотреть документы вашей спутницы?

Но не успевает он договорить, как к машине подлетает другой нравственник, выше рангом и оттесняет первого. Он подобострастно улыбается, едва ли не отдавая поклоны:

— Простите его, простите, кардинал! Это брат Лошмид, он только недавно вступил в наши ряды! Простите великодушно! Хорошей вам дороги, удачного дня!

«Открывай ворота! Живо!» — шипит он на Лошмида, и под пристальными взглядами нравственников «БМВ» наконец-то выезжает за бетонный забор.

ГЛАВА 21

Отречение

Проехав метров триста, он свернул на грунтовую дорогу и поставил машину таким образом, что ее не было видно с трассы.

В таком маленьком салоне. Так близко от него.

А вокруг лес, наполненный мягкими и светлыми весенними красками, в котором черный глянцевый автомобиль смотрелся, как нечто инородное…

— Ради чего ты пошла на такой чудовищный риск? Что тебе нужно было в Поселении, Моника?

Я молчала, комкая шерстяной пояс пальто.

— Можно, я не буду говорить?

— Нет, — усмехнулся.

— Из-за Дейвиса Шеринга, — ответила я, испытывая с одной стороны ужас, а с другой облегчение, что говорю ему правду. — Позволь ему видеться с дочерью!

— Что? Ты просишь меня за Шеринга?

— Вы отняли у него руку, поселили в этом концлагере и запретили видеться с маленькой дочкой, которую он любит больше всего на свете! — меня трясло от осознания, что я говорю и кому это говорю. — Он заслуживает снисхождения!

— Такого наказания для него просила его жена, — отозвался Коул ровно, что просто выводило из равновесия меня. — Она утверждает, что его моральный облик плохо сказывался на дочери. Что его распущенность перешла все границы. Что он бил ее и ребенка.

— Проверьте ее. Она лжет.

Это было страшно, потому что я могла ошибаться, но эти слова вырвались у меня на эмоциях, как будто сами собой. Прежняя Моника Калдер никогда бы не стала делать голословные обвинения, да еще и такие серьезные. Нынешняя Моника Калдер верила своей интуиции.

Возможно, даже слишком…

— Правдивость ее слов проверялась несколько раз, — сказал Коул Тернер бесцветно. — Дело закрыто.

— Я прошу. Просто сделай это для меня, — тихо сказала я и осторожно, самыми кончиками пальцев прикоснулась к его плечу, к его черному пальто, ощущая текстуру плотного материала.

Ощущая его…

— Для тебя? — и если до этого Коул как будто избегал смотреть, то сейчас повернулся прямо ко мне.

Я замерла, не в силах даже дышать до конца, а в животе, шелестя нежными шелковистыми крыльями, взметнулась целая стая бабочек. Клянусь, я все бы сейчас отдала только за один поцелуй, за один его поцелуй…

Его Высокопреосвященство протянул руку в черной перчатке к моему лицу, я несколько раз взмахнула ресницами, чтобы отогнать подступившие слезы, потому что он не коснулся.

Я могла бы все ему рассказать. Все, с чем я столкнулась и что перевернуло мою жизнь с ног на голову. Какая же дурочка, что этого не сделала! Он бы услышал меня, он бы понял, защитил…

Но не теперь, когда я увязла, по самые уши увязла в Касторе Трое.

Теперь уже слишком поздно.

— Завтра они снова разденут тебя и положат в купель, а я снова буду лить на тебя кровь какого-нибудь насильника или убийцы, — проговорил он, а я просто наслаждалась его лицом и звуком его голоса и думала о том, что испытала, если бы он прикоснулся и перчатки на его руке не было. — В прошлый раз это был Джилсон Уорвик, а кто будет завтра — я не знаю… Что ты сказала сестре Гурович? Почему она так яростно ненавидит тебя? Почему хочет добиться твоего пострига?

Неужели он действительно не понимал? Не видел, какими глазами она на него смотрит?

— Разве она не раструбила об этом на каждом углу? — поинтересовалась я как ни в чем не бывало.

— Она сказала братии, что клирование не очистило тебя от порочной скверны в полной мере. Что в тебе уже произрастает гнилостный цветок разврата, который нужно выкорчевать, — было видно, что Коул передает ее речь дословно. — Что нужно еще как минимум два ритуала, а если и это не поможет, то тебя нужно отправить в монастырь.

— Очень добродетельные намерения, — я усмехнулась и открыто посмотрела ему в глаза. — А по своей сути, Ваше Высокопреосвященство, что дает клирование? Как влияет на мой моральный облик то, что вы с ног до головы обмазываете меня кровью?

Он молчал долго, и ответил уже тогда, когда я и не надеялась на ответ.

— Братия… усомнилась во мне, Моника. Братия хочет видеть, что я могу… тебя касаться.

— И твой перстень не заморозит мое сердце… — очень тихо, почти шепотом закончила я.

И тогда Коул Тернер молча снял перчатку с правой руки, а затем прикоснулся костяшками пальцев к моей щеке, и я почувствовала леденящий холод золотой печатки на безымянном пальце, так ярко контрастирующий с его теплой кожей.

— Твое сердце, Моника… — проговорил он, ласкающими движениями очерчивая овал моего лица. — Я слышу, как оно бьется. Каждый его удар отдается во мне. Но ты можешь быть спокойна, ангел мой. Я его не трону. Нет на свете такой силы, которая заставит меня нарушить свое слово.

А в следующее мгновение он притянул меня к себе, и я, трепеща, опустила ресницы, ожидая поцелуя, жаждая его, как умирающий — глотка прохладной чистой воды.

Но вместо этого он легко прикоснулся губами к моему лбу в поцелуе отца-покровителя — так не раз целовал меня отец Петцваль, а потом проговорил стандартную форму, которую я не раз слышала от старого капеллана: «Именем Каина благославляю тебя, дочь Лилит. Не совершай более подобных деяний, Моника, и наши боги будут благосклонны к тебе».

Вообще изначально я планировала обратиться к офицеру Гурович с какой-то душераздирающей речью, пока она будет готовить меня к повторному клированию. Что-то в духе: «О боже, сестра Анежка, что происходит? Я доверилась вам, излила душу, а вы…»

Но чувствуя на себе толстые, как сардельки, пальцы абсолютно невозмутимой толстухи, затягивающие марлю, я поняла, что заводить с ней душевные разговоры мне категорически не хочется.

Похоже, ей даже в голову не приходило, что она совершила что-то, мягко говоря, неправильное. В конце-концов, ей и так приходилось непросто, а я тут еще и издеваться собралась…

Я понимала, что она пойдет дальше, что будет до последнего добиваться еще одного клирования, а затем и моего сослания в монастырь святой Бернадетты Симонской. Ей нужно было устранить соперницу и в этом сестра была предсказуема. К моим многочисленным проблемам добавилась еще одна — словно бусинка четок скользнула по нитке вниз.

Ступая практически обнаженной по капелле, я вдруг обратила внимание на взгляды нравственников. В прошлый раз я была слишком испугана, дрожала, как осиновый лист, а поэтому приняла их за злобные и презрительные. Но сейчас я ясно видела, с какой жадностью некоторые из них, и особенно каноник Паган, пялятся на мою грудь.

Лицемерие и притворство — вот, что такое этот ритуал и вся их религия! Они наказывали за то, чего не могли иметь сами.

Но они могли смотреть сколько угодно, потому что только Коул мог касаться меня. Еще медленнее и внятнее, чем в первый раз, он читал латинский текст, даже не глядя в псалтырь.

Он смотрел на меня, но смотрел спокойно и абсолютно отрешенно. Он трогал меня, но так, словно на моем месте могла быть та же самая офицер Гурович, или любая другая женщина — толстая, худая, молодая или пожилая… Кардинал проводил обряд и ему действительно было все равно, над кем его проводить.

В какой-то момент подумалось, что все, что было между нами — та ночь, когда он привез меня к себе, танец на хрупком льду и то, как он прикрыл меня в Поселении перед всей братией, мне почудилось…

Это был безупречный Его Высокопреосвященство Коул Тернер — непробиваемый и фанатичный поборник веры в Каина и Лилит, бездушный робот без единой эмоции на красивом отрешенном лице. Он был таким чужим, а я сходила с ума, охваченная отвратительным чувством бессилия и полной безнадежности.

Не потому что Кастор Трой сотрет меня в порошок — ведь я не сделала то, что он велел. Теперь у меня точно не получится — кардинал ясно дал понять мне и всем окружающим, что глупо даже думать о том, что между нами что-то может быть.

Но мое сердце разрывалось от тоски по этому мужчине, который сейчас, прикасаясь к моему телу окровавленными пальцами, был таким далеким, как если бы находился на другом конце вселенной.

Выплеснув на меня три золотые чаши с кровью, он не ушел — каноник Паган что-то спросил, потом заговорили остальные, и только Анежка Гурович молчала, глядя на Коула с несвойственным ей выражением мечтательной мягкости.

Обряд был проведен, братия в очередной раз убедилась в кристальной чистоте своего духовного лидера, и сестре Гурович оставалось всего лишь по-тихому сплавить меня, чтобы не мозолила глаза, и снова беззаветно и преданно любить своего кардинала, зная, что ревновать его теперь не к кому.

Так как Коул был занят беседой с братией — среди этого разговора я несколько раз уловила слово «Иуда», на меня больше внимания никто не обращал.

С некоторым трудом выбравшись из купели, чуть не подскользнувшись и не загремев на мраморный пол капеллы при этом, я накинула на себя заботливо приготовленную Гурович простыню, на которой тут же проступили буроватые пятна, и направила свои стопы прямиком в душ, который был расположен в раздевалке тринажерного зала полицейского отделения.

Так как было достаточно поздно и рабочий день заканчивался, я даже могла рассчитывать на радость никого при этом не встретить — видок у меня был еще тот.

Но в душевых-то уж точно никого не будет — поздно…

Смешанная с кровью вода стекала с меня в водосток, а я просто стояла, подставляя под тугие горячие струи душа то спину, то грудь.

Сегодня вечером в бордель приедет тот таинственный и долгожданный клиент, которому Эдна Диофант меня обещала. Я буду с ним милой, я буду делать все, чтобы он остался доволен…

Возможно, мне повезет, и он будет хоть чуть-чуть, хотя бы отдаленно похож на одного мужчину с холодными синими глазами, и тогда я смогу представлять на месте этого клиента его…

Затянув на груди махровое белое полотенце, я вышла из душевой кабинки, скрутив волосы в жгут и выжимая из них воду на пол, да так и замерла, точно натолкнувшись на невидимую стену.

Поначалу показалось, что я вижу то, чего нет на самом деле, схожу с ума — мне просто мерещится! Он не мог быть здесь сейчас, просто не мог!

Но он был реален. И он стоял и смотрел на меня таким взглядом, от которого сердце замерло, а потом со всего размаху ухнуло вниз.

Его Высокопреосвященство Коул Тернер в дверях женской душевой, похожий на призрак в своем строгом черном кителе — ни одна пуговица не расстегнута…

И, видя свое отражение в его синих глазах, которые в этот момент язык бы не повернулся назвать холодными или отрешенными, я мягко потянула за край полотенца и отбросила его от себя.

Совершенно обнаженная, с влажной кожей, распаренной горячей водой, я шагнула к нему, подступив вплотную. Соски, мазнувшие по черной плотной ткани его кителя, обожгло, как будто я прижалась к ледяной скульптуре.

Он стоял, как истукан, ни сделав ни единого движения мне навстречу, даже не протянув руки без черных перчаток, чтобы обнять меня, но в глазах клубился туман и я знала, что какие-то секунды разделяют меня от того, чтобы быть смятенной ураганной волной, девятым валом, который уже не остановить.

Положив руку на плечо кардинала, я медленно притянула его к себе, приблизившись к его губам настолько, что нас разделяли какие-то миллиметры. Какие-то миллиметры от страшной смерти от магии его перстня.

Я чувствовала его дыхание, я тонула в его глазах, упиваясь этими мгновениями… А затем плавно опустилась перед ним на колени.

Агатовые пуговицы не поддавались под моими горячими непослушными пальцами.

Холодная пряжка ремня.

Тугая молния его форменных брюк.

Глядя на него снизу вверх, я облизала губы, чувствуя, что из меня сейчас буквально начнет течь на пол — настолько я была влажная.

В следующее мгновение Его Высокопреосвященство Коул Тернер взялся за печатку на безымянном пальце своей правой руки. Из-под золота тут же выступила кровь. Гримаса боли лишь на мгновение исказила его красивое лицо, и он снял кольцо.

— Отрекаюсь! — сказал кардинал, отведя руку в сторону, разжал пальцы и перстень земледельца, зазвенев, упал на выложенный плиткой мокрый пол душевой.

А на его безымянном пальце, в том месте, где оно было надето, остался страшный бугристый багрово-лиловый рубец, как будто палец откромсали, а затем опять приставили, но не особо аккуратно.

Поймав его руку, я провела по уродливому шраму языком, зализывая, а затем взяла в рот, мягко обволакивая его губами: вверх — вниз, вверх — вниз, наслаждаясь каждым движением и уже предвкушая на этом месте его…

Его восхитительный, великолепный стоящий член, по головке которого я провела кончиком языка, смакуя его вкус. Покрывая его нежными поцелуями, скользнула вниз, к основанию, ни на мгновение не отнимая своих влажных, жадных до него губ. Он был твердым, потрясающе твердым и безумно красивым, таким вкусным — не оторваться…

Чувствуя, как его рука легла на мои волосы, гладя и перебирая мокрые спутанные пряди, я подняла глаза, наслаждаясь затуманившимся взглядом кардинала Коула Тернера.

Упиваясь своей безоговорочной и безраздельной властью над ним, обхватила его член губами, сладко-сладко, медленно втягивая его в рот. Напряженная, горячая головка терлась о мое небо, когда я, не переставая у себя во рту ласкать его языком, изучая и запоминая каждый миллиметр его кожи, опустила пальцы на свои сочащиеся, болезненно-ноющие складочки.

Впитывая его до самой гортани, я прикрыла ресницы, насаживаясь на его член ртом то глубоко, то поверхностно, то сильно, то мягко, понимая, что ничто не стоило этих ощущений, этой бархатной, изысканной нежности и взгляда его синих глаз, в котором наше единение было абсолютным. Понимая, что отныне и во веки веков — это мой, только мой мужчина…

И, изнемогая от слабых толчков, с которыми освободился от дикого напряжения низ моего живота, я ощутила во рту густой, терпкий, прохладный вкус, и в экстазе вобрала в себя до последней капли все, чем так щедро одарил меня Его Высокопреосвященство Коул Тернер.

ГЛАВА 22

Дождь

Огромный торт стоял на большой каталке, укрытой алой шелковой тканью. Три яруса красно-белого великолепия, украшенного розами и крупными ягодами клубники — именинник любил клубнику… и маленьких девочек.

Внутри торта находилась я.

Волосы мои были закручены в мелкие кудряшки и собраны в два хвостика розовыми бантами, из-под короткого розового платьица в цветочек выглядывал пышный белый подъюбник, довершали возмутительный детский образ белые гольфы до колен и кукольные розовые туфельки.

Я была искренне уверена, что клиент приедет в бордель сам, но это меня повезли к нему в виде подарка, который он с лихвой оплатил. После того, как Эдна и Кароль провели надо мной сложный магический ритуал, у мужчины не должно было возникнуть и тени сомнения в том, что я девственница.

Судя по всему, каталку везли на лифте, а затем долго катили по коридору, в то время как я сидела на платформе, уткнувшись лицом в колени. Внутри торта пахло сливками и ванилью, орехами и ягодами, и даже каркас был сделан из листов пастилы.

Наконец послышалось характерное потрескивание бенгальских огней, которые, судя по всему, водрузили на верхушку торта. А значит, уже совсем скоро…

— Тебе надо не просто удовлетворить его, он должен остаться в полном восторге, Моника! — наставляла меня мистрис, самолично завивая мои волосы в кудри. — Господин Игнацио Касимиро более важный для тебя клиент, чем офицер Кастор Трой. Да, Трой заплатил огромную сумму, но он может не появиться еще полгода. Черт знает, чего вообще от него ждать! Зато Касимиро я знаю. Если понравишься ему, то он будет приходить каждый вечер. Прикинь свой заработок, малышка!

Я слушала ее вполуха, ощущая себя так, словно сижу в поезде и он на полной скорости мчится к мосту, на котором ведутся ремонтные работы. Рельс нет. Неуправляемый локомотив в щепки разбил все предупреждающие таблички с восклицательными знаками и надписями «Stop!», а впереди меня ждет пропасть.

То, как ублажить и завлечь таинственного Игнацио Касимиро, было последним, о чем я думала. В мыслях моих был мужчина с холодными синими глазами и то, сколько еще раз я его предам из-за денег и страха.

В мыслях моих был ад.

Послышались аплодисменты и возгласы, верхний ярус торта подняли, и я, натянув улыбку, что далось мне с превеликим трудом, поднялась в полный рост.

Это была помпезная комната, больше напоминающая покои какого-нибудь дворца — вычурная мебель, мрамор, золото и серебро, пышные драпировки. Единственным, что как-то не вписывалось в эту атмосферу, были свечи в изящных канделябрах, расставленные почти по всем поверхностям, несмотря на то, электрического света люстр было достаточно, и с лихвой.

Не хватало только трона, впрочем, его заменяло претенциозное черное позолоченное кресло.

И то, что в нем восседал именно мой сегодняшний клиент, господин Игнацио Касимиро, было ясно, как белый день.

Помимо него здесь находились гости — исключительно мужской коллектив, но мужчины, фасоны фраков которых напомнили мне пиявок, слились для меня в одну безликую массу — если бы я отвлеклась на их заинтересованные и жадные взгляды, было бы совсем плохо.

Со своими аккуратными хвостиками и яркими розовыми румянами я действительно смотрелась здесь вызывающе и чужеродно и не могла не привлечь всеобщее внимание. Стараясь не вслушиваться в комментарии по поводу моей внешности, которые без стеснения отпускали гости, я попыталась вылезти из торта, что стало невыполнимой задачей.

Оно и к лучшему — пусть меня накроют обратно и увезут отсюда подальше! Но куда там — вышколенный слуга, который и прикатил сюда подарочек, легко поднял меня на руки и вытащил из торта, поставив на всеобщее обозрение, как куклу.

Как и учила мистрис, я мило улыбнулись и сделала книксен, а затем, не убирая улыбки, принялась резать торт и обносить им гостей, стараясь не обращать внимания на откровенные похотливые взгляды. И как я не старалась поменьше нагибаться, проклятущая юбка все равно задиралась практически до самых моих трусиков, которые тоже были в образ — панталоны с кружавчиками.

Последним свой самый большой и самый красивый кусок торта с огромной клубничиной, напоминающей кусок окровавленного мяса, получил, разумеется, именинник, а я получила возможность разглядеть его поближе и ужаснулась.

Это был мужчина лет тридцати восьми с сальными волосами и жирной сероватой кожей лица. Мясистые губы его с каким-то беловатым налётом напоминали перебродившие вишни, длинный нос, кажется, был заложен, а широко расставленные черные глаза неотступно меня разглядывали, как будто подмечая в моем облике каждую, даже самую мельчайшую деталь.

И несмотря на то, что одет он был в парадный фрак, впечатление мужчина производил откровенно отталкивающее.

— Как тебя зовут, прелесть? — с придыханием спросил Касимиро.

Похоже, у него действительно был насморк, так как говорил господин Игнацио сильно в нос.

— Ника, — смиренно ответила я, глядя куда угодно, но только не на него.

При мысли о том, что мне нужно будет не просто заняться сексом с этим человеком, который оттолкнул меня с первого же взгляда, но и постараться привлечь его, быть для него интересной, мне становилось дурно.

Так дурно, что я даже не заметила, каким образом гости покинули комнату и я осталась с Игнацио Касимиро один на один. Очевидно, меня показали им, потому что именинник хотел похвалиться новенькой игрушкой…

А впрочем неважно, уже неважно, потому что Игнацио Касимиро усадил меня на свои костлявые колени и спросил:

— Хочешь сладкого, Ника?

Святые небеса, нет, я не хочу! Ни сладкого, ни того, что последует за ним! Я думала, что у меня получится, а я не могу, не могу!

Но он хотел, чтобы я ответила «да», поэтому я ответила «да».

Положив потную ладонь на мое колено, мужчина взял на серебряную ложку желтоватый крем с торта, который я ему поднесла, и протянул к моим плотно сомкнутым губам.

— Все это пугает тебя, да, детка? — с заботой спросил Касимиро, а его проворные влажные пальцы, напоминающие лапки паука, уже были у меня между ног. — Расскажи мне немного о себе? У тебя есть папа и мама?

— Я живу с бабушкой, — зачем-то сказала правду я, хотя он явно ждал от меня какого-то другого ответа и другого тона.

И лишь только я открыла рот, как в нем тут же очутилась холодная серебряная ложка с затейливым черенком в виде сложного лепестка с рубином посредине. Крем оказался приторным и жирным — я проглотила его, с трудом сдержав рвотный позыв.

Он кормил меня тортом с ложечки и возбуждался от этого, как-то нехорошо, болезненно возбуждался, поглаживая свой вздыбленный член, который как-то незаметно достал из ширинки. Скосив глаза, я увидела на головке засохшую мутную беловатую каплю и тут же отвела взгляд.

— С бабушкой — это хорошо, с бабушкой — это просто замечательно, — приговаривал мужчина, обмазывая член той же самой ложкой, с которой кормил меня.

Глаза из крема, нос из крема, улыбка из крема — с крайней степенью потрясения я поняла, что он изобразил на своем половом органе нечто вроде лица.

— Почему ты такая сухая? Боишься? Сейчас мы немного увлажним тебя, — пробормотал Игнацио Касимиро и, облизав свои маслянистые пальцы, полез ко мне в трусы. — Для тебя это в первый раз, но ты не бойся, я буду очень аккуратен с твоей маленькой девственной дырочкой… Хочешь потрогать мою игрушку? Он тебе нравится?

Он был мне омерзителен. Весь — от этих присюсюкивающих интонаций гнусавого голоса до головки члена, по которой тек подтаявший крем, смешавшийся с его какими-то уж слишком обильными, творожистыми выделениями.

Я не смогу! Нет, не смогу больше и секунды выдерживать его прикосновения, не говоря уже о том, чтобы прикасаться к его половым органам. И даже не потому, что, скорее всего, он чем-то болен…

Я не смогу, пусть если бы на его месте оказался любой другой — даже какой-нибудь писаный красавец.

В моей жизни есть только два мужчины. Этого мне и так хватает с лихвой.

Вместе с этим осознанием пришло неимоверное облегчение.

— Знаете, господин Игнацио, я, наверное, пойду, — мягко, стараясь не выдать свою брезгливость, сказала я, попытавшись соскользнуть с его коленей. — Все это было ошибкой, извините, что так некрасиво получилось в ваш день рождения, но я…

— Плохая девочка! — перебил клиент, выражение лица которого изменилось на глазах — с умильного на злобное. — Очень, очень плохая! Такие негодницы, как ты, заслуживают наказания!

Удар обрушился сбоку — благо я хотя бы успела прикрыть локтем лицо. Как будто наяву во мне воскресла совсем другая комната, градом осыпавшие меня осколки стекла и совсем другой мужчина, вернее, парень, который хотел получить то же самое.

Страх и чувство безысходности парализовали меня, вогнали в ступор.

На этот раз все по-настоящему.

На этот раз нет ни малейшей надежды, что Коул Тернер спасет меня. Но может быть, это и к лучшему — я бы, наверное, умерла, если он увидел то, что происходит здесь и обо всем бы догадался.

Воспользовавшись абсолютным отсутствием сопротивления, Игнацио Касимиро повалил меня на софу, насел сверху, задирая юбки и стаскивая с меня панталоны. А затем мои оголившиеся бедра обожгла резкая, острая боль. Клиент стегнул своим сложенным вдвое ремнем и занес руку для повторного удара, но хлестнуть не успел.

Неверной рукой нашарив на столике первый попавшийся предмет, я размахнулась и ударила, но это оказалась всего лишь тетрадка в ветхом переплете, хрустящие страницы которой разлетелись, как сухие листья на ветру.

«Я тебе матку вырву, безмозглая проблядь!» — взревел Касимиро, с ужасом принявшись ползать на коленях, собирая тонкие листы, среди которых я мельком заметила какие-то странные акварельные рисунки и страницы, исписанные мелким убористым текстом.

Но перед этим я получила такой силы удар в ухо, что в изнеможении сползла на пол, оглушенная страшным гулом в голове. Попыталась на коленях отползти, но была поймана озверевшим мужчиной за край юбки и распластана по полу.

Я уже не знала, изнасиловать он хочет меня или убить — столько самой черной, необузданной ярости было в его глазах.

В этот момент моя рука нашарила что-то на полу под столиком. Что-то холодное, металлическое и продолговатое… Десертную ложку. До боли сжав ее в ослабевших пальцах, я ударила Касимиро в лицо со всей ненавистью и силой, на которую была способна. Черенок, выполненный в виде сложного и очень острого лепестка с рубином посередине, попал ему прямо в глаз.

Завизжав на самой высокой ноте и принявшись осыпать самыми жуткими угрозами и проклятиями, Игнацио Касимиро, схватившись за глаз, отпустил меня. А я, выронив окровавленную ложку, в ужасе отпрыгнула назад, нащупала ручку двери, щелкнула запертым изнутри замком и в панике бросилась прочь.

По непонятным коридорам и лестницам, рекреациям, переходам. Это был то ли отель, то ли деловой центр — на первом этаже я с размаху влетела в какой-то холл, полный людей, которые проводили некое собрание.

Проходя мимо вешалки, стянула с нее первый попавшийся плащ, стараясь двигаться медленно, не привлекая к себе внимания. Мне уже мерещилась погоня, а сердце отчаянно колотилось в груди — я с трудом соображала, что происходит вокруг.

Толкнув одну из дверей, благодарение небесам, оказалась на улице, тут же попав под проливной дождь, от которого меня спасло как по мановению волшебной палочки остановившееся рядом со мной такси, проезжавшее мимо.

— Да уж, погодка — кошмар! — добродушно заметил водитель. — Куда едем?

— Я не знаю… — растерянно пробормотала я, кутаясь в украденную накидку.

Меня трясло, а по щекам градом катились слезы.

— Милочка, может, тебе в полицию надо?

— Нет! — испугалась я. — Нет!

Схватившись за голову, я в полном разброде чувств никак не могла сообразить, куда мне ехать. Не домой же к бабушке! Не в таком виде точно! Внезапно в специальном маленьком кармашке платья завибрировал сотовый.

Звонила Эдна Диофант. В страшной панике я сбросила настойчивый звонок несколько раз, и губы сами собой прошептали: «Озеро Чайлд. Дом я покажу…».

А буквально через пару минут на телефон пришла СМС.

Ты стала самым большим разочарованием в моей жизни, киска. Думаю, пять миллионов лей хоть как-то окупят затраченные мной на тебя время, силы и нервы. Еще пять — на восстановление глаза Игнацио. Срок — неделя. Попробуешь увильнуть — пожалеешь, что родилась на белый свет.

Я находилась не в том состоянии, чтобы понять смысл того, что прочитала. Кажется, я опять попала на крупную сумму денег, но сейчас это было неважно.

Под проливным дождем дом на окраине озера, мокнущий в кронах сосен, выглядел одиноко, если не зловеще. Свет не горел.

— Может быть, подождать? — с сомнением спросил таксист.

— Что? А, нет, не надо, спасибо, — даже не взглянув на сумму, я расплатилась с телефона и вышла в мокрую ночь.

Черный плащ, который я так удачно прихватила, оказался какого-то странного, старомодного фасона — скорее, это была накидка с капюшоном, делающая меня похожей на какую-то колдунью. Но капюшон, который я накинула на волосы, замечательно защищал от дождя, так что это было в плюс.

Запоздало подумалось, что, наверное, таксист был прав — вдруг его нет дома, или…

Или он не захочет меня видеть. После того, что произошло, кто знает, о чем он сейчас думает? Вдруг о том, чтобы судить меня перед всей братией за разврат?

Вдруг ему противно? Или скучно?

— Привет… — проговорила я в трубку, когда Коул Тернер ответил после продолжительных, продолжительных гудков. — Я соскучилась и приехала. Вы можете выйти ко мне, Ваше Высокопреосвященство?

Наверное, это действительно было огромной ошибкой — приехать сюда сейчас. Наверное, вся правда сейчас выйдет наружу, тайное станет явным. Сейчас я не выдержу и расскажу ему все, а назавтра у меня случится разрыв сердца или какого-нибудь сосуда в головном мозге.

Я просто не перенесу, если он узнает, чем я занималась.

Но мне нужно было его увидеть. Просто увидеть — и все.

И полминуты не прошло, как он показался на пороге своего дома. Быстро спустился по лестнице прямо под проливной дождь в светлой футболке, которую так непривычно было видеть вместо его всегдашнего строгого кителя, и которая, так же, как его джинсы и темные волосы в считанные мгновения стали мокрыми — хоть выжимай.

Он медленно, не обращая никакого внимания на дождь, подошел ко мне, а я с удивлением подумала, что в эту минуту железный, непробиваемый кардинал Коул Тернер выглядит моложе своих лет. Самый обычный молодой мужчина в футболке и джинсах.

Но для меня он не был и никогда не будет обычным…

— Что у тебя случилось, Моника? — спросил он, а я затаила дыхание, наслаждаясь этим зрелищем — как по его лицу — самому красивому в мире, стекает дождевая вода. — Скажи… Скажи — я все для тебя сделаю!

— Можно, я не буду говорить?

— Нет, — усмехнулся Коул Тернер и поцеловал меня.

Шум проливного дождя стал для меня лучшей музыкой в мире, райской музыкой, под которую я наконец-то ощутила его прохладные и твердые губы на своих губах, провела по ним кончиком языка, ласкающими, лижущими движениями перевила свой язык с его, принимая глубоко в свой рот и ощущая только одно безумное желание — еще глубже принять его в себя.

Шум проливного дождя по крыше его огромной пустой, полутемной спальни.

Вьющаяся от ветра занавеска, запах озона, мокрой хвои и холод в распахнутое окно.

Но мне не холодно. В постели Коула Тернера мне горячо.

В чистой постели, на хрустящих белых простынях я любуюсь его красивым, ладным, обнаженным телом. Я обнимаю его широкие плечи, глажу рельефную грудь, повторяю подушечками пальцев каждый выступ, каждый идеальный, сводящий с ума контур.

Он вдыхает мои влажные волосы, а затем ловит руки и целует пальцы, ладони и запястья, заводит их себе за спину, а я обвиваю его торс ногами, и мое лоно оставляет на его животе влажный скользкий след.

Это небыль, это просто сон — наяву так не бывает, поэтому я давлюсь стоном, когда он сжимает полушария моих грудей, обводит языком ареолы, вбирает в рот, сосет и лижет мои заострившиеся, набухшие соски.

Изнемогая от сладострастия, скольжу бедрами ниже, трусь своими пульсирующими складками о его горячий, твердый член и бесстыдно и неотрывно смотрю в его глаза, страшась и восторгаясь тому, что открывается в их бездонной темной синеве.

Северный Ледовитый океан кипит в дикой, неистовой буре, швыряя клочья пены до самых небес, дождь вертикальными столбами таранит дно земли, и мое дыхание белой чашей, пузырьками взвивается в едином ритме, в едином такте с ревущей, неуправляемой стихией и стуком его сердца, которое я чувствую как свое.

Я ощущаю его на себе и то, как медленно, мучительно медленно он в меня входит. Это — шелк и атлас, тягучее сладострастие, напитанное медом и золотом, когда моя грудь расплющивается о его грудь, когда я вбираю его в себя каждой клеточкой, каждым нервом своей влажной от пота кожи, вплавившейся в его влажную от пота кожу.

Половина тела — пламя, половина — лед… Лед и пламя движутся во мне, перетекают друг в друга, опаляют нестерпимым жаром и колючим холодом, блаженно-сладко выплескиваются в меня, в мое лоно, в самое мое нутро.

От этого контраста можно умереть. И я умираю и воскресаю вновь десятки раз за ночь, захлебываясь его именем на искусанных, распухших от поцелуев устах.

Коул, Коул, Коул — как молитву.

Я умираю от любви…

ГЛАВА 23

Сердце

— Пойдем, бабуль, такси уже подъехало.

— Монечка, а может, на метро? Так тратиться…

Сегодня у бабули был назначен прием у доктора Румкорфа — на метро действительно было бы дешевле, но эти сэкономленные пятьсот лей явно никакой погоды уже не сделают.

Я теперь должна столько, что нет никакого смысла беспокоиться о долге — мне ни в жизнь его не погасить.

Но сколько мы с бабулей ни высматривали белую машину с синими шашечками, искомой у подъезда не обнаружилось. Вместо нее выезд из двора самым наглым образом преградил Шевроле Кампаро с белой надписью «Рolice» по черному глянцевому боку. Благо, хоть мигалки были выключены.

Сжав бабулину руку, я углядела на водительском месте Кастора Троя в своих излюбленных темных очках-авиаторах, который не соизволил даже выйти из машины.

— Моника, ради всех святых, кто это? — при виде полицейского автомобиля бабуля схватилась за сердце.

— Все в порядке, ты не волнуйся только! — с тревогой проговорила я. — Это помощник комиссара. Ты же помнишь, что я работаю в архиве полиции, помнишь? Наверное, заехал по работе, я ведь еще ему немного помогаю… Сейчас я спрошу, что ему нужно, и мигом вернусь!

— Да помню, помню я, — усмехнулась ба, и с интересом спросила. — А это не тот ли, который тебе всё нравился?

— Не тот!

Перекатывая во рту жвачку, Трой опустил для меня стекло со стороны водителя, но даже головы не повернул.

— Ты не мог бы освободить дорогу? — вежливо попросила я. — А то такси во двор заехать не сможет…

— Мне очень жаль, но водитель не дождался и уехал, — судя по тону, Кастор явно самолично приложил к этому руку. — В больницу с бабушкой собралась? Да ты не переживай, зайчонок, я сам вас отвезу. Не поверишь, как раз свободных полчаса образовалось!

— Нет! — резко перебила я, испуганно оглянувшись на бабулю, которая с тревогой прижимала к себе свой старенький ридикюль. — Что бы ты не задумал, это не должно касаться моей бабушки. Ты не посмеешь даже заговорить с ней! Я не позволю, чтобы…

Не дослушав меня, Трой хлопнул дверцей машины и направился к бабуле, в то время как я просто беспомощно стояла и смотрела, как он ее очаровывает ее совершенно не свойственными ему располагающей улыбкой и мягкими, бархатными интонациями голоса.

— Миссис Калдер, я начальник Моники, офицер Кастор Трой. Очень приятно познакомиться. Она столько о вас рассказывала! Вы не против, если сегодня я поработаю вашим личным водителем?

Разумеется, бабуля была не против, и было видно, как ей приятно, что он по-джентельменски распахнул перед ней дверцу и помог сесть на заднее сиденье. Ба приняла все за чистую монету, и от этого мне стало еще тошнее. Но ничего не оставалось, как усесться рядом с ней, каждое мгновение трясясь, как в лихорадке, что Трой возьмет да и скажет что-то лишнее.

Что-то возмутительное и грязное посреди милой болтовни с моей бабулей, которую он вел явно напоказ, для меня.

Что до ба, то она окончательно растаяла…

— Офицер Трой, вы не могли бы помягче с Монечкой? — доверчиво просила она. — Она у меня такая скромная, стеснительная, целомудренная такая, а ведь работает в таком тяжелом месте! Приглядите за ней, уж пожалуйста, защитите, если что… Моя девочка очень хрупкая — ей нужна опора!

— Обязательно пригляжу, — кивнул Кастор и я поймала его взгляд из-под очков в зеркале заднего вида. — Она и правда очень хрупкая… и нежная… Я не дам ее в обиду — можете и не сомневаться, миссис Калдер!

Бедная ба даже не заметила насмешки в его голосе, я не выдержала и тихо сказала: «Хватит, бабуль…», но ее уже было не остановить:

— Я же вижу, офицер Трой, вы — человек порядочный и благородный. На вас можно положиться! По правде говоря, Моня…

— Моня? — переспросил Кастор Трой таким тоном, что мне захотелось на ходу выпрыгнуть из машины. — Вы так ее называете? Как забавно и мило… Моника, можно я тоже буду теперь тебя так называть?

То, что он делал, было за гранью добра и зла. Он мог сколько угодно издеваться надо мной, но, видимо, решил, что удовольствие от этого было недостаточно изощренным, поэтому заодно решил в моем присутствии поглумиться над самым любимым и дорогим моим человеком.

— Нельзя. Так меня называет только бабушка, — сухо отозвалась я. — Приехали, ба, выходим! Спасибо, что подвезли, офицер Трой. Сделайте одолжение, не ждите нас, потому что это надолго.

— Мне как раз нужно допросить одного свидетеля по адресу совсем неподалеку, — ослепительно улыбнулся Трой. — Через час я за вами заскочу. Если миссис Калдер, конечно, не возражает…

— Не возражаю, — с достоинством английской королевы кивнула бабуля, что совершенно не вязалось с ее восторженным восклицанием, когда Трой благополучно укатил. — Какой хороший парень, Монечка! Как же я рада, что у тебя такой славный начальник!

Кажется, все шло к тому, что бабуля собиралась Кастора Троя на свой фирменный пирог с лимоном — она обожала угощать тех, кто ей понравился. Он, разумеется, и не подумает отказаться, ну а я…

Я просто не перенесу, если он переступит порог моего (пока еще моего!) дома, будет пить бабушкин чай, мило ей улыбаться и плотоядно смотреть на меня!

Мой дом был последним моим прибежищем, последним оплотом, но Трой хотел сломать и его, лишить меня даже иллюзорного чувства комфорта и хотя бы видимости безопасности…

Оплатив прием, я сразу отправила бабулю к доктору Румкорфу, а сама задержалась на ресепшене, чтобы оформить какую-то карточку, дающую три процента скидки. Я была не в том состоянии, чтобы высчитывать какие-то мизерные проценты, да плевать на них было с высокой колокольни, если честно!

Но бабуля настояла, и, чтобы не расстраивать ее, я послушалась.

К тому же настроение значительно поднялось, потому как я ожидала, что врач заговорит о положительной динамике состояния бабули. То лекарство, «Теагаст», было поистине волшебным — я и сама видела, что ба значительно лучше с тех пор, как она стала его принимать.

Я аккуратно вписывала свои данные в бланк, как вдруг на весь холл больницы раздался душераздирающий крик. Сердцем почуяв беду, отбросив листок и ручку, помчалась к кабинету Румкорфа, молясь только об одном — хоть бы обошлось, хоть бы обошлось, хоть бы обошлось!

Не обошлось…

Толкнув приоткрытую дверь аккуратно, точно она была бумажной, я ступила в кабинет врача и тут же бросилась к бабуле, которая с прикрытыми глазами сидела на полу, привалившись к стенке.

— Бабуль! Бабуль, что с тобой такое? — жалобно звала я, осторожно приобнимая и легонько встряхивая ее, но она не реагировала. — Ба, ты меня слышишь? Тебе плохо? Ответь, пожалуйста, я прошу тебя, ответь мне! Что произошло?

В воздухе ощущался специфический запах гари, поэтому сначала я подумала, что тут что-то загорелось. А затем мой взгляд упал на стол врача, и я поняла, что произошло.

Бабуле стало плохо от того, что она здесь увидела.

Доктор Румкорф висел на стуле, примотанный трубками капельниц с развороченной грудной клеткой, в которой виднелись аккуратно раздвинутые окровавленные зубья ребер, с опавшими желтоватыми мешочками легких, с разорванными артериями и кровеносными сосудами, а на том месте, где должно было быть сердце, зияла пустота.

Его симпатичное лицо было искажено страшной гримасой боли, а на бледной щеке алел мазок крови, и весь пол, и стол, и бумаги на нем, и белоснежный компьютер были залиты кровью.

Ужас застыл в глазах подоспевших на крик людей, а я, заметив среди них врача, закричала:

— Моей бабушке плохо! Пожалуйста, помогите ей!

— Инсульт! — сразу же объявил мужчина, едва взглянув на бабулю. — На КТ срочно!

После компьютерной томографии бабулю на каталке увезли в реанимацию, а доктор, у которого на бейдже было написано «Флетчер Бертло», подошел ко мне, которая, согнувшись в три погибели, сидела в пустом коридоре и грызла свои кулаки.

— Вы внучка, я правильно понимаю?

— Да.

— У вашей бабушки есть все шансы выкарабкаться без серьезных осложнений. Нужна срочная операция по удалению тромба, и в связи с этим у меня к вам не совсем корректный, но нужный вопрос. Мои услуги недешевы, плюс необходимые лекарства и пребывание вашей бабушки в стационаре. Оформляем к нам или везем ее в муниципальную больницу?

— Во сколько мне это обойдется? Все вместе, с лекарствами и стационаром?

— Плюс-минус триста тысяч лей. Я понимаю, что, возможно, вы не располагаете средствами. Необходимо прояснить этот момент.

Да, он правильно сделал, что решил прояснить — такими средствами я действительно не располагала. У меня оставалось сто тысяч из тех, что выплатила мне Эдна Диофант — и на этом все…

— Готовьте Калдер к операции, доктор, — послышался позади голос Кастора Троя. — Я все оплачу.

— Ты везешь меня не домой, — негромко сказала я, но в моем голосе не было возмущения или испуга, только одна смертельная усталость.

Я провела в клинике пять часов. Пять долгих мучительных часов, прежде чем доктор Бертло вышел и сообщил, что операция прошла успешно, состояние бабушки стабилизировалось, и ее здоровью ничего не угрожает. Единственное, что ей сейчас нужно — должный уход медиков и покой. Поцеловав ее морщинистую кисть, безвольно лежащую поверх синей простыни, я могла, наконец, хоть немного успокоиться и ехать домой.

— А ты не допускаешь возможности, что парень, вырезавший сердце Румкорфа, решит заглянуть в гости к тебе? — поинтересовался Трой.

Такой возможности я не допускала — это попросту не приходило мне в голову, но при его словах светлый кабинет, залитый кровью и искаженное лицо доктора с развороченной грудной клеткой встали передо мной, как наяву.

— Ты специально меня пугаешь, — нахмурилась я и после долгой паузы решилась сказать. — Тогда… тогда отвези меня к Коулу!

— Его Высокопреосвященству и так в последнее время обломилось слишком много, — криво усмехнувшись, отозвался Кастор. — Сегодня он обойдется.

С вялым удивлением я поняла, что мы находимся в Предьял-Сити и подумала, что он хочет еще раз осмотреть апартаменты Джудиты Рикар. Но Кастор Трой оставил Шевроле на подземной парковке совсем другого здания — башни «Эволюция», огромного небоскреба, закрученного вокруг собственной оси.

Впрочем, ломать голову над тем, зачем мы здесь, долго не пришлось, когда Трой приложил карточку ключ к замку одной из квартир на самом верхнем этаже и по-хозяйски распахнул дверь.

Кастор Трой привез меня к себе домой.

Да, обычный полицейский мог себе позволить жить в роскошном пентхаусе под самым куполом величественной башни из бетона и стекла, и одна стена его квартиры была полностью прозрачной, открывая фантастическую картину ночного Предьяла, сияющего миллиардами ночных огней.

Правда, с моей крыши вид был гораздо лучше, даже не смотря на то, что она находилась не так высоко и таким шикарным обзором похвастать не могла.

Но еще лучше мне было сейчас смотреть из окна на озеро, ощущая на себя в успокаивающих объятиях совсем другого мужчины…

Не желая находиться здесь, я замялась в прихожей, но потом кое-что настолько привлекло мое внимание, что я прошла и остановилась перед одной из секций прозрачной стены.

Стекло было сплошь увешано различными фотографиями и разноцветными стикерами, непонятными статьями, распечатками и картами. Почти каждый листок имел какие-то загадочные приписки от руки, а соединялся весь этот хаос информации разноцветными стрелками, но в каком-то иррациональном, непостижимом порядке.

Нахмурившись, я разглядывала жутковатые снимки с крупными планами тел убитых Илие Метреску, Джудиты Рикар, Нины Сартр, еще каких-то мертвых людей…

Затем в глаза мне бросилась фотография свечи, а затем карандашный рисунок, на котором была изображена перевернутая пентаграмма с вписанной в нее головой козла. Вокруг были прикреплены стикеры с надписями «печень», «горловые связки», «язык», «мозг» и другими органами.

Закусив губу, я с неким отталкивающим интересом разглядывала эту сложнейшую схему, как вдруг увидела на стекле свою фотографию. Снимок был в тот день, когда я танцевала в конференц-зале — на нем я в чулках, корсете и малиновой жилеточке эротично изгибалась под музыку. Фотка висела в некотором отдалении ото всей карты, надписей на ней не было и никаких стрелок к ней не вело.

Кастор Трой прикрепил карточку с мертвым доктором Румкорфом на свободное место и, крупно подписав алый стикер «СЕРДЦЕ», отправил его в компанию к Бафомету и остальным частям тела.

— Что это значит? — спросила я, подозревая, что мой вопрос явно не из части умных.

— После того, как ты очень удачно углядела воск, каждое место преступления осматривали буквально по миллиметру и, ты знаешь, Моника, на каждом месте преступления обнаружились следы свечей. Даже в кабинете Румкорфа, — я почувствовала, что Трой встал очень близко — прямо за моей спиной. — А дальше догадаться может даже ребенок. Как думаешь, зачем жечь свечи во время убийства, а потом очень аккуратно убирать огарки и все их следы?

— Может, маньяк не любит яркого электрического света? — пробормотала я. — Может, он вообще жег какие-то арома-свечки, которые его успокаивали…

— Я сдавал воск на анализ. Определить состав было довольно сложно. Но экспертиза точно установила одно — в нем присутствует кровь животного, а именно козья кровь. Это особенный воск и особенные свечи.

Наверное, по его разумению, ребенок и мог догадаться, а вот я — нет. Но офицер Трой был странно любезен задать мне еще один наводящий вопрос:

— Как думаешь, кому могут понадобиться органы? Зачем их извлекают, а потом уносят с собой?

— Он больной, безумный человек! Или вампир! — не сказать, что этот разговор был из приятных, но, вместе с тем, мне было интересно. — Какая у него вообще может быть логика? Может, он просто их коллекционирует? Или… или готовит и ест?

Последнее было на самом деле жутко, но совсем недавно я читала в одной газете развернутую теорию о том, что убийца — каннибал.

— Скорее, не готовит, а подготавливает, — Трой разглядывал схему с таким видом, как будто видел ее в первый раз, а не составлял самолично. — Но совсем не для принятия в пищу. Давай, зайчонок, это же так просто… Если не догадаешься, я буду разочарован.

А если он будет разочарован, ему станет скучно. Страшно даже предположить, что может придумать офицер Трой для развлечения со мной в своей собственной квартире.

— Хорошо, ладно, — чувствуя себя, как на экзамене, я на мгновение прикрыла глаза, а потом посмотрела на схему. — Это были ритуальные убийства? Эти органы нужны ему для проведения каких-то ритуалов! И свечи как раз являются частью этих ритуалов, поэтому в составе воска кровь?

— Не прошло и полгода! — хмыкнул Кастор Трой, и совсем другим тоном продолжил. — Одного-единственного ритуала. Беспрецедентного по своей сложности и тому, что он вызывает. Он в подробностях был описан в одном старинном гримуаре, «Истории сестер Бишоп». Хотя у него его есть еще одно название — «В королевствах нереального».

Проследив за его взглядом, я обнаружила, что смотрю на несколько почти одинаковых фотографий, где с разных ракурсов была снята одна и та же книга.

Ничем не примечательная книга в черном потертом переплете с ветхими, почти прозрачными страницами…

— Книга была написана в двадцатых годах прошлого столетия сумасшедшим Гилмором Харди и проиллюстрирована им же в технике акварели и коллажей. И это полнейший ар брют. Знаешь, что это такое, зайка? — Кастор заботливо провел ладонью по моим волосам, приглаживая выбившуюся прядь, а я с трудом удержалась от того, чтобы не отстраниться. — Творчество душевнобольных — маргинальное, грубое и примитивное, спонтанный психический выплеск из самых глубин подсознания. Видимо, в подсознании у Харди творилось черт знает что, так как «Королевства нереального» просто кишат сексуальным насилием, пытками, в том числе и детскими, зоофилией, некрофилией и прочими прелестями. Но ритуал, который, похоже, подготавливает наш маньяк, превосходит все. Я бы очень хотел ознакомиться с ним во всех деталях, но как-то не срослось. Милая книжка находилась в собственности у наследников соседа Гилмора Харди, который прибрал ее к рукам и неплохо на ней заработал, однако была украдена.

— Подожди, Кастор! — перебила я, с волнением вглядываясь в фотографии. — Подожди, мне кажется я видела нечто подобное! И совсем недавно!

— Где? — пару мгновений назад расслабленный и спокойный, офицер Трой подобрался, развернув меня к себе, и хорошенько встряхнул. — Ты уверена?

— Я не знаю… — пробормотала я, осознав, что проговорилась и мне действительно придется сказать ему, где я видела книгу — не открутишься.

С одной стороны — промолчать об этом преступление, но вдруг мне все-таки показалось?

— Эти акварельные иллюстрации — они такие подробные и жутковатые… Они бросились мне в глаза и запомнились…

— Моника, где? — повторил он, с силой вдавив пальцы в мои плечи.

— У Касимиро Игнацио, — опустив ресницы, призналась я.

— Это которому ты ложкой в глаз зафигачила? — как ни в чем не бывало поинтересовался Трой.

— Что? — встрепенулась я. — Откуда ты зна…

— А по-твоему, зайчонок, почему ты сейчас стоишь передо мной живая и здоровая, а не валяешься где-нибудь под кустом с перерезанным горлом и выколотыми глазами? — Кастор усмехнулся, вглядываясь в мое лицо. — Неужели ты думаешь, за такое Игнацио не собирался тебе отомстить?

— Почему тогда он передумал? — глупо спросила я, между тем начиная что-то понимать.

— Потому что я сказал ему, что, если он тронет тебя хотя бы пальцем, я ему кишки в глотку запихаю. Я знаю, что произошло в тот вечер и знаю, к кому ты потом поехала. Разумеется, ты молодец и все сделала как надо. Уверен, что Тернер был на седьмом небе… Вот только я в ту ночь башкой об стену бился, зная, что ты с ним… — не отводя жадных глаз, проговорил он, а я молчала, завороженная тем, что открывалось мне в его взгляде. — Ты дура, зайчонок, просто непроходимая дура. Тебе стоило лишь только заикнуться об этом, и я бы в два счета решил все твои проблемы с Брентом и Диофант.

— Считай, что прошу, — вспомнив уроки Эдны Диофант, мягко сказала я и нежно прикоснулась пальцами к его тяжелому подбородку, к чувственным и отчужденным губам. — Я прошу тебя, Кастор, помоги мне…

— Тогда будь готова заплатить за это самую высокую цену, мой маленький, мой любимый зайчонок, — проговорил Трой прямо мне в губы, скользя по ним, но почти не касаясь. — Ты вынудишь Коула Тернера нарушить свой последний обет. Для вампира нет ничего слаще, чем пить кровь своего партнера во время секса. Сделай так, чтобы он укусил и испил тебя. На вампира после долгого воздержания живая кровь действует сильнее наркотика. У него будет передоз, пограничное состояние. Оно длится несколько часов, но не причинит ему никакого вреда. Сразу же после того, как все будет сделано, позвонишь мне. На этом твоя светлая миссия будет окончена.

— Святые небеса… — я зажала рот ладонью, как осиновый лист дрожа в его тяжелых объятиях, от которых было никуда не деться. Это прозвучало слишком жутко даже для Кастора Троя. — Зачем тебе это? Что ты хочешь сделать с ним?

— Что бы я не сделал, ты меня в этом поддержишь. Тебе придется предать Коула Тернера, зайчонок. Стать его персональной Иудой. Предать вероломно, гнусно, грязно и так отвратительно, что он возненавидит тебя на веки вечные так же страстно, как сейчас боготворит.

— Пошел ты к черту… — прошептала я, слезы катились по моим щекам, и он жадно слизывал каждую слезинку. — Я не сделаю этого — гори все огнем, я не пойду на это, клянусь!

— Не клянись, Моника… — Трой обхватил мои бедра и, приподняв, усадил на черную каменную столешницу. Она была холодная, холодная, как могильная плита… — Будешь верна ему — ты потеряешь все. Останься со мной. Останься и мы начнем заново. Рядом со мной ты услышишь ангелов, ты увидишь небо в алмазах, зло уйдет, я утоплю все твои страдания в милосердии, и наша с тобой жизнь станет тихой, нежной и сладкой, как сказка. Зайчонок, ты мне веришь?

Его слова абсолютно не вязались с тем, как грубо он задрал мою юбку, как перехватил и отвел назад запястья, абсолютно не реагируя на мое сопротивление.

Его слова совершенно не вязались с тем, как ненасытно, взасос он целовал мои губы, проталкивая голодный язык в мой рот, как спускался ниже, срывая пуговицы моей кофточки и судорожно опуская лифчик, чтобы всосать обнажившиеся груди и жадно цедить их, оставляя на коже влажный горячий след.

Его слова вообще не вязались с тем, как алчно он смял меня, захватил, подавил, как, отведя в сторону полоску моих трусиков, офицер Трой вбивал в меня свой тугой, твердый член, а я, не в силах сдерживаться, растекалась в такт каждому его движению и стонала громко и гортанно, и этот стон переходил в непотребный, сжигающий мое нутро бесстыжий визг.

Изо всех сил сжимая его бедрами, я принимала его, всей своей сутью принимала его и предавала. Тысячу раз, погибая от животной страсти, я плавилась в пламени низменной похоти и предавала мужчину, которого любила.

Мужчину с ясными глазами, синими и холодными, как Северный Ледовитый океан. Мужчину с влюбленными глазами, за которые я была готова отдать жизнь.

Я предавала его, когда прерывисто шептала в самое ухо Трою: «Еще!», и он, сатанея, пожирал меня губами и вколачивал свой член в самое мое нутро.

Предавала, когда тёрлась об него, осыпая быстрыми, порхающими поцелуями его торс и опускалась ниже, опускалась слишком низко…

Предавала, когда смотрела в глаза Кастора Троя и видела в них то, чего там не должно было, просто по определению не могло быть и это заводило меня, заставляя насаживаться на него глубже, кричать громче и не отводить взгляда.

Предавала, когда, обнаженная, измученная, обессиленная, засыпала в объятиях Троя, чувствуя в своем лоне его мокрую, густую, горячую влагу и сплетясь с ним в единое, неделимое целое — не вырвать, не искоренить, не исторгнуть…

Но под утро, когда лазоревое, нежно-розовое солнце золотило своим холодным светом крыши и шпили города, я выскользнула из черных простыней, оставив в постели спящего мужчину и, обнаженная, дрожащая, на негнущихся ногах подступила к стеклянной стене.

И тогда десятки прикреплённых к ней листов, листочков и фотографий сложились в узор, в пугающую сложную схему, в чудовищный, адский план, тогда я поняла.

Поняла, что схемы на самом деле две — одна накладывалась на другую и вела совершенно к другим выводам, к иному сценарию, не имеющему ничего общего с правдой, но с изощренной правдоподобностью вселяющему доверие.

Выжранные органы… Свечи используются в религиозных обрядах… Психоз… Срыв… Нарушение обета…

Он не искал убийцу. Он подводил. Все улики, все экспертизы, все анализы, все заметки на полях — вело только лишь к одному…

К тому, чтобы назвать жестоким маньяком Его Высокопреосвященство, кардинала Коула Тернера…

ГЛАВА 24

Обручение

Он был самым мужественным и непреклонным.

Самым несгибаемым и брутальным.

Самым блестящим и великолепным.

Он был, как солнце…

Нет, он был, как божество!

Лишь только от одной мысли о нем у нее, Анежки Гурович, сердце замирало, а затем начинало биться в учащенном темпе. Когда она видела его, ноги подкашивались, а воздуха не хватало — и все вокруг отодвигалось на задний план, становилось лишь фоном.

Лишь только он был в круге света, как будто под прожекторами. Лишь только он один имел значение.

Иногда ей даже казалось, что это не прожекторы, а нимб у него над головой.

Для нее Коул Тернер действительно был святым — эталоном мужественности, недостижимым идеалом, пределом ее мечтаний.

На самом деле ей всегда хватало того, чтобы просто находиться рядом с ним и тихо, беззаветно любить его.

Чтобы видеть кардинала каждый божий день, чтобы иногда невзначай, как будто случайно, касаться его руки или плеча. Чтобы хранить и лелеять его фиолетовую шелковую столу, которую он однажды позабыл на аналое, и которую Анежка, содрогаясь от восхищения, припрятала и носила у себя на груди. Чтобы быть ему полезной, предугадывать каждое его желание и изредка, замирая в самозабвении, слышать его сдержанное «Спасибо, сестра Гурович».

При всем этом, будучи ревностной нравственницей, она не считала свои чувства к давшему обет безбрачия кардиналу чем-то постыдным. И совершенно не считала зазорным, когда, постоянно думая о нем ночами в своей холодной постели, испытывала возбуждение и начинала мастурбировать на фотографию Его Высокопреосвященства, которая стояла у нее на прикроватной тумбочке.

Стеная в экзальтированном восторге, сестра Гурович представляла, как Его Высокопреосвященство Коул Тернер позволяет ей униженно валяться перед ним на коленях и лизать свои черные, начищенные до блеска ботинки, и с исступлением орудовала в своем влагалище включенным на максимальный режим вибратором, а затем разражалась выстраданным коротким оргазмом.

Анежка на самом деле не видела ничего преступного, чтобы потихоньку выкрасть строго-настрого запрещенный аппарат, конфискованный в одном из борделей вместе с прочими подобными штучками.

Лишь об одном жалела сестра Гурович — что выбрала слишком маленький фаллос, тогда как ее большая ненасытная вагина молила об огромном мощном стволе, который был там, но который она побоялась взять.

Да вот только теперь было поздно — все остальные соромные игрушки отправились в костер.

Она была спокойна и благостна, потому что знала — кардинал никогда не будет никому принадлежать.

А это значит, что он будет всегда принадлежать только ей.

А потом появилась эта маленькая сладкая сучонка, и одним взмахом длиннющих ресниц разрушила теплый уютный мирок Анежкиных иллюзий, ее сладкого забытья.

Сидя в конференц-зале и наблюдая за тем, как смотрит на ее виляющую задницу кардинал, сестра Гурович испытывала только одно желание — раздеть стерву догола и долго избивать ногами, чтобы кровь, пузырясь, потекла у нее изо всех отверстий. А затем взять нож и располосовать этой твари лицо, отрезать соски и в экстазе вогнать лезвие в мерзкую, грязную дырку этой потаскушки, которая посмела встать между ней, Гурович, и ее восхитительным Высокопреосвященством.

Которая не побоялась прийти, к ней, к Гурович, и практически в открытую признаться в чувствах к ее обожаемому кардиналу! Чего Анежке стоило сдержаться и не броситься на паскуду, схватить ее за шелковистые волосы и приложить головой об стол столько раз, чтобы она превратилась в окровавленную кочерыжку, знают одни Каин с Лилит!

Анежка долго пыталась убедить себя, что ей кажется, и инициированные Гурович клирования шлюхи Калдер немного успокоили сестру — Его Высокопреосвященство касался мразины чуть ли не с брезгливостью, что пролило бальзам на душевные раны, нанесенные этой сукой.

Коул Тернер был, как всегда, безупречен — ни единого взгляда, ни одного лишнего прикосновения к Монике Калдер, и сестра Гурович засомневалась. Но, обострившимся звериным чутьём безнадежно влюбленной женщины она ощущала между ним химию, тончайшие и волшебные флюиды, ради того, чтобы почувствовать которые, она бы продала душу и тело дьяволу.

И вот сейчас, сортируя корреспонденцию кардинала, часть которой Коул Тернер разрешал ей разбирать и даже отвечать на некоторые письма, сестра Анежка Гурович думала только об одном — как ее сильные, мощные руки с толстыми пальцами, смыкаются на тонком горле везучей бляди Моники Калдер.

Из-за этой дикой, практически не контролируемой злости сестра Гурович так сильно дернула очередной конверт, что порвала его, благо листок внутри остался целым, хоть и сильно помялся.

Вчитавшись в строчки, Анежка обрадовалась. Письмо было от Роэля Бредфорда, примара маленького провинциального городка Кергилена. Бредфорд просил Его Высокопреосвященство оказать ему огромную честь и лично обручить его дочь Элизабет Бредфорд с ее женихом, Виктором Гвидо.

Простой люд часто обращался к кардиналу с просьбами провести какой бы то ни было религиозный обряд — крещение, венчание, а порой соборование или отпевание усопшего. Коул никогда не отказывал, несмотря на свой высокий сан и должность начальника нравственной полиции, как правило, беря себе в помощники ее, Анежку, или Пагана.

Ну, уж она-то позаботится, чтобы в этот раз Коул выбрал именно ее, а не каноника!

Кергилен находится в двухстах километрах от Предьяла, а это значит, что поездка будет долгой и она проведет с Тернером наедине целый день!

А вдруг получится, что они останутся там с ночевкой?

И вдруг, к примеру, в тамошнем отеле будет только один свободный номер для супружеской пары с одной единственной кроватью?

И вдруг посреди ночи она окажется в объятиях кардинала?

Вдруг именно в Кергилене произойдет то, о чем она и думать не смела? Вдруг вдали от всех и от этой шалавы Калдер Его Высокопреосвященство наконец-то посмотрит на нее другими глазами, оценит ее преданность и верность, оценит ее великую любовь к нему?

Вдруг он… наконец-то ее… трахнет? Отымеет? Выебет?

Анежка Гурович поднесла письмо Роэля Бредфорда к губам и на ее плоском блиноподобном лице расцвела мечтательная и совершенно идиотская улыбка, а рука нырнула за резинку форменной юбки и больших трусов, прямо в поросший длинными волосами треугольник волос на лобке и мясистые сардельки пальцев принялись за дело.

Флетчер Бертло действительно был врачом от бога, а клиника, в которой лежала ба — лучшей в городе. Очень медленно, но она шла на поправку, а я, приезжая к ней, не могла каждый раз не думать, что здоровьем и жизнью своей обожаемой бабули я обязана Кастору Трою.

К тому же она, как назло, пожужжала мне о нем все уши — подлец как-то заявился к ней, когда меня не было, привез телевизор, чтобы она могла смотреть свои любимые сериалы, и болтал с ней три часа кряду, чем окончательно влюбил в себя мою доверчивую бабушку.

На работе в последнее время только и разговоров было, что о Фелиции Виклер и Итане Энглере. С того вечера у Дрезднера моя бывшая любовь начал у всех на глазах встречаться с моей бывшей подругой.

Я искренне не понимала, зачем он это делает, ведь я знала, кто на самом деле его интересует, пока Трой любезно не открыл мне глаза, что Фели у Итана вместо ширмы, чтобы ни у кого точно не возникло подозрений.

И тогда я вдруг поняла, что изначально он собирался использовать как прикрытие и начал обхаживать меня — милую, скромную, беззаветную мышь, с которой не будет проблем, но вмешался Кастор Трой, и озадаченный Итан умыл руки, выбрав себе другую мишень.

Фели об этом и не подозревала — таскала с работы охапки цветов и разные подарки, выставляла в соцсетях фотки с романтических свиданий и, судя по горящим глазам, была на седьмом небе от счастья. Да, Итан Энглер умел быть положительным героем, умел ухаживать красиво, и я бы ни в жизнь не усомнилась в его чувствах, если бы своими глазами не видела, в кого по-настоящему он влюблен.

Правда, при виде меня глаза Фели становились виноватыми, она мялась и, кажется, действительно очень хотела подойти, но не решалась. Похоже, подруга действительно переживала из-за того, что увела парня, который, как она думала, мне сильно нравится. О том, как все обстояло на самом деле, она бы догадаться не смогла никогда.

Каждый раз я хотела пойти ей навстречу — что бы ни произошло между нами, это была Фели, такая родная, близкая, прямолинейная Фели, но каждый раз это отходило на второй план.

Совсем другие мысли были сейчас в моей голове.

По истечении недели, которую мне дала Эдна Диофант в угрожающем СМС-сообщении, абсолютно ничего не произошло. Она не объявилась с требованиями или угрозами возместить ущерб. Затих и Александр Брент, хотя раньше звонил по нескольку раз в неделю, напоминая о долге.

Кастор Трой не бросал слов на ветер.

Да и кто бы хоть на мгновение усомнился в этом?

Именно благодаря ему я впервые за долгое-долгое время смогла вздохнуть полной грудью, не думая каждую секунду о проклятущих деньгах.

Но именно благодаря ему сердце ныло и тоскливо, безнадежно сжималось в груди, когда я с ужасом думала о том, что должна совершить с тем, кого люблю больше всего на свете.

Если не сделаю, как велел Кастор, не дам ему возможность подставить Коула, потеряю все — уж Трой-то позаботится об этом…

Додумать я не успела — в архиве раздался звонок.

— Моника, Шенк велел зайти! — гаркнула в трубку Амалия. — Давай бегом, а то ему на совещание нужно!

Я сразу насторожилась, но делать было нечего — заперла архив и потопала на третий этаж.

Как правило, комиссар Шенк мне хороших новостей не сообщал, благо, хоть за это время он нашел новую стенографистку, избавив меня от необходимости ходить на планерки, допросы и следственные мероприятия, шифруя все подряд.

Правда, похоже, сегодня комиссар был в хорошем настроении, потому как благодушно махнул мне рукой, когда я осторожно заглянула в кабинет, и даже, как ему самому, наверное, показалось, остроумно пошутил насчет моего перепуганного вида.

— В общем, так, девица Калдер, тут для тебя заданьице одно образовалось, — проговорил он. — Послужишь на благо родной полиции и духовенства.

— Какое еще заданьице? — схватилась за сердце я. — Что значит… полиции и духовенства?

— Ишь, разволновалась! — хмыкнул Шенк. — Не бойся, танцевать перед мужиками не придется и соблазнять неадекватного отпрыска могущественного вампирского клана тоже!

— Тогда что? — как-то совсем не успокоил он меня.

— Тебе всего-навсего надо сопровождать Коула Тернера в одной дальней поездке — выступить в качестве его помощницы. С офицером Троем я уже поговорил — он возражений не имеет. Говорит, готов ненадолго одолжить тебя кардиналу. Но только ненадолго.

Формулировки офицера Троя, как всегда, просто доставляли.

— Куда нужно ехать и зачем?

— Примар Кергилена попросил, чтобы Его Высокопреосвященство лично обручил его дочку с ее женихом, — пояснил Шенк. — Как правило, в таких просьбах кардинал не отказывает. Однако он пожелал, чтобы его сопровождал не кто-то из нравственников, а именно ты. Офицер Гурович, я слышал, чуть не лопнула от злости — видать, сама на командировочку настроилась-то. Но против самого, разумеется, пойти она не может. Так что бояться тут нечего, это очень хорошая миссия — соединить два влюбленных сердца. Тернер велел передать, если ты не хочешь, настаивать он не будет. Не в приказном порядке это все, так сказать… Ну, что, Калдер? Поедешь?

Это был маленький городок, похожий на большую деревню с небольшими домиками, утопающими в цветущих весенних садах. Мы приехали на его машине, причем Коул был не в церковном облачении, и меня не покидало безумное ощущение того, что я здесь просто, чтобы провести уик-енд со своим любимым мужем.

Церемония обручения проходила в старинной капелле, расположенной на окраине Кергилена. Просторная и светлая — она была совсем не похожей на темные мрачные своды часовни полицейского отделения, под которыми меня дважды клировали кровью казненных преступников.

Коул объяснял мне, что обручение — это еще не само бракосочетание, не свадьба в прямом понимании этого слова, но выглядело происходящее именно так, и никак иначе.

Свет лился сквозь яркие разноцветные витражи, Его Высокопреосвященство в парадной черно-красной сутане читал благословляющую молитву, лица молодой пары — очаровательной девушки в очках с пушистыми волосами и высокого худого юноши с шапкой темных волос — были чисты и светлы, а мне хотелось плакать от горького осознания того, что мне никогда не стоять вот так рядом с этим мужчиной под ангельские голоса певчих.

Собственно говоря, моя функция в этом обряде была минимальной, но я с ней позорно не справилась — когда подавала кардиналу алую бархатную подушечку с кольцами, рука моя дрогнула, и тонкое стальное кольцо, предназначающееся невесте, весело запрыгало по нагретым солнцем плитам.

«Плохая примета, значит, свадьбы не будет…» — послышалось в толпе, а жених натянуто улыбнулся: «Ничего страшного — мы с Лиззи в приметы не верим!» — и поймал колечко, правда, не особо ловко — когда оно почти докатилось до распахнутых дверей капеллы, из которых доносился сочный, пряный запах влажной сирени.

Мы хотели уехать сразу же после церемонии, но Роэль Бредфорд не дал, заявив, что ни за что не отпустит таких важных гостей в ночь и будет счастлив, если они окажут честь остаться на праздничном обеде и переночевать в его доме.

Теплый, необыкновенно уютный в своей простоте дом примара Кергилена был окружен аккуратными клумбами и утопал в пышных, крестастых кистях нежно-лиловой и снежно-белой сирени. Здесь играла веселая музыка и пахло теми вкусными запахами с любовью приготовленной еды, которые так сильно напомнили мне бабушкину стряпню.

— Пампушки пробовать не советую, — заметила дочка хозяина дома, в то время, как я нацелилась на поджаристые круглые пышки, посыпанные зеленью и политые белым соусом. — Папа кладет в остропел просто ядерное количество чеснока!

— Так мне не целоваться, — криво усмехнулась я, однако предусмотрительно отодвинула пышки подальше от себя.

Элизабет Бредфорд была младше меня всего лишь на два года, поэтому мы с ней сразу же перешли на «ты».

— Я ни разу не была в Предъяле, — проговорила девушка, поправляя очки. — Наверное, там красиво…

— Не сказала бы, — я пожала плечами. — Большой город, муравейник. Порой ты чувствуешь себя одиноко, а порой… опасно.

— Да, папа все время так говорит, — вздохнула Элизабет. — Когда я ему сказала, что хочу поступить в Академию Вампиров, то он очень разозлился. Он категорически против, чтобы я уезжала из Кергилена. Хочет, чтобы вся моя жизнь была тут. Да и Виктор не особо в восторге от идеи уехать отсюда…

— Ты сегодня обручилась с ним… Ты его любишь? — спросила я, хотя понимала, что такие вещи спрашивать нельзя, однако что-то в тоне девушки меня задело.

— Да, — поспешно ответила Элизабет Бредфорд и с каким-то странным выражением посмотрела на своего восторженного жениха, который, широко улыбаясь, обсуждал что-то с ее отцом. — Да, конечно…

Мне постелили на чердаке под самой крышей с деревянным потолком со скатом, но, даже не дождавшись, когда хозяева закончат убираться внизу, я, каждую секунду рискуя нарваться на кого-то из них, воровато спустилась на первый этаж и скользнула за дверь самой лучшей в доме комнаты, которую отвели самому почетному гостю.

Он ждал меня… Я знала, что он меня ждал…

Набросился в то же мгновение, впечатав в дверь и, разведя мои запястья, принялся жадно целовать, а я, пройдясь кончиком языка по его языку, захватила его губами, посасывая.

Пуговицы моей серой кофточки расстегивались слишком туго, и, как будто в какой-то горячке, словно нам не могло хватить времени, он рванул, обнажив грудь в прозрачном сиреневом кружеве бюстье, через которое просвечивали соски.

Прямо сквозь тончайший ажур я чувствую его сутану, и это заводит меня. Трусь об него, в экстазе скользя кончиками пальцев по плотной шелковистой ткани, оттягивая стоячий воротник и расстегивая простые пуговицы, одновременно освобождаясь от длинной бледно-лиловой юбки ревностной поборницы морали и нравственности.

Одним мощным рывком Его Высокопреосвященство Коул Тернер берет меня на руки и в изнеженном крене укладывает на узкую жесткую кровать. Но я как будто падаю в душистый и сладкий ворох сирени — так сладострастно и лакомо мне, когда он облизывает каждый пальчик на моих ногах, чтобы по икрам подняться выше и раздвинуть мои сомкнутые колени.

Льдясь, мое сердце стекает сладострастным водопадом сиреневого мороженого вниз, туда, где сочатся складочки, едва прикрытые тонкими трусиками, когда его прохладные губы влажно и бархатно скользят по внутренней стороне моих широко разведенных бедер.

Чем выше, тем медленнее — он меня мучает, и я изгибаюсь, прикусывая свое запястье, чтобы не застонать громко и душераздирающе, чтобы не начать, задыхаясь от вожделения, умолять его тронуть самое сосредоточие мое.

И, точно услышав, он прикасается к моему лону языком, вылизывая каждую складочку и лаская губами скользкий бугорок, проникая вглубь меня, туда, где горит и плавится исступленное, отстоявшееся желание ощутить его всего — всего, без остатка.

В дивном помрачении дикого возбуждения я, голая, опускаюсь на его твердый член бедрами, меж которых стоит шелковистая смазка и он гладко и благословенно входит в мое лоно до упора. Свешивая прилипшие к потной спине волосы, двигаюсь на нем, его сильные, чуткие пальцы сжимают мои влажные, тяжелые груди с потемневшими острыми сосками.

И когда темп переходит в бешеный галоп, когда океан в его глазах, от которых я ни на секунду не отрываю своих глаз, становится огненным, я отдираю от руки приклеенный туда пластырь телесного цвета с маленьким, но острым лезвием под ним и быстро, но глубоко провожу себе поверх ключицы.

Несколько тягучих, густых и липких капель моей крови падает на его обнаженный торс…

— Зачем ты это сделала? — хрипло выдыхает Коул Тернер.

— Я хочу принадлежать тебе… полностью… — шепчу и слизываю свою кровь с его же груди и впиваюсь в его губы кровавым поцелуем, чувствуя языком, как заостряются его клыки.

Будь у меня другой сорт крови, возможно, шанс сдержаться у него бы был…

Но у меня элитный, сладчайший для вампиров сорт — дигамма, и в одно мгновение я оказываюсь под ним, полностью придавленная весом его тела и яростным взглядом, в котором небеса и океан тонут в величественном и жутком Аромагедоне.

А в следующее мгновение Его Высокопреосвященство Коул Тернер впивается в мою изогнутую шею и жадными, ненасытными глотками пьёт мою кровь, вбиваясь в мое податливое, зудящее, алкающее его лоно и я в зените рвущегося в клочья, разлетающегося по всей вселенной на атомы мира кончаю снова и снова, бесконечно кончаю, выплескиваясь хлесткой, горячей струей.

— Что ты наделала, ангел мой? — шепчет кардинал, зализывая рану, которая почти мгновенно затягивается. — Что ты наделала…

По его синей радужке расплываются багровые пятна, как будто кто-то капнул на лед кровавые чернила, и Коул откидывает голову назад, невидящими глазами уставившись в потолок.

А я, обнаженная и трясущаяся, как в лихорадке, сползаю с кровати на пол, достаю из кармана своей юбки, скомканной грудой валяющейся на полу, сотовый телефон, нахожу в списке контактов Кастора Троя и как будто наяву слышу его вкрадчивый, жутковатый голос.

После того, как все будет сделано, позвонишь мне. На этом твоя светлая миссия будет окончена.

Подавив мучительный дикий всхлип, нажимаю зеленую кнопку соединения.

И сразу сбрасываю, не дождавшись начала вызова.

Отложив от себя телефон подальше, как будто это ядовитый скорпион, который может меня ужалить, я забираюсь в постель, всем телом прижимаясь к раскаленному телу Коула, крепко обнимаю его и закрываю глаза.

ГЛАВА 25

Доверие

Столовая при полицейском отделении находилась на цокольном этаже. Готовили там очень вкусно и недорого, но я там обедать не любила из-за больших очередей и слишком низких, давящих потолков помещения. В последнее время я вообще ездила в обеденный перерыв к бабуле, на ходу перекусывая каким-нибудь пирожком.

Но сегодня в клинике был неприемный день, а в столовке, как по заказу, оказалось мало народу, поэтому я взяла какой-то супчик и устроилась в уголке с намерением тихонько посидеть здесь полчасика. В последнее время мне действительно хотелось покоя и тишины…

А когда парой минут позже тут появилась Фелиция Виклер, которая отродясь не обедала в столовках, я вовсе не ожидала, что она подойдет к моему столику.

— Привет, — нерешительно поздоровалась она. — Можно?

— Привет, конечно, можно!

— А очень даже ничего! Ну, надо же! — с удивлением проговорила Фели, проглотив кусочек овощной запеканки. — Никки, я хотела извиниться… Я так виновата перед тобой!

— Ничего страшного…

— Ничего страшного? — с горячностью перебила Фели. — О, Ник, я знаю, как сильно тебе нравился Итан, ты была влюблена в него, а я… Знаешь, я была самовлюбленной, эгоистичной сукой! Настоящей предательницей! Иудой! Мне так стыдно признаваться, но я хотела одна притягивать всеобщее внимание, чтобы у меня не было соперниц… Я боялась померкнуть на твоем фоне, ведь ты на самом деле очень красивая, Никки! Прости меня, прости, я так сожалею! Я такая счастливая сейчас, а ты… Ты так страдаешь, я же вижу… Никки, если лишусь твоей дружбы, то я просто горе луковое!

О Фели, если бы ты только знала, что я и думать забыла об Итане Энглере! Если бы ты только знала, как хорошо мне было с Коулом Тернером днем… и с Кастором Троем ночью.

С двумя ненавидящими друг друга мужчинами, один из которых не подозревал, что делит меня с другим, а второй — что я не собираюсь подчиняться его приказу и становиться Иудой для того, кого по-настоящему люблю.

Того, кто ради меня нарушил все свои обеты.

Того, без кого я не мыслила больше себя.

Того, кто стал моим смыслом жизни.

— Мы уедем, — сказал Коул, когда мы, обнаженные, лежали в постели, переплетя пальцы и глядя друг другу в глаза. — Но если перед этим я не остановлю дьявольское колесо, которое запустил своими собственными руками, то буду винить себя за это всю оставшуюся жизнь.

— Коул, возможно ли? — прошептала я. — Нравственная полиция, клирование, епитимья, ампутация конечностей, дружина, Поселения, все эти обряды и ритуалы, сотни твоих последователей, духовно накачанная паства, которая пойдет ради тебя на что угодно… Как можно в одночасье прекратить все это?

— Только с помощью моего брата, Великого Князя вампиров Константина Леона, — ответил он. — Я считал, что несу добро и свет, а он — грязь и мрак, но в итоге Константин оказался наименьшим из двух зол. Благими намерениями вымощена дорога в ад, Моника. А я собираюсь остаться в раю вместе со своим ангелом.

Я знала — времени на то, чтобы подготовить братию к перевороту и договориться с Леоне, ему нужно было не так уж и много — бабушка как раз окончательно оправится от инсульта, мы сможем взять ее с собой, а Кастор Трой никогда в жизни не найдет меня, чтобы отомстить.

— Никакое ты не горе луковое! — усмехнулась я нерешительно мнущейся Фелиции. — Не переживай так, Фел! Спустя время я поняла, что совсем не любила Итана Энглера. Это простым увлечением, которое быстро сошло на нет…

— Правда? — просияла подруга. — Ты не обижаешься на меня, честно-честно? Святые угодники, ну вот просто камень с души! Никки, Никки… Ведь Итан сделал мне предложение!

— А ты? — с трудом удержалась от того, чтобы нахмуриться, я.

— А я приняла! — зарделась подруга. — Не знаю, за что мне столько счастья? Он такой славный, такой милый, добрый, заботливый, просто носит меня на руках! Мы будем мужем и женой… И я очень хочу, чтобы ты стала моей самой красивой и очаровательной подружкой невесты!

— Это слишком неожиданно, — смутилась я, а перед глазами встали два обнаженных мужских тела, сплетенных в бесстыдных объятиях. — Я не знаю…

— Отказ не принимается, Ник! — отрезала Фелиция, весело блестя глазами. — Девичник в следующую субботу в «Лова Лова»! Ты слышала про этот бар? Они очень долго не могли добиться от полиции нравов всех необходимых разрешений, потом их закрыли, а теперь открыли опять! Говорят, нравственники почему-то значительно смягчили свой жесточайший регламент требований к уровню приличия ночных заведений, представляешь? Если так пойдет, глядишь, и стриптиз-бары разрешат… Хотя нет, вот это точно из области фантастики! В общем, в субботу! И чтобы была, как миленькая!

Насмерть перепуганная девушка сидела на стуле перед Анежкой Гурович, опустив голову и комкая в руках подол своего алого платья. Звали ее Виола Амато, и именно за это платье ее задержали и привели в нравственную полицию дружинники. Им оно показалось слишком вызывающим и откровенным.

И Анежка была с ними полностью согласна — оно полностью обтягивало ладную фигурку девушки, а в чересчур открытом декольте даже виднелись полушария полных грудей.

Недопустимо! Совершенно недопустимо! Позор!

Его Высокопреосвященство Коул Тернер, да святится имя его, велел без разбирательства отпускать всех граждан, задержанных дружиной. Гурович даже слышала, что дружину и вовсе собираются распустить, что, конечно, было полной белибердой!

Кардинал такого, разумеется, не допустит!

А сегодня он как раз уехал по неотложным делам на целый день, поэтому Анежка Гурович не могла отказать себе в удовольствии провести с доставленной в полицию вертихвосткой разъяснительную беседу.

— Отпустите меня, сестра, пожалуйста… — проблеяла Виола. — Не знаю, что на меня нашло! Я больше никогда его не надену, клянусь, никогда в жизни!

Анежка Гурович повела носом, вдыхая тонкий цветочный аромат духов паршивой срамницы. Виола Амато чем-то напоминала ей эту сучку Монику Калдер, которая поехала с его Высокопреосвященством в Кергилен вместо нее!

Такая же с виду совершенно невинная и сладкая, а на деле мерзкая, грязная, подлая похабница! О, с каким бы удовольствием сестра Гурович сомкнула на ее тонком горле свои пальцы! В приступе дикой, яростной, всепоглощающей ревности Анежка Гурович в ту ночь изгрызла зубами всю свою подушку!

— Никогда не наденешь? Да что ты такое говоришь, лживая проститутка? — грубо выкрикнула Гурович и, нависнув над Виолой, с силой пихнула ее в плечо. — Я-то думала, ты скажешь: сестра Гурович, я сожгу эту непотребную одежду, я не хочу стать охальницей и подвергнуть себя искушению совершить этот грех снова… Место таким вещам — только в костре! Ты поняла меня, прошмандовка? Сними его! Сними прямо сейчас!

Девушка, всхлипнув, принялась стягивать с себя красную тряпку, причитая, что готова сжечь все свои вещи, готова сделать все, буквально все, что угодно, только бы сестра ее отпустила.

— Отпустила? — закричала Анежка, и с размаху ударила Виолу по щеке. — А это что? Это что такое, грязная шлюха? Разве порядочные женщины носят такой бюстгальтер?

Чувствуя непонятную взвинченность, сестра Гурович ухватила девушку за грудь, упакованную в бесстыдный лифчик, который практически не скрывал розоватые соски.

Полная, нежная, зовущая плоть, а пуще того дикий страх, застывший в глазах оступницы, как-то странно отдались внутри, и, к своему ужасу, Гурович почувствовала, что влажнеет, но остановиться уже не могла.

— Это что за трусики? — распаляя себя еще больше, сестра дернула тоненькие полоски стринг на бедрах Виолы, ткнув прямо девушке в выбритый лобок. — Такие носят только развратные, сластолюбивые… блудницы! И если ты надела на себя такое белье, значит, ты одна из них! Маленькая распущенная сучка! Мокрощелка! Давалка! Блядь! Ты даешь мужикам? Даешь себя трахать, да? Засовывать член в свои сладкие щелочки?

Девушка, прикрывая ладонями груди, билась в истерике, а Анежка осыпала ее самыми грязными, запретными словами, возбуждаясь все сильнее и сильнее.

Грязные слова всегда возбуждали Анежку Гурович.

Просунув свои толстые, мясистые пальцы Виоле между ног, офицерша нащупала клитор и грубо дернула.

— Что вы делаете, сестра? Не надо! — прорыдала Виола Амато, пытаясь сдвинуть ноги, но, не обращая внимания на ее сопротивление, сестра Гурович коротко ударила ее прямо по сухому междуножью.

— Заткни свой мерзкий, поганый рот, шлюшка! — приказала Анежка и, без труда раздвинув бедра Виолы, опустилась на колени и впилась ей между ног.

Чувствуя, как обмякает тело жертвы и увлажняются напряженные складки, Гурович с яростью вылизывала горячее лоно, оттягивая зубами половые губы, и просовывая свой толстый язык глубоко вовнутрь девушки, толкалась им в стенки влагалища.

Виола Амато уже не сопротивляясь. Прикрыв ресницы, она слабо подавалась навстречу сосущему и лижущему рту Анежки и глухо постанывала.

— Твоей дырочке нравится мой рот, а шлюха? — смакуя текущий из девушки нектар, спрашивала задыхающаяся сестра Гурович, грубо сжимая бедра Виолы. — Испорченная дрянь! Мужики когда-нибудь делали с тобой подобное?

— Н-н-н-нет… — прошептала Амато — ляжки ее были широко разведены, а на щеках играл румянец.

Она уже не сопротивлялась, когда Анежка поставила ее на колени и вынудила опереться локтями об пол, заставив высоко выпятить бедра, между которых во всей красе мокло в ее смазке и слюнях Гурович лоно, похожее на нежный розовый цветок в каплях росы.

И тогда офицер Анежка Гурович достала из своей сумки вибратор, который теперь постоянно носила с собой, плюнула на него и на четверть вставила в аппетитную зовущую, доверчиво раскрывшуюся перед ней щель.

— Что это? — взвизгнула Виола, которая никак не ожидала подобного, и попыталась соскользнуть, но проделать это с мощной офицершей было невозможно. — Нет, он слишком… большой!

— Как раз, чтобы удовлетворить твою ненасытную щелку, курва! — сказала офицер Гурович и всадила искусственный член до самого упора. — Я убью тебя, ты поняла? Убью за то, что ты посмела встать между мной и им! Ты сдохнешь в страшных, страшных мучениях, уж я позабочусь об этом!

Орудуя фаллоимитатором во влагалище плачущей и стонущей Виолы Амато, другой рукой Анежка Гурович ласкала себя, представляя, что это нож, который входит в сердце Моники Калдер.

Нож входил и входил в мягкое влажное податливое сердце суки много-много раз, а потом оттуда брызнуло что-то клейкое, прозрачное, и, слизав эту влагу и из щели, и с какого-то слишком толстого и продолговатого ножа, Анежка Гурович, в экстазе закатив глаза, кончила так бурно, как не кончала еще в своей жизни никогда.

В следующую субботу в бар под фривольным названием «Лова Лова» я приехала со значительным опозданием. Честно говоря, и вовсе не хотела идти, но звонок Фелиции, которая заявила, что «если ты, Калдер, не поднимешь свою задницу и живо не притащишь ее сюда, то я сделаю это сама!», скорректировал мои планы.

Как ни странно, местечко оказалось очень дерзким — с красными кожаными диванами, различными рисунками скелетов и всякими необычными деталями, вроде висящего на стене велосипеда и — прямо-таки забитом посетителями, видимо, соскучившимися по подобному.

Великолепная толпа танцевала и просто хорошо проводила время, и я как-то удивительно легко вписалась в эту тусовку наряду с Фелицией и тремя ее подругами — очень хорошими девчонками, двоих из которых я шапочно знала.

Лишь одно не давало мне покоя — радостные глаза Фели. Я никогда не видела ее такой сияющей, открытой, такой влюбленной и по-настоящему счастливой. Даже несмотря на громкую музыку, она успела все уши нам прожужжать о своем ненаглядном женихе. Похоже, Фелиция действительно влюбилась, по-настоящему влюбилась, может быть, впервые в жизни…

Она так сильно хотела мне угодить, загладить свою вину, и при этом выглядела такой восторженной, даже отдаленно не подозревающей, ради чего на ней женится Итан Энглер, что мне становилось все паршивее и паршивее.

Я точно знаю, что он ее не любит, что она для него — лишь прикрытие своей нетрадиционной ориентации, но я должна промолчать.

Страшно даже представить, что станет с ней, если заикнусь об этом…

Но, пожалуй, будет еще хуже и безжалостней, если я промолчу. А вдруг она когда-нибудь застанет его с любовником? Каким ударом это станет для нее…

В моей жизни было так много лжи, так много секретов, в которых мне еще только предстояло признаться любимому мужчине, так пусть будет хотя бы одной тайной меньше.

Пусть я просто впервые за долгое время скажу тяжелую правду, уберегу ее от ошибки, даже ценой разбитого сердца…

Самое главное, что, даже если правда выйдет наружу, это не должно грозить самому Итану никакими карами, ни епитимьей со стороны нравственников, ни тем более отправлением в Поселения.

Я точно знаю, что Коул Тернер теперь не будет никого карать…

— Послушай меня, пожалуйста, Фели, — склонившись к ней, проговорила я, улучив момент, когда музыка затихла, и ее подружки отправились на сцену участвовать в каком-то конкурсе с призом — бутылкой шампанского. — Я понимаю, тебе будет тяжело это слышать, но ты не должна выходить замуж за Итана Энглера.

— Почему? — улыбка, не сходившая с ее лица весь вечер, сползла, и подруга удивленно захлопала ресницами. — А, я поняла — ты все-таки его любишь…

— Нет! — перебила я, не зная, как сказать, действительно, не зная, как рассказать то, что собиралась. — Дело не во мне. И даже не в тебе! Дело в нем!

— А что с ним не так? Что не так с Итаном Энглером?

— Просто он вообще не любит девушек… — собравшись с духом, выпалила я. — Ему нравятся парни, а, в частности, наш охранник Эймс. Мередит Эймс, да, тот самый.

— Ты шутишь, Ник? — жалобно спросила Фел. — Вот скажи мне сейчас, что это просто глупая шутка…

— Это не шутка, — терпеливо сказала я. — Я не хочу, чтобы ты ломала свою жизнь, связывая судьбу с человеком, который тебя не любит.

— Ты уверена? — совсем по-другому, резко спросила Фелиция.

Я кивнула, ожидая вопроса, откуда знаю, но его не последовало. Вместо этого Фел плеснула мне и себе в рюмки из тяжелой рельефной бутылки с голубоватой жидкостью.

— Знаешь, что, Никки? У меня есть знакомый, очень ушлый детектив, который помог мне отжать наследство у сводной сестры. Он чистокровный вампир, и его дар — восстановление каких-либо событий из прошлого — официально является доказательством на суде. Услуги его, разумеется, недешевы, но он делает что-то вроде фотографий из прошлого, представляешь? С его помощью мы выяснили, что сестричку моя мачеха родила вовсе не от папочки, а, значит, никаких прав на денежки она не имеет. Я тебе верю, Никки, и благодарна, что ты решилась на такой тяжелый шаг — рассказать такое. Я ценю твою честность, но все-таки я должна знать это наверняка, иначе не будет мне покоя, что разорвала помолвку с таким чудесным человеком. А сейчас давай просто выпьем! Давай напьемся, как никогда еще не напивались в своей жизни! Нравственники теперь разрешают употребление алкоголя в любых количествах! Давай фиганем, Никки… Мне так хреново!

— Я бы с удовольствием, но мне сейчас нельзя алкоголь, Фел…

— Почему это?

— Да так… голова болела и я выпила обезболивающее, — быстро нашлась с ответом я. — Но я всегда готова тебя поддержать…

— Хочу, чтобы ты знала — я рада, что ты поступила, как настоящая подруга, а не как трусливая сучка! — выпалила Фелиция и опрокинула в себя рюмку джина. — С мальчиками, ну надо же, а я у него вместо ширмы… Вот сволочь!

Бывает такое настроение, когда хочется весь день напролет валяться в постели в пижаме, уплетая мороженое из ведерка и смотря какой-нибудь душераздирающий сериал.

Именно сегодня оно меня и посетило — настроение, то есть…

Благо с утра была среда — мой законный выходной.

Мне никуда было не надо, ласковое апрельское солнышко светило во всю, скоро бабулю должны были выписать из больницы в отличном состоянии, мороженое с карамелью и орешками было вкусным, а сериал — захватывающим.

Я запоем проглотила несколько серий, не забывая про прохладное сладкое лакомство и уже было нацелилась на еще одну, потому что предыдущая закончилась на самом интересном месте, когда в дверь раздался звонок.

Он был долгим, как будто кто-то очень нетерпеливый не отнимал пальца от кнопки.

— Кто там? — спросила я, потому что глазка у нас с бабулей в двери не было.

— Моника Калдер, откройте! — раздалось с той стороны.

Не предпринимая никаких попыток послушаться, я отступила назад, в коридор, а сердце готово было выскочить из груди от мгновенно нахлынувшей паники.

«Откройте немедленно!» —   настаивал грубый голос, а затем в дверь заколотили, с каждым ударом мне казалось, что в моей голове оглушительно бьет колокол, и звон этот был поминальным.

Мысли в диком, ужасающем хаосе беспорядочно перескакивали с одного на другое, и одна из них — запереться в ванной и позвонить Коулу — показалась единственно в данной ситуации возможной, так как хлипкая входная дверь явно долго выдержать не сможет.

На самом деле продержалась она еще меньше, чем ожидалось, поэтому до ванны я добежать попросту не успела — разболтанная задвижка треснула, и в наш крошечный коридор ввалились нравственники во главе с каноником Паганом.

— Что происходит? — мертвея, прошептала я. — Какое вы имеете право?

— Допрыгалась по чужим койкам, сучка! — проговорил каноник, как будто с удовольствием глядя мне в глаза. — Я сразу сказал, что тебя никакое клерование не очистит!

— Я не… — договорить я не смогла, потому что один из нравственников, в котором я узнала брата Лошмида с КПП Поселения, схватил меня за ворот пижамной майки и потянул.

Чисто машинально попыталась выкрутиться из захвата, отчего он совершенно озверел — схватив меня за распущенные волосы, намотал их на руку, и поволок за собой прямо по полу коридора.

Боль была адская — такая, что слезы градом полились из глаз. Тоненько поскуливая, я пыталась царапать его руку ногтями, но получила от Лошмида увесистый пинок под дых и затихла.

Господи!

Неужели это не ночной кошмар?

Господи боже, я хочу проснуться!

В подъезде меня припечатали к стенке и заломили руки за спину, а потом прямо в одной пижамной майке и коротеньких шортах потащили вниз, сунув в черный фургон с зарешеченными стеклами.

Потолок был слишком низкий и, согнувшись в три погибели на узенькой скамейке, я тряслась от ужаса, как осиновый лист. Но меня привезли именно туда, куда я больше всего на свете боялась — уж лучше бы в темный лес и там закопали…

Фургон остановился около полицейского управления, а потом нравственники выпихнули меня и поволокли вовнутрь, и сердце мое заходилось, потому что все, кто встречался на пути, смотрели на меня, как на прокаженную.

Но не это было самым страшным…

Не Эдна Диофант с до крови разбитым лицом, которая, встретившись со мной глазами, повернулась обратно к стене, точно так же, как стояли лицом к стене коридора другие девочки из борделя. Среди них была и Кароль Трудел, растерявшая всю свою самоуверенность, бледная и дрожащая…

Не поджавшая при виде меня губы Фелиция Виклер в кабинете Коула Тернера, куда меня завели и швырнули прямо к его письменному столу.

И даже не в беспорядке рассыпанные по столешнице фотографии, на которых я, воровато оглядываясь, стучала в двери борделя, пила вино с Эдной Диофант, наряжалась в сексуальное нижнее белье и в разных позах занималась любовью с Кастором Троем…

Самым страшным были безжизненные глаза Его Высокопреосвященства, кардинала Коула Тернера, когда он повернулся от окна, около которого стоял, и сухо сказал:

— Моника Калдер, вы обвиняетесь в преступлении против нравственности, а именно в занятии проституцией и сотрудничестве с борделем. Вы предстанете перед Святейшим Правительствующим Синодом, который разберет ваше антиканоническое деяние в соответствии с тяжестью моральной вины перед обществом. Во славу Каина и Лилит.

ГЛАВА 26

Святейший Синод

Я две недели, как была почти мертва.

Нет, я, конечно, дышала, разговаривала — например, отвечала на бесконечно повторяющиеся на допросах вопросы нравственников, и с виду выглядела, как живой человек…

Но внутри я заходилась в последней агонии, изводя себя неотступными мыслями о том, что теперь будет с бабушкой — одна страшнее другой…

А еще я раз за разом представляла один момент, прокручивая его в голове, как будто на зацикленной пленке — как ни о чем еще не подозревающий Коул Тернер берет в руки плотный синий пакет с фотографиями, которые для Фели сделал нанятый ею вампир-детектив, способный воспроизводить события из прошлого.

Почему среди них не было моментов, когда я была с Коулом, не знаю, но, как мне кажется, это было связано с кардинальским перстнем земледельца, который обладал своей особенной и очень могущественной магией.

Правда, сейчас, когда он снял печатку и отрекся от даруемых им сил, перстень перестал быть сильнейшим артефактом и стал самым обычным кольцом, которое он продолжал носить на безымянном пальце, как символ.

Символ того, от чего он отказался ради девушки, которая оказалась недостойна его.

Ради меня.

Наверное, если я когда-нибудь попаду в ад, то это будет пустая комната, в которой я, привязанная к стулу, буду бесконечно наблюдать за тем, как мужчина, которого я люблю больше всего на свете, открывает конверт и видит эти бесстыдные фотографии, на которых я со всей страстью отдаюсь другому.

Крупные, яркие, четкие, глянцевые — хоть сейчас публикуй в каком-нибудь эротическом журнале…

Бесконечно буду видеть, как леденеют его обожаемые синие глаза, пару мгновений до этого смотрящие на меня с такой любовью и теплотой, не в силах и слова сказать в свое оправданье, потому что рот мой будет заклеен тягучим, липким пластырем.

Впрочем, кого я обманываю?

Мой личный ад уже был здесь — одиночная келья монастырской тюрьмы, в которой, я, поджав колени, долгие две недели разбирательств моего дела практически без движения сидела на жесткой койке, невидящим взглядом вперившись в стену…

И прокручивала, прокручивала, прокручивала, как Коул открывает конверт, в своей голове снова и снова погружаясь в ледяное озеро девятого круга преисподней, предназначенное для предателей.

Я жалела, сто, пятьсот, тысячу раз жалела, что не рассказала ему все, как есть, в ту ночь, когда шел дождь, и я приехала к нему после Игнацио Касимиро за помощью и защитой.

Узнай Коул об этом от меня самой, у меня был хоть какой-то шанс, что он, если не простит мою связь с Троем, то хотя бы поймет.

Поймет, что я была растеряна, и не знала, что мне делать дальше. Что попалась в лапы Троя, как глупая зайка в силки.

Теперь я на веки вечные останусь для него Иудой.

И даже если попытаюсь заикнуться о изощренном плане Кастора Троя, и о том, что в главном я его не предала, для Его Высокопреосвященства, кардинала Коула Тернера, мне отныне не будет никакой веры.

Я должна попытаться рассказать ему о том, что Трой готовит для него ловушку, но я просто не представляю, как это сделать…

Потому что за эти две недели я видела Коула от силы раза два или три. Мое дело вел каноник Паган, который с видимым удовольствием требовал красочных рассказов в самых мельчайших деталях. Меня осматривали психолог и гинеколог, последний из которых составил подробнейшее заключение, которое, разумеется, тоже приложили к делу.

Я, честно, не знаю, зачем Фелиции потребовалось науськивать своего чудо-детектива на меня, а не на Итана Энглера — хоть ее предательство и стало для меня шоком, это притупилось на фоне того, что я чувствовала от своей измены.

Но зато я точно знала одно — Кастор Трой выйдет из всего этого, как сухим из воды, и у нравственников не возникнет абсолютно никаких претензий к его моральному облику.

Так оно и случилось — в моем деле Трой проходил свидетелем и охотно делился с каноником Паганом всеми оттенками своих ощущений во время нашего с ним секса. В такие моменты каноник начинал тяжело дышать и краснел, а Трою, видимо, доставляло удовольствие доводить нравственника все более и более горячими подробностями.

А я, вперившись взглядом в подол синей холщовой юбки, которая наряду с серой рубашкой была униформой моральных преступниц, содержавшихся в монастыре, думала только о том, что Коул все это прочтет. И пусть мне хотелось биться в истерике, захлебываясь слезами, внешне я оставалась спокойна.

Не хотелось доставлять Кастору Трою такого удовольствия. Он бы порадовался, я знаю.

Нравственники даже предоставили мне какого-то адвоката, который, кажется, скорее старался для того, чтобы меня признали виновной, нежели, чтобы оправдали. Впрочем, пожалуй, судя по его глубоко безразличному виду, ему было абсолютно и бесповоротно наплевать, что со мной будет.

Однако в первые дни он все-таки посоветовал написать самому комиссару Шенку с просьбой дать мне положительную характеристику и взять на поруки, что я и сделала.

По нашему законодательству, когда влиятельный вампир заступался за преступника человеческой крови и брал под свое покровительство, это могло полностью решить исход дела, даже самого безнадежного.

Ответ пришел на следующий же день, и был он очень сухим и кратким, причем писал даже не сам Шенк, а его секретарь, Амалия: «Комиссар не считает возможным удовлетворить ваше прошение».

В келье было очень холодно, и этот холод стал моим постоянным спутником. Я привыкла к тому, что у меня постоянно ледяные руки, к тому, что мне все время хочется накинуть на себя что-то, укутаться, и хотя бы на чуть-чуть ощутить себя согревшейся и успокоенной.

Но привыкнуть к осознанию того, что мне теперь придется как-то жить с этим гнетущим чувством вины я не могла. Так же, как не могла привыкнуть к бесконечно тянущимся дням, наполненным тяжелыми думами и ничегонеделаньем.

Пусть бы лучше меня уже осудили, наказали и отправили в Поселение — по крайней мере, жизнь там хотя бы отдаленно напоминала обычную, и была занята разного рода работой и какими-то повседневными делами.

Что угодно — только не эта мрачная промозглая келья и молчаливая сестра Юстасия, которая приходила, ставила передо мной миску с каким-нибудь отвратительным варевом, ждала, пока я поем, и уходила.

Про этом она смотрела на меня с таким презрением и ненавистью, будто я являлась, по меньшей мере, исчадьем ада — под подобным взглядом хотелось начать мылом веревку смазывать, а не то, что пищу принимать.

Я пыталась с ней заговорить, просто потому, что мне хотелось услышать хотя бы чей-то голос, но в ответ было лишь одно — молчание.

Молчание. Одиночество. Предательство. Вина.

Четыре зверя, которые безжалостно глодали меня все эти дни и ночи напролет.

В ночь перед Синодом я наконец-то, впервые за долгое время смогла уснуть спокойно и легко — без слез и раздирающих душу и сердце кошмаров.

Мне снилось бескрайнее пшеничное поле под голубым небом. Колосья с яркими вкраплениями синих васильков легко покачивались на ветру, как будто по золотистому морю шла рябь. Сон был размытым и светлым, в легких пастельных тонах.

Я провела ладонью по длинным жестким усикам колосков, ощущая их, как будто наяву. Как будто чувствуя кожей прохладный лен моего светлого сарафана, вдыхая запах поля и дождя…

— Мама! — вдруг послышался звонкий голосок, и мое сердце замерло, готовое выпрыгнуть из груди.

Мальчик со светлыми волосами и маленькая девочка с темными кудряшками, державшиеся за руки, обернулись ко мне посреди пшеничного поля.

У них были его глаза — синие, как васильки, и я проснулась, чувствуя, как по вискам катятся слезы.

Наши сын и дочь, которым теперь не суждено родиться — они были такими красивыми…

Пшеничное поле стояло перед моими глазами, когда сестра Юстасия вела меня узкому полутемному коридору. Поверх рубахи и юбки на меня надели белый жилет с черным крестом с правой стороны груди, а запястья и щиколотки сковали металлическими браслетами, соединенными тонкой цепочкой — за нее Юстасия меня и вела, как будто я и впрямь была какой-то злостной преступницей или животным, предназначенным на убой.

Когда тяжелые двери Святейшего Синода распахнулись передо мной, в моей голове на мгновение вспыхнула ассоциация с другим вечером, когда я, в корсете, чулках и малиновой жилетке вошла в конференц-зал полицейского управления…

А в следующее мгновение я ступила в большой полукруглый наос, окруженный галереей по второму этажу — он был полон народу, который при моем появлении заволновался, но я никак не могла разобрать, что они говорят.

— Шлюха! — раздался внезапно над всеми голосами громкий крик какого-то мужчины в кепке, и брошенное им тухлое яйцо разбилось у самых моих ног.

Боже, а адвокат предупреждал меня, что судилище будет открытым, но я не обратила на это внимания…

Ведь я безразлично отложила от себя принесенные им газеты, первые полосы которых пестрели моими фотографиями и разнообразными заголовками, вроде: «Девушка, работающая в нравственной полиции, задержана по обвинению в проституции!», «Вавилонская блудница на службе нравственников?», «Какое наказание ждет куртизанку с лицом ангела?»

Газетчики прямо-таки со сладострастным удовольствием взялись за мою историю — кажется, она даже затмила уже всем поднадоевшего маньяка, который в последнее время не особо радовал темами для пересудов — как будто затаился.

Благо, что появилась я…

Под вспышками фотоаппаратов сестра Юстасия усадила меня на скамью подсудимых и неподвижно встала позади, как истукан. Будто бы я могла сбежать!

Единственной внушающей оптимизм новостью было то, что Святейший Синод своим присутствием помощник комиссара, офицер полиции Кастор Трой почтить не пожелал, но на этом хорошее заканчивалось.

Словно сквозь какую-то пелену я заметила на судилище знакомые, но какие-то расплывающиеся лица Фелиции Виклер, Итана Энглера, комиссара Шенка, каноника Пагана и сестры Гурович. Среди них не было только моего адвоката, который, по идее, уже должен был разделить со мной скамью обвиняемых, но, кажется, опаздывал.

Но это было уже неважно, потому что воздуха в моей груди стало мало-мало — я увидела его.

Его Высокопреосвященство Коул Тернер был в Святейшем Правительствующем Синоде третьим от первенствующего члена — сухощавого старика в облачении верховного архиепископа церкви Каина и Лилит. В отличие от остальных представителей духовенства, восседающих в Синоде, которых было общим числом десять и которые привлекали внимание роскошными одеяниями, Коул, единственный из них, был не в церковной сутане, а в повседневном кителе.

Его лицо было совершенно непроницаемым и безразличным, глаза — холодными и неживыми, точно лед, а около плотно сжатых губ залегла складка, которой раньше не было.

Больше всего на свете я страшилась встретиться с ним взглядами, поэтому отвернулась.

— Преосвященный Владыка Энцо Витали обращает ваше внимание — так как ваш адвокат не явился на судилище к назначенному времени, вы должны защищать себя и свои интересы в Синоде сами, — склонившись ко мне через бортик скамьи подсудимых, проговорил молодой нравственник с планшеткой, точно такой же, с какой когда-то ходила я. — Я могу застенографировать, что вы — представитель собственной защиты?

— Я… не знаю… — я беспомощно оглянулась по сторонам. — Я не смогу, наверное…

— Тогда представьте, пожалуйста, своего адвоката, — оборвал стенографист. — В противном случае вы будете держите ответ перед Синодом.

— Николай Синклер! — послышался вдруг незнакомый голос и на скамью рядом со мной опустился молодой мужчина в деловом костюме с внушительных размеров папкой. — Так и застенографируйте — Монику Калдер в Синоде будет представлять Николай Синклер. Давайте приступим.

От неожиданности открыв рот, я смотрела на своего новоиспечённого адвоката, как баран на новые ворота.

Это имя в последнее время было на слуху — молодой амбициозный адвокат Николай Синклер стремительно поднимался по карьерной лестнице — на счету у него было несколько с блеском выигранных, казалось, безнадежных процессов, а услуги его стоили баснословно дорого.

— Слушается дело о девице Монике Калдер, которая обвиняется в проституции и пятнании полицейского мундира, — сухим, надтреснутым голосом проговорил Преосвященный Владыка Энцо Витали — тот самый старик, что восседал в самом центре Синода.

— Кто вас нанял? — спросила я у своего адвоката, не вслушиваясь в слова верховного архиепископа — впрочем, это было несложно, потому что он говорил очень тихо, словно листья шелестели на ветру.

— Мне тоже очень приятно с вами познакомиться, мисс Калдер, — усмехнулся Синклер. — Боюсь, эта информация останется для вас закрытой. В остальном прошу положиться на меня.

Он действительно был хорош.

Во-первых, с самого начала заявив: «Моя подзащитная дает мне полное право на свое представительство!», Синклер избавил меня от необходимости вообще что-то говорить перед Синодом и всеми этими враждебно настроенными людьми и вампирами, которые воспринимали меня в штыки.

За это я была ему по-настоящему благодарна — каждое слово перед Синодом давалось мне с таким трудом, будто в горло насыпали битого стекла.

Во-вторых, линия защиты моим новым адвокатом была выстроена просто блестяще. Николай Синклер представил меня милой, робкой, беззаветной девочкой, для которой не существовало никакого другого выбора, кроме как «пойти по желтому билету».

С крайней степенью удивления я увидела на месте свидетеля по моему делу Александра Брента, который сейчас находился под следствием и который в подробностях рассказал про то, как своей аферой с нашей квартирой поставил меня в безвыходное положение.

Он обливался крокодильими слезами, и поминутно просил у меня прощения, в красках живописуя Синоду, как буквально загнал меня в ловушку.

Но этого моему адвокату показалось мало, чтобы обелить меня. Потрясая перед всеми коробочкой таблеток «Теагаст» с приклеенным к ней ценником, он рассказал, как трогательно и нежно я люблю свою бабушку, которой потребовались очень дорогие лекарства.

Медсестра из бабулиной клиники, наша соседка, мадам Эрмит, — все в один голос твердили, какая я искренняя, чистая, добрая и порядочная.

Настоящий ангел во плоти, бедный ангел, которому подрезали крылья и толкнули на панель…

О да, Николай Синклер действительно был гениальным адвокатом — я видела, как спадает напряжение в зале судилища, как презрение, злость, ненависть в глазах людей сменяются растерянностью, непониманием и… сочувствием. Святейший Синод несколько раз уходил на закрытый совет, а это, как шепнул адвокат, являлось хорошим признаком.

— На полное снятие обвинений мы, конечно, рассчитывать не можем, — проговорил Синклер, когда Синод удалился на последний, решающий сейм. — Но, думаю, самого страшного нам удалось избежать — вряд ли они приговорят тебя к вырезанию половых органов, как я опасался. Скорее всего, дадут от трех до пяти лет в Поселениях. Конечно, мы будем оспаривать…

Трясясь, словно в лихорадке, я, даже не пытаясь унять сковавшую все мои члены ледяную дрожь, видела, как один за другим члены Синода возвращаются с сейма и рассаживаются по своим местам.

Последним свое место занял Его Высокопреосвященство Коул Тернер. Преосвященный Владыка, перегнувшись к нему, что-то сказал и Коул коротко кивнул. Верховый архиепископ переспросил, но кардинал кивнул снова — кажется, решение было принято и было оно окончательным.

— Синод готов огласить свое решение по делу Моники Калдер, — объявил верховный архиепископ, поднявшись со своего богато украшенного кресла, обитого шелком. — Святейший Правительствующий Синод с участием аколита Дарио Оливьери, суффрагана Федерико Бона, ординария Мауро Пьяцца, кардинала Роко Козини, митрополита Джаналуки Анжели, ординария Давида Рицци, примаса Илария Мари, архипресвитера Плачида Контини, кардинала Коула Тернера и меня, верховного архиепископа Энцо Витали, при секретаре, канонике Анджело Сасса, рассмотрев в открытом заседании судилища в особом порядке материалы морального дела в отношении Моники Калдер, со средним образованием, незамужней, установил, что девица Калдер, состоя на службе в полиции, занималась проституцией и сотрудничала с борделем, то есть совершила грубое нарушение общественного порядка, циничное и бесстыдное деяние, пошатнувшее устои общества и развенчивающее наши духовные скрепы. На основании вышеизложенного суд приговорил: признать Монику Калдер виновной и назначить ей исключительную меру наказания — смертную казнь через повешенье…

— Мы протестуем! — даже не дослушав архиепископа, выкрикнул Николай Синклер, дернув себя за галстук. — Мы считаем приговор несоизмеримо жестким для деяния, которое совершила моя подзащитная!

Кажется, он был шокирован, точно так же, как и большинство присутствующих, по рядам которых пронесся громкий гул, но непонятно было — одобряют они то, что сейчас услышали, или нет.

— Смертная казнь за проституцию?! Да вы издеваетесь! — раздался в зале растерянный женский голос.

— Святейший Синод обращает внимание, что подобная мера пресечения ждет каждого, кто покусится на наши духовные скрепы. Приговор Святейшего Правительствующего Синода в отношении Моники Калдер обжалованию не подлежит, и будет приведен в исполнение незамедлительно, — поднявшись со своего места, хладнокровно проговорил Его Высокопреосвященство, Коул Тернер и закончил. — Милостью Святейшего Синода перед казнью виновной даруется право последней исповеди.

В наполненном народом наосе повисла такая гробовая тишина, что, казалось, пролети муха — ее все услышали бы. Я закусила костяшки пальцев, не в силах поверить.

Не в силах принять это…

Тем громче и увереннее раздался голос вошедшего в зал вампира:

— Я, Светлейший Князь Темных, Константин Леоне, глава дома Леоне, беру осужденную на казнь Монику Калдер под свое личное покровительство по праву первородного вампира.

Толпа ахнула чуть ли не хором, а я подняла глаза на Его Сиятельство, безукоризненного Леоне, который, будто во сне, ступил в двери наоса и встал рядом со скамьей подсудимых, где сидела я.

— Святейший Правительствующий Синод налагает на право первородного вампира свой третий и последний интердикт, — отозвался Коул Тернер, не сводя с Леоне ледяных глаз. — Блудница будет казнена сегодня!

— Что это значит? — прошептала я Синклеру, который, как и я, как и все присутствующие здесь, не мог оторвать глаз от противостояния между кардиналом и князем, родными братьями, воздух меж которыми как будто искрил.

— Что у вас не осталось ни одного шанса, — адвокат с сокрушением покачал головой. — Леоне давал Синоду три интердикта — то есть право три раза отменить любое его решение или приказ. Два раза они им уже воспользовались, причем давно, а третью такую возможность берегли, как зеницу ока. Теперь даже сам светлейший князь не сможет никак повлиять. Кардинал Коул Тернер твердо решил вас повесить, и он сделает это сегодня. Мне очень жаль. Мы сделали все, что могли…

— Подождите! — я ухватила его за рукав прежде, чем он поднялся. — Кто вам заплатил? Теперь вы уже можете сказать… Теперь все равно, правда?

— Защищать вас меня нанял офицер Кастор Трой, — ответил Николай Синклер и прикоснулся к моей руке. — Мне искренне жаль, что я не справился…

Наверное, точно так же, недрогнувшей рукой Его Высокопреосвященство Коул Тернер когда-то подписал смертный приговор девушке, которая точно так же, как и я, его любила, но оказалась предательницей.

Наверное, мне следовало догадаться, какая участь меня ожидает… Точно такая же, что и Иуду Искариота — петля на шее.

Наверное, я заслужила такой финал, потому что поверила в человечность того, у кого ее нет.

Самое ужасное, что любить от этого Коула Тернера меньше я не стала…

В исповедальне, больше напоминающей деревянный ящик, я впервые за долгое время увидела его так близко, что мне хотелось закричать. Только он и я в маленьком закрытом пространстве — словно сон, но я не знала, волшебная греза это или самый жуткий кошмар.

Я хотела подойти к нему и опуститься перед ним на колени, как того требовал ритуал, но он сделал жест рукой, показывая, что это лишнее.

Мужчина, которого я любила и который осудил меня на смерть, настолько ненавидел меня и брезговал мной, что даже не позволил к себе приблизиться.

— Так странно… — сказала я тихо, не сводя с него взгляда, вбирая все его черты, идеальные и холодные черты. — Я тысячу раз представляла, что скажу тебе, сочинила и отрепетировала десятки монологов, представляла, какие аргументы приведу в свое оправдание, как буду тебя переубеждать… И вот сейчас… Не могу говорить… Не могу, прости…

С трудом сдержав рвущий лёгкие истеричный всхлип, я прижала ладонь ко рту, а кардинал молчал, прямой в своем строгом и простом черном кителе, и спокойно смотрел на меня безразличными мерзлыми глазами.

— Я не прошу прощения — понимаю, за такое не извиняются… Я просто хочу, чтобы ты знал… — одними губами прошептала я, не зная, понял, разобрал он, или нет. — Я люблю тебя. Всегда любила. Только тебя одного.

— В сердце — покаяние, в устах — исповедь, в поведении — смирение. Да простит тебе Каин всякое твое прегрешение, вольное и невольное. Да примет Лилит твою душу в царствие свое, — в ответ на это сказал Коул Тернер. — Amen.

Я поднялась по ступеням деревянной платформы в холодный пасмурный апрельский день. Накрапывал мелкий дождик, и они были скользкими, слишком скользкими под подошвами моих грубых монастырских ботинок.

В первое мгновение я испугалась — сейчас поскользнусь и упаду, но затем осознала, что происходит, и этот маленький глупый страх уступил место животному всепоглощающему ужасу и неотвратимости, которую я словно несла на своих плечах, как могильную плиту.

Она была тяжелой, такой тяжелой — не знаю, как я тащила ее на себе…

Почему не кричала, не рыдала, не билась в истерике от одного только вида нравственника с черным мешком на голове, который, скрестив руки, ждал меня на краю платформы.

От сливающихся в единое размазанное пятно лиц окружающих людей и вампиров. Многие сжимали в руках зонты — странно, дождик был не таким уж и сильным — вполне можно было обойтись без них.

От прямого темного силуэта Коула Тернера, который стоял в отдалении ото всех, сцепив руки в черных кожаных перчатках — сестра Анежка Гурович услужливо держала над его головой большой раскрытый черный зонт.

И от мерно покачивающейся прямо перед моим лицом толстой веревки с петлей, которую палач надел мне на шею и затянул.

Делая частые неглубокие вздохи, я задрожала, ощущая тяжесть пеньки, шершавая текстура которой терлась о мою шею, подавляя в себе желание схватиться за нее и попытаться повиснуть на ней — это только продлит мои мучения…

А в следующее мгновение, даже не взглянув на меня, Его Высокопреосвященство, кардинал Коул Тернер коротко кивнул стоящему около платформы нравственнику, и тот дернул за канат, приводящий в движение ту часть платформы, на которой стояла я.

Люк под моими ногами открылся, я полетела вниз, но повисла на веревке. Мои шейные позвонки, ломаясь, тихо хрустнули.

В эту секунду я умерла.

ГЛАВА 27

Новая жизнь

Я поднялась судорожным, резким рывком, испуганно глотая ртом воздух, абсолютно не ориентируясь в пространстве и не в силах вспомнить, кто я есть и что со мной произошло.

И лишь спустя несколько минут дикой, бесконтрольной паники, окружающие предметы обрели цвета и очертания, а я — память в виде смутных видений, но не абсолютный контроль над телом.

В руках и ногах чувствовалась противная, дрожащая слабость, поэтому я сочла за лучшее опуститься обратно на постель, с которой вскочила, для лучшего оценивания обстановки.

И вот тогда до меня дошло, что это вовсе не постель, а металлический стол — узкий и холодный. А я, совершенно голая, лежала на нем, укрытая простыней.

Затем пришли еще кое-какие детали — стены, до половины обложенные зеленым кафелем, тусклый свет мертвенно-синих ламп и два узких стола неподалеку от меня, точно так же накрытые простынями.

Это была секционная для вскрытия, куда однажды привел меня Кастор Трой.

Я находилась в морге.

В моих странных, путанных мыслях мелькнула жутковатая догадка — я мертва, а в сознании нахожусь только потому, что превратилась в призрак. Совсем скоро сюда явится коронер, отталкивающий Малюс и я, витая под потолком, буду наблюдать, как он препарирует мое мертвое тело…

Но я была жива. Я дышала и чувствовала.

Чувствовала холод металла подо мной и сухую шершавость простыни, чувствовала ломоту в одревеневших мышцах и навязчивый, тяжелый трупный запах, стоявший здесь. Я чувствовала ужас, потому что часть моего сознания все еще переживала момент, когда Коул Тернер кивнул палачу, тот дернул канат и петля захлестнула мою шею.

Жива, о святые небеса!

— Вот ты и очнулась, моя милая малышка, — послышался совсем рядом чей-то голос. — Мне очень хотелось быть рядом с тобой в этот момент. О, каким долгим и томительным было это ожидание! Один раз даже стало страшно, что ты не очнешься… Действительно стало очень страшно, поверь!

Я не видела источник голоса, но он показался мне хорошо знакомым и… вселяющим тревогу. Попыталась повернуть голову, но шея отозвалась такой резкой и мгновенной болью, что, тихо простонав, я оставила эту попытку.

— Больно? Моя ты бедняжка! Тебе столько всего пришлось пережить, нежная, хорошая, чудесная, трепетная девочка, любимая, бесконечно любимая… — продолжал голос и я ощутила, как меня ласково погладили по волосам. — Бесконечно любимая Его Высокопреосвященством маленькая сучка! О, ты заплатишь за это… Сегодня ты утолишь все мои страдания!

Поглаживания сменились болью, когда кто-то резко дернул меня за волосы, обмотав ими ручку каталки, на которой я лежала. В ужасе я закричала, а затем увидела прямо над собой перевернутое лицо, которое в первое мгновение даже не узнала — настолько оно было пугающим.

Плоский блин с растянутыми в ухмылке губами, обнажающими белые, крупные, как лопаты, зубы, блестящая кожа с крупными порами, и маленькие глазки, которые горели такой яростной, всепоглощающей ненавистью, что я заледенела.

Но склонившееся надо мной чудовище не имело никакой инфернальной природы. Это был не упырь, не какой-то оживший труп или демон из ада.

Это была сестра Анежка Гурович.

И всем своим видом она внушала оторопь.

— Он хотел тебя спасти, — брызгая слюной, выдохнула она. — Ну разумеется, он хотел спасти свое любимое маленькое чудо, свою драгоценную крошку! Никто и никогда не догадался бы о том, какую дьявольскую комбинацию он провернул ради твоего спасения… Но он просчитался, потому что я все поняла. Все-все поняла! Анежка Гурович, а что Анежка Гурович? Глупая безмозглая корова! Так вы называете меня, да? Жирная Гурович! Вонючая Гурович! Ну разумеется, куда этой уродке Гурович до такой гладкой и сладенькой сучки, как ты?

По ее щекам крупным горохом катились слезы, а в следующее мгновение я увидела в пальцах-сардельках рукоятку тяжелого мясницкого ножа с острым лезвием.

— Ты! Ты отняла его у меня! — взвизгнула офицер Гурович. — Все, что мне было нужно — просто быть рядом с ним и тихонько любить его! Быть ему полезной! Преданно служить ему и его делу, удостаиваясь иногда его благодарности! Но ты все разрушила! Ты разрушила мою жизнь, ты хоть это понимаешь? Блудливая, нечистая, похотливая тварь! За что он тебя полюбил? За что? Почему тебе досталась это? Почему именно тебе, недостойной сифозной шлюшке? Ну почему?

И сестра Гурович разразилась бурными рыданиями, от которых тесак в ее руке заходил ходуном. Воспользовавшись тем, что в своем негодовании и праведном гневе она, кажется, позабыла обо всем на свете, я соскользнула со стола и сделала несколько неверных шажков к выходу из секционной.

Пока Анежка забылась в своем горе, нужно убираться от нее и как можно скорее!

Мне нужно выбраться отсюда, потому что все пугающее, с чем я сталкивалась до этого, ни в какое сравнение не идет с ней.

С ней — этой жутковатой, отталкивающей и явно не вполне нормальной женщиной, которая с нечеловеческой ненавистью взревновала ко мне Коула Тернера.

— Стой, — послышался прямо за моей спиной ее совершенно спокойный и хладнокровный голос, как будто она не ревела минуту назад, захлебываясь слезами и соплями. — Стой, иначе прямо сейчас этот тесак войдет в твою спину, как в масло! Знаешь, я выросла на ферме, и мой дедушка с детства учил меня забивать и освежевывать свиней. Ты мало чем отличаешься от грязной свиньи, шлюха, поэтому можешь не сомневаться — я не промахнусь!

Дрожа, точно в лихорадке, я медленно обернулась, чтобы встретить спокойный взгляд Анежки Гурович.

— Ты заплатишь за то, что встала между мной и им! — обдавая меня своим несвежим дыханием, промолвила она. — Ты пожалеешь, что не сдохла вчера.

И она сдернула с соседнего стола простыню, открывая обнаженное тело мертвого мужчины, лежащего на металлической каталке. Его лицо с закрытыми глазами было спокойным и благостным — тем страшнее выглядело то, что находилось ниже — изувеченное, исковерканное, изуродованное мясо. Кто бы не совершил над ним такое — он явно был не в себе.

Приглядевшись, я узнала закостенелое, изжелто-восковое лицо мертвеца — это был Игнацио Касимиро, мой несостоявшийся клиент.

Не в силах смотреть, попятилась, и в следующую секунду с ужасом увидела, что его изрезанный половой член стоит.

Это было настолько дикое и отвратительное зрелище, что меня кинуло в дрожь.

— Посмотри, какой красавчик, шлюшка! — хихикнула сестра Гурович. — Я вколола ему «Тестан», чтобы его стояк смог удовлетворить… твоею золотую дырку. Она же у тебя золотая, раз на нее все так западают, не правда ли? Давай, садись на него! Живо!

Матерь божья, чего эта сумасшедшая женщина от меня хочет?

Чего?!

— Что? — просипела я, опершись о стол, на котором лежала — ноги просто не держали. — Что?

А в следующее мгновение тесак, зажатый в руке Анежки Гурович, опустился на металлическую столешницу в миллиметре от моих пальцев.

— Да ладно, когда это ты стала такой непонятливой, крошка? — то ли кривляясь, то ли серьезно, сестра вылупила глаза. — Я хочу посмотреть, так ли ты хороша в ебле, а так как никого больше рядом нету, уж прости… Тебе придется продемонстрировать свои умения на нем. Не так он и плох… Довольно симпатичен… На лицо… Правда, увы, мертв, но твоей ненасытной щелке ведь все равно, что в нее засовывается? Сбрось эту простыню и садись на его член! Живо!

У меня и в обычное время было очень мало шансов против полной, коренастой сестры Гурович, а сейчас, когда я была так слаба и с трудом передвигалась, они и вовсе стремились к нулю.

Но темный ужас перед этой безумной женщиной и тем, что она задумала, придал мне капельку мужества.

Собравшись с последними силами, я схватилась за каталку и что есть мочи пихнула ее на офицера Гурович, сшибив ее с ног, а затем бросилась прочь.

— Помогите! — позвала, выскочив в коридор. — Помогите, пожалуйста!

Но он оказался пуст.

Этой ночью в морге почему-то не оказалось даже дежурного, хотя, возможно, она его убила. Я бы не удивилась, если это оказалось правдой.

Ни единой живой души не было в полутемных мрачных коридорах, по которым я бежала, в панике толкаясь в закрытые двери и отчаянно ища место, где могла спастись от сестры Анежки Гурович с большим тесаком в руках, которая, как неубиваемый монстр, очевидно, уже выбралась из-под каталки.

Бежала — мне казалось, что бегу, хотя на самом деле я еле-еле передвигалась, понимая: я просто-напросто не успею добраться до выхода. Мне нужно затаиться, спрятаться…

— Сучка! Эй, сучка знаешь одну песенку? — на весь этаж раздался голос офицера Анежки Гурович — она шла за мной по пятам.

Меня трясло, как в лихорадке — постоянно оглядываясь, я никак не могла найти себе хоть какое-то укрытие в этом прекрасно просматриваемом пустом коридоре…

Хоть бы одна открытая дверь, хотя бы одна, о господи!

Пожалуйста! Пожалуйста…

Семь шлюх работали в борделе,

Позабыв про женскую честь…

Одной из них сказали о расстреле —

И их осталось шесть…

У офицера Гурович оказался на удивление приятный низкий голос, которым она мелодично тянула каждое слово, но у меня от него по спине ползли мурашки. Пока что меня спасало, что коридор, по которому я пыталась бежать, был очень длинным и в нем было очень много поворотов…

Шесть шлюх работали в борделе,

Любили всем давать…

Одну из них молотком огрели —

И их осталось пять…

Она шла медленно, как будто специально наслаждаясь происходящим, давая мне в полной мере прочувствовать, что меня ждет — Анежка Гурович прекрасно знала, спрятаться мне негде.

Пять шлюх работали в борделе

Раздвигая ноги пошире,

Одну из них упыри поели —

Осталось их четыре…

Ее голос вливался в мои уши, лишал какой-либо надежды на спасение. Простыня, которой я обмоталась, соскальзывала с меня, и я придерживала ее немеющими пальцами, как никогда чувствуя себя уязвимой и охваченной животным ужасом.

В борделе четыре шлюхи трудились,

Четыре продажных сестры…

Одна как-то раз удавилась —

Осталось их ровно три…

— Сучечка, ты где-е-е? — допев куплет, позвала Гурович своим обычным грубым голосом. — Я иду за тобой! Тебе не скрыться от меня, милашка! И ты знаешь, я придумала, чем мы займемся, после того, как ты покажешь, как делаешь это… Мы немножечко подправим твое красивое личико! Как тебе такая идея?

В конце коридора показались двери на лестницу, которая вела вниз, на первый этаж. Я бросилась к ним так быстро, как только могла — на деле у меня получилось лишь немного ускорить шаги своих непослушных, ватных ног.

Три шлюхи в борделе были,

Три лучшие в мастерстве…

Одну из них в ванной утопили —

Осталось их всего две…

Я с размаху толкнулась в двери, которые так же, как и все остальные, оказались закрыты. Слезы застилали глаза, когда я схватила огнетушитель и ударила в стекло, а затем выронила его, потому что он оказался слишком тяжелым.

Стекло же не разбилось, а всего лишь пошло паутиной трещин — оно было слишком, слишком толстым…

В борделе было лишь две шлюхи,

Их доля предрешена…

Одной распороли белое брюхо…

Зарыдав, я забилась в угол, а офицер Гурович показалась из-за поворота с широкой улыбкой, абсолютно безумными глазами и мясницким ножом в руке. Рывком подняв меня, она прижала лезвие к моему горлу и прошептала мне в самое ухо:

— А последняя — вот и она!

Она оказалась права — в этот момент я действительно пожалела, что не умерла, когда люк виселицы распахнулся под моими ногами.

Те мучения, которые она уготовила мне, страшнее смерти.

— Отпусти ее, Анежка, — послышался вдруг знакомый голос. — Она того не стоит, поверь.

Кардинал Коул Тернер вышел из-за поворота и остановился в нескольких метрах, прямой и совершенно спокойный, как и всегда. При виде его на лице сестры Гурович расплылась улыбка, а глаза загорелись обожанием, но острое лезвие тесака еще сильнее прижалось к моему горлу.

— Ваше Высокопреосвященство! — всхлипнула женщина. — Это вы! Вы… Вы же любите ее! Эту скверную, нечистую курву, недостойную даже целовать землю, по которой вы прошли! Почему вы полюбили ее, за что? Вы применили к ней какую-то магию, понарошку казнили у всех на глазах, чтобы все подумали, что она мертва, а сами… Вы любите ее, и поэтому спасли!

— Побойся Каина и Лилит, сестра, — перебил Тернер, даже не взглянув на меня, — Как я могу любить женщину, которая изменяла мне с моим врагом? Это он и спас ее, ее спас Кастор Трой при помощи своего брата, который обладает способностью оживлять мертвых. Он воскресил блудницу к жизни, но я пришел это исправить.

— Это правда? — потрясенно выдохнула Гурович, и я почувствовала, как ее хватка чуть-чуть ослабла. — Вы правда больше не любите ее?

— Разумеется, нет, — спокойно проговорил Его Высокопреосвященство, глядя Анежке Гурович прямо в глаза своими синими, такими красивыми и холодными глазами. — Ты одна достойна, сестра Анежка. Достойна моего уважения, благодарности и восхищения. Опусти этот уродливый нож, не марай руки об это падшее существо, и иди ко мне, чтобы получить мое высочайшее благословение.

Тесак выпал из ее мясистых пальцев и, завороженная его голосом, сестра Анежка пихнула меня к стенке, а затем с одухотворенным блинообразным лицом торжественно шагнула к Коулу, который даже руки развел, как будто приглашая ее в свои объятия.

— Святой день, — прошептала Гурович, и опустившись перед ним на колени, потянулась губами к кардинальскому перстню. — Я обожаю, обожаю вас, Ваше Высокопрео…

Она не договорила, потому что в следующее мгновение кардинал Коул Тернер взял ее за голову, легким движением сломал шею и отбросил от себя.

И хотя это было самым чудовищным из всего, что я видела в жизни, я не колебалась ни секунды, потому что в его глазах прочла всю правду.

Он простил меня за то, что я была с Кастором Троем.

Так же, как и я простила ему то, что сделал со мной.

Я бросилась к нему и прижалась крепко-крепко, найдя в нем защиту и утешение от пережитого кошмара. И Его Высокопреосвященство кардинал Коул Тернер стиснул меня так сильно, будто хотел вплавить в себя.

— Моника… — прошептал срывающимся голосом, гладя мои волосы. — Моника, любовь моя… Плоть от плоти моей, кровь от крови. Теперь только моя, моя навеки…

— Ты казнил меня, Коул, — тихо сказала я. — Ты меня повесил…

— В этот момент я умирал сам. Я умер вместе с тобой, Моника. Я ощущал все то, что ощущаешь ты. Тяжесть веревки на шее, пропасть открытого люка под ногами и то, как захлестнуло дыхание. Все прошло идеально, но я не учел одного, — и он кивнул на мертвое тело офицера Анежки Гурович. — И как она догадалась, что я применил к тебе свою сверхспособность по слиянию жизней? Страшная женщина, господи прости…

— Но зачем, Коул? Святые небеса, зачем это было нужно?

— Потому что это было обязательным условием сделки, — усмехнулся он. — Потому что мы должны были пройти через это, чтобы обрести новую жизнь. Да, я приговорил тебя к смерти, ангел мой, и повесил. А теперь я сожгу твой труп.

В его ладони возник огонь, и я засмотрелась на танцующие отблески пламени, не понимая, что он имеет ввиду, но доверяя ему.

Полностью ему доверяя…

А в следующее мгновение он швырнул пламя об стену и оно побежало по перекрытию, после чего добралось до проводки, которая заискрила и вспыхнула, как факел.

Глядя из окна отъезжающего черного «БМВ», как горит здание морга и слыша сирены подъезжающих пожарных машин, я видела в этом пламени дом под голубой крышей у моря далеко-далеко отсюда и розовеющий в нежных красках персиковый сад.

Я видела мою бабушку в кресле-качалке на веранде этого дома — а на столе перед ней лежали мягкие, сочные, бархатистые плоды персика — каждый, как маленький рассвет.

Я видела большую спальню и чистую светлую постель, чувствовала запах моря в распахнутое окно и слышала равномерное, спокойное дыхание спящего рядом со мной мужчины, обнимающего меня. У него был темные волосы, синие глаза, уродливый шрам на безымянном пальце правой руки и он был любим, бесконечно любим мною.

А еще я видела мальчика со светлыми волосами и девочку с темными кудряшками. У них тоже были синие глаза. Синие, как океан, который скрывает так много тайн.

Но одну из них я смогла разгадать… Совершенная любовь всесильна — она испепеляет предательство и страх, изгоняя их, и мучения остаются в прошлом.

Да будет так. Amen.

Эпилог

Закрытая психиатрическая лечебница для умалишенных им. Святого Трифона

Это была совершенно пустая палата без окон — только голые серые стены и защищенные решетками лампы под потолком. В самом центре, прямо напротив огромного, вполстены окна с пуленепробиваемым стеклом был установлен один-единственный стул, к которому цепями был прикован пленник в темно-синем тюремном комбинезоне. Больше половины его лица было закрыто коричневым кожаным намордником. В отверстие на уровне рта были вделаны железные перекладины.

А в затемненном пустом коридоре по другую сторону палаты, прямо около наблюдательного окна стоял Светлейший Князь Темных Константин Леоне. Не обращая никакого внимания на заключенного, он перелистывал книжечку с страницами, настолько тонкими и ветхими, как будто грозящими сию минуту рассыпаться в пальцах.

«История сестер Бишоп» было написано на ничем не примечательной, потрепанной обложке.

— Девятая глава, — негромко подсказал внимательно наблюдающий за ним помощник комиссара полиции Кастор Трой. — Там наиболее подробное описание ритуала.

Был он в форме, все честь по чести — темно-синие брюки с красными лампасами, ослепительно-белая рубашка с шевроном и черные начищенные до блеска берцы. Вид идеального служителя закона портил лишь глубокий багровеющий шрам, пересекающий лоб, и большой изжелта-лиловый синяк на скуле.

— С Касимиро не было проблем? — не отрывая взгляда от гримуара, поинтересовался Леоне как будто мимоходом. — Ты уверен, что он поделился всеми своими… секретами?

— О, я уверен… — оскалился Трой. — Уверен, что жрец был со мной полностью откровенен, отец. Адепты Церкви Сатаны действительно хотят привести в наш мир самого дьявола, для чего и подготавливают проведение этого сложного ритуала, состоящего из двенадцати ступеней. Каждый год — это ступень, и он должен дать Темному Владыке свою плоть. Там все подробно описано.

— Вижу, — поморщился Леоне. — Судя по всему, Жатва этого года окончена. Быстро же они управились. Интересно, что за эти двенадцать лет станет с печенью Метреску или сердцем того доктора… Румкорфа?

— Думаю, сатанисты заспиртовали их в баночки и спокойно поставили где-то дожидаться своего часа, — отозвался Трой. — Или придумали какой-то другой способ хранения — не суть…

— Найди их, Кастор, и уничтожь плоды их жатвы, — негромко проговорил Леоне, глядя сыну в в глаза. — Найди всех до единого адептов церкви Сатаны и их главного жреца. Не дать случиться жатвам следующих ступеней. Ты же понимаешь, что произойдет, если дьявол вырвется из преисподней в наш мир…

— Всегда мечтал предотвратить Армагеддон, отец. Спасибо за предоставленную возможность, — ухмыльнулся Трой и без всякого перехода продолжил. — Его Высокопреосвященство Коул Тернер написал рапорт об увольнении и покинул Предьял.

— Все верно. И ты не посмеешь нарушишь мой приказ и последовать за ним, чтобы отомстить. На его должность я уже поставил своего вампира, приора Алека Виванти, он же займет место Тернера в Святейшем Синоде, развалить который теперь не составит большого труда. Пойми, сынок, самым жестоким наказанием для Коула будет осознание того, что он своими руками убил свою любимую. Я видел его — он опустошен и сломлен. Ты не последуешь его примеру. Ты нужен мне, Кастор, хотя ты и незаконнорожденный мой сын, но ты — моя гордость и опора. Не становись для меня разочарованием — каким стал Гаспар… — и Константин Леоне впервые посмотрел за стекло, прямо на обмотанного цепями арестанта в наморднике. — Моника Калдер умерла — ее уже не вернуть. Мы сделали для ее спасения все, что смогли.

При упоминании этого имени тень пробежала по лицу Кастора Троя, но спустя мгновение оно стало таким же, как и раньше. Безэмоциональным.

— Ты считаешь, выпустить отсюда Гаспара и отправить в Академию Вампиров — действительно хорошая идея? — поинтересовался он как ни в чем не бывало.

— Ученые из Асцаинского княжества изобрели препарат, который замедлит его превращение. Эналиум. К тому же там он хотя бы будет у меня под постоянным присмотром, — отозвался Леоне. — У меня сейчас встреча с комендантом Поселений — нужно обсудить меморандум о роспуске этого идиотского концлагеря. Ты должен присутствовать. Кстати, как думаешь, я мог бы публично исцелить всех, кого нравственники покалечили? Это значительно поднимет мои акции среди населения. Можно даже шоу запустить по телевиденью. Точно! Слезливая история каждого, кого Тернер подверг епитимье, а в конце я исцеляю несчастного!

— Великолепная идея, отец, думаю, рейтинги будут до небес… — кивнул Кастор Трой и добавил. — Хочу зайти к Гаспару. Иди, я тебя догоню.

Намордник скрывал часть лица сидящего на стуле молодого мужчины, но не скрывал его ярких зеленых глаз, которые гипнотизировали и пугали. Даже сейчас, когда Гаспар Леоне, казалось бы, был полностью обездвижен и, по идее, совершенно не опасен.

— Да ла-а-а-адно… — послышался из-под намордника гнусавый голос пленника. — Никак старший братишка ко мне заглянул? Что ж, в отличие от Его Сиятельства нашего папочки, ты хотя бы пытаешься изобразить видимость родственных чувств. Хвалю, Кастор! Ты по делу, или так, соскучился?

— Я бы сказал, что соскучился, но ты ведь у нас ложь за версту чуешь, Гаспар, не так ли? — ухмыльнулся Кастор Трой и негромко добавил. — Ты обладаешь даром оживлять мертвых…

— Только если с момента смерти прошло не более трех минут, обрати внимание, — заметил Леоне-младший. — По правде сказать, я редко им пользуюсь — уж больно энергозатратная хрень она, эта способность. Ну давай, чего там у тебя, гляну… Какое-никакое развлечение, а то я тут со скуки повесился уже, если б с меня наручники сняли…

— Ты ведь можешь со стопроцентной точностью определить, живы эти люди или мертвы? — Трой протянул брату две фотографии. — Я знаю, что ты можешь, Гаспар.

— Ничего так себе… Куколка, — задумчиво отозвался Гаспар Леоне, мельком взглянув на снимок, на котором девушка в корсете, чулках и малиновой жилетке извивалась в откровенном танце. — А вторая… Черт, братишка, я и не подозревал, что у тебя такие извращенные вкусы!

— Это бабушка ее, — перебил Кастор Трой, закатив глаза. — Скончалась в больнице сразу, как только ей сообщили, что внучка занималась проституцией и ее за это повесили…

— Стой! Покажи руки, — внезапно перебил заключенный и, вглядываясь в свежие порезы на пальцах, которые с каменным лицом продемонстрировал ему Трой, протянул. — Святые из трущоб, какая первосортная, пронзительная, дикая боль! Целый океан, черт бы меня побрал, боли! Я прямо удивлен, как ты с этим внутри еще из окна своей высотки не сиганул. Ну кто бы мог подумать, что мой старший братик, самый циничный и прожженный негодяй из всех, кого я знаю — после меня, разумеется! — больше жизни полюбит какую-то там человеческую девушку? Что будет так мучительно страдать?

— Я и сам не мог, — усмехнулся Кастор, машинально выбивая сигарету из пачки, хотя курить здесь строго воспрещалось.

— Куколка хорошо трахалась? — выгнул бровь Леоне-младший. — Да ты еще таких себе миллион найдешь, побойся Каина с Лилит!

— Не в этом дело, Гаспар, — глубоко затянувшись, Трой покачал головой. — Дело в ней. Просто в ней. Моника. Ее звали Моника. Дело в ее глазах испуганного зайчонка и интонациях нежного голоса. В ее запахе — иногда мне кажется, что подушки пахнут ей, хотя она спала в моей постели всего лишь раз. Этот запах чудится мне повсюду, он сводит меня с ума… Знаешь, я был в ее квартире и забрал оттуда ее шарфик. Когда становится совсем хреново, я закрываю глаза и кладу его рядом с собой, чтобы хотя бы на несколько мгновений поверить, что она рядом. Я идиот, да?

— Это ты, когда в ограждение моста влетел, ее спасать мчался? — Гаспар Леоне кивнул на свежий шрам на лбу Кастора. — Девочку ненаглядную свою?

— Никто не мог предположить, что кардинал наложит на право отца последний интердикт, — после долгого и тягостного молчания отозвался Трой. — Никто не мог предположить, что Тернер казнит ее сразу после суда — подобное вообще впервые в практике Синода. Я не успел, Гаспар. Я не успел…

— Эк тебя разбирает! — с удивлением покачал головой в наморднике Леоне. — Слава всем святым — со мной такого никогда не произойдет. Скажи спасибо, хоть жив остался — тебя из Шевроле автогеном вырезали, если я чего не путаю… Сколько ты гнал? Сто восемьдесят километров?

— По-моему, было около двухсот тридцати, прежде, чем меня занесло и машина перевернулась. Обочина скользкая была — дождик же прошел… — усмехнулся Кастор Трой, а потом негромко закончил, — Она была такая маленькая, хрупкая и трепетная… А я… не смог ее уберечь.

— Мне очень жаль, брат, — долго вглядываясь в фотографии, наконец проговорил Гаспар Леоне. — И она, и ее бабушка. Я вижу огонь — огонь поглотил их мертвые тела и превратил в обугленные кости.

— Да, морг сгорел, но как-то уж очень вовремя сгорел, — перебил офицер Трой. — Пожарные сказали, что причиной возгорания стало замыкание в проводке, но я…

— И это правда, — кивнул Гаспар Леоне и прямо посмотрел на офицера Кастора Троя, который вытаскивал четвертую сигарету подряд. — Твоя девочка мертва, Кастор. Просто прими это. Сейчас тебе больно, но когда-нибудь это пройдет.

— Разумеется, — напоследок усмехнулся Кастор Трой, но усмешка вышла такой кривой и жутковатой, что даже самому Гаспару Леоне, «жутковатость» была вторым именем которого, стало не по себе. — Отец выпускает тебя в Академию Вампиров, не сожри там кого-нибудь, будь так добр…

— Ну что ты, братишка, я не собираюсь прибавлять тебе работы, — тоном паиньки отозвался Леоне-младший.

Дождавшись, когда за Кастором закроется дверь, Леоне-младший стряхнул с себя наручники и цепи, которые на самом деле лишь создавали иллюзию того, что он закован и, взявшись за ремешок намордника, медленно снял его со своего лица.

— Я знаю, что ты видишь и слышишь меня, отец… — проговорил он, подняв голову к глазку видеокамеры, висящей в углу, под самым потолком. — По-моему, в роли сочувствующего брата я был неплох. Ты должен остаться доволен, правда? Забавно, ты называешь чудовищем меня, но сам ведь во сто крат хуже. Заключить сделку с Тернером и скрыть от Каса, что его девчонка осталась жива и получила свое милое «долго и счастливо» — жестоко же тыс ним обошелся… Даже смерть ее бабки инсценировали — молодцы, продумали абсолютно все! Да-да, я в курсе, тебе нужно, чтобы Кастор предотвратил конец света и все дела, но разве можно так с сыном, хоть он и от человеческой женщины? Ладно, я знаю, что можно — со мной ты был куда более жесток, если уж на то пошло… Кстати, было очень дальновидно с твоей стороны предположить, что он придет ко мне с кой-какими вопросами и подкупить меня. Ведь свобода мне дороже всего на свете, даже братственных чувств — ты ж меня знаешь… Ну что, повеселимся в Академии Вампиров, папочка, да?

И, широко ухмыльнувшись прямо в камеру жуткими упыриными клыками, окованными серебром, Гаспар Леоне аккуратно положил свой намордник на стул и вышел из больничной палаты.

Конец

Content

Матильда Аваланж
Опасная красота. Поцелуи Иуды

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1 Новая метла по-новому метет

ГЛАВА 2 Женский клуб

ГЛАВА 3 Маленькая услуга

ГЛАВА 4 Превышающий полномочия

ГЛАВА 5 Хуже некуда

ГЛАВА 6 Исповедь

ГЛАВА 7 Слишком жестоко

ГЛАВА 8 Малиновый вихрь

ГЛАВА 9 Осколки

ГЛАВА 10 Перстень земледельца

ГЛАВА 11 Клерование

ГЛАВА 12 Первый урок

ГЛАВА 13 Мадам Флюгер

ГЛАВА 14 Старлетка

ГЛАВА 15 На качелях до луны

ГЛАВА 16 Епитимья

ГЛАВА 17 Маленькое черное

ГЛАВА 18 По тонкому льду

ГЛАВА 19 Ключ от всех дверей

ГЛАВА 20 Поселение

ГЛАВА 21 Отречение

ГЛАВА 22 Дождь

ГЛАВА 23 Сердце

ГЛАВА 24 Обручение

ГЛАВА 25 Доверие

ГЛАВА 26 Святейший Синод

ГЛАВА 27 Новая жизнь

Эпилог