Геннадий Марченко

Крестоносец. Византия

Глава I

Чуден Рейн при тихой погоде… Нет, я знаю, что Гоголь писал это про Днепр, но главная река Германии выглядит ничуть не хуже, во всяком случае в XII веке, когда экология ещё не изгажена, а береговые виды не испорчены индустриальной застройкой. В общем, Рейн действительно чуден, погода тихая, а мы готовимся к бою.

Везёт нам на них в последнее время. Ещё до Ближнего Востока не добрались, а уже успели побывать в городском бою с бандой Репейника, а теперь предстоит ещё один, на этот раз морской. Точнее, речной. Но обо всём по порядку.

В Саарбрюккене нам пришлось задержаться на пять дней, дожидаясь, пока более-менее затянется левая рука Ульриха, да и другие наши травмы подживут. К тому же у меня оставались кое-какие незавершённые дела в городе. Первым на очереди из неоконченных дел был, конечно, самогонный аппарат, за изготовление которого с энтузиазмом взялись Карл со средними сыновьями. Вышел аппарат ничуть не хуже того, что я оставил в Клерво. На мой вопрос, не будет ли у мастера неприятностей по профессиональной линии за нарушение цеховых законов, Карл пожал плечами:

— Я же не на продажу его делаю, и не десятками. А моё личное дело с вами, мессер де Лонэ, у меня дома, никого не касается. Да и кто узнает? Я болтать не стану, Штефан и Матиас тоже понимают, что к чему.

Сделанный аппарат я отнёс в «Зелёный Рыцарь», где сразу запустил в работу, решив заготовить дополнительный запас спиритуса. Тем более что брагу готовить не пришлось, я купил её недорого у трактирщика Клауса. Кроме того, на следующий день после битвы с бандитами в сопровождении Эриха я отправился в ювелирную лавку иудея Абрама. В отличие от ростовщика Соломона Пфефферкорна, тут уж всё было без дураков — натуральный сын Израиля. С крючковатым носом, как у покойного дяди Арафата, чёрными глазами, в которых плескалась тысячелетняя печаль еврейского народа, полуседыми пейсами, ермолкой-кипой, расшитой цветными нитями, в одежде с некоторым восточным колоритом. Последнее, впрочем, может быть и вынужденным — евреям в Европе в эти времена запрещается носить такую же одежду, как у христиан.

Мастер Абрам действительно оказался талантливым ювелиром. Для начала я посмотрел его продукцию, помня о подарках для Магды. Всё оказалось красивым и сделанным с большим вкусом, несмотря на примитивные средневековые инструменты. Выбрал золотые серьги с топазами и серебряное колечко с аметистом. В эти времена он ценится куда больше, чем в XXI веке, считаясь «церковным камнем», аметистовый перстень — знак сана у епископов, кардиналов и самого Папы. Кроме камней кольцо и серьги были украшены цветочным орнаментом тонкой работы. Когда я поинтересовался у ювелира, как его работа соотносится с его верой и её запретами на изображения, Абрам ответил с грустной улыбкой:

— Бог создал красоту в нашем мире, благородный риттер. Наверное, он хочет, чтобы люди на неё любовались. Если нам можно восхищаться творениями Всевышнего, почему мы не должны подражать им, в меру сил своих скудных?

Украшения ювелир продал со скидкой, пояснив, что благодарен мне за уничтожение банды Репейника. Чем они сумели его достать, он не пояснил, скорее всего, просто «крышевали». Надо сказать, что Магда вообще пришла от украшения в полнейший восторг, и Роланд, видя счастье на лице своей возлюбленной, также выглядел весьма довольным. От подаренного мною колечка Магда тоже не отказалась, едва не кинулась мне на шею.

Но если меня девушка поблагодарила разными вкусняшками своего приготовления, то Роланду повезло больше. Магда устроила ему в оставшиеся дни настоящий секс-марафон, не слезая с моего друга не только ночью, но и зачастую днём. Вымотала беднягу так, что он даже с лица спал. И даже денег с него не брала. Хотя противозачаточное зелье от эльзасской знахарки пить не забывала. А в последнюю ночь после ураганного секса вдруг заявила, что, когда выйдет замуж за Миккеля, то своего первого сына назовёт Роландом. Вот и пойми этих женщин!

Когда Роланд поинтересовался, как её Миккель отреагирует, когда в первую брачную ночь выяснит, что он у неё совсем не первый, Магда с улыбкой ответила, что эта проблема решается просто. Достаточно кусочка бараньей печёнки, засунутого в соответствующее место, да рыбьего пузыря с куриной кровью, подложенного в постель, чтобы на следующий день все увидели на простыне доказательство невинности новобрачной, и сам муж никогда не усомнился, что был первым мужчиной в её жизни.

Рассказавший мне эту историю Роланд был столь потрясён таким женским коварством, что всерьёз задумался над тем, как избежать подобного фокуса со стороны своей будущей благородной невесты. А в том, что она у него будет, да ещё и принесёт хорошее приданое, он ни секунды не сомневался. Но как ни ломал голову, ничего, кроме отправки к невесте накануне свадьбы каких-то старших родственниц, которые проверили бы девицу на предмет формальностей, ему в голову не приходило.

Когда он поинтересовался моим мнением на этот счёт, я ответил, что женщин для проверки прислать, конечно, можно, но свадьба после этого может не состояться, так как невеста и её семья скорее всего сочтут такую проверку оскорбительной, и в итоге Роланд только обзаведётся новыми врагами. Неохотно признав мою правоту, парень продолжил изобретать, как избежать обмана со стороны своей будущей избранницы, хотя и без особого успеха.

Но это было позже, а в лавке Абрама, убедившись в мастерстве ювелира, я поинтересовался, сможет ли он сделать из горного хрусталя линзы нужного мне вида. Форму и размеры линз я зарисовал на прихваченной из Клерво бумаге. Изучив мои рисунки и сам хрусталь, который я принёс в лавку, Абрам ответил, что возьмётся за это дело, что это не сложнее, чем пилить и шлифовать другие камни, и что на всё про всё ему потребуется дня три-четыре. Надо сказать, что в это время все ювелиры обрабатывают драгоценные камни только шлифовкой. Гранить их научатся только в XV веке, я об этом читал в прошлой жизни. Зато шлифовать хороший ювелир умеет довольно быстро и качественно, а Абрам оказался одним из лучших. Зайдя в назначенный срок за заказом, я получил линзы вполне приемлемого уровня. Они, конечно, были похуже, чем веке в XX, не говоря уж про XXI, но для раннего средневековья являлись просто отличными и более чем подходили для моих целей. Расплачиваясь за них, я тоже получил скидку, и тоже за Репейника и его шайку. В этот момент я даже был немного благодарен судьбе за то, что подкинула нам эту драку с разбойниками, вон как меня теперь ценят.

Надо сказать, что наш бой с бандитами благодаря Клаусу с его семьёй, а также жене и средним сыновьям Карла, а может и стражникам ландфогта Трулля уже на следующий день стал известен всему городу и, похоже, органично влился в городской эпос. Во всяком случае, горожане сразу прозвали схватку в таверне «Битвой Четверых». Число наших противников росло, к нашему отъезду достигнув полусотни. Боюсь представить, на каких цифрах рассказчики остановятся.

Трулль выполнил своё обещание. Бежавшие из таверны сообщники Репейника были схвачены на другой день (видимо, люди ландфогта выпытали из увезённых в замок бандитов, в каких местах могут быть их «коллеги», а может власти и раньше это знали. А через день после боя, на городской площади состоялась казнь Репейника и его шайки. На казнь собрался весь город. Кто мог — втиснулся на площадь. Другие толпились в улицах выходивших на площадь, и пытались оттуда разглядеть хоть что то. У кого были деньги, те арендовали окна домов, выходивших на площадь. На достопамятном помосте перед ратушей, рядом с которым плотники накануне быстренько соорудили виселицу, сидели ландфогт, чиновники магистрата, судьи штадтгерихта.

Перед виселицей прохаживались палач и его помощники. Вопреки представлениям XX и XXI веков, никаких красных колпаков с прорезями для глаз или масок на них не было. Похоже, в XII веке этой профессии не стесняются. Палач с помощниками были мне не знакомы. Как пояснил Ульрих, казни по приговору штадтгерихта совершает магистратский палач, а не замковый. Цепь стражников отгораживала помост и виселицу от теснившейся перед ними толпы.

Нам повезло — встретившийся мне во время похода по лавкам Клеменс пригласил нас в свой дом, полюбоваться оттуда на экзекуцию. Благо этот дом, принадлежавший отцу молодого горожанина, богатому суконщику, входившему в число городских «патрициев», был трёхэтажным, и вид из его окон открывался великолепный. С нами и близнецами пришла большая часть их семьи, кроме Гертруды, оставшейся с тремя младшими детьми. Роланд позвал Магду, которая охотно согласилась, да ещё сестёр и брата потянула следом. Если Клеменс и был удивлён таким количеством наших спутников, он этого не показал. Его родители и младшая сестра тоже.

Когда мы с Роландом и близнецами появились в окнах, в толпе внизу послышались приветственные крики. Как мы уже узнали от Магды и близнецов, мы и раньше были довольно популярны у многих горожан после того, как выкупили Карла и его семью, а после битвы с Репейником и его бандой к нам в Саарбрюккене стали относиться как к героям. Похоже, бандиты порядком утомили местных жителей.

Наконец появились в сопровождении стражников, которыми командовал Баварец, закованные в цепи Репейник и его сообщники. Вывели их из ратуши, куда, похоже, доставили из замка заранее. Ну да, по забитым людьми улицам, выходящим на площадь, довезти их было бы проблематично. Выглядели бандиты не очень хорошо, большую часть стражники волокли под руки. Видимо, в пыточной замка с ними неплохо поработали.

К моему удивлению, следом из ратуши вынесли носилки с трупами. Как выяснилось — это были убитые в бою в таверне разбойники, а также умершие позже в замке от ран. Сосчитал — живых и мёртвых ровно двадцать один. Все здесь, не соврал ландфогт. Хотя и исключительно ради своих шкурных интересов.

Лучившийся самодовольством Трулль, встав, поднял руку. Взревели трубы, затем, в наступившей тишине, глашатай именем кайзера Конрада, третьего своего имени, и графа Симона фон Саарбрюккен зачитал приговор штадтгерихта, который нам переводили близнецы, «разбойнику, грабителю и душегубу Хайни Шварцу по прозвищу Репейник, и его сообщникам» (следовал перечень из двух десятков имён), за многочисленные тяжкие преступления (убийства, разбой, вымогательства, «предерзостные высказывания в отношении знатных особ» и «клевету на уважаемых людей»).

Когда прозвучало последнее обвинение, Трулль посмотрел куда-то вбок. Взглянув в ту же сторону, я увидел в окне одного из домов ростовщика Пфефферкорна, который спокойно поглядывал на это действо. Но, взглянув в нашу сторону, резко помрачнел. Похоже, мои предположения оправдались и Пфефферкорн откупился. Это же явно он тот «уважаемый человек», на которого «клеветал» Репейник с другими осуждёнными. Или бандиты пытались своими откровениями утопить ещё стражников, судей, а то и самого ландфогта? Тогда они просто идиоты.

Репейник, судя по всему, тоже заметил взгляд Трулля, разглядел в окне ростовщика, и с перекошенным от злобы лицом пытался что-то крикнуть, но получил от Баварца дубинкой по голове и обмяк в руках стражников. Глашатай закончил читать приговор, объявив, что штадтгерихт приговорил преступников к казни через повешенье «без всякой жалости». Последние слова меня удивили. А что, можно вешать с жалостью? Оказалось, можно. Как прокомментировал Клеменс, обычно опытные палачи вешают так, что у повешенного сразу ломается шея и человек умирает очень быстро. А можно подвесить так, что петля затянется на шее, и повешенный будет относительно долго и мучительно задыхаться… М-да, видно, здорово бандиты разозлили местных власть имущих.

Тем временем, по команде Трулля стражники завели бандитов на мостки под виселицей, палач накинул каждому на шею петлю, священник прочёл молитву, затем он и стражники спустились, а подручные палача с громким стуком выбили деревянными киянками опоры из-под мостков. Те с шумом упали, Репейник и его бандиты задёргались в петлях, с красными, перекошенными лицами, разинутыми ртами и выпученными глазами. Дёргались они несколько минут, пока не затихли, повиснув с вывалившимися языками, под радостный гул толпы. Похоже, никто из собравшихся горожан бандитам не сочувствовал и не жалел их.

Вообще, зрелище казни довольно омерзительное, но и захватывающее одновременно. Смотришь не в силах оторваться. А ведь меня самого недавно чуть не казнили! Кажется, я начинаю понимать, почему люди в этом времени любят ходить на казни, а римляне не могли жить без гладиаторских боёв. Если даже меня захватило происходящее на площади, о местных и говорить нечего. Смотрели во все глаза, в том числе и дети. Да вот рядом, «младшеклассники» Анна и Арнольд, дети Карла и Клауса, старались ничего не упустить. А ведь совершенно нормальные, добрые детишки.

Магда вообще смотрела с чувством глубокого удовлетворения, где там Брежневу! Похоже, она так и не простила Репейнику того избиения. Кроме того, накануне девушка призналась Роланду, что очень боится, как бы кто-то из шайки Репейника, не говоря уж о нём самом, не отвертелся от казни и не захотел отомстить ей и её семье. Мой друг пытался её успокоить тем что никто кроме нас четверых и её семьи, а также жениха, не знает о подслушанном разговоре Репейника с Пфефферкорном, и не сможет её ни в чём заподозрить. Но Магда возразила, что у того же Репейника хватило бы мозгов узнать, что она приходила в тот день в трактир «Золотой Олень» с Миккелем, и понять что это она нас предупредила. А потому она не сможет жить спокойно, пока не увидит на виселице Репейника и всю её шайку. Что ж, её желание исполнилось, и девушка была счастлива.

Следом к виселице стражники поднесли трупы разбойников на носилках, и подручные палача подвесили их рядом с живыми сообщниками, казнив, так сказать, посмертно. Вот снова взревели трубы, Трулль, подняв руку, заявил, что приговор приведён в исполнение, а затем, в сопровождении судей и чиновников, удалился в ратушу. Толпа на площади начала расходиться. Стражники во главе с Баварцем потопали в сторону замка. Палач и его подручные, собрав свой нехитрый инструмент на небольшую повозку, запряжённую соловой лошадёнкой, тоже куда-то ушли. Остались только висящие разбойники, которым, к неудовольствию Клеменса, предстояло висеть здесь ещё неделю, собирая вороньё со всего города и окрестностей.

Вот и нет больше шайки Репейника на этом свете. Зарвался бандюган, решил что ухватил Бога за бороду. Вот власть имущие и показали ему, а на его примере и другим криминальным элементам, что имущие Власть всегда будут сильнее любых самых крутых бандюков, и что забывающим своё место его будут жёстко указывать. А взятки… Взятки ещё будут. Свято место пусто не бывает, и наверняка скоро в городе появится новый Репейник. Если окажется умнее и осторожнее предшественника — возможно, что и надолго.

Мы попрощались с Клеменсом и его семьёй, отправившись по домам. Точнее, некоторое время все шли вместе, а затем Клаус с семьёй и Роланд с Ульрихом свернули к «Зелёному рыцарю». За ними увязались Штефан и Матиас, на которых, похоже, произвели большое впечатление средние дочки трактирщика, Эльза и Гизи, примерно того же возраста. Парни немного неуклюже пытались ухаживать за ними, девчонки краснели и хихикали, но принимали это с явным удовольствием.

Ульрих заметил, что вот и невесты братьям нашлись. Сказано это было в шутку, но судя по взглядам, которыми Клаус и его жена, Мартина, обменялись друг с другом и с Карлом, тут была только доля шутки.

И то сказать, женятся сейчас, как правило, рано, а дочки преуспевающего трактирщика вполне себе пара для сыновей солидного мастера-оружейника, которым к тому же должна достаться отцовская мастерская, ведь близнецы успели рассказать о нашем с Роландом обещании поспособствовать в случае хорошей службы их нобилитации в оруженосцы, и в мечтах парни уже видели себя приобщившимися к благородным. А учитывая хозяйственность девчонок, с малолетства приученных к работе в отцовской таверне, и их кулинарные таланты, доставшиеся от матери, средним сыновьям Карла здорово повезёт с спутницами жизни, конечно, если дойдёт до свадеб.

Сам я в сопровождении Эриха пошёл с Карлом и четырьмя его дочками к нему домой, точнее, в мастерскую. По дороге мой слуга и его сёстры обсуждали казнь разбойников. Карл молчал, хотя по его лицу было видно, что ему есть что сказать. Впрочем, как и мне. Дойдя до дома, девочки направились помогать матери, а мы втроём зашли в мастерскую. Здесь можно было поговорить по душам. На моё сожаление о том что Пфефферкорн сумел отмазаться от наказания, Карл, которому Эрих с моего позволения рассказал историю с бандитами полностью, в том числе о предупреждении Магды, только тяжело вздохнул:

— Мне это тоже не по нраву, герр де Лонэ, а что делать? У вас же ничего нет против Пфефферкорна, кроме слов Магды и её жениха. А они оба из небогатых семей, да ещё и несовершеннолетние. Кому поверит штадтгерихт, им или одному из первых богачей города? Думаю, ответ ясен. Это если отец этого Миккеля вообще разрешит ему давать показания в суде, а Клаус позволит это дочери. Сомневаюсь, что они захотят вот так, на ровном месте, ссориться с ростовщиком. Не говоря уж о том, что судьи и ландфогт явно не заинтересованы тянуть к ответу Пфефферкорна. Недаром о нём в приговоре ничего не было, если не считать упоминания неких «уважаемых людей», которых якобы «хотели оклеветать» разбойники.

Слова оружейника мне показались логичными, но принимать их не хотелось.

— А вы не думали, мастер Карл, что, промахнувшись с нами, Пфефферкорн захочет отыграться на вас и вашей семье? У него хватит золота нанять ещё одну шайку и послать уже к вам. Не боитесь, если не за себя, то за ваших близких?

— Нет, не боюсь, — спокойно ответил Карл. — Не во гнев вам будь сказано, герр де Лонэ, но вы не знаете здешних порядков. Одно дело — проезжие, чужие в городе, хоть и риттеры, до которых никому в Саарбрюккене нет дела. Или почти никому. Доведись Репейнику вас убить, власти, конечно, стали бы искать виновных, «нашли» бы каких-нибудь бедолаг и вздёрнули, чтобы неповадно было поднимать руку на благородных. А мы с семьёй здесь свои. И цех оружейников — это не просто так. Убийство своих не простят и не примут. Тут ведь только раз спусти — и никто не сможет быть в безопасности. Того же Пфефферкорна размолотят в лепёшку, никакие деньги и связи не спасут, особенно теперь, когда всему городу известно его отношение к нам, и на него, случись что с нами, первое подозрение. Думаете, почему он столько лет ждал, когда будет возможность зацепить нас законным способом? Если бы мог безопасно для себя кого-то к нам подослать, давно бы это сделал. Да и не так просто до нас добраться. Вся улица — одни оружейники. Оружия полон каждый дом, и держать его люди умеют. На нашу улицу разбойники и по ночам не заглядывают. Знают, что, пойдя к кузнецам по шерсть, сам вернёшься стриженый. Так что ростовщик нам не страшен. Дел мы с ним больше никаких иметь не будем, а опутать нас иначе чем через деньги, он не сможет.

— И всё же, это очень странно, — вся эта история не давала покоя моей натуре опера. — Что-то многовато тут совпадений. Пфефферкорн занимает вам деньги без процентов и залога, чего с ним сроду не бывало. Только оговорив срок возврата. Словно уверен, что долг вы в срок не вернёте. Хотя, откуда ему было знать? При этом барон, который заказал вам оружие, вдруг перед самой расплатой погибает, не успев заплатить вам за работу. Его племянник получает баронство, кучу денег, становится женихом наследницы графства, в общем, весь в…

Чуть не сказал «в шоколаде», но вспомнил, что в Европе с ним познакомятся лишь века через четыре.

— Весь в сахаре. Пфефферкорн получил бы в кабалу вас и вашу семью, не окажись на площади мы с Роландом. В общем, выигрыше от этого дело оставались только эти двое, а ещё древние говорили: «Ищи, кому выгодно».

— Так-то оно так, — протянул мастер. — Но что общего у ростовщика и молодого барона?

— Ну, например, деньги, — я толкнул Эриха, слушавшего нас, открыв рот. — Вообще-то знатные сеньоры нередко обращаются за ними к ростовщикам.

— Насколько я знаю, молодой барон фон Шарфенштейн не нуждался, — покачал головой Карл. — От своего дяди он получал достаточно денег.

— Достаточно — понятие растяжимое, мастер Карл, — я пожал плечами. — Достаточно на пьянки, гулянки, девок, турниры — это одни суммы. А, к примеру, подкуп верных слуг дядюшки — совсем другие. Как-то очень уж вовремя тот погиб в лапах медведя. И его люди ничем ему не помогли. Разве это не подозрительно?

— Подозрительно, — кивнул Карл. — Но уж в это я точно не полезу. Простому человеку только сунься в дела знатных господ — пропадёшь ни за что. И хорошо если один, а то можно и близких с собой потянуть. Если молодой барон и правда не пожалел родного дядю, то уж кого-то вроде меня прихлопнет — и не заметит. Это не Пфефферкорн. И нет против него ничего, кроме подозрений. Да и вам, герр де Лонэ, я бы не советовал вмешиваться в эти дела. Вы, конечно, риттер храбрый и умелый, но от ножа в спину или стрелы из засады никакая храбрость и никакие умения могут не спасти. На свете хватает мерзавцев опаснее Репейника, а золота у молодого барона достаточно.

Что ж, Карл прав, конечно. Мои подозрения против этого фон Шарфенштейна ни один суд и слушать не станет. А вот сам новоиспечённый барон, узнав, что некий Симон де Лонэ под него копает, не поленится послать по мою душу десяток таких банд как у Репейника, если не круче, не пожалев на них золота. И фиг я от них отобьюсь, даже с помощью Роланда и близнецов. Ещё и ребят подставлю.

Помимо самогонного аппарата Карл и его сыновья сделали по моему заказу корпуса подзорных труб, свернув медные листы в трубки разного диаметра и спаяв оловом. Трубки были вставлены одна в другую, так что каждая труба получилась из трёх раздвижных колен. На концах труб имелись медные кольца с архаичной, но всё-таки резьбой, которые должны были удерживать линзы. Я объяснил Карлу, как можно нарезать резьбу, он оказался мужиком сметливым, и теперь, думаю, это «изобретение» обязательно в дальнейшем где-нибудь использует.

Всего труб было сделано семь — на сколько хватило хрусталя. Две нам с Роландом, по одной нашему сюзерену, графу Гильому и его сюзерену, королю Людовику. Ещё из прошлой жизни я вынес знание, что с начальством надо дружить, а достигается это лучше всего эксклюзивными подарками, демонстрирующими уважение. А уж придумать что-то более эксклюзивное, чем подзорные трубы, которые должны появиться столетий через четыре или пять, в Европе XII века просто невозможно. Ещё три трубы были изготовлены на всякий случай. Вдруг с нашими что-то случится, или понадобится подарок для кого-то важного.

С корпусами труб я отправился в уже знакомую лавку ювелира Абрама, который взялся вставить линзы в нужные места, закрепив их так, чтобы те не вываливались. На выходе получились трубы ничем не хуже тех, которыми пользовались веке в XVII–XVIII. Довелось как-то видеть в Голландии, в музейной экспозиции, посвящённой эпохе Петра I, и даже, за отдельную, довольно нескромную плату в валюте поглядеть в такую трубу на окружающий мир — интересно же прикоснуться к истории, реально взглянуть вооружённым глазом капитана эпохи Великих Географических Открытий, а может и пирата какого-то, кто его знает, через чьи руки прошла труба за эти века!

Ещё у меня оставались некомплектные линзы, для которых не хватало труб. Из двух поменьше я решил сделать лупы с бронзовой оправой, себе и Роланду. Вещи в походе весьма полезные не только для разглядывания мелких предметов, но и для разжигания огня, особенно на южном солнышке. А вот большую линзу с мощным увеличением я изначально планировал использовать иначе. Я нарисовал для Абрама подставку, на которой линзу можно было поворачивать и сдвигать, сделанную из сплава олова с серебром, с пристроенной под ней пластинкой из отполированного олова. Формально, по цеховым законам, следовало бы обратиться к меднику или серебренику, но я не знал, кого выбрать, а потому решил не заморачиваться и обратиться к ювелиру. В конце концов я не ремесленник, цеховые законы мне не указ, а вышедшие из рук Абрама вещи благодаря отшлифованному горному хрусталю тянули по нынешним временам и на ювелирные изделия.

Микроскоп не микроскоп, но для средневековья сойдёт. Главное, что показывает то, что требуется. В этом я убедился, плеснув на оловянную пластину немного воды. Теперь надо только не разбить эту уникальную вещь. Без шуток уникальную, второй такой сейчас не найти на всей планете. Мне требовалась тара, в которой я мог бы её безопасно перевозить. Да и другую оптику тоже. Оставив пока оптические приборы в лавке Абрама, я вернулся в дом Карла и переговорил с его старшей дочкой, Гретой. Понадобился мне её жених, годом старше, которого звали Харальд. Он был сыном столяра и подмастерьем у своего отца. Невесту он обожал, чем та активно пользовалась, командуя будущим мужем. Хе, кто там говорил про забитых женщин Средневековья?

Мне и Роланду Харальд был страшно благодарен за спасение будущей жены от Пфефферкорна. По его словам, в тот день он хотел пойти на площадь, чтобы убить ростовщика, или, похитив Грету, бежать с ней из города, но был связан отцом и дядьями, а затем заперт в погребе. На мой взгляд — правильно, вряд ли бы он чего-то добился, кроме виселицы. Но парню я этого, конечно, не сказал, не стал гасить души чудесные порывы. В общем, Грета сбе́гала за женихом, благо его дом был через пару улиц, и вскоре тот предстал пред наши очи.

Узнав, что от него нужно, парень охотно взялся за заказ, решив взять деньги лишь за материал: дерево, клей, уголки и полосы лужёного железа, гвозди и замок. Но последний предоставил Карл. Хоть это не его профиль, однако доводится ему делать и такие вещи, вот только купец, заказавший замок, преждевременно стал жертвой разбойников — по слухам, как раз шайки Репейника. Прочие металлические вещи сделал он же с помощью третьего сына, Штефана, занимавшегося лужением. Парню, похоже, понравилось медницкое дело, не иначе кровь предков с отцовской стороны сказалась.

Сундук, габаритами где-то сантиметров семьдесят на полметра, у Харальда вышел на загляденье: очень прочный даже с виду, окованный, оббитый на чистых поверхностях короткими гвоздиками с широкими шляпками. Даже топором его рубить замучаешься. Врезной замок тоже выглядел прочным и довольно хитрым — сначала надо два раза повернуть на закрытие, и потом уже открывать. Внутри перегородки делили его на несколько отделений, с креплениями под хрупкие вещи, сделанными по моим рисункам. Покупай я этот сундук по полной цене, он обошёлся бы мне в золотой безант, не меньше, а так я заплатил всего половину предполагаемой суммы.

В сопровождении тащившего сундук Эриха я вернулся в лавку иудея Абрама, где уложил в сундук и «микроскоп», и пять подзорных труб, и большую часть уменьшившихся в числе безантов. Судя по хитрому взгляду ювелира, в моё отсутствие он успел поглядеть в мою оптику. Боюсь, скоро в Саарбрюккене начнётся производство как минимум подзорных труб. Эх, жаль, что с патентами сейчас напряжёнка, то есть они вообще отсутствуют как таковые. Мог бы озолотиться. Хотя и так грех жаловаться, судьба меня хранит и безантами осыпает. Интересно, долго такое везение будет продолжаться?

Впрочем, за отличную и быструю работу Абрам заслужил такую награду. Затем я заказал ему сделать серебряную фольгу. Можно было бы зайти с этим к серебренику, но к чему, как говорится, множить сущности? Сразу после того, как мы договорились, ювелир взялся за дело.

Да-а, дел у меня сегодня невпроворот, и это ещё мягко сказано… Может, зря я во всё это прогрессорство ввязался? Хотел же помахать мечом на Ближнем Востоке, реализуя свою детскую мечту о крестоносцах, так пока доберусь, чувствую, устрою настоящую техническую революцию. А кто-то сверху, за облаками, глянет на мои чудачества и решит, мол, слишком ты уж, сынок, зарвался, отправляйся-ка давай ко мне. Ну или в преисподнюю. Хотя я уверен, что своими деяниями скорее заработал на райские кущи.

Как бы там ни было, покинув лавку Абрама, мы с Эрихом отправились в находившуюся на соседней улице лавку стекольщика. Торговали там обычным стеклом, цветное, по словам моего слуги, во всём городе умеет делать только Абрам. Там я купил корзинку битого стекла и стеклянных остатков. Затем по совету, полученному при прощании с Абрамом, зашли к местному аптекарю, худому греку с довольно измождённым лицом, невесть какими путями попавшему в эти места. У него я купил флакон толстого стекла, наполненный ртутью, которая сейчас называется в Европе «жидкий меркурий» и добывается из испанской киновари.

После этого мы вернулись в мастерскую Карла, который, как и его семья, с интересом разглядывал принесённые вещи. Так как они и без того видели много, да и семья эта мне нравилась, я решил не скрывать что к чему и, послав Эриха в таверну предупредить Роланда, заночевал в их доме, на что Карл с женой охотно согласились. Когда стемнело, в ясном небе зажглись звёзды и взошла луна, я вместе с Эрихом, Карлом и его семьёй, кроме заснувших малышей, выбрались на крышу и несколько часов наблюдали в подзорные трубы спутник Земли. С его «морями» — до этого они сами додумались, ну а я, понятно, просвещать их не стал. А также Венеру, Марс, Юпитер (между прочим, разглядев Большое Красное Пятно), Сатурн и созвездия. Заодно, сославшись на древних греческих и римских мудрецов, пришлось прочитать «небольшую» лекцию об устройстве Вселенной, затянувшуюся часа на два, взяв со слушателей слово, что они будут держать язык за зубами, дабы никого не обвинили в ереси.

Семейство оружейника от увиденного в трубу осталось в восхищении, а после моей лекции вообще пребывало в шоке. Немного отойдя от услышанного, Штефан откровенно заявил: «Я буду делать такие штуки!». И добавил: «Если герр де Лонэ не против».

Я не был против, и даже посоветовал парню скооперироваться с иудеем Абрамом. Не сам же он будет шлифовать линзы, а ювелиру никто не даст делать те же трубы из меди, цеховые законы строги, а к иноверцам особенно. Штефан же вполне может выучиться на медника, поступив в подмастерья к одному из местных мастеров. Я даже подарил парню, за отличную работу лист бумаги с чертежом простого подъёмно-поворотного механизма с зубчатой передачей, для удобства исследователей космоса. Кто знает, может, тогда и Галилей под судом не окажется, и Джордано Бруно не сожгут? Хотя, судя по прочитанному в прежней жизни, астрономия среди причин их неприятностей была на самом последнем месте.

Поддавшись уговорам Штефана, Карл согласился, хоть и ворчал себе под нос, что уже три сына отошли от отцовского ремесла, и что так скоро в кузне некому будет работать. Но ворчал, похоже, больше для вида. Матиас ничем не хуже брата, да и младшие через несколько лет пойдут тем же путём, уже сейчас к железкам тянутся.

Попутно я задействовал и женскую часть семьи, договорившись с Гертрудой и четырьмя её старшими дочками о пошиве основы для спасательных жилетов и поясов. Шили их тоже по моим рисункам и пояснениям из грубой прочной конопляной ткани, рекомендованной Гертрудой. По моей просьбе Грета и к этому делу припахала своего жениха. Парень был только рад находиться рядом со своей невестой, и похоже, мысленно был уже на свадьбе, намеченной их родителями на начало зимы. Хотя и мой заказ его заинтересовал, с пробкой он раньше не имел дела, как и все местные, работавшие с деревом мастера — затычки для кувшинов и глиняных бутылей с вином, виноделы вырезали сами.

Харальд кроил кору пробкового дуба, делая куски, которые можно было вставлять в ячейки жилетов и поясов, а их уже потом зашивали. Кроме того, жилеты многократно прошивали насквозь суровыми нитями, так что даже после разрыва пробка вывалиться не могла. Ещё он делал пробковые накладки на ножны, щиты и прочее вооружение.

Больше всего возни оказалось с спасательными кругами. Для них пришлось резать пробку на закруглённые пластины, склеивать их «ступеньками», пока не получался замкнутый круг, а затем ещё и сшивать их. Полученный круг обтягивали сетью, чтобы удобнее было держать. Всего сделали по шесть спасательных жилетов и поясов (на нас со слугами и пара запасных), а также дюжину спасательных кругов для нас четверых и наших вещей, включая самогонный аппарат, сундук, доспехи и прочее. Море — штука коварная, а нынешние парусники не отличаются особое надёжностью. Я считал, что лучше перебдеть, чем недобдеть.

Когда всё было готово, пришло время испытаний. Мы с Роландом и близнецами в сопровождении девчонок и Харальда отправились на берег Саара. С помощью Эриха я надел полный комплект оружия и доспехов, включая кольчугу с такими же штанами, нагрудник, шлем, наплечники, набедренники, наручи и поножи, сапоги, защищённые нашитыми стальными пластинами. Всё было обильно смазано жиром, чтобы уберечь амуницию от ржавчины. Под доспехи было надето что-то вроде комбеза. Гертруда с дочерями кроме спасательных средств по моим указаниям пошили нам четверым одёжку в трёх вариантах: «рабочую» (ту, что была сейчас на мне), которую я также считал боевой, «дорожную» (специально приспособленную к путешествиям в это время), и «выходную» (она же «парадная»), в которой не стыдно и в высшем обществе показаться. Для девушек многое стало откровением, как те же карманы, или пуговицы, которые в Европе появятся только в XV веке, а сейчас обходятся завязками и заколками-фибулами. Судя по взглядам, которыми девчонки обменивались с матерью и друг с другом, до них быстро дошло, что невест с такими умениями с руками оторвут, и их материальное благополучие гарантировано. Неужели Саарбрюккен станет европейской столицей моды?

Поверх доспехов я надел жилет и пояс, застегнув на пуговицы и крючки. К оружию были пристёгнуты пробковые накладки, на шее висел спасательный круг. Эрих обвязал меня верёвкой, за которую Роланд и близнецы должны были меня вытащить, если я начну тонуть. После этой подготовки я начал медленно заходить в воду. По колено, по пояс, по грудь… Ещё шаг — и речное дно исчезло из-под моих ног, и я поплыл, точнее, закачался на речных волнах на натянувшейся верёвке.

Работает! Плывём! Даже в полном вооружении! И это в пресной воде! А солёная плотнее, там плавучесть ещё лучше. После того как я громко сообщил, что всё нормально (что, впрочем, было видно и невооружённым глазом), меня вытянули на берег.

Все были страшно рады. Роланд и близнецы — открывшейся возможности не утонуть даже после падения в воду в доспехах, что до этого момента считалось абсолютно невероятным, так как рыцари шли на дно, как камни. Девчонки и Харальд, похоже, оценили перспективу хорошего заработка. Особенно заинтересованно сын столяра смотрел на работу своих рук. Похоже, с моей подачи в городе скоро начнётся производство индивидуальных спасательных средств. Спрос на них явно будет иметь место, так как многие рыцари даже без доспехов успешно тонут, не умея плавать совершенно. Впрочем, и среди простолюдинов ненамного больше тех, кто может хоть как-то держаться на воде. Да что там, даже моряки по большей части не умеют плавать! Бытует мнение, что не умеющий плавать моряк не утопит свой корабль. Хотя на деле тонет множество кораблей, независимо от того, умеют плавать их команды или нет. А тонуть никто не хочет, ни моряки, ни пассажиры. Так что за материальное благополучие будущей супружеской пары Харальда и Греты можно не беспокоиться. Ремесло у них будет хлебное.

Теперь, когда мы были более-менее застрахованы от случайностей на воде, оставалось последнее дело из тех, ради которых я задержался в Саарбрюккене. Я попросил Карла сдать мне в аренду его мастерскую на несколько часов. Он был удивлён, но согласился. К тому же к оружейнику пошли покупатели на доспехи и оружие из непроданного баронского заказа, так что он с детьми был занят в лавке.

Я заклинил ножами двери в мастерскую, перед этим плотно завесив окно и поставив перед ним Эриха с приказом никого не пускать. После этого разжёг уголь в плавильной печи, подкачав мехами воздух, добился достаточной температуры, и щипцами поставил в печь заранее наполненный стеклянными отходами керамический плавильный тигель.

Дальше надо было только ждать, подсыпая в печь угля и подкачивая воздух мехами, да приглядывать за стеклом в тигле… Когда стекло расплавилось в жидкую массу, я подхватил раскалённый докрасна тигель щипцами и вылил на ровный медный лист с чуть загнутыми краями. Затем взял приспособу, похожую на швабру, с железными рогами на конце, между которыми вставлено что-то вроде медного вальца. Его я случайно нашёл в мастерской, после чего пазл сложился окончательно, а рогульку-держатель Карл сковал по моему заказу, даже не спрашивая, для чего это мне понадобилось.

Этой приспособой я прокатал на медном листе вылитое туда же стекло, уже охлаждающееся, но пока не остывшее и пластичное. Вернув тигель в печь, снова расплавил стекло, повторив процесс. И так несколько раз. Образовались стеклянные листы, где-то около полуметра шириной, и толщиной в полсантиметра, с ровными поверхностями и неровными краями. На четыре века раньше! Ай да Сёма, ай да сукин сын!

Когда они окончательно остыли, я проложил их кусками сукна, завернул в ту же ткань, увязал верёвками и засунул в ящик, сделанный Харальдом по моему заказу. С этим ящиком мы с Эрихом пошли к стекольщику. Ему я предложил за хорошую плату разрезать имевшиеся у меня куски на прямоугольные пластины и круги одинакового диаметра указанных мной размеров, а также зашлифовать половину кругов до матового цвета. За хорошую и скорую работу я позволил мастеру взять обрезки стекла, удивившего его своей гладкостью, прозрачностью и размерами. В эти времена делают стёкла размером где-то с ладонь, вставляя их в свинцовые решётки, которые ставят в окна (кто бывал в Кремле или в старинных монастырях, наверняка видел такие окошки), либо в витражи. Стекольщик очень интересовался, где я взял такое замечательное стекло. Не моргнув глазом, ответил, что купил в Париже у персидского купца, а откуда он взял — не ведаю. Персия сейчас в Европе сказочная страна, про которую мало что знают, кроме того, что там, как в будущей Греции, «всё есть», так как в тех местах сходятся пути из совсем уж легендарных Индии и Китая, в которых возможны любые чудеса.

Забрав сделанный заказ и хорошенько упаковав стекло в ящик с соломой, мы с Эрихом переместились в лавку Абрама, у которого я забрал серебряную фольгу. Затем вернулись в мастерскую Карла, где я снова заперся, приступив к главной части работы. Фольгу выкроил прямоугольниками того же размера, что и стёкла, наложил одной стороной на бумагу, другую сторону покрыл купленной у аптекаря ртутью. Затем и на неё наложил бумагу, приложил фольгу к стеклу обработанной ртутью стороной. Осторожно вытащил бумажную прослойку между ними, прижал дощечкой и булыжником, чтобы фольга схватилась со стеклом. Теперь оставалось снять слой бумаги с другой стороны фольги, и… Вуаля! Мы получаем зеркало, мало уступающее по качеству тем зеркалам, что будут изготавливаться в XXI веке. Спасибо ютубу, где я в прошлой жизни подсмотрел в одном ролике этот способ вкупе с интересным рассказом об истории зеркал.

Способ, между прочим, опережает нынешнее время на пять с лишним веков. И придуман как раз французами, после того, как шпионы Кольбера, по приказу Людовика Солнца, честно украли у венецианцев секрет производства зеркал. За что им огромное спасибо, так как не пришлось возиться с ранними венецианскими способами XIII–XVI веков, весьма унылыми в плане производства и получаемой продукции (особенно первые века три), и крайне вредными для здоровья. Так что только передовые (очень передовые!), отечественные (французские!) технологии, хе-хе.

А вот если бы удалось узнать ещё и другой секрет венецианских зеркал… Читал когда-то книгу некоего Владимира Торина. Называется «Амальгама», написано красиво, в стиле «Ларец Марии Медичи» и «Код да Винчи». Так вот автор писал, что венецианские мастера умели наделять свои зеркала магическими свойствами. Одни зеркала могли поправлять здоровье, другие, напротив, гробить его, а с помощью некоторых можно было даже путешествовать в пространстве и времени, так как эти зеркала были связаны между собой: вошёл в одно зеркало в XXI веке, например, а вышел из другого уже веке эдак в XII. Вот как я, кстати, только вряд ли это случилось при помощи каких-то зеркал, к тому же переместилась только моя душа, а в книге человек перемещался полностью. Хотя, не исключаю, если бы венецианские умельцы действительно могли сделать нечто подобное, то почему бы не придумать зеркало, через которое может путешествовать и сознание глядящего в него? Это даже было бы легче, чем перемещать ещё и тело[1].

Жаль, до первых венецианских зеркал больше ста лет, не получится, съездив в Венецию, удостовериться в их необычных свойствах. Пока же полученные зеркальные пластины я вставил треугольником в пазы, в деревянные трубки, сделанные Харальдом по моему заказу, спереди добавив кружок матового стекла, а сзади прозрачного, засыпав перед этим внутрь кусочки цветного стекла и янтаря. Закрепил всё это деревянными кольцами-держателями спереди и сзади — вот и готова одна из любимых вещей детишек советских времён под названием калейдоскоп. Впрочем, во времена появления калейдоскопа, в XVIII веке и в начале XIX, им и взрослые интересовались не меньше. У меня на него большие планы, причём детишки тут далеко не на первом месте.

Закончив работу, всё за собой убрал. Использованную бумагу жечь не стал, не хватало ещё отравиться парами ртути самому или отравить Карла и его семью. Аккуратно уложил в холщовый мешочек, добавив подобранный на реке при испытаниях спасательных средств камушек, позвал Эриха и приказал отнести его на берег Саара и зашвырнуть поглубже, предупредив, чтобы не заглядывал в мешочек, если не хочет отравиться алхимическим зельем и лишиться мужской силы. Последнее запугало парня до дрожи, зато теперь он точно выполнит приказ без лишнего любопытства. Надеюсь, местная экология переживёт попадание ртути в реку без больших проблем. Сколько там этой гадости? В любом случае до промышленных масштабов эпохи индустриализации далеко.

Флакончик с остатками ртути, плотно закрыв и залив воском, я уложил в сделанный Карлом бронзовый футляр и спрятал в сундук. Вдруг ещё пригодится? Кстати, похожие футляры Карл сделал и под изготовленные у Абрама лупы. Держать их постоянно в сундуке неудобно, а вещь хрупкая. В сундук отправились и сделанные калейдоскопы, о которых кроме меня пока не знает ни одна живая душа. Даже Абрам не догадался. Мало ли для чего нужна фольга? Тут ещё столько всего надо знать помимо… Стекольщикам и подавно не понять, что к чему, о кузнеце и его семье и говорить нечего. А о своём ремесле в это время не принято трепаться с посторонними. Секреты фирмы, так сказать!

Так что никому из перечисленных ничего от других не узнать. Никто ни о чём не подозревает, и пусть так будет и дальше! Ни один человек не должен связать изготовление калейдоскопов и Симона де Лонэ! Я просто продавец доставшегося по случаю товара.

Зачем такая секретность? Ну, во-первых, жаба душит со страшной силой. Вот не хочу я никому отдавать секрет изготовления зеркал! На нём сейчас можно даже не озолотиться, а обалмазиться, если так можно выразиться. Венецианцы, четыре века загребавшие за свои зеркала, причём худшего качества, фантастические деньжищи, не дадут соврать. Конечно, теоретически я могу награбить в крестовом походе немалые сокровища, но шансов на это крайне мало. Так что, если я хочу после этого путешествия хорошо устроиться в жизни вместе с Беатрис, то о зеркалах лучше помолчать. А во-вторых, и главных, стоит кому-то понять, что я владею секретом производства зеркал, и проживу я ровно столько, сколько понадобится чтобы выпытать (в прямом смысле!) у меня этот секрет, после чего меня немедленно прикопают, пока я не раскрыл его ещё кому-то. Те же венецианцы четыре столетия шли на самые серьёзные террористические меры, чтобы сохранить свою монополию, унявшись только тогда, когда французы попёрли их секрет и усовершенствовав его, стали теснить венецианские зеркала с рынков. Так что, пока не обзаведусь неприступным замком, ни о каких зеркальных производствах и думать нечего!

Собственно, зеркалами, точнее калейдоскопами, закончилось моё прогрессорство в Саарбрюккене, да и вообще пребывание в этом городе. Пора было снова двигаться в путь и догонять ушедшую армию крестоносцев.

Вот с этим возникли некоторые проблемы. Нестись во весь опор, загоняя лошадей, с риском повредить им ноги на незнакомых дорогах, не хотелось. Ещё до своего отъезда Бернард и брат Теодоз сотоварищи, с которыми мы поделились нашими трудностями, единодушно советовали нам путь по рекам, как более простой и быстрый, хотя и не слишком прямой. Вниз по Саару и Мозелю, в который он впадает, до слияния Мозеля с Рейном у Кобленца, и вверх по Рейну до Мангейма, где в него вливается Неккар. А затем вверх по этой реке до Эсслингена в Швабии, откуда старая римская дорога, идущая через Швабский лес, быстро выведет к Ульму на Дунае. Ну а там можно плыть хоть до Чёрного моря.

Карл и Клаус, с которыми я и Роланд тоже говорили об этом, поддержали идею путешествия по рекам, согласившись, что так будет быстрее и проще. Монахи были опытными путешественниками и много где побывали со своим аббатом, ну а трактирщику в эти времена по работе положено знать об окрестных путях-дорогах. Так что мы единодушно решили воспользоваться водным транспортом.

Была, правда, ещё одна проблемка… У наших слуг не имелось лошадей. Пегую отдавать под седока не хотелось, это была наша вьючная лошадь, и так тащившая на себе немалый груз. Можно было купить коняшек в Саарбрюккене, но не факт, что на такое количество копытных быстро нашлось бы подходящее судно на Сааре, а терять время мы не могли. Да и перевозка полудюжины лошадей стоила бы немало, а наш золотой запас благодаря выкупу Карла с семьёй, но главным образом моему прогрессорству, сократился изрядно. А до Ближнего Востока путь ещё неблизкий. Впрочем, есть перстенёк Адель, который всегда можно превратить в деньги, так что без средств мы точно не останемся.

В общем, коней для близнецов решено было купить в Эсслингене, тем более Клаус заверял, что там с этим проблем нет, по словам проезжих дворян, купцов и их слуг. После решения этого вопроса сразу нарисовался новый. Речные суда не поднимаются по Саару выше Диллингена, городка километров на тридцать ниже по реке. Я уж хотел нанять повозку, чтобы довезти туда наших слуг с вещами, включая купленные для них в лавке шорника сёдла с прочей упряжью, но тут Клаус сообщил, что есть возможность добраться в Диллинген на плоту. Какой-то местный дворянин, нуждаясь в деньгах, продал саарбрюккенскому купцу под вырубку часть своего леса (что дворяне в Западной Европе в эти времена делают неохотно — уж больно они охоту любят, пардон за тавтологию). Купец оказался малым оборотистым и решил, что самый простой и дешёвый способ доставить лес покупателям — сплавить его по реке. А ещё он смекнул, что не дело гнать плавсредства порожняком и предложил всем желающим с их грузами проехаться на плоту за денежку невеликую.

С купцом договорились быстро. После недолгого торга он согласился нас доставить в Диллинген всего за пару денье, на свой кошт.

— По полденье за риттера, по трети за слугу, по одной десятой за коней… Помилуй Бог, благородные господа, дешевле никто не возьмёт!

Судя по тому, что почти все плоты уже были загружены какой-то поклажей и людьми, купцу светила неплохая прибавка к цене леса. Погрузились с вещами на плот, привязав к вбитому в середине колышку лошадей со спутанными ногами. Те всхрапывали, опасливо косясь на воду, но вели себя смирно и жались в центре плота. Рядом сложили вещи и оружие, на всякий случай привязав их к спасательным кругам.

Затем было прощание с семьёй Карла, явившейся в полном составе, даже мелких принесли. Причём Грета пришла под ручку с Харальдом, а с Магдой появились её младшие сёстры Эльза, Гизи и Матильда, а также младший брат Арни. Двум средним сёстрам были особо рады средние сыновья оружейника. К моему и особенно Роланда удивлению, с Магдой пришёл её жених, тот самый Миккель, здоровый рыжий парняга лет семнадцати, если и уступавший ростом и статью близнецам, то несильно. Ещё одно подтверждение, что в Средние века народ был не таким уж и мелким. Что логично: при нынешней жуткой детской смертности выживают только самые крепкие. Да и сын мясника вряд ли страдал от недостатка хорошего питания.

Интересно, чего девке с таким женихом не хватало? Хотя ясно чего — денег на приданое! Роланд, глядя на это, то краснел, то бледнел, но помалкивал. Сама Магда держалась абсолютно спокойно, словно это не её крики и стоны доносились до моих ушей прошедшей ночью из-за стены.

Вместе с сёстрами она перед нашим отъездом из таверны принесла нам с Роландом наши плащи и сюрко, на которых по моей просьбе они вышили наши фамильные гербы, добавив ещё на плащи по красному кресту. Такими красными крестами щеголяли пока только тамплиеры, но если кто-то спросит, какое я к ним имею отношение, то скажу, что этот Орден близок нам с товарищем по духу, и своими подвигами мы докажем, что имеем быть право принятыми в его ряды. Что поделать, нравился мне красный крест на белом фоне, честно говоря, не знал, что я на самом деле такой, хм, модник.

К слову, Гертруда с дочками вышили наши гербы и на одежде близнецов, чем те явно гордились, тут же задрав носы. Теперь все знают, каким господам они служат! Правда, самих этих господ ещё далеко не все знали… Хотя, в общем-то, личное знакомство с Его величеством, не говоря уже о святых отцах самой высшей пробы, говорило о многом.

Кроме того, женщины принесли нам в дорогу кучу разной провизии: пирогов, колбас и прочей домашней снеди, оказавшейся отнюдь не лишней, поскольку с кухней «Зелёного Рыцаря» пришлось проститься. Пироги мы планировали уничтожить в первый же день, так как все они были с начинками и по такой погоде не протянули бы и пары дней.

Надо сказать, что перед отъездом я сообщил Карлу и Гертруде кое-что о будущем их города. Перед этим рассказал, что сам Святой Януарий посылает мне вещие сны, которые уже не раз сбывались, и что это засвидетельствовано иерархами Церкви, включая Примаса Франции и папского легата, а также главу Ордена Цистерцианцев, недавно побывавшего в Саарбрюккене. В подтверждение показал буллу Папы, на которую оружейник и его жена смотрели, как на святыню, будто я им демонстрировал волос с головы Иисуса. Ну да, простым людям в это время крайне редко доводится видеть такие документы, точнее, почти никогда.

Когда доверие к моим словам стало безоговорочным, я рассказал о неприятностях, ожидающих в 1168 году графство Саарбрюккен, и особенно замок с городом. В общем, посоветовал быть настороже через два десятка лет, и при первом слухе о неладах между графом и кайзером, собрав всё ценное, всей семьёй, присоединившись к большому купеческом каравану с сильной охраной, переселяться из Саарбрюккена.

Моё предупреждение Карл и его супруга восприняли более чем серьёзно, не преминув поинтересоваться, куда им в случае чего переселяться? Я посоветовал Мец. Уж его-то в ближайшие четыре века никто не возьмёт, моих познаний в истории хватало, чтобы это утверждать с полной ответственностью, тем более что там мы с Ольгой когда-то побывали… Или побываем. Хотя, конечно, моё вмешательство в ход событий может как-то повлиять на ход истории, но, хотелось верить, в ближайшие века славный городок Мец будет чувствовать себя спокойно.

Далеко не всякий город в Европе может похвастать тем, что его не брали много столетий. На опасливое замечание Карла, что в столице Лотарингии его могут найти дядюшка-подлец, или власти родного Безансона, я возразил, что его дядюшка к тому времени уж наверняка помрёт, и даже родные братья вряд ли опознают в мужике за пятьдесят восемнадцатилетнего парня. К тому же жители Меца уже сейчас добились от своих герцогов и графов-епископов немалых вольностей, и в ближайшие три с половиной десятка лет этот процесс будет идти по нарастающей, пока город не станет чем-то вроде полунезависимой республики. Так что, если Карл вступит в Меце в местный цех оружейников, хрен кто его выдаст.

Кроме Карла с Гертрудой, такое же предупреждение я сделал Клаусу и его жене. Всё же Магде мы обязаны жизнью, да и жилось нам тут неплохо. Вроде бы поверили.

Расставание между тем проходило своим чередом. Гертруда и её дочери, прощаясь с близнецами, всплакнули, может, виделись в последний раз. У меня аж самого защипало в носу от этой сцены. Малышка Софи в это время с интересом смотрела на реку, которую она, похоже, видела впервые. Младшие сыновья оружейника тоже разглядывали окружающую местность во все глаза, не иначе так же у реки оказались впервые. Средние сыновья не без зависти смотрели на старших братьев, которых ждали военные подвиги, приключения, путешествия и дальние страны. Похожие чувства явно испытывал и Арни. Карл тем временем давал последние наставления своим старшеньким. Харальд и Миккель млели рядом со своими невестами, сёстры Магды переглядывались с Штефаном и Матиасом и тихо шушукались между собой, иногда хихикая.

Кроме вышеперечисленных, проститься с близнецами пришёл ещё один человек, которого они назвали «дядюшка Курт», явно тот самый экс-наёмник, обучавший их. Мужик лет шестидесяти, или немного старше, совершенно седой, но мощный, с покрытым шрамами лицом и цепким взглядом серых глаз. Весь вид выдавал в нём опытного бойца. Ветеран явно прошёл не одну войну, а учитывая, как в Средние века любят это дело, скорее всего и не десяток. В общем, весьма крут этот дядюшка Курт.

— Ну что, молодцы, парни! — пробасил Курт в ответ на приветствия наших слуг. — Вижу, не зря вас натаскивал, кое-чему выучились. Репейник и его разбойнички на виселице не дадут соврать. Только сильно нос не задирайте. Сарацины — это вам не всякая мразь, противник не из слабых. Пройдёте их живыми-целыми — считайте, сдали экзамен по воинскому ремеслу. Риттеры вам правильные попались, повезло, у меня на это дело глаз намётан! Я уж на своём веку каких только благородных господ не повидал, и таких видел, и этаких, но уж удальцов вроде ваших нечасто повстречаешь, не в обиду господам будь сказано!

Говорил Курт на немецком, так что Карл осуществлял негромким голосом синхронный перевод. Похвала старого вояки была приятна, и не только мне — Роланд тоже заметно повеселел. После того, как все со всеми попрощались, мы наконец заняли места на плоту, и тот отчалил от пристани вместе с остальными. Саарбрюккен начал медленно удаляться. Роланд, не то расстроенный появлением Магды в обществе жениха, не то утомлённый секс-марафоном, который девушка устроила ему в последние ночи и даже дни, завалился на импровизированный лежак, сделанный для него Ульрихом, и проспал до самого Диллингена.

В отличие от моего друга, я выспался неплохо, да и из-за женщин не переживал, так что, сидя на плоту, разглядывал проплывающие мимо берега. Строго говоря, у нас был не отдельный плот, а что-то вроде звена, связанного с другими плотами в настоящую вереницу, которой управляли плотовщики с длинными шестами, которыми они отталкивались от дна реки, относительно неглубокой в этих местах, направляя ход всей вереницы плотов. Самые опытные и сильные находились на переднем плоту, от них зависело направление. Их коллеги на других плотах, могли лишь немного подправлять выбранный командой переднего плота курс.

Честно говоря, поначалу всё это слегка напрягало. А вдруг плотовщики направят плоты не туда, разобьют их на фиг, и мы окажемся в реке? Вещи наши, конечно, утонуть не должны, но ищи их потом по берегам, да выбивай из прибрежных жителей, считающих всё, что вынесет на берег после кораблекрушения (или, в данном случае, плотокрушения) своей законной добычей. В Европе сейчас даже юридический термин есть — «береговое право», то есть официальное право грабить разбившиеся корабли и людей с них. И этим не стесняются заниматься и дворяне, владеющие прибрежными землями, и даже церковники! И будут этим заниматься до начала XIX века! Причём, нередко, не полагаясь на стихию, и подстраивая крушения судов разными способами!

Тут ещё вспомнился рассказ Марка Твена о путешествии на плоту, как раз по нашему маршруту, только в обратном направлении, по Неккару. Там у него пара плотов разбились, врезавшись в опору моста, «как коробок спичек, в который попала пуля». Своими опасениями я поделился с близнецами (понятно, не упоминая писателя из будущего), но Ульрих, успевший пройтись по плотам, благо перепрыгнуть с одного на другой нетрудно — расстояние между ними где-то полметра — и пообщаться с плотовщиками, меня успокоил. Мостов на Сааре нет. Как и камней, на которых можно разбиться. Да что Саар, даже на Мозеле всего два моста: в Трире и Кобленце.

С мостами в Европе сейчас вообще не очень, оставшиеся от римских времён большей частью разрушились из-за отсутствия должного ухода, либо с «помощью» людей, а новых не строят. Дорого это и сложно, тогда как инженеры в XII веке в огромном дефиците. Да и вообще, серьёзное каменное строительство в Европе начало возрождаться только в прошлом, XI веке, а до мостов дойдут не то в XIII, не то в XIV столетии.

Этот рассказ меня успокоил, и я продолжил разглядывать окрестные виды, которые, вообще-то, были так себе. Убогие деревушки, поля, виноградники, луга с пасущимися стадами, иногда подступающие к берегам куски леса и рощи. Временами попадались дворянские замки на холмах, в основном не особо грозного вида. Обычно это просто башня, с пристроенной к ней усадьбой, окружённой каменной стеной, внушительность которой зависела от кошелька владельца. Судя по виду — у большинства владельцев с состоянием кошельков не очень.

Более серьёзно выглядел монастырь августинцев на правом берегу Саара, верстах в десяти ниже города. По словам Ульриха, монастырь построил на подаренной Церкви земле, прежний граф фон Саарбрюккен, отец нынешнего графа Симона, во искупление своих грехов… Капитальное строение, однако! Похоже, покойный граф грешил с размахом. Кстати, именно перед обителью заканчивается территория графства Саарбрюккен. От монастыря вниз по реке уже идут владения архиепископа Трирского, начальника Мецского кардинала-епископа Этьена де Бара, который, наверное, сейчас разбирается с братом Енохом. А может, уже и разобрался.

Я сидел, привалившись спиной к тюкам, задумчиво поглаживая кончиками пальцев висевший на груди под рубахой медальон с буквой «S». Как-то там Беатрис, чей образ, несмотря на то, что, казалось, после нашей последней встречи прошла целая вечность, всё так же ясно представал перед моим взором… Думает ли обо мне? Хранит ли верность? Или отец уже подыскивает ей жениха из местных? А я ведь даже её образ использовал, когда ловил таинственного душегуба в Бурже.

Кстати, любопытно, мазь всё ещё действует, не истёк у неё, так сказать, срок годности? Чтобы это проверить, нужно будет намазаться и вновь представить, чью внешность и голос ты хочешь использовать. Но там осталось-то не так уж и много, может, на раз всего, ради простой проверки тратить драгоценное зелье как-то не хочется.

Солнце тем временем начало клониться к закату, когда на горизонте показался Диллинген. Здесь с плотов предстояло высадиться части пассажиров, включая и нас. Городишко более неказистый, чем Саарбрюккен, наверное от того, что сильно моложе столицы графства, тоже не отличающейся древностью. Впрочем, это искупается пристанью, к которой могут подходить речные суда. Оборотистый купчина, высадив часть пассажиров и груза и взяв на свои плоты несколько новых, отправился дальше вниз по течению, а мы пошли искать нужное нам судно.

Оказавшись на причале и как следует оглядевшись, я заметил тусовавшихся неподалёку нескольких подростков самого оборванского вида. На вид типичная местная шпана, такие по-любому должны быть в курсе всех портовых дел. Я свистнул, привлекая их внимание, и подбросил на ладони серебрушку. Ко мне немедленно подлетел один из мальцов, видимо, главный у них, и с поклоном поинтересовался:

— Что угодно благородному господину?

Говорил он на немецком, так что переводчиком выступал Эрих.

— Благородному господину и моему другу угодно найти судно, идущее в Эсслинген, — ответил я, вертя в руке серебряный обол.

— Есть такое! — после секундного раздумья кивнул оборванец, с таким умилением глядя на монету, как кот глядит на сметану или даже на плошку с валерьянкой. — Я могу показать благородным господам за самую умеренную плату.

— Веди же нас, Вергилий! — пафосно воскликнул я, бросая монетку, мгновенно исчезнувшую в лохмотьях оборванца.

Тот повёл нас вдоль причалов. Вскоре мы остановились у корабля округлых обводов, длиной метров слегка за двадцать и шириной четыре или немного больше. Одна мачта с единственным парусом, а также две надстройки, борта которых напоминали зубчатую стену замка с бойницами. Одна, на корме, сильно выдававшаяся за неё, называется вроде бы ахтеркастель, а другая, на носу, поменьше — форкастель. Я, конечно не мореман, но, родившись в портовом городе и имея знакомства среди моряков, не знать таких вещей просто стыдно.

Для управления использовалось рулевое весло. Ещё виднелись девять уключин для вёсел, но сами они были убраны. Значит, ещё столько же и с другого борта. Грузчики или матросы, на которых покрикивал седобородый мужик в потёртой кожаной куртке и таких же потёртых штанах, таскали на борт по сходням с причала какие-то тюки и катили бочки.

— Вот, благородные господа! — указал нам пальцем на судно оборванец. — Это, значит, хольк «Ундина». Хорошее судно. Хозяин — штойерман[2] Дитер Зальцигхунд. Это вроде прозвища. Вон он, в коже, командует погрузкой. Он собирается в Эсслинген, жаловался в таверне, что идёт с недогрузом. Повезло вам. Ещё пара часов — и отчалил бы.

Выполнив свою работу, оборванец откланялся, а я с Эрихом, оставив Роланда и Ульриха с вещами, пошёл договариваться со штойерманом-кормчим. Именно кормчим (или кормщиком, на русский манер), сейчас называют в Европе главного человека на корабле, а вовсе не капитаном. Слово капитан в XII веке обозначает куда более высокие должности, например, командующего армией или флотом (слово «адмирал» войдёт в обиход у европейцев только в следующем, XIII столетии), либо правителя какой-то местности. В частности, капитанами называют глав ряда итальянских городов-республик. Хотя, в наиболее цивилизованных государствах типа Византии есть специальные названия командиров военных кораблей, но в остальных христианских странах этим ещё не заморачиваются по причине отсутствия военного флота как такового — торговые суда при необходимости трансформируются для войны, а затем снова возвращаются к мирному использованию.

Договориться с кормчим Зальцигхундом, что означает Солёный Пёс (кстати, прикольное прозвище, скорее подошло бы бывалому мореходу, интересно, откуда оно у речника?), удалось быстро. Для этого даже не понадобились услуги Эриха как переводчика. Хозяин судна свободно владел французским, точнее, его северным наречием. Сам Дитер был мужиком за пятьдесят, с лысой, как бильярдный шар головой, с седой бородой по грудь, роста среднего, из тех, о ком говорят «неладно скроен, но крепко сшит». Голубые проницательные глаза, лицо с грубоватыми чертами изборождено морщинами, из тех, что появляются не от возраста, а от пережитого в жизни. На лице, шее и руках видны шрамы — следы то ли поножовщин в портовых кабаках, то ли баталий покрупнее. Серьёзный дядя! Подвезти нас он согласился охотно, взяв за это всего полсотни денье.

Эрих и Ульрих завели наших коней на палубу, где матросы, используя тали, подвешенные к рее и сети, опустили их в трюм, через люк, закрываемый деревянной решёткой. Подвешивать лошадей на специальных ремнях, чтобы их копыта едва касались палубы, не стали, всё-таки тихая, спокойная река, а не море, где от качки лошадь запросто могло прибить ударом о борт. Затем слуги занесли наши вещи в небольшую каюту в форкастеле, которую нам предоставил Солёный Пёс. Там же мы и разместились, в тесноте, как говорится, но не в обиде. Погрузка вскоре закончилась, и хольк, отвалив от пристани, устремился вниз по Саару.

— Вы не беспокойтесь, благородные риттеры, — сказал Дитер. — В Эсслинген я вас доставлю быстро. Реки здешние я знаю, как свой хольк. По Саару и Мозелю течение несёт, оно нынче сильное, видать, в Вогезах дожди прошли. А дальше, вверх по Рейну и Неккару, пойдём под парусом. Там с севера, с моря, ветра дуют, места ровные до самого Швабского леса, идти будет легко. Ничего нет лучше, чем передвигаться по реке, уж я-то знаю! Это не ноги по дорогам бить, и не задницу в повозке или седле. Оглянуться не успеете, как будете на месте!

Солёный Пёс оказался прав. Быстро закончился Саар, и мы вышли в Мозель. Река побольше, а виды те же самые. Деревни, поля, пастбища, лески, замки, иногда городки, из которых самым значительным был Трир на правом берегу. Город древний, построенный ещё до Рождества Христова, некогда римская крепость, а ныне столица архиепископства Трирского. Здесь же был и первый встреченный нами мост, каменный, римский.

Да, умели люди строить! Мосту тысяча лет, а он выглядит так, словно готов ещё столько же простоять! Кстати, и простоит — где-то читал, что он и в XXI веке будет целёхонек. Под мостом мы прошли благополучно, не считая небольшой задержки для того, чтобы временно убрать мачту, не влезавшую под пролёт моста, и уплаты пошлины в казну архиепископа (и по совместительству князя здешних мест, он же один из «электоров» — тех, кто избирает кайзера). Оказывается, в эти времена берут пошлину не только с проходящих и проезжающих по мостам, но и с проплывающих под ними. Впрочем, меня больше удивило не это, а имя князя-архиепископа, которого звали Альбер де Монтрей. Как явный француз, судя по имени, мог попасть на такую важную должность в Германии?

На мой вопрос кормчий пояснил, что в диоцезию Трирского архиепископа вместе с немецкими землями входят и местности, где говорят на французских наречиях, и никого это не волнует, так как всё это владения кайзера Конрада III.

— Тут все перемешались, благородные риттеры. Места такие. Я вот из Висбадена, это в землях пфальцграфа Рейнского, а моя первая жена, покойница, была из Лотарингии, из Нанси. Я тогда молодой был, немного старше вас, разные языки мне легко давались, ну и выучился по-французски, песни ей под окнами пел, чтоб охмурить, значит.

Но в целом плаванье протекало скучновато, и я взялся за тренировки. То мы с Роландом спарринговали на мечах и пальмах (коротких копьях с длинными наконечниками, которыми в пешей схватке удобно не только колоть но и рубить), то подтягивали наших слуг в этих делах, то сами учились у них работе с булавой, топором и боевым молотом, которым их выучил наёмник Курт. Вообще-то не совсем наше оружие, но вдруг ничего другого не останется? Ещё близнецы учили нас метанию ножей и дротиков — мне удалось победить упрямство Роланда, поначалу считавшего ножи неблагородным оружием, внушив ему мысль, что сарацины в бою не заморачиваются благородством (на себе испытал с их потомками!), а значит, против них годится любое оружие. Кроме того, мы вчетвером стреляли из арбалетов с ахтеркастеля по мишени, установленной на форкастеле, соревнуясь на скорость и меткость, благо Карл и арбалеты близнецов переделал по-новому, поставив ворот.

Также я познакомил моего друга и слуг с полезной на войне новинкой — сапёрной лопаткой с разъёмным черенком, тоже заказанной у Карла. Вообще-то, железная лопата для этих времён вещь невиданная, их сейчас делают из дерева, максимум с железной кромкой. Ни мой друг, ни слуги поначалу не поняли, зачем тратить дорогую сталь на столь «низменную» вещь. Но когда я вспомнил уроки нашего сержанта в армии и продемонстрировал, как можно использовать острозаточенную (в том числе и с боков) лопатку, даже Роланд, задумчиво вертя в руках инструмент, признал, что против слабозащищённого противника и в ограниченном пространстве «эта штука не хуже топора будет».

Команда «Ундины», насчитывавшая три десятка человек, с удовольствием наблюдала наши тренировки (явно не каждый рейс им выпадало такое развлечение), делая ставки на исход спаррингов, а также состязаний по стрельбе и метанию колюще-режущих предметов. Даже суровый штойерман, несмотря на строгий вид, поглядывал на наши забавы с интересом. Во время отдыха от тренировок я тренькал на лютне, подаренной Магдой Роланду перед отъездом с позволения отца, пытаясь изобразить какие-нибудь мелодии из будущего. Роланд всё равно ни в зуб ногой, но всё же попросил меня отнестись к подарку Магды бережно. Заверив, что ничего с лютней не случится, я снял, на мой взгляд, лишние струны, и настроив инструмент наподобие шестиструнной гитары, вскоре приноровился на этой штуковине не только брать аккорды, но и играть пару мелодий щипковым методом. А именно старинную английскую мелодию, впрочем, ещё ненаписанную, под названием «Greensleeves» (в переводе «Зеленые Рукава» — прозвище неверной возлюбленной, к которой обращается автор) и канцону Владимира Вавилова, ставшую основной для песни «Город золотой». Эти две оказавшиеся на самом деле достаточно несложными вещи я от нечего делать выучил по видеоурокам в интернете, и сейчас моей игре с расширенными от удивления и восхищения глазами внимали мои спутники и вся команда «Ундины», включая штойермана.

Так продолжалось до тех пор, пока мы не миновали Кобленц, тоже на правом берегу Мозеля, где он и заканчивается, вливаясь в полноводный Рейн. Тут выяснилось, что то ли Ульрих напутал с местным мостом, то ли его собеседники на плоту. Нет, мост имелся, и тоже римский (Кобленц также был некогда крепостью великой Империи), но оказался он переброшен не через Мозель, а через Рейн, да ещё и разрушен в центральной части, причём, похоже, давненько. Впрочем, местные натянули над проломом подвесной мост, по которому шли пешеходы, переводили в поводу лошадей, бригады «бурлаков» перетаскивали на верёвках повозки, удерживая такими же верёвками.

Я понадеялся, что верёвки и доски моста прочные — как-то не хотелось, чтобы всё это свалилось нам на головы. Здесь тоже пришлось задержаться, для уборки и обратной установки мачты, и для уплаты очередной пошлины в казну князя-архиепископа Трирского, владения которого тут и заканчиваются, и о котором Дитер Зальцигхунд отозвался весьма одобрительно:

— Его Высокопреосвященство, архиепископ де Монтрей — умный хозяин! Купцов, и нашего брата, корабельщиков, не грабит, три шкуры не дерёт. Понимает, что чем больше народу в его владения торговать придёт — тем больше пошлин в казну. Все бы знатные господа с таким понятием были! За порядком следит, опять же, у него не забалуешь! Даже на суше почитай всех разбойников перевёл; кого не вздёрнули, те сами в другие места подались, побезопаснее, а на реках их уж лет десять не видели. Вот дальше не то… На Рейне эти мерзавцы вконец обнаглели, «речной стражей» себя называют! Ежели просто отпустят без штанов — считай, повезло. А то ведь и режут всех за милую душу, чтобы потом их не опознали и неприятностей не устроили. Тут уж одно спасение — поворачивать к берегу и, забыв про всё, бежать подальше! Сколько товару и судов пропадает!

— Куда же ваш пфальцграф смотрит? — поинтересовался Роланд. — Почему не разгонит этих разбойников? Ну как Трирский архиепископ?

— Да наш пфальцграф и сам всё время ищет, где бы урвать! — невесело усмехнулся Дитер. — Говорят, он состоит в доле с этими разбойниками…

И, спохватившись, что говорит такое про знатную особу и хозяина его родных мест, да ещё дворянам, быстро добавил:

— Но это, я думаю, врут. Такой знатный вельможа с разбоями мараться не станет. А вот его люди — точно не без греха! Ну ничего, скоро приедет папский легат, он наведёт порядок. Говорят, он уже выехал.

— А при чём тут папский легат? — удивился Роланд. — Разве его дело ловить разбойников?

— Так-то, конечно, не его, — согласился Солёный Пёс. — Да только нынче, когда наш кайзер ушёл воевать в Святую Землю, кто вместо него правит в Германском королевстве?[3] Известно кто — Эрцканцлер и Примас Германии, Майнцский архиепископ Генрих фон Гарбург. Архиепископ Генрих суров, а с нашим пфальцграфом Германом фон Шталеком они давно уже как кошка с собакой. Пфальц-то входит в Майнцскую диоцезию, под церковной властью архиепископа, стало быть. Пфальцграфу это не по нраву, он хотел бы своего епископа поставить, да не дают ему. Раньше архиепископ пфальцграфу Герману ничего сделать не мог, потому как тот женат на сестре Кайзера, но теперь Государь с пфальцграфом в ссоре, от того, что тот не пошёл за ним в Святую Землю, воевать с сарацинами, а вместо этого ушёл с Генрихом Львом на Вендов. Так что Примас стесняться не будет. А легата он выпросил у самого Папы, когда встречался с ним, вроде как наблюдать за сборами в крестовый поход, ну и помочь в разных делах. Примасу и Легату вдвоём и сам пфальцграф противиться не посмеет, а уж его люди и подавно.

— Интересно, — вмешался я, — откуда у простого кормчего такие знания про сильных мира сего?

— Так река же, благородный риттер, — ничуть не смутился Зальцигхунд. — Много всякого люда путешествует, и многие любят поговорить. А я ведь не глухой. Да и заговорил я про это от того, что покамест на Рейне надо ухо востро держать из-за разбойников этих.

То ли Дитер накаркал, то ли Фортуна решила повернуться к нам задом, чтобы не слишком расслаблялись, но, когда мы прошли устье реки Лис, правого притока Рейна, из него выскользнули два судна, весьма напоминавших драккары викингов, ещё век назад наводившие страх на европейские берега, да и теперь ещё вполне употребляемые в Скандинавии для торговли и иных целей. Причём кое-где в тех местах они удержатся аж до XVI века. Но тут были явно никакие не викинги, а те самые речные пираты, о которых рассказывал кормчий. Хотя нам от этого не легче, так как на драккарах полный комплект народу, под завязку. Викинги так делали только в близких походах. Правда, и речным пиратам в дальние плаванья не ходить. Причём по скорости эти драккары значительно превосходили хольк, было ясно, что «Ундину» они догонят довольно быстро. Ещё и погода на реке тихая, как назло. Ветра нет, парус бессильно повис, хольк идёт на вёслах, которых на каждом из драккаров вдвое больше. Мы с Роландом и Солёный Пёс заметили угрозу одновременно. Кормчий нахмурился, но остался спокоен.

— Решайте быстро, благородные господа, — заявил Дитер. — У них на каждом корабле морд по семьдесят. Они быстрее и догонят нас за полчаса, может, немного больше. Вёсел у них вдвое против нашего, и людей они могут менять чаще. Убежать мы не сможем, только выбьемся из сил, когда они нас настигнут. Ветра нет, да хоть бы и был, их корабли легче даже с таким количеством бойцов, «Ундине» от них и под парусом не уйти. Можно сдаться, но останемся ли живы? Этого никто не знает. Особливо когда эти крысы поймут, что грабят благородных. Можно уйти к берегу, бросить судно, да все вещи и коней. Если не подстрелят, сможем уйти. Правда, тут у берега сплошные мели, пока будем искать проход, наверняка догонят, у них-то осадка поменьше.

— Что скажешь, Роланд? — я испытующе посмотрел в глаза друга.

— Да что тут скажешь? — пожал плечами дю Шатле. — Не для того я пошёл воевать с сарацинами, чтобы сдаваться всяким подонкам или бегать от них и дарить им своего коня и вещи. От Репейника не побежал, и от этих не побегу. Думаю, Святой Януарий поможет нам и на этот раз.

Близнецы встретили слова Роланда одобрительными восклицаниями.

«Компания придурков, и я не лучше!» — мелькнуло в голове.

А вслух я ответил:

— Что ж, в шайке Репейника было два десятка уродов, но мы вчетвером их одолели. Тут без малого полторы сотни, но от половины я, кажется, знаю, как избавиться ещё до боя. А остальные… Поднапрягшись, наверное, потянем десятка три. Если наш любезный мастер Зальцигхунд и его люди возьмут на себя ещё четыре десятка, то превосходство врага будет не слишком велико.

— Э, господа риттеры, так вы не струсите? — на мрачном лице кормщика впервые появилась довольная улыбка, и он посмотрел на нас с уважением. — Ну тогда я с вами! Неохота мне отдавать мою красавицу всякой мрази, да и за товар я из своего кармана платил. Будем надеяться, что Господь и Фортуна сегодня примут нашу сторону.

Глава II

Воодушевлённый нашим бесстрашием, Солёный Пёс хрипло гаркнул:

— Гилле, сын! А ну живо тащи мой топор, щит, шлем, булаву и всю сбрую!

И пока молодой чернявый парень, куда больше похожий на итальянца или испанца чем на немца, который был у кормчего чем-то вроде адъютанта на побегушках, метнулся в капитанскую каюту под ахтеркастелем, Зальцигхунд так же громоподобно обратился к команде:

— А вы какого дьявола ждёте, тюлени ленивые?! Живо вооружиться и приготовиться к бою, каракатицы пресноводные!

Его команды начали выполняться мгновенно. Вот и верь в рассказы о недисциплинированности средневековых людей! А ведь в XXI веке моряки торгового судна на призыв драться с пиратами почти стопроцентно пошлют капитана в эротическое кругосветное турне. Они же не военные моряки, им за это не платят.

А кормчий-то как раздухарился! Нет, точно раньше походил по морям. Может и пиратом, в эти времена граница между честным торговым мореплаваньем, или рыбацким промыслом и пиратством очень зыбкая. Редкое торговое судно удержится от соблазна хапнуть добычу в море или на берегу, если это можно сделать достаточно безопасно и безнаказанно. Рыбацкие артели, неудовлетворённые своими уловами, легко переключаются на охоту за «рыбой», идущей под парусом или на веслах. С другой стороны, и пираты не прочь поторговать, если с грабежом почему-то не задалось.

Наши слуги по моему приказу притащили оружие и доспехи, начав помогать нам облачаться. Закончив с нами, близнецы принялись помогать друг другу. Тем временем Дитер и команда «Ундины» уже облачились в кожаные доспехи. Только на кормчем был открытый стальной шлем-шишак. Вооружены они были топорами, палицами, здоровенными, похожими на тесаки кинжалами, дротиками, арбалетами, парочка матросов имели луки. На наши доспехи они поглядывали с недоумением.

— Простите, благородные господа, — обратился к нам вполголоса Зальцигхунд. — Вы собираетесь биться в этом железе?

— Ну да, — кивнул Роланд, — а как же ещё?

— На воде так не дерутся, — усмехнулся Солёный Пёс. — Слишком рискованно. Мы даже кольчуги не надеваем. Если упадёшь за борт в железе — сразу отправишься на корм рыбам, даже «Ave Maria» сказать не успеешь, если только пробулькать. На мне вон из железного только шлем, но его и скинуть легко. У других и этого нет. Всей защиты — кожа да стёганки с конским волосом, обшитые пластинами из дерева или кости. В них хоть выплыть можно. Если плавать умеешь, конечно.

— Не беспокойтесь, мастер Зальцигхунд, — вмешался я. — Мы кое-что сделали для того, чтобы не утонуть.

Закончившие с нашим облачением, близнецы надели на нас, а затем на себя пробковые жилеты, поверх повязали пояса, на спинах подвесили спасательные круги. На щиты укрепили изнутри пробковые накладки. Выглядело всё это неказисто, и среди команды послышались смешки, впрочем, негромкие — смеяться простолюдинам над благородными в это время небезопасно, можно и головы лишиться. Кормчий тоже смотрел на наши приготовления с большим сомнением во взгляде, но ничего не сказал.

Затем Эрих по моему приказу принёс прихваченный ещё из Саарбрюккена ящик с нашим «секретным оружием». Нет, в отличие от множества попаданцев в Средневековье порох и огнестрел я решил не изобретать. Почему? Да есть причины. Начнём с того, что их уже давно изобрели. Историки спорят о датах, но уже как минимум пять веков у китайцев есть порох (а теперь и не только у них). Его даже додумались использовать в военных целях — ещё в X веке в Китае придумали «огненные копья».

Правда, как и многое в военном деле, китайцы их сделали через задницу. Это надо было додуматься — набивать трубку из выдолбленного бамбука порохом, заряжая осколками керамики! Понятно, что такие «копья» были не сильно эффективнее обычных и крайне недолговечными.

Арабы оказались сообразительнее, и к началу XII века сделали трубки из железа, калибром миллиметров тридцать, заглушенные с одного конца, назвав их «модфа». В будущем их не считали за артиллерию, и в общем-то правильно. Заряжались они пулями размером с грецкий орех (которые так и называли «бондок», то есть «орех»), стреляли не дальше обычного лука, а разили куда менее точно. В Европе их впервые применили испанские мавры почти три десятка лет назад, в 1118 году, при обороне Сарагосы от христиан. Правда, им эта новинка мало помогла, Сарагосу испанцы всё равно взяли. В конце XIII века «модфа» должны перенять итальянцы, используя в битве при Курцоле, но тоже без особого успеха.

А китайцы продолжили изобретать, и в предыдущем десятилетии, в 1132 году, дошли до реальных пушек, правда, на редкость примитивных и убогих, с виду больше напоминающих бронзовые вазы. В следующем столетии их позаимствуют на Ближнем Востоке, особенно в Магрибе и Мавританской Испании. Но ни китайцев, ни мавров эти пушки не спасут. Первых завоюют монголы, а вторых — испанцы с португальцами. Вот если бы китайцы или мавры додумались до картечи, то у их врагов возникли бы серьёзные проблемы. Но подсказывать им я не стану.

Зато европейцы тут окажутся успешнее. В самом начале XIV века пушки возьмут на вооружение испанцы, вскоре они появятся во Фландрии, во Франции, в Германии, Италии, Англии, а к концу века, пройдя победным маршем по Европе с запада на восток, доберутся и до Руси, после чего европейцы и русские начнут их постепенно совершенствовать. В том же XIV веке, после неудачного опыта с «модфа», в Европе появится и первый ручной огнестрел, всякие пищали и прочие аркебузы.

Всё это я узнал во время той итальянской турпоездки, в музее Алессандрии, от влюблённого в европейское Средневековье гида Алессандро. Так что порох и огнестрел придут в Европу и без меня, и помогать этому я не собираюсь. Вот как-то не хочется мне попасть под пулю слонобойного калибра, или картечь, легко пробивающую рыцарские латы! В эти времена и без того хватает способов сдохнуть в честном или не очень честном бою.

Кроме того, я надеюсь обзавестись замком, в котором буду жить с Беатрис, и мне ещё меньше хочется, чтобы его разнесли из пушек, или взорвали порохом как Иван Грозный стены Казани. Нет уж, нафиг-нафиг! Лучше я поживу относительно спокойно, как и мои потомки в ближайшие полтора-два века!

К тому же, я почти ничего не знаю о металлургии, в частности, мне неизвестно как лить чугун и выплавлять пушечную бронзу. Там ведь есть нюанс; та бронза что используется в колоколах, или, скажем, посуде, не годится, она звонкая и хрупкая, заряд пороха не выдержит, пушку разорвёт на хрен, как много раз бывало в первые века существования артиллерии именно из-за проблем с качеством металла. Например, с литовцами в начале XV века, когда они притащили к Новгороду натуральную царь-пушку, которую тянули девяносто лошадей! Но при первом же выстреле она взорвалась с «преужасным», по словам летописца-очевидца, грохотом, побив и покалечив множество людей вокруг, после чего литовское войско в ужасе разбежалось. Нужна вязкая бронза, а как её получить я не знаю. И никто сейчас не знает. В общем, даже пожелай я создать пушки и прочий огнестрел, ничего бы толкового у меня не вышло.

Но какой-то туз в рукаве был необходим, и я ещё в Саарбрюккене использовал те горшки с золой, что мы не успели потратить на банду Репейника. Золу я вытряхнул, горшки заткнул деревянными пробками с просверленной дыркой. Намешал спиритуса, полученного из нового самогонного аппарата, с купленным у трактирщика Клауса оливковым маслом и нефтью, которая к моему великому удивлению нашлась у грека-аптекаря, продавшего мне ртуть. По его словам, «земляное масло» купцы привозят из Месопотамии, где оно выходит прямо на поверхность земли, а используют его сейчас в лечебных целях.

В качестве загустителя добавил смолы, дёгтя и топлёного свинячьего жира, купленных у того же Клауса, да немного золы. Получился напалм не напалм, коктейль Молотова не коктейль Молотова — в общем, некая легко воспламеняющаяся хрень, жарко горящая и совершенно не поддающаяся тушению водой, только песком или землёй, которые в эти времена на деревянных кораблях почему-то не возят. Эту адскую смесь я разлил по горшкам, заткнув дырки в пробках фитилями из тряпок, вымоченными в той же смеси. Сами горшки уложил в разгороженный изнутри ящик, в гнёзда, набитые соломой. А ящик везли с другими вещами.

И вот теперь пришло время использовать мой «греческий огонь» в бою. Собственно, мысль об этом пришла сразу же, как только мы увидели пиратские драккары. Вспомнился виденный в детстве фильм про викингов «И на камнях растут деревья». Там в похожей ситуации главный герой поджёг вражеский драккар, забросав его из пращи горшками с горящей смолой. Вот только пращой я не владел, как и Роланд. Зато наши слуги с пращами управлялись очень ловко, в чём мы убедились ещё на Мозеле, где близнецы сбивали брошенными камнями пролетающих птиц. По словам Эриха и Ульриха, это помогало им обеспечивать семейный стол разными водоплавающими пернатыми, добытыми на Сааре, вроде гусей, уток и прочих.

На мой вопрос, не боялись ли они быть повешенными за браконьерство, близнецы объяснили, что они охотились не на чьей-то земле, а на воде. В Германии есть поговорка: «Море Божье — река короля». Как в море любой вправе промышлять рыбу или ещё что, так и на реках всякому позволено добывать водоплавающих птиц (кроме лебедей — «королевскую дичь» позволено стрелять лишь аристократам), или ловить рыбу острогой, либо удочкой (но не сетью — это уже браконьерство, за это в лучшем случае кабала, а то и петля).

Так что близнецы охотно взялись обстрелять врага зажигательными снарядами с дальней дистанции. Подпускать пиратский драккар близко не хотелось. Чем те будут ближе, тем легче им будет выцеливать из луков и арбалетов людей на «Ундине». А если их подпустить близко и поджечь, то могут догнать и зацепиться. Отступать пиратам будет некуда, драться они станут с яростью обречённых. Ещё и хольк поджечь могут. Нет, товарищи, такой хоккей нам не нужен!

Тем временем преследовавшие хольк драккары разделились, явно собираясь атаковать с двух сторон. Задул небольшой ветер, но нам от него мало помощи, более лёгкие и мелкосидящие драккары скользят по воде быстрее. Чернявый Гилле и ещё один лучник сделали в сторону преследователей по несколько выстрелов, но расстояние было ещё слишком большое, чтобы стрелы могли нанести врагу какой-то вред.

Между тем драккар, что был слева, вырвался на пару корпусов вперёд. Что ж, проверим, как действуют мои задумки. Я достал из ящика горшок, поданным Роландом небольшим факелом поджёг фитиль и передал Эриху, который ловко заложил дымящийся горшок в пращу. Затем, раскрутив, отправил «снаряд» в полёт к приближающемуся драккару. Несколько мгновений — и ещё один горшок, оставляя за собой дымный след, летит в сторону пиратского корабля из пращи Ульриха. Его первый собрат уже долетел, разбившись о борт драккара у носа и вспухнув багровым цветком. Языки пламени принялись лизать обшивку корабля. А вот второй горшок попал в парус и, спружинив от него, улетел в воду. Не страшно, сейчас поправим.

Передаю горшки один за другим близнецам, а те тут же навесом, по красивой дуге отправляют их в сторону вражеских кораблей. Пираты пытаются маневрировать, но быстро соображают, что такие маневры только уменьшают их скорость. Да и пожар на носу драккара разгорался всё сильнее. Пираты пытались заливать его водой, но без всякого успеха, гореть стало только ярче.

Пираты налегли на вёсла, и драккар рванул к нам, однако догнать не успел. Хоть часть горшков и пролетела мимо, но остальные попали в борта и внутрь судна, а один даже угодил в мачту, которую мгновенно охватило пламя. Огонь тут же пополз на парус, вспыхнувшим ярким огненным клубком, оставлявшим после себя лишь парящие в воздухе тлеющие клочья. Пожар охватывает уже весь драккар, с которого при попадании горшков донёсся чудовищный вой — видимо, моя адская смесь угодила в кого-то из пиратов. Охваченные огнём фигуры стали бросаться за борт.

Их уцелевшие коллеги, видимо, сообразив, что потушить пожар не получается и драккар обречён, бросили попытки нас догнать, последовав примеру загоревшихся пиратов. Правда, постаравшись обзавестись какими-то подручными плавсредствами. Сбрасывали на воду вёсла и прыгали следом, цепляясь за них, отрубали топорами куски дерева от самого драккара, и в обнимку с ними сигали за борт.

А вот надо было учиться плавать, прежде чем выходить на большую дорогу, в смысле реку. Я ведь уже вспоминал, что плаванье — не самое распространённое умение в средневековой Европе, мягко говоря. Близнецы, кстати, плавают неплохо, говорили, их научил дядюшка Курт, считающий это одним из необходимых для воина искусств. Что ж, снимаю шляпу перед старым наёмником…

Тем временем Солёный Пёс рявкнул команду на немецком. Защёлкали тетивы арбалетов и пары луков. На этот раз расстояние было более чем комфортным. Стрелы и болты полетели в спасающихся пиратов. Те, получая раны, несовместимые с жизнью, тонули с проклятиями на устах. Да, мы поступали неблагородно, но стратегически правильно. Чем больше сократится поголовье этой швали, тем на реке будет спокойнее.

Итак, начало боя явно в нашу пользу. Один брошенный командой драккар уже полыхает большим костром, полностью охваченный пламенем, а его экипаж из числа выживших, избавившись от оружия и доспехов, пытается спастись в волнах Рейна. Правда, с разной степенью успешности. Судя по торжествующим крикам членов нашей команды, они явно воодушевлены и поверили в победу, что есть очень гут.

Но расслабляться рано. Второй драккар, немного замешкавшийся, обходя нас, стремительно настигает, слышны яростные вопли пиратов, потрясающих оружием. Должно быть, обиделись за пострадавших камрадов. Эх, поджечь бы и их, но горшочки с кустарной огнесмесью закончились от слова совсем. Погорячился я, потратив всё на один драккар, хватило бы им и половины, ну может немного больше. Хотя, что пользы теперь жалеть? Со второй половиной врагов придётся сойтись лицом к лицу.

Это понял и кормчий. Он снова рявкнул несколько команд на немецком, и матросы бросились к правому борту, поспешно поднимая щиты из дубовых и тисовых досок, похожие на римские скутумы, но повыше и немного шире. Часть из них держали прямо, другие над головой, наподобие римской «черепахи». Зальцигхунд заметил нам на французском, что обычно на торговых судах такие щиты не возят, экономят место для грузов, но он старый пёс, битый морем и жизнью, и знает, что глупая жадность обходится слишком дорого.

Сам он остался на ахтеркастеле с Роландом и Ульрихом, на руле, тоже прикрытый парой щитов. Мне он крикнул, чтобы я перебрался на форкастель, дабы обстреливать врага с двух точек. Не хочется разделяться, но опытному кормчему, явно прошедшему не один морской бой, наверное, виднее. Недаром говорят, точнее, позже скажут, что капитан на корабле — первый после Бога. Если хотим победить, то надо работать дружно.

Пользуясь случаем, я вытребовал у Дитера несколько щитов, которыми Эрих накрыл решетчатый люк в трюм. Не хватало ещё, чтобы эти уроды, стреляя навесом, ранили или убили наших лошадей!

Пиратский драккар тем временем подошёл на расстояние уверенного полёта стрелы. На его мачте был поднят красный флаг с чёрным вороном, что, по словам Солёного Пса, означало: «Пленных не берём!». Ну так мы и не рассчитывали на милость победителей, если нападавшим удастся взять верх. Сильно рассердились речные бандюганы. Если бы были настроены более добродушно, то могли бы поднять белый флаг с росомахой, означающий: «Грабим дочиста!».

Кстати, никакого чёрного флага с черепом и костями пираты в средние века ни на морях, ни на реках не поднимали, в нынешние времена у него куда более почтенная репутация. Чёрный флаг с «Адамовой головой» поднимают те, кто готов насмерть биться за христианскую веру с её врагами. Делают это редко, ведь поднявшим такой флаг сдаться уже нельзя — это великий позор. Это мне ещё в прошлой жизни объяснили знакомые, увлечённые флотом и морской историей.

Как только драккар приблизился на выстрел, с него в нашу сторону тучей полетели стрелы и болты. Не будь щитов, матросам в коже и стёганках, пришлось бы несладко. Но тут наконечники вязли в прочной древесине. Горный тис ненамного хуже железа будет. Как и дуб, впрочем. Не помогла пиратам и попытка стрелять навесом — сверху тоже щиты прикрывают.

А пока товарищи держат щиты, оба наших лучника и наиболее умелые арбалетчики то и дело стреляют в открывающиеся щели. И довольно метко. Пираты хоть и прикрываются щитами, но они у них сильно поплоше — размером с колесо, вроде тех, с которыми викинги рассекали, фигуру целиком не прикрывают, да и материал, видимо, хуже. Результат налицо. У нас всего пара-тройка раненых, попавших под стрелы или болты, влетевшие в щели между щитами во время стрельбы, а у пиратов то и дело вываливаются из строя не то раненые, не то убитые. Мы с Эрихом из модернизированных арбалетов стреляем быстро — гораздо быстрее матросов-арбалетчиков, и ненамного медленнее лучников. Роланд и Ульрих на другом конце судна от нас не отстают.

Похоже, на нашу частую стрельбу обратили внимание, и на нас сосредоточились несколько вражеских стрелков. Не будь на нас доспехов и кольчуг под ними, мерзавцы прострелили бы нас раз по двадцать, если не больше. А так стрелы и болты либо отскакивают от нашей защиты (в первой же встречной церкви закажу мессу во здравие и долголетие мастера Карла!), либо втыкаются в пробковый жилет и пояс. Вреда особого нет, но торчащие стрелы мешают, приходится обламывать.

И всё же враги нас настигли. Звучит команда кормчего, матросы отставляют арбалеты и верхние щиты, хватаются за оружие, более пригодное в ближнем бою. До пиратов несколько метров, в них летят дротики, причём удачно — несколько-то врагов падают, получив раны разной степени тяжести. Враги в ответ тоже бросают дротики, но щиты прикрывают матросов. Нам, в доспехах, тоже в общем-то по барабану, лишь бы в лицо не попали.

И вот уже с драккара летят кошки, цепляясь за фальшборт «Ундины», пираты быстро подтягивают свою посудину, корабли с треском сталкиваются бортами. Враг бросается на абордаж… Хотя с абордажем у них возникли некоторые сложности. Борт холька выше, чем у драккара, матросам удобно рубить топорами и бить палицами лезущих на судно пиратов. Про тех, кто на надстройках, и говорить нечего, туда с драккара вообще не дотянуться.

Но пираты быстро нашлись, сделав из своих щитов что-то вроде лестницы, по которой можно взбегать на хольк. Так они могут попасть на палубу не все разом, что конечно плюс. Но натиск всё равно сильный, несмотря на то что по приказу Солёного Пса несколько матросов быстро опустили (можно сказать, обвалили) рей, как-то хитроумно его крутанув, так что он зашиб пару-тройку пиратов. Но их коллег это не остановило, мгновением позже около полусотни озверелых бандитов ворвались на палубу. Закипело побоище, кровища, вопли раненых и умирающих, ругань на немецком…На форкастеле больше делать нечего, надо помочь матросам. Командую Эриху, и мы, последний раз разрядив арбалеты по прыгающим на хольк пиратам, бросаемся на палубу. Успеваю заметить, что на ахтеркастеле то же самое делают Роланд с Ульрихом и кормчий, бросивший руль.

Всё, отвлекаться некогда, на меня бросается здоровый, как сейчас говорят на Руси, ражий мужик в коже и рогатом шлеме, замахиваясь секирой. Вот это замах! Так, наверно, и доспехи прорубить можно. Наклоняюсь, пропуская секиру над головой, прямым ударом меча пробиваю вражеский доспех из варёной кожи, вгоняя клинок в живот недовикинга, провернув его там, выдергиваю с разрезом.

Отличный клинок сковал папа моей Беатрис! Противник с воем спотыкается, падает на колени, вывалив наружу окровавленные кишки, пытается дотянуться до меня секирой, но опять промахивается, загнав её в палубу рядом со мной, и падает, суча ногами и обдавая меня смрадом продуктов жизнедеятельности. Бу-эээ!

Но разглядывать поверженного противника некогда, на меня уже нападают сразу двое. Хм, двое из ларца, одинаковых с лица. Они и правда похожи и фигурой, и прикидами, только вооружены по-разному. У одного окованная железом палица, у другого меч. Тот, что с палицей, наносит могучий удар по моему щиту со Святым Януарием, щит выдержал, но явно пошёл трещинами. Это плохо. Второй, с мечом, пользуясь тем, что его напарник отбил щит немного в сторону, попытался проковырять во мне дырку своей железкой. Отбивая его клинок своим, бью врага ногой по его ноге. Поверьте, удар со всей дури сапогом из твёрдой кожи, обшитым стальными пластинками — это очень больно. Не сабатон, конечно, но тоже более чем чувствительно.

Противник, захромав и что-то простонав на немецком (если и помянул святых, то не в лучшем ключе), делает отчаянный шаг вперёд, я отталкиваю его щит своим и, не давая замахнуться мечом, втыкаю свой клинок прямо в разинутый рот врага и сразу же выдёргиваю. Мне в лицо и на грудь плещет фонтаном кровь, и пират, забулькав горлом, оседает на палубу.

Его напарник попытался отомстить, и вполне мог сломать ударом палицы что-то жизненно важное в моём организме, но выручил подставивший щит Эрих. Причём держал он его в правой руке, а топор в левой, которым, не мешкая, и отрубил врагу руку по самое плечо. По рассказам близнецов дядюшка Курт научил их работать обеими руками, и я всё больше убеждаюсь, как нам повезло со слугами. Нападавший безоружен и с таким кровотечением практически не жилец, но Эрих — сын мастера, делающего всё на совесть — ещё одним ударом разрубает пирату голову, как кочан капусты, и тот бесформенной массой валится на окровавленную палубу.

Так тебе и надо, нечестивец! Не будешь портить своей железной дурой лик святого Януария! Кто мне теперь его нарисует?

Я продолжил атаковать противостоящих мне врагов, стараясь лишить их щитов. Свой повреждённый щит я сдвинул на локоть, взяв в левую руку дагу, сделанную в Клерво из моего бывшего меча, сломанного подлецом-маркизом. Ух, попадись он мне… Отводя дагой щиты врагов, стараюсь мечом подрезать их ремни, затруднив пиратом защиту.

Действую я непривычно для этого времени, предпочитая прямые колющие удары размашистым рубящим, благо защита на противниках оставляет желать лучшего. Такая манера боя для XII столетия необычна, она сложится века через два-три, после появления готических, миланских и максимилиановских доспехов (в те же времена войдут в обиход и даги), и противостоять ей местные пока не очень-то умеют. Уже несколько пиратов лежат на палубе мёртвыми или тяжело ранеными, некоторые из них на счету Эриха, прикрывающего мне спину со своим топором. Он мне сейчас напоминает этакого мясника, хладнокровно рубящего туши, только не коровьи или свиные, а человеческие.

Меня же прямо-таки захватило какое-то безумное воодушевление, я чувствовал себя если не бессмертным берсерком, то где-то рядом. Никогда не думал, что вид вражеской крови может так возбуждать. Враги уже стараются держать дистанцию, никому не улыбается попасть под мою горячую руку, тем более что моё молодое и тренированное тело не знает усталости. Пока не знает…

Глядя на это, воодушевились и матросы, начав собираться вокруг нас. На другой стороне палубы не менее удачно бились Роланд и Ульрих. Казалось, мы начинаем одолевать, но тут произошло неожиданное. Два пирата, подхватив с палубы какой-то брус, бросились на Роланда, держа деревяшку перед собой, и одним мощным ударом снесли моего друга с палубы через низкий фальшборт в воду! Ульриху повезло больше, он просто упал на палубу, но добить слугу помешали качественные доспехи и пришедший на помощь Зальцигхунд. Штойерман ударом тесака в правой руке перерубил глотку одному из пиратов с брусом, чуть ли не отделив голову от тела, а булавой в левой руке размозжил голову другому.

Несмотря на это, падение Роланда в Рейн вызвало торжествующий рёв пиратов, большая группа которых набросилась уже на меня. Удары посыпались со всех сторон. Мой щит недолго смог выдерживать такое обращение, и вскоре окончательно развалился. Гады! Теперь надо новый покупать! Ещё и художнику платить. Или на живописи можно сэкономить?

Прочь глупые мысли, тут моя жизнь на волоске висит, а я про художников думаю… Тут ещё два пирата, пока я с трудом отбивался от их коллег, взялись за Эриха. Один заблокировал пальмой топор моего слуги, а другой, вооружённый трезубцем с длинным и острым, как игла, средним зубцом, а также более короткими, но заточенными с внешнего края боковыми, ударил парня в сочленение доспехов в районе левого плеча. И, похоже, ранил, так как Эрих с криком боли выронил щит. А тип с трезубцем, воспользовавшись коротким замешательством парня, сильно его толкнул. Ещё и палуба скользкая, вся в кровище, так что Эрих не устоял на ногах и, перевалившись через фальшборт, как недавно Роланд, следом за ним полетел в реку, что было встречено радостными криками пиратов.

Эти крики меня почему-то особенно взбесили. Впрочем, за Эриха и Роланда я не слишком опасался, будучи уверенным в надёжности наших спасательных средств.

— Ah ty retiarii hrenov![4] — заорал я по-русски, бешеным ударом меча перерубая древко пальмы, которой не помогла и железная оковка — папа Беатрис делает мечи высочайшего качества или не делает вообще!

Обратным махом наискось я разрубил её хозяину башку, и меч как назло застрял в его черепушке. Оседающее тело потянуло мою руку с зажатым в ней мечом вниз, и в этот момент «Ретиарий» наметился ткнуть меня трезубцем. Выпустив меч, я заблокировал его дагой, а мгновение спустя врезал сапогом «ретиарию» в промежность. Неблагородно, но на войне, как говорится, все способы хороши.

Соперник с протяжным воем схватился за промежность, готовый рухнуть на колени. Этих секунд мне хватило, чтобы нагнуться и вытащить наконец меч из головы прежнего оппонента, и мгновением позже перерубить «кастрату» шею мечом. Отделённая от мощной шеи голова с глухим стуком упала на палубу и покатилась по ней, и пока катилась, я наблюдал на лице этой головы удивлённое выражение, включая широко открытые глаза. Всё остальное простояло пару мгновений, орошая окружающих фонтаном крови, ударившим из обрубка шеи, затем колени подогнулись, и безголовый пират рухнул на палубу рядом со своим напарником.

Вот только прочие бандиты не стояли без дела и, оттеснив матросов, в течение полуминуты взяли меня в плотное кольцо. Один, тоже с пальмой, кольнул в левую ногу, попав в щель между латами, и я сразу захромал. Другой ударом палицы отсушил левую руку с дагой. Чёрт! Неужели конец?! Ведь эти уроды меня тупо забьют толпой!

Положение спас всеми забытый Ульрих. Поднявшись на ноги, парень решил, что потерял брата, а также своего господина и шанс дослужиться до оруженосца, выбившись в благородные. Хоть он и участвовал в Саарбрюккене в испытаниях пробковых поясов, жилетов и кругов, но в душе не очень верил в них.

Всё это мне Ульрих поведал позже. А пока же его от этих мыслей переклинило, так что он с диким воплем, напоминавшем рёв раненого слона, врезался в ряды пиратов. Его молот мелькал как крылья ветряной мельницы во время урагана, и чуть ли не каждый удар разил насмерть! Пираты в ужасе шарахались прочь, и даже большинство напавших на меня отвлеклись на нового врага.

Я понял, что это шанс, который больше вряд ли представится. Резко, невзирая на боль в раненой ноге, развернувшись, я напал на пальмоносца, мечом отведя его оружие в сторону, а в это время лучник Гилле рубанул его топором у основания шеи, засадив своё оружие почти по грудину. Пират упал, булькая кровью, а Гилле, схватив его пальму, ткнул рядом с моей головой, явно целясь в какого-то поганца, который прыгнул мне на спину, и усиленно тыкал ножом в районе шеи, норовя пробить кольчугу (слава Карлу Хромому, сделать это он не сумел).

Удар Гилле, видимо, пришёлся куда надо, и пират, отпустив меня, соскользнул на палубу. Вместе с соратником мы быстро прикончили типа с палицей, из-за которого моя левая рука двигалась с трудом, а затем напали на атакующих Ульриха пиратов, отправив к праотцам ещё троих, прежде чем те поняли, что их атакуют с тыла.

Речные бандиты под ударом с двух сторон заколебались. Дитер громко закричал на будущем языке Шиллера и Гёте, видимо, нечто духоподъёмное. После боя он подтвердил, что я не ошибся, и даже перевёл: «Наша берёт! А ну, наддай, крысы тушёные!». Воодушевлённые матросы усилили натиск. Пираты дрогнули и, быстро сломавшись, побежали, поспешно покидая хольк. Они прыгали на свой драккар, пытались расцепиться и уйти. Ага, так мы им это и позволим! Игнорируя боль в ноге, я, Гилле и Ульрих с Дитером спрыгнули следом, сопровождаемые матросами, продолжая уже на вражеском корабле беспощадно истреблять живую силу противника.

Совсем павшие духом остатки пиратов, бросая оружие, попрыгали в воду, поспешно избавляясь от кожаных доспехов и, видимо, надеясь доплыть до берега. Вот только отпускать их живыми никто не собирался. По приказу Дитера оставшиеся на ногах матросы взялись за пиратские, найденные здесь же, на драккаре, арбалеты. К ним присоединился и Гилле со своим луком (другой лучник был ранен).

Ульрих, которого я успокоил, сказав, что Эрих и Роланд наверняка живы и я их вскоре найду, сбегал на хольк за нашими арбалетами, и мы тоже подключились к отстрелу спасавшихся пиратов. Не ушёл ни один. Жалости к бандюкам с нашей стороны не было ни малейшей. Тяжелораненых пиратов матросы по приказу Зальцигхунда быстро добили, что в данной ситуации было даже гуманно. При этом под банками драккара обнаружились четыре подстреленных болтами и стрелами пирата, которые, однако, оказались ранены достаточно легко, чтобы «дожить до казни», по словам кормчего. Их перевязали и, связав, кинули в трюм холька, чтобы потом сдать властям.

Нам победа досталась дорогой ценой. Из трёх десятков матросов одиннадцать были убиты, пятеро тяжело ранены, причём средневековая медицина шансов на выживание им не оставляла, тут и клинике XXI века пришлось бы непросто. Остальные, почти все, кроме Гилле и ещё пары счастливчиков, тоже получили ранения, но лёгкие, позволявшие им оставаться на ногах, и даже не слишком мешавшие исполнять свои обязанности. В числе пострадавших был и Солёный Пёс, заработавший шрам через всё лицо, выглядевший страшновато, но, похоже, не доставлявший кормчему особых проблем. Разве что тряпки мешались, которыми Гилле почти полностью замотал ему голову, кроме глаз и рта. На обработку ран и лечение Дитера и его команды я потратил часть спирта и настойки с прополисом, ведь мы дрались вместе, экипажу холька мы обязаны жизнью. Хотя они и сами по привычке лечились барсучьим жиром и другими народными снадобьями.

Мы с Ульрихом тоже обработали свои порезы и уколы, к счастью, не слишком серьёзные. Понятно, перед этим пришлось переодеться, отмыться, отчиститься. Ульрих после боя с головы до ног был покрыт кровью, в основном чужой, и мозгами — точно не своими. Думаю, любая киностудия XXI века оторвала бы его с руками на роль маньяка. Впрочем, посмотрев в воду, я убедился, что выгляжу не лучше. Доспехи у нас были изрядно помяты, но не пробиты, а вот кольчуги в некоторых местах проколоты и прорублены. Правда, Ульрих заверил, что сможет всё это поправить, а с помощью Эриха даже очень быстро.

Оставив его охранять наши вещи, я решил заняться поисками Роланда и Эриха. Дитер и экипаж холька тем временем подняли парус, пользуясь усилившимся ветром и, взяв пиратский драккар на буксир, поднялись немного выше по реке, встав на якорь между правым берегом Рейна и небольшим лесистым островком, закрывшим оба корабля от взглядов с реки, По словам кормчего, он это сделал чтобы не вводить в искушение проходящих по реке корабельщиков, ведь отбиться с такими потерями экипаж «Ундины» не сможет. По моей просьбе Солёный Пёс предоставил мне лодку, подвешенную под ахтеркастелем, вместе с Гилле и парой других невредимых матросов.

Лодку спустили на воду, два матроса сели на вёсла, Гилле на руль, я устроился на носу, и мы поплыли вниз по реке. Проплыв пару миль, я увидел на пологом правом берегу Роланда и Эриха. Они стояли на прибрежном песке и смотрели в сторону отдалённого холма, на котором находилось окружённое частоколом селение, оба на вид живые и здоровые. Несмотря на уверенность в том, что утонуть парни не могли, я почувствовал, как у меня с души буквально свалился камень. Мы разразились приветственными криками, замахали руками, и вскоре лодка ткнулась носом в берег. Взяв на борт моего друга и слугу, мы отправились в обратном направлении.

На обратном пути я рассказал об окончании боя, а Роланд и Эрих поведали о том, что с ними было после падения с корабля. Несмотря на опасения, упав в Рейн, они отлично держались на воде. Течение вынесло их на прибрежную отмель, по которой они выбрались на берег. Ещё до них туда выплыли уцелевшие пираты с подожжённого драккара. Но этих на берегу сразу вязали и раздевали до исподнего вооружённые дрекольем и сетями пейзане из того селения на холме, которым пираты, сохранившие из оружия максимум ножи, не могли оказать серьёзного сопротивления.

На мой удивлённый вопрос: «Зачем крестьянам пираты?» внимательно слушавший рассказ Гилле пояснил через Эриха (сам он французским владел через пень-колоду), что захваченные пираты представляют немалую материальную ценность. Крестьяне смогут их продать своему дворянину или купцам, а те перепродадут гораздо дороже, туда где требуется рабочая сила на трудных работах — с кайлом на шахтах и каменоломнях, или у галерного весла.

Эрих подтвердил, что в Германии это обычное дело. По словам Роланда и моего слуги, те пейзане и на них двоих посматривали с интересом, причём вполне денежным, когда они выбрались из реки. Но два доспешных воина, хорошо вооружённых (Роланд сохранил свой меч, а Эрих отцовский топор благодаря привязанным к рукояти и древку ремням, с петлёй, надетой на руку), хоть и без оставшихся на судне щитов, показались сельским жителям слишком грозными, чтобы с ними связываться. И их счастье, потому что в случае нападения на ребят, а тем более их захвата, одной деревней на Рейне стало бы меньше.

Н-да, рассуждаю как натуральный феодал Средневековья. Видимо, вживаюсь в среду. Самое интересное, я чувствую, что и правда сделал бы это. Торговцев «живым товаром» и его владельцев, а также, если можно так сказать, «добытчиков», я ещё в прежней жизни ненавидел. Будь моя воля, уничтожал бы их на месте без всякого моратория. Кстати, сейчас с этим проще, ведь ни о каких мораториях и отменах смертной казни, никто в мире и помышлять не будет ещё веков шесть, до царствования Елизаветы. А вот продажа бандюков на галеры или в шахты-каменоломни, у меня никакого душевного неприятия не вызвала. Наверное, потому что и в XXI веке почти во всех странах схваченных уркаганов заставляют работать, разве что без купли-продажи и на определённый срок.

Когда мы добрались до лесистого островка, то узнали, что Солёный Пёс и его команда уже отмыли своё судно и трофейное от крови, мозгов и дерьма, а также похоронили своих товарищей, включая и пару преставившихся тяжелораненых, на берегу реки, на пригорке, поставив над могилой деревянный крест с именами погибших. Причём имена вырезал сам Дитер, но почему-то скандинавскими рунами. Хм, прошлое нашего кормчего выглядит всё интереснее…

Пиратов схоронили проще, в промоине на островке, забросав песком, хворостом и камнями. Креста не удостоили, но молитву прочли. Как заметил Зальцигхунд: «На том свете я им зла не желаю».

Удивил штойерман, удивил. Зная простоту средневековых нравов, я ждал, что трупы пиратов просто бросят в Рейн, рыбок подкормить. Затем капитан извлёк из своей каюты бочонок мозельского вина (оказывается, его уже делают), и мы с уцелевшими членами экипажа помянули погибших.

После этого начался раздел собранной с пиратов добычи. Нам с Роландом, как благородным и внёсшим, по общему мнению, наибольший вклад в победу, предоставили право отобрать из трофеев по одному предмету. Я выбрал отличный композитный восточный лук. Любопытно, где покойный хозяин его взял? Не иначе ограбил какого-то восточного купца. Роланд предпочёл изящный кривой кинжал из дамасской стали, с серебряной насечкой и золотой арабской вязью на ножнах и рукояти, тоже неведомыми путями оказавшийся на Рейне. Чёрт его знает, что эта вязь значит, но смотрится красиво. Хотя, у меня об этом языке, точнее его носителях, очень негативные воспоминания.

Затем делили остальное. Мне и Роланду, а также кормчему полагалось по три доли. Близнецам как доспешным воинам, лучнику Гилле и второму, по имени Рольф — по две. Прочим матросам по одной, как и семьям убитых. Раненым выделили дополнительно по полдоли «от обчества» на поправку здоровья. Такой раздел вызвал у меня уважение. Верно писал Цвейг, в Средневековье много грязи и жестокости, но бездушным его никак не назовёшь!

Сначала разделили оружие и доспехи пиратов. Доставшееся нам с Роландом и близнецам никого из нас не заинтересовало, и после окончания дележа мы продали всё Зальцигхунду по сходной цене, в точности как после боя с бандой Репейника в Саарбрюккене, когда сбыли все наши трофеи трактирщику Клаусу.

Денег у пиратов оказалось немного, меньше полусотни пфеннингов серебром, бедные какие-то пираты попались, а может, просто решили не рисковать деньгами, отправляясь на дело. В итоге на нашу с Роландом долю выпала такая мелочь, что мы решили не заморачиваться и отдать деньги слугам, тем более что они вполне заслужили награду, особенно Ульрих. Ещё в драккаре нашлись три десятка рулонов хорошего сукна. Должно быть, пираты уже до нас кого-то грабанули. Немного посовещавшись с Роландом и близнецами, мы решили оставить часть нашей доли сукна на случай, если понадобится пошить одежду, а остальное тоже продали Солёному Псу.

Осталось решить вопрос с захваченным драккаром, который, по словам Дитера, по закону принадлежал в равных долях ему, как кормчему судна-победителя, и нам, как его «вольным компаньонам», причём он своим людям должен был выплатить «штурмгельд» за участие в захвате драккара, как и мы своим. Мы видели, какими глазами кормчий смотрел на трофейное судно, явно прикидывая его использование в торговых перевозках, скорее всего под командованием кого-то из своих сыновей, которых у него, по его словам, было пятеро. Нам с Роландом драккар был в общем-то не нужен, терять время на поиски покупателей тоже не хотелось, так что мы не раздумывая продали наши доли Зальцигхунду за весьма скромную, как я понял, цену. Когда я попросил три золотых безанта, Солёный Пёс согласился, не торгуясь, я поняло, что продешевил, однако включать заднюю передачу было бы не по-рыцарски.

После того как размежевание добычи было закончено, мы поинтересовались у кормчего дальнейшими планами. Он сказал, что для продолжения плаванья до Эсслингена у него осталось мало людей, особенно учитывая, что часть раненых пойдёт лечиться дома, так что он, если мы ничего не имеем против, намерен подняться до Майнца, сдать там властям пленных пиратов, потом заскочить в родной Висбаден, до которого от Майнца «всего ничего», и нанять недостающую часть экипажа в городе, где к нему «каждый пойдёт». У нас возражений не было, планы Дитера мы нашли разумными. Оставалось только надеяться, что до Висбадена мы больше не встретим пиратов. Вторую такую баталию, имеющимися силами нам не потянуть.

Несмотря на мои опасения, до Висбадена мы добрались благополучно. Никто на нас не напал, попутный ветер с Северного, или, как его называют в Германии, Немецкого моря исправно надувал парус «Ундины», и хольк бодро резал рейнские волны, двигаясь вверх по реке и таща на буксире трофейный драккар, для управления которым Дитер послал Гилле с парой матросов. Перед этим, немного подумав, я подарил Гилле отобранный в трофеях восточный лук. Ну а что? Я же не лучник, для меня он, по большому счёту, не особо и полезен. С Роландом та же история. Близнецов старина Курт, по их словам, научил обращаться с луком, но тоже постольку-поскольку, честно признавшись ещё в начале обучения, что не его это. Так что парни предпочитают арбалеты, с которыми у них получается гораздо лучше. А вот у Гилле наоборот, талант к луку, что показал недавний бой. А главное — парень реально спас мне жизнь, без его помощи пираты меня наверняка бы прикончили. Так что с луком я расстался без особых сожалений.

Роланд, которому я изложил свои резоны, моему поступку уже не удивлялся, выразив надежду, что это не последний лук, который послал нам святой Януарий. При этом заметив, что свой арабский кинжал дарить никому не будет, уж больно он ему приглянулся… Ну да, вещица стильная, тут не поспоришь.

Сам Гилле, получив лук, был счастлив донельзя. По его словам, такие луки — большая редкость в окрестных землях, даже из благородных далеко не у каждого найдётся нечто подобное. Ну да, в Европе сейчас вообще проблема с хорошими луками. Даже тисовые английские лонгбоу ещё не появились, и появятся нескоро. Уэльс англы ещё не покорили, и предки знаменитого оружия Столетней войны — гвентские луки, пока даже в Англии известны лишь тем, кто без особого успеха пытается покорить западных соседей, да и те знакомы в основном с меткими стрелами, что валлийцы посылают в захватчиков. Ну а композитные роговые восточные луки среди европейцев не редкость только у венгров, византийцев, жителей Пиренейского полуострова, да юга Италии, регулярно сталкивающихся с кочевниками, либо мусульманами, как жители Сицилии, родной для семьи Гилле.

Как выяснилось, моё первое впечатление о парне, когда я принял его за испанца или итальянца, было верным. По словам Гилле, его семья бежала с острова в Германию проиграв кровную месть. Обычное дело для сицилийцев, да и для всей Италии в Средневековье. Вильям наш, Шекспир, «Ромео и Джульетту» вовсе не выдумывал. Сам Гилле родился уже здесь. Парень был очень благодарен за подаренный лук, и предложил нам по прибытии в Висбаден отдать наши комбезы, в которые мы переоделись перед боем, а также спасательные жилеты и пояса, в стирку и починку за умеренную плату, его матери и сестре, которая после боя с пиратами стала вдовой. Её муж, один из матросов с «Ундины», оказался в числе убитых, оставив жену с двумя маленькими детьми, так что даже небольшой заработок ей теперь совсем не лишний. Наша рабоче-боевая одёжка и правда светила прорехами, а поколотые-порубленные пиратами спасательные пояса и жилеты особенно нуждались в починке (и как только они с нас не слетели — может быть, впредь надевать их под доспехи вместо гамбезона?), так что предложение Гилле пришлось очень кстати и было охотно принято. Мы, точнее наши слуги, и сами попытались отмыть кровищу с одежды и спасательных средств, но получилось так себе. Похоже, тут нужны умелые руки женщин. Или китайцев. Да и многочисленные разрезы и дыры нуждаются в зашивании и заплатках, а женщины с иглой по-всякому управляются ловчее мужиков (если, конечно, это не профи вроде мастера Оливье из Парижа) — это я ещё в Саарбрюккене окончательно понял.

До китайцев нам отсюда как до Китая на карачках, пардон за невольный каламбур, а вот женщины из семьи Гилле, по его словам, всё отлично зашьют-залатают, да и отстирают дочиста со щёлоком, который по нынешним временам заменяет мыло. Кстати, вот ещё одна тема для прогрессорства. Ничего там сложного нет, а зная секрет изготовления мыла, можно неслабо навариться. Но это как-нибудь потом, сейчас нет ни времени, ни возможности этим заниматься, да и желания, если честно. Если с одёжкой и жилетами-поясами вопрос окончательного приведения в божеский вид был отложен до Висбадена, благо мы все снова переоделись в дорожную одежду, то за доспехи близнецы взялись практически сразу. На каменной плите где готовили поесть для экипажа, разожгли походный горн, рядом разместили на палубе небольшую наковальню, достали из вещей инструмент (всё подаренное средними братьями), и взялись за работу. Выправляли вмятины на шлемах, нагрудниках и прочих латах, заделывали дыры в кольчугах, сковав новые кольца из проволоки, прихваченной ещё из отцовской мастерской. Закончив с доспехами, стали править и точить клинки. Работал в основном Ульрих, но Эрих помогал ему в меру своих сил, несмотря на рану.

Получалось у них всё довольно быстро и качественно, Карл их всё же научил неплохо. По мне так зря он говорил, что у парней нет способностей к этому делу, просто интересы у них другие. Глядя, как они работают, матросы и сам штойерман обратились к ребятам с предложением привести в порядок их вооружение, включая трофеи, за разумную плату. Близнецы спросили нас с Роландом. Мы не возражали — пусть парни подзаработают, всё равно до Эсслингена делать особо нечего.

По дороге ненадолго остановились в Майнце, где Зальцигхунд решил сдать четверых захваченных пиратов людям архиепископа-примаса. Мы с ним не пошли. И мне и Роланду хватило знакомства с Труллем и компанией, общаться с местными власть имущими как-то не тянуло.

Не соблазнила нас даже награда, по словам Дитера объявленная архиепископом Майнцским за речных бандюганов. В конце концов, после продажи кормщику своей доли добычи, в деньгах мы не слишком нуждались. Мы с Роландом единодушно решили уступить нашу долю награды за пиратов Зальцигхунду, лишь бы никуда не идти. Так что пленных пиратов кормчий увёл сам, со своими матросами, конечно. Когда я спросил, не боится ли он пыток при разборе этого дела (слышал ещё в XXI веке, просматривая в интернете один ролик Клима Жукова о европейском Средневековье, что свидетельские показания у простолюдинов в эти времена получали под пытками), Дитер меня заверил что не боится, так как пыткам свидетелей простого звания подвергают только если судятся благородные. Успокоив нас, он пропал с частью экипажа и пиратами на несколько часов, вернувшись уже без последних.

Видимо, власти архиепископства Майнцского неплохо оценили головы пиратов, так как вернулся штойерман в отличном настроении. По его словам, в архиепископской резиденции его встретили как родного, когда узнали какой подарок он им привёз. У него на глазах отряд стражников отправили к той деревне близ отмели, чтобы выкупить у крестьян или их господина пленных пиратов с сожжённого драккара, если они ещё там. Похоже, Примас-Эрцканцлер Генрих фон Гарбург всерьёз взялся за сбор компромата на пфальцграфа Рейнского Германа фон Шталека, или как минимум на его людей. На борт «Ундины» с кормчим и его людьми явился любезный архиепископский чиновник, совершенно непохожий на саарбрюккенского ландфогта с его подручными, который на неплохом французском вежливо попросил меня и Роланда рассказать о случившемся на реке. После чего с нашего позволения он опросил близнецов, также занеся всё услышанное на пергамент, а затем, поблагодарив от имени князя-архиепископа за уничтожение разбойников, откланялся, после чего хольк немедленно отчалил, направившись в Висбаден.

Однако, зря мы опасались встречи с местными властями. Надо думать, у Дитера мелькнула та же мысль, и он попытался вернуть нам часть полученной награды, но мы с Роландом отказались, гордо заявив, что слово у нас только одно и мы его уже высказали. Растроганный штойерман в ответ решил не брать с нас плату за провоз до Эсслингена. Такая любезность требовала ответного широкого жеста, и оставшийся до Висбадена путь я просвещал кормчего по части развития парусного вооружения. Корабли в это время в основном одномачтовые, но наряду с грот-мачтой местами уже появляется и фок-мачта, хотя до бизани дойдут только века через два или три[5].На листах бумаги я изобразил все три мачты, причём более поздней, составной конструкции. С трёхъярусными прямыми парусами, кливерами, стакселями, триселями[6].

Латинский парус[7] известен в Европе уже века три, позволяя идти при слабом ветре при минимальном лобовом сопротивлении(тут тот же принцип что у крыла самолёта). Но я рисовал более продвинутые люгерные, гафельные, шпринтовые, бермудские паруса[8], которые должны появиться с XVII по XX век, поясняя, как, ворочая гафелем и гиком, можно идти галсами против ветра. Всё это я узнал ещё в прежней жизни, выходя с яхтсменами в Финский залив и Ладогу с Онегой. Зальцигхунд поначалу слушал меня скептически, но быстро увлёкся. Как опытный «водоплавающий» и вообще неглупый человек, он сообразил, что предложенные новшества и впрямь должны сильно улучшить ходовые качества судов.

Я объяснил Дитеру необычные для сухопутного человека знания тем, что вычитал всё это в монастыре в Клерво, в старинных рукописях, где рассказывалось о древних мореплавателях. Не знаю, насколько мне поверил Солёный Пёс, но Роланд явно не верил, с понимающей улыбкой поглаживая пальцами свой серебряный медальон с изображением Святого Януария, купленный в Саарбрюккене. Решил тоже, так сказать, прикоснуться к благодати в надежде, что и ему, быть может, достанется толика ниспосланных свыше откровений и удачи.

Занятые этими парусными делами, мы и не заметили, как судно на вёслах, маневрируя между островами которых здесь хватает, добралось до Висбадена, стоящего недалеко от Майнца, но на правом берегу. «Ундина» встала к причалу, часть раненых матросов из тех, что получили более серьёзные раны, сошла на берег, лечиться дома, Дитер отправился нанимать им замену. Мы, воспользовались предложением Гилле и решили сходить к нему домой, отнести вещи в стирку и починку. Висбаден — город немаленький по нынешним временам, достаточно старинный и богатый. Тут даже каменные церкви есть, и дворец франкских королей, построенный не то при Карле Великом, не то при его наследниках. Имеются здесь также целебные горячие источники, известные и в XXI веке. Правда, нас мало заинтересовали местные достопримечательности, хотелось быстрее закончить с делами и двигаться в путь.

Семья сицилийца проживала в деревянном доме. Не богатом, но неплохом. Видно было что люди здесь не шикуют, но и не бедствуют. Как обычно для уроженцев Италии в это время, семья была большая, под одной крышей жили три поколения, всего два десятка человек. Отец Гилле, за пятьдесят, такой же чернявый, но с сильной проседью, был резчиком по кости. И очень неплохим резчиком, судя по увиденным мною образцам продукции в лавке. Роланд не удержался и купил себе рог из рога лесного быка — тура, которые пока и не думают исчезать, а через несколько десятилетий даже попадут в «Слово о полку Игореве» («Буй-тур Всеволод…»). Я тоже купил костяную фигурку медведя. Чем-то она мне глянулась. Думаю, подарю Беатрис, если вернусь из похода живым-невредимым. С родителем работали и четыре старших сына, его молодые копии, жившие здесь же с жёнами и детьми. Тут же проживали мать Гилле, женщина сильно за сорок, но как говорится с многочисленными следами былой красоты, куда светлее мужа (Гилле не без гордости сообщил что в ней течёт норманнская кровь), и две незамужние дочери лет пятнадцати-шестнадцати, такие же светло-рыжеватые. Пользуясь случаем, мы вчетвером изрядно закупились печеньем с мёдом, тёртыми орехами, сушёными ягодами и разными приправами, которое готовила на продажу женская часть семьи. Печеньки оказались на удивление вкусными, прямо хоть ставь в пример Нуланд, или переходи на Тёмную Сторону, хе-хе.

Гилле в доме встретили с радостью, которая, однако, сменилась печалью, когда он сообщил родителям о гибели зятя. Его вдова, красивая брюнетка с огромными чёрными глазами, лет двадцати двух на вид, которая как раз была в гостях в родительском доме, не смогла удержаться от рыданий, женщины увели её в дом успокаивать. Мы с Роландом тем временем закупались в лавке, а когда всё более-менее успокоилось, договорились с хозяйкой дома о стирке и починке наших вещей, причём по просьбе сына добрая синьора (или теперь всё же фрау?) сделала нам неплохую скидку. После этого Гилле отвёл нас в лавку оружейника, покупать новый щит, взамен того, что расколошматили пираты. Щит я выбрал очень недурной, рубить его будет трудно, натуральный дуб, со стальной оковкой по краю, и таким же умбоном с расходящимися от него к краям стальными полосами. Причём отхватил щит за приемлемую цену.

Оттуда, тоже по рекомендации Гилле, отправились в мастерскую местного труженика кисти и красок, малевать на щите Святого Януария. Честно говоря, хотел больше не заморачиваться с этой живописью, но и Роланд, и Эрих с Ульрихом, и слышать не желали о том, что новый щит будет без изображения моего Небесного Патрона, твердя, что только с помощью Святого Януария мы одолели и шайку Репейника и речных пиратов, а потому образ святого на щите просто необходим, чтобы он и дальше покровительствовал мне, ну и им заодно. М-да, Средневековье как оно есть, со всеми своими суевериями.

А что делать? Сам же запустил эту легенду про святого Януария — изволь теперь соответствовать. Живописец оказался поклонником не только Аполлона с Музами, но и Бахуса, судя по носу цвета ещё неизвестных в Европе помидоров. Но дело своё знал хорошо, и взяв два десятка денье за работу и столько же за краски, быстро намалевал на щите вполне узнаваемого Святого Януария.

Закончив с этим делом, мы вернулись на хольк, где провели остаток дня и весь следующий, пока Дитер набирал недостающую часть команды на «Ундину», и помогал своему сыну делать то же самое для трофейного драккара, сбывал местным купцам часть имевшегося на судне товара, грузил вместо него новый. Отказались даже от предложения погреться в местных источниках. Они, конечно целебные, но кто знает, как скажется эта водица на ещё незаживших ранах? Лучше не рисковать, даст бог, побываем ещё в этих местах при более благоприятных обстоятельствах.

Наконец, штойерман закончил свои хлопоты, а Гилле с нашими слугами принёс из починки и стирки наши вещи.

Ну что, отменная работа, ничего не могу сказать. Отстирано так, что, не изучая тщательно ткань, и не заметишь, что тут всё было залито кровищей и заляпано мозгами. Все разрезы и дыры в комбезах и жилетах с поясами тщательно зашиты, а порубленные в труху куски пробки заменены резервными, которые я на всякий случай прихватил из Саарбрюккена. Поверх зашитых дыр нашиты красивые аппликации из обрезков крашеных тканей, изображавшие листья растений, зверей, рыб. Выглядело всё стильно, думаю, такую работу и в XXI веке заценили бы любители этнического стиля.

На мой вопрос, кто это сделал, Гилле, немного смутившись, ответил:

— Да это Катерина, сестрица моя, герр де Лонэ. У неё с детства такие вещи хорошо получаются. Сейчас ей успокоиться надо, после смерти мужа, а работа — она вроде как отвлекает. Вот и нашила, если вы и герр дю Шатле не против.

Мы заверили, что не против, а я заметил, что у его сестры явный талант, и выдал для неё в виде премии целую сотню денье, добавив, что конечно, её жаль, но такая красивая женщина вряд ли долго будет одна.

— Это верно, герр де Лонэ, — вздохнул Гилле, — Катерина с малолетства хорошенькая была. Годик погорюет, всё же она Руди сильно любила, а там успокоится и найдёт себе нового мужа. Жизнь же не кончилась, а ей двух детей поднимать надо, да и третий вскорости будет, сестра уж два месяца в тягости. Мы ей, конечно, поможем всей семьёй, да только и сами не роскошествуем. Ещё и младших нужно выдать, да не за шелупонь какую. Так что замуж ей по-всякому надо. Есть тут один богатый лавочник, уж пару лет как глаз на неё положил. Ничего такого, просто заглядывался в церкви и вообще… Руди это не по нраву было, шугал его всё время, и когда в плаванье уходил, наказывал своим родителям, чтобы смотрели за невесткой. А теперь путь свободен. Этот лавочник нынче подходил ко мне, помоги де сестру уговорить, нравится мне, возьму с детишками и воспитаю пасынков как своих. Подарки им дарить стал. Малые и рады, а сестра… Ну какой матери это не понравится? Он-то жену три года назад потерял родами, и она теперь вдова, вот думаю, всё у них и сладится спустя время.

Кстати, наши индивидуальные плавсредства крайне заинтересовали весь экипаж «Ундины» начиная с штойермана. Их неверие в пробковые жилеты, пояса и спасательные круги как ветром сдуло, после того как они увидели, что вывалившиеся за борт в доспехах Роланд и Эрих вернулись живёхонькими. Все очень интересовались, где можно купить такие замечательные штуки. Недолго думая предложил им обратиться в лавку кузнеца Карла Хромого в Саарбрюккене, на улице Оружейников, к его жене Гертруде. Туда же отослал и тех, кто заинтересовался скорострельными арбалетами нового образца.

Роланд и близнецы тоже окончательно поверили в пробковые изделия, и мой друг даже заявил, что в честь Святого Януария, пославшего мне такое спасительное изобретение, своего первого сына, когда он у него появится, назовёт Женеро́, то есть Януарий на французский лад.

— А я думал, Симоном, — с наигранным разочарованием заметил я.

— Симоном я назову второго сына, — серьёзно заявил Роланд. — В крёстные пойдёшь?

— А куда я денусь?

Крёстный по нынешним временам — это серьёзно. Практически второй отец для ребёнка, или около того. И для родителей ребёнка один из самых близких людей. Впрочем, это будет ещё нескоро, если вообще будет.

Помимо спассредств и арбалетов наш штойерман проявил большой интерес к зажигательной жидкости, с помощью которой мы сожгли пиратский драккар, выспрашивал, не знаменитый ли это «греческий огонь». Я ответил, что понятия не имею, горшки с огнесмесью купил в монастыре Клерво, где монахи с недавних пор делают некий горючий спиритус. После этого объяснения Солёный Пёс отстал, заметив, что, когда окажется в Шампани, надо будет сходить в Клерво, поклониться тамошним святыням.

Интересно, он правда припрётся в монастырь за зажигательной смесью, которую нельзя залить водой? И что подумают монахи, когда кормчий захочет купить у них такую штуку? Впрочем, местный аббат дядька умный, услышав моё имя и узнав подробности речного боя на Рейне, быстро сообразит, что к чему. А сообразив, наверняка засадит своих монахов мешать спиритус со всем что под руку попадётся, ради получения аналога «греческого огня». Страшновато даже думать, что они там намешают… Лишь бы монастырь не подожгли, а то и мне потом претензии могут выкатить! Надеюсь, Бернар сообразит вынести эти опыты в безопасное место.

Чтобы перевести разговор на другое, я поинтересовался, не было ли к нему претензий у людей архиепископа в Майнце за использование запрещённых Церковью арбалетов.

— Так Церковь их запрещает использовать против добрых христиан, герр де Лонэ, — пожал плечами Дитер. — А когда это разбойники добрыми христианами стали? По мне, они не лучше сарацин. Так что, насчёт арбалетов мне там никто и слова не сказал, даром что из тех четверых типов двоих как раз арбалетчики подстрелили. Жалели только, что маловато этих мерзавцев живыми привёз.

— Кстати, мастер Зальцигхунд, — заинтересовался я. — А вас не смущает, что Майнцский архиепископ явно хочет использовать показания этих разбойников против вашего пфальцграфа?

— С чего бы меня это должно смущать, герр де Лонэ? — удивился кормчий. — В дела знатных господ я не лезу, пусть они сами разбираются. Моё дело река. А сдавать разбойников тем, кто готов за них заплатить — это согласно обычаю. Архиепископ Генрих объявил награду за этих подонков, вот я их и отдал. Объявил бы наш пфальцграф Герман столько же или больше — отдал бы ему. Но он не объявил. Кто ж ему виноват?

— И всё же, — не сдавался я, — не пфальцграф, так его люди могут на вас разозлиться. Не боитесь?

— На всё воля Божья, герр де Лонэ, — философски ответил Дитер. — Хотя в море всяко опаснее будет. Или вот на войне. Да и не так просто людям пфальцграфа добраться до вольного висбаденского горожанина. У нас ведь со времён старых франкских королей есть права. Судимся своим судом, ни ландфогт, ни министериалы пфальцграфа нам тут не указ. Можем даже на самого пфальцграфа жаловаться Кайзеру, или тому кого он заместо себя оставит, как архиепископ фон Гарбург нынче. Так что, думаю, всё обойдётся. Когда пфальцграф Герман вернётся с войны с Вендами, ему уже не до того будет, а его людям и подавно.

Наконец подготовка к продолжению плаванья закончилась и, оставив за кормой Висбаден, судно устремилось вверх по Рейну, опять с полным экипажем, и… Чуть не сказал: на всех парусах — но нет, всего на одном парусе, наполненном попутным ветром. Хотя моя лекция о парусах кормчего явно впечатлила, и он немало времени проводил в своей каюте под ахтеркастелем, изучая нарисованные мной чертежи, задавая вопросы и удивляясь многим вещам, в том числе тому что с куда большим количеством парусов сможет управляться столько же людей, сколько сейчас работает с одним. Всё это привело его в такое восхищение, что, узнав о нашем решении идти из Эсслингена в Ульм, Дитер предложил нам воспользоваться услугами его кузена Отто, живущего в этом городе и владеющего «собственной посудиной», что ходит по Дунаю и его притокам. Не Бог весть что, но два риттера со слугами и лошадьми разместятся без труда.

Мы, конечно, не стали отказываться от такой возможности, и Зальцигхунд выдал нам для этого кузена Отто письмо, написанное скандинавскими рунами, которых мы, естественно не понимали. Кормчий, извинившись, что ни он, ни Отто другой грамотой не владеют, перевёл нам содержание письма, где говорилось, что кузен Отто должен взять на борт своего судна благородных риттеров Симона де Лонэ и Роланда дю Шатле вместе со слугами и лошадьми, а также прочим имуществом, и отвезти их по Дунаю до того места, которое они укажут, а за это штойерман Дитер Зальцигхунд будет считать должок кузена Отто полностью закрытым.

На вопрос Роланда, что за должок, кормчий, усмехнувшись, ответил:

— Да это наши с ним дела, благородные риттеры, вам они не интересны. Не берите в голову. Главное, Отто за это отвезёт вас, куда пожелаете.

Вообще после боя с пиратами Дитер явно заценил нас и проникся уважением. В разговорах он разоткровенничался, рассказав кое-что из своего прошлого. Оказывается, по материнской линии его корни тянутся из Скандинавии, точнее, из Дании. Его дед в молодости хаживал по морям с последними викингами. Потом были какие-то неприятности с власть имущими в Дании, о которых Зальцигхунд особо распространяться не стал, заставившие деда с семьёй перебраться в Висбаден, где его дочь вышла замуж за местного жителя и родился Дитер. Он был любимцем деда, с малолетства у него пропадал, выучившись рунам и навигации, и впитывая как губка его рассказы о море и особенно о викингах. Кончилось тем, что в шестнадцать лет, схоронив деда, парень подался в моряки. Ходил от богатой мехами Биармии (будущей Пермской земли с окрестностями) до Испании, пока не случилась «одно очень плохое дело». Что уж там было, Дитер распространяться не стал, сказав лишь, что после того дал обет Богу и святым больше не выходить в море.

С тех пор он осел в родном Висбадене, получив за своё морское прошлое прозвище Солёный Пёс. На деньги, нажитые во время морских путешествий выкупил половину судна у одного старого штойермана, и занялся речными перевозками. Когда компаньон решил уйти на покой, выкупил у него судно целиком. Ходил на нём пока оно не обветшало, заработав денег на постройку сошедшей со стапелей пять лет назад «Ундины». Пятеро сыновей тоже ходят по рекам, для старшего теперь появилось своё судно, взятое у пиратов, с ним можно заработать вдвое больше, а там, глядишь, и остальных получится обеспечить своими посудинами. Две старшие дочери замужем не за последними людьми в Висбадене, младшая ещё молода, четырнадцать стукнуло, но этот балбес Гилле к ней клинья уже подбивает. Раньше Зальцигхунд раздумывал, но после боя с пиратами решил, что сицилиец достоин стать его зятем. Да и сам Дитер, схоронив два года назад первую жену умершую от горячки, недолго оставался один, женившись в этом году на молодой вдовушке, и вторая жена уже «ходит с пузом». В общем, штойерман считал, что жизнь удалась.

За этими разговорами прошли Вормс, богатый епископский город на левом берегу Рейна. А ещё через некоторое время добрались до Мангейма, уже на правом берегу. В XXI веке это довольно крупный город, а сейчас самая настоящая деревня, хотя и большая. Впрочем, эта деревня нас мало интересует, нам требуется устье Неккара, который здесь вливается в Рейн у северной окраины Мангейма.

Дальше шли под парусом вверх по Неккару. Река эта извилистая и экипажу приходилось постоянно следить, чтобы не врезаться в берег. Мелей тоже хватало, но наш кормчий был речник опытным, умело лавируя судном промеж спрятанных под водой печтаных или галечных наносов. Близнецы продолжали возиться у горна, наковальни и точила, правя и затачивая оружие матросов за умеренную плату. Мы с Роландом слушали байки Дитера о его морских приключениях, а также рассказы о разных речных и морских путях, представлявшие для нас особый интерес. Но вообще-то нам это путешествие по реке уже порядком наскучило. Хотелось ощутить под ногами твёрдую землю.

Без особого интереса миновали по правому берегу речную гавань Хайльбронн, владение кайзера Конрада, по словам Бернарда, помнившую ещё римлян, но пока не удостоенную статуса города. Затем располагавшийся на левом берегу городок Штутгарт, принадлежащий герцогу Швабскому, где, по словам кормчего, находился знаменитый на всю Германию конный завод, основанный около двух веков назад. И вот, наконец, справа по курсу показались башни Эсслингена. Наше путешествие по Рейну и его притокам подошло к концу.

«Ундина» тоже не пойдёт выше Эсслингена, хотя подняться по Неккару ещё можно. Но по словам Зальцигхунда, дальше нет ничего интересного, кроме пары дворянских замков, которые штойерману и нам тоже неинтересны. Да и ведущая в Ульм римская дорога начинается здесь.

Матросы тем же способом, каким опускали в трюм, вытащили оттуда на палубу наших застоявшихся лошадей, и слуги свели их в поводу на пристань. Затем близнецы вынесли туда же наши доспехи и пожитки. После этого мы попрощались с Дитером, Гилле и остальным экипажем холька, пожелав счастливого плаванья, попутного ветра и семи футов под килем, а затем отправились в город, искать постоялый двор.

Глава III

Поиски надолго не затянулись. Вскоре мы увидели искомое заведение с немудрящим названием «Жареный поросёнок». Так как выглядел постоялый двор довольно прилично, да и запахи оттуда доносились вполне симпатичные (упомянутого поросёнка и не только), мы решили приткнуться там до отъезда из Эсслингена. Сняли комнату для себя и слуг, пристроив лошадей на конюшне, после чего закусили «фирменным» поросёнком, фаршированным овощами и птицей, запивая его таким же отличным пивом. В XX и XXI веках в Германии славилось баварское, но швабское пиво в XII веке оказалось ничуть не хуже.

Затем, оставив Эриха с вещами (парень уже оправился от нанесённой пиратским трезубцем раны, но я решил, что дополнительный отдых ему не помешает), в сопровождении Ульриха отправились на местный рынок, покупать коней для наших слуг.

Эсслинген, судя по рассказам аббата Клерво, раза в два старше Саарбрюккена и во столько же раз больше. Да и принадлежит он не графу какому-нибудь, а самому кайзеру, хотя и находится на территории герцогства Швабия. Наверное, поэтому и городские стены выглядят намного солиднее, да и замок смотрится куда внушительнее замка в Саарбрюккене. Торговля и ремёсла, по словам штойермана Зальцигхунда, здесь тоже процветают, что подтверждается не только множеством лавок и мастерских с их вывесками, но и украшающими город каменными церквями.

Для начала мы посетили конский рынок, разумно расположенный за городской стеной (ибо лошади гадят, а много лошадей гадят очень много). Трактирщик Клаус не соврал, с лошадьми тут и правда проблем не было — их много, и на любой вкус и кошелёк. Большая часть, видимо, с того самого герцогского конного завода в Штутгарте. После недолгих поисков нашли трёх подходящих лошадей — двух верховых и одну вьючную, так как нагрузка на Пегую вместе с сундуком и доспехами была великовата. Вот только цены были изрядно задраны, видимо по случаю повышенного спроса, вызванного крестовым походом и наплывом платёжеспособных покупателей. Не помогло и умение Роланда торговаться. Причём такие же цены были и у других торговцев. Не иначе сговорились, мерзавцы! Как это называется в моём будущем — корпоративный сговор? Вот он и есть.

Под яростные вопли протестующей жабы пришлось выложить целых пару безантов. Н-да, если так пойдёт дальше, нашего золота до Ближнего Востока может не хватить. Ульрих, тащивший на себе сёдла, своё и брата, с прочей упряжью, заседлал и взнуздал купленных коняшек, после чего мы с проклятием покинули рынок, заполненный дорогими лошадьми и жадными барышниками. Роланд, верхом на одной из лошадей и с двумя другими в поводу, вернулся на постоялый двор, а я, одолжив Ульриха как переводчика, отправился по лавкам. Правда, родной для Ульриха верхнерейнский диалект изрядно отличался от швабского, но объясниться с местными жителями парень всё же мог.

Сначала я разыскал лавки стекольщиков, расспрашивая прохожих. В отличие от их коллег в Саарбрюккене, среди здешних мастеров нашлись умеющие делать не только обычное, но и цветное стекло. У них прикупил кусочки фиолетового, синего и коричневого стекла разных оттенков, чтобы разнообразить цветовую палитру в калейдоскопах, сделанных ещё в Саарбрюккене.

Затем мы пошли в скобяную лавку, купить гвозди и подковы. Вещи в дороге необходимые, особенно в такой дальней, что нас ждёт. Зайдя в лавку, я увидел на прилавке несколько камней тёмно-бурого цвета, размером с кулак или голову ребёнка. К ним прилипли многочисленные гвозди, иголки, рыболовные крючки, какие-то пряжки и бляхи, и прочие мелкие железные вещицы.

Да ну на фиг! Неужели? Магнитный железняк, он же магнетит? Его же ещё не добывают в Европе. То есть, добывают, если попадётся, но используют как обычную железную руду.

— Что это такое? — указывая на «камни», небрежным тоном спрашиваю пожилого лавочника, стараясь ничем не выдать свою заинтересованность.

— Да вот, занятная штука, молодой господин, — ответил лавочник, скребя пятернёй плешивый затылок. — Я, когда моложе был, ездил с товаром по разным землям. Был и в Норвегии. Там, в Лонгезундфьорде, и подобрал из любопытства эти камни. Они в тех местах нередко попадаются. Привёз домой, а когда стал сидеть в лавке, приспособил их, чтоб держать всякую железную мелочь. Удобно, знаете ли. Всё под рукой, и не теряется.

— Да, забавные камушки, — лениво заметил я. — Я бы их купил, пожалуй, чисто для развлечения. Назовите вашу цену.

Лавочник поначалу не хотел продавать «камни», утверждая, что с ними ему удобнее торговать, но я набавлял цену, накидывая по денье-другому и изображая упрямого аристократа, которому вожжа под хвост попала. Когда предложенная цена достигла половины безанта, лавочник не устоял. Получив деньги, он отлепил от «камней» свои железки, сложив их в корзинку, затем передал куски магнетита Ульриху, сложившему их в мешок вместе с купленными гвоздями и подковами, которые тут же примагнитились к «камням». После этого мы покинули лавку, направившись к постоялому двору.

Ульрих поначалу помалкивал, но, когда мы прошли где-то полпути, он не выдержал:

— Как же так, герр де Лонэ? Это же просто железная руда, я знаю. Ну железки к ней липнут. Бывает такая, хоть и редко. Купцы иногда с севера привозят. За что тут платить полбезанта? Не стоит она столько! Да она и десятой части не стоит!

— Стоит, Ульрих, стоит. Уж поверь. Это не просто железная руда. Из неё мы сделаем такую штуку, с которой не заблудимся ни в море, ни на суше. Сам всё увидишь. Тебе с братом и придётся с ней поработать. Вас ведь отец учил добывать металл из руды?

— Учил, ага! — заинтересованно кивнул Ульрих, выслушав меня. И, помолчав, робко спросил:

— Это Святой Януарий, герр де Лонэ?

Ну не могу я разочаровывать людей, которые так на меня смотрят! Однако врать не хотелось, и я просто развёл руками перед восхищённым парнем. Вообще-то, компас в эти времена уже больше ста лет как изобретён. Только в Китае, где появился около 1042 года, по рассказам моих друзей-мореманов из моей прошлой жизни. Но в Европе он пока неизвестен, изобретут его в конце века, не то в восьмидесятых, не то в девяностых годах XII столетия. Вот только мне он нужен сейчас и здесь. Осталось всего лишь его сделать, надеюсь, моих познаний для этого хватит.

Когда мы вернулись на постоялый двор, там оказалось куда многолюднее, нежели перед нашим уходом. Во дворе стояли шесть повозок, крутились какие-то восточные люди, похожие на жителей Средней Азии. Внутри постоялого двора сидели вооружённые мужики в кольчугах, по виду — наёмники, наворачивавшие местные разносолы, запивая пивом и вином. От встретивших нас Роланда и Эриха мы узнали, что пожаловал персидский купец со своими слугами и охраной. Когда я удивился, что купец из мусульманской страны спокойно путешествует по христианским землям в разгар крестового похода, мне сообщили, что купец и его слуги-соотечественники, оказывается, христиане. Охранники были вестфальцами, нанятыми в Дордрехте. Всё это мой друг и слуга узнали из разговора с теми самыми наёмниками — купец и его слуги очень плохо владели германскими наречиями, или вообще не владели.

Меня это очень заинтересовало. Когда пришло время ужина, мы с Роландом пригласили купца отужинать с нами за одним столом. Купец согласился. Это был человек среднего роста, черноволосый, с сединой, с умным взглядом внимательных чёрных глаз, и с правильными чертами лица. На вид — типичный армянин, которых я насмотрелся в прежней жизни, хотя, из разговора выяснилось, что он ассириец, как и его люди. Звали его Йоханан Барзаги, он был из города Урмия на северо-западной окраине Персии. Вместе с ним за нашим столом оказались два подростка благородного звания, лет по четырнадцати, путешествовавшие в купеческом караване. Одного, крепкого широкоплечего кареглазого брюнета звали Пьер де Лер, а другого, худощавого, немного нескладного, рыжеватого, с большими голубыми глазами — Вим ван Арнвейлер. Ребята были родом из герцогства Брабант, на территории будущих Бельгии и Голландии, к купцу они присоединились в Неймегене. Оба хорошо владели северофранцузскими и немецкими наречиями, а Вим ещё свободно говорил на латыни и греческом, помогая с переводом купцу, тоже хорошо владевшему этими языками. Узнав, что мы направляемся в крестовый поход, купец пожелал успеха нашему делу, посетовав, что Урмию войско Христа едва ли будет освобождать, так что местным христианам придётся оставаться под игом магометан, относящихся к крещёному люду как к третьему сорту, и это ещё в лучшем случае.

Барзаги оказался личностью довольно интересной. Он объехал большую часть Ближнего Востока, достигнув даже Нубии и Эфиопии, бывал в Средней Азии, торговал и в Византии, добирался до Индии и даже до Китая. В данный момент он совершал что-то вроде «кругосветного путешествия» по Европе. Отплыв из Решта, он пересёк Абескунское или Каспийское море с юга на север, затем поднялся по реке Итиль, она же Волга, до Булгара, затем побывал в русских городах, добравшись до Новгорода, и закупившись местными товарами, отплыл Балтийским морем, посетив Пруссию и Скандинавию, после чего доплыл до дельты Рейна, где пересел на речные суда, направившись вверх по реке и торгуя в встречных городах.

Из Эсслингена, где купец приобрёл повозки и лошадей, он собирался сушей ехать в Ульм, а оттуда через Альпы в Инсбрук, и через перевал Бренер в Италию. А уж из Италии, расторговавшись, намеревался плыть в Константинополь, где хотел перезимовать. А по весне, когда талые снега с гор Кавказа переполняют озеро Маныч к востоку от низовьев Дона (или Танаиса, как его сейчас зовут в Европе на греческий манер), стекая из него в эту реку, и в реку Кума на востоке, впадающую в Каспий между Волгой и Тереком, он собирался воспользоваться этим путём, чтобы из Азовского моря, которое сейчас называют Меотийским озером, проплыть в море Каспийское и добраться до побережья Персии, а там и до родной Урмии рукой подать.

Неслабое путешествие даже для XXI века, а уж о XII и говорить нечего. Осталось только повторить за персонажем советского фильма «Тот самый Мюнхгаузен»: «Я бы не назвал это подвигом, но что-то героическое в этом есть!»

Купец взглянул на меня с удивлением и, приложил правую ладонь к сердцу, наклонив голову. Видно нечасто слышал такие похвалы от благородных, если вообще слышал. Роланд и подростки раскрыв рты слушали рассказы купца о дальних странах и городах, о стычках с разбойниками и других опасностях попадающихся на торговых путях между Азией, Африкой и Европой. Вообще, сейчас в Европе даже рассказ о той же Эфиопии или Индии, не говоря уж о Китае, мало от кого можно услышать (во всяком случае более-менее достоверный, а не бредятину о людях с пёсьими головами и прочее в том же духе), а уж человек который там побывал, и вовсе огромная редкость, так что и для моего друга, и для Вима с Пьером, это было круче просмотра фильмов об экзотических странах для их ровесников в веке XXI. Да и меня увлекли рассказы Барзаги, хотя в ряде описанных им мест я бывал в прежней жизни. Но всё равно, интересно было услышать рассказ очевидца о том как они выглядят без малого девятью веками раньше. Так что разошлись мы по своим комнатам довольно поздно.

Перед тем как завалиться спать, мы с Роландом обсудили новое знакомство, и пришли к выводу что Барзаги и его свита вполне подходящие попутчики до Ульма, что с ними у нас куда больше шансов безопасно пересечь Швабский Лес, или отбиться от разбойников, если те всё же нападут. А работники ножа и топора, по словам хозяина «Жареного Поросёнка», на окрестных дорогах пошаливали. В общем, было решено завтра же поговорить с купцом о присоединении к его каравану, в обмен на помощь в его охране. С тем и заснули.

На следующее утро, во время завтрака, мы предложили Барзаги ехать в Ульм вместе. Купец быстро согласился. Договорились что будем помогать друг другу в самообороне и защите имущества, однако за крышу над головой и еду для себя и своих слуг, будем платить сами. Так как ни мы, ни Барзаги не собирались задерживаться в Эсслингене, то сразу после завтрака мы покинули постоялый двор и, миновав южные ворота города, двинулись в путь по старой римской дороге, идущей в юго-восточном направлении. Конечно, не дорога из жёлтого кирпича, ведущая в Изумрудный город, но вполне добротное сооружение, как и всё сделанное римлянами. Правда, вблизи поселений дорога за восемь с половиной веков подпорчена местными варварами, растаскивавшими камень на постройки, но чем дальше от населённых пунктов, тем дорожное покрытие лучше.

На повозках везут купеческие товары, там же сидят управляющие ими кучера из слуг купца, подложив под себя мешки, набитые соломой, так как рессоры будут изобретены очень нескоро, и трясёт в этих транспортных средствах немилосердно. Прочие слуги Барзаги, как и он сам, все вооружённые, к слову, едут верхом. Как и наёмники из охраны. Пьер и Вим тоже верхами. Купцу перевод Вима сейчас не нужен. Со слугами он общается на родном языке, а с командиром наёмников на латыни. Так что подростки подъехали к нам с Роландом, вступив в разговор. Ещё на постоялом дворе в Эсслингене мы рассказали, что догоняем армию крестоносцев во главе с королём Франции. Рассказывали без подробностей, но тут уж близнецы постарались, расписав сражение с шайкой Репейника в Саарбрюккене, и битву с речными пиратами на Рейне. При этом Эрих и Ульрих явно задирали нос от сопричастности к столь славным делам, а во взглядах подростков чувствовалась зависть к простолюдинам, которые, тем не менее, уже успели отличиться в боях, обойдя благородных их. Хотя, внешне Вим и Пьер старались не показывать своих чувств, но получалось у них не очень.

Постепенно подростки разоткровенничались и рассказали свою историю. Они были одногодками, происходили из баронских семейств в Брабанте, живших по соседству, и приходились друг другу кузенами. Их матери были родными сёстрами, так что дружили ребята с ранних лет. Но родители обоих умерли, когда они были ещё малолетними, затем они лишились старших братьев, погибших на войне, и у ребят появились опекуны из дядьёв по отцовской линии, которые стали управлять их баронствами. И как-то так доопекали, что баронства ребят стали собственностью их опекунов, имевших неплохие связи при герцогском дворе. Сестёр Вима и Пьера повыдавали замуж, а самим подросткам, когда им стукнуло четырнадцать, выдали по коню, комплекту оружия и доспехов, кошелю с серебром, после чего отправили на все четыре стороны на поиски счастья, прозрачно намекнув, что возвращаться в родные места будет очень вредно для здоровья.

Посоветовавшись, кузены решили присоединиться к войску крестоносцев, надеясь поступить на службу к какой-нибудь знатной особе. Пьер, с малолетства пропадавший в родовых лесах с охотниками, рассчитывал на свои умения лучника, следопыта, и знание лечебных трав с прочими растениями. Вим (вообще-то родители назвали его Вильхельм, но парень предпочитал краткий вариант) был третьим сыном, а потому отец и старшие братья готовили его к церковной карьере. Причём вкладывались в это всерьёз, видя своего младшего минимум кардиналом. Самого Вима перспектива надеть сутану мало привлекала, но учиться пришлось без дураков, так как только за успехи в учёбе ему позволяли размяться с оружием, что было сильнейшим стимулом. К своим четырнадцати подросток уже свободно владел помимо родного фламандского наречия северофранцузскими и немецкими диалектами, а также некоторыми североитальянскими (итальянского языка существовавшего в будущем, пока по сути ещё нет, он начнёт развиваться в следующем веке, со времён Данте Алигьери).

Ещё Вим более-менее знал язык саксов (ранний вариант английского, отличающийся от того что был в моей прошлой жизни, примерно, как русский XXI века от русского века XII, с его «зело, поелику, вельми понеже») и язык данов (то есть мог объясниться с любым скандинавом, так как их языки в это время мало различаются). Ну и конечно, отлично знал «церковные языки» — латынь и греческий, точнее, его средневековый вариант, употребляемый сейчас в Византии. Также он читал и писал на этих языках, даже скандинавские руны выучил, а помимо этого выучился счёту. Плюс, имел некоторые познания в химии, географии, астрономии, истории, античной и средневековой литературе, не считая так сказать «профильных дисциплин»: священного писания, молитв, литургии, трудов Отцов церкви, канонического права и прочего в том же духе. Ни фига себе, средневековый полиглот-энциклопедист!

Пожалуй, с такими способностями и знаниями, парень и правда мог бы стать кардиналом, а то и кем-то повыше! Ну и прославиться, само собой, если бы выбрал церковную стезю. Вот только подростка явно больше привлекает меч, нежели кадило. Так что и не стал, и не прославился.

А ведь гид Алессандро в прежней жизни много рассказывал об интересных фигурах средневековой РКЦ и не только её. Мы же с ним, после той турпоездки в Алессандрию, ещё и в Сети общались. Имени Вима ван Арнвейлера он не упоминал. Похоже, пацан исполнил своё желание, присоединился к крестоносцам, и сложил голову где-то на Ближнем Востоке. Жаль, очень жаль.

Тем временем купеческий караван двигался по римской дороге на юг, останавливаясь на ночлег в придорожных селениях, где большинство жителей подрабатывало тем, что за определённую плату предоставляло проезжим и прохожим путникам крышу над головой, кормёжку, помощь местных кузнецов и других ремесленников, если таковая понадобится, а также и другие услуги. Последнее касалось женщин. Во всяком случае, большинство наёмников из охраны на ночёвках оказывались в компании местных девок и куда-то исчезали вместе с ними на время. Похоже, не только прекрасная Магда из Саарбрюккена зарабатывает деньжат на приданое своими женскими достоинствами. Подростки, как и наши слуги, провожали наёмников с их подружками завистливыми взглядами, но следовать их примеру не спешили. Видимо, экономили, путь-то неблизкий. Так же вели себя и слуги купца. Сам Барзаги тоже ночевал один, наверно деревенские девки его не привлекали. Ну да, с его деньгами, к услугам купца самые элитные жрицы Афродиты в городах. Роланд, едва отошедший от секс-марафона с Магдой, также решил подождать с этим до Ульма. Ну а я всё как-то не решался связываться с путанами.

Через некоторое время перед нами вдалеке стал темнеть Швабский Лес, и вскоре мы приблизились к нему. Собственно, это не только лес, и даже не столько. Фактически, это невысокий горный хребет, покрытый лесами, протянувшийся через восточную часть Швабии с запада на восток. На западе он граничит с горным массивом Шварцвальд, то есть Чёрный Лес, который доходит до Рейна в тех местах, где река поворачивает с запада на север. На востоке переходит в Франконский Лес — такой же невысокий горный хребет, разделяющий Франконию и Баварию, тянущийся на северо-восток, соприкасаясь с Богемским Лесом и Рудными горами, отделяющими Чехию от Германии.

Здешние места большей частью принадлежат кайзеру Конраду III, который крепко держится за них, оставляя в своей личной собственности вместо раздачи вассалам, как принято в эти времена. Это вообще характерно для нынешних европейских монархов, включая и нашего Людовика. Пахотные земли и прочие сельхозугодья, они ещё могут жаловать тем, кто верно служит или просто нравится, но леса обычно зажимают. Так же поступают и феодалы рангом пониже. Странные люди. С другой стороны, их можно понять. С светскими развлечениями в Европе сейчас не очень, и это ещё мягко говоря.

Театров нет со времён упадка Римской Империи, и не будет ещё несколько веков. Можно только любоваться кривляньями жонглёров-скоморохов, но это сильно не то. Концертов тоже не бывает, максимум возможно послушать — трубадуров, менестрелей и прочую подобную братию с весьма убогим музыкальным сопровождением. До оркестров ещё не доросли. Хоры имеются только в храмах и монастырях. О коллекционировании картин, скульптур, всяких античных артефактов, чем весьма увлекалась аристократия будущего, сейчас и речи нет — надо ждать Ренессанса. Да и с толковыми Мастерами изобразительных искусств тоже большой напряг. Аналогично и с литературными салонами — до них века четыре как минимум, если не все пять. Балов, как таковых, тоже ещё нет. И уж тем более никто в XII веке и слыхом не слыхивал о чём-то вроде знаменитого Мерлезонского балета, хи-хи…Вот и остаются знати мужского пола из развлечений только война и охота. Женщинам ещё хуже, для них есть лишь рукоделие и сплетни. Подозреваю, что более интеллектуальные развлечения, типа тех же театров, концертов, балов, салонов, появились в Европе именно благодаря дамам, которым надоело сидеть по своим замкам.

Перед тем как двинуться через Швабский лес к Ульму, мы заночевали в очередной придорожной деревушке. Утром выяснилась неприятная вещь — наши лошади расковались. Правда, близнецы обещали с помощью своей походной кузницы подковать их заново за пару-тройку часов. Мы предложили Барзаги обождать, когда они закончат, но купец спешил и решил выдвигаться в путь немедленно, предложив нам его догонять. Оставалось только согласиться. Караван вскоре исчез в лесной чаще, а мы остались ждать, когда наши слуги управятся с лошадьми.

Наконец они закончили, собрали свой инструмент, навьючив на Пегую, и мы поскакали догонять караван. Лес по обе стороны от дороги был дремучим и густым. Временами среди деревьев мелькали разные тени зверей и вспархивали с веток потревоженные нашим приближением птицы. Или не вспархивали, провожая нас взглядами внимательных глаз-бусинок. Бояться им здесь особо некого, кроме знатных охотников, навещающих лес далеко не каждый день, а сейчас им и вовсе не до того. По моим подсчётам мы вскоре должны были догнать караван, но вдруг впереди, за поворотом дороги послышались лязг железа и крики — похоже, там шёл бой. Первым движением Роланда и близнецов было кинуться вперёд, тем более что перед выездом из деревни я настоял на том чтобы одеть доспехи, но я удержал их, решив сначала понять, что к чему, и изучить место происшествия вооружённым глазом.

Мы с Роландом спешились, извлекли из сумок стальные футляры, заказанные у Карла Хромого, достав из них две подзорные трубы (остальные хранились в сундуке). Оставив лошадей близнецам, пробрались лесом вперёд, где принялись наблюдать открывшуюся картину.

Как я и подозревал, с караваном Йоханана Барзаги случилась большая неприятность в виде классического нападения «романтиков с большой дороги». Что ж нам так везёт-то на разбойников! То с Шульцем и его племянником схлестнулись, то с бандой Репейника, потом с речными пиратами… И вот пожалуйста, выпадает очередной шанс испытать судьбу, узнать, насколько она к нам благосклонна.

Подрубленные деревья любители лёгкой наживы свалили поперёк пути, перед караваном и позади него, заблокировав повозки с обеих сторон. Ещё несколько деревьев рухнули на наёмников и слуг, кого-то из них побив-покалечив. Остальных обстреляли из луков и арбалетов, тоже достаточно успешно.

После чего разбойники, числом немалым, надо сказать — живых и лежащих на земле я насчитал около сотни — бросились в атаку. Правда, насколько можно было судить по количеству убитых и тяжелораненых бандитов, валявшихся на дороге, уцелевшие наёмники-вестфальцы дали жесточайший отпор, весьма недёшево продав свои жизни. Так же, как и слуги купца, видимо, привыкшие к таким стычкам в путешествиях со своим хозяином. Не потеряй они изрядную часть своих в самом начале, не исключено, что отбились бы.

Но сейчас удача явно клонилась на сторону разбойников, к слову, экипированных получше банды Репейника и речных пиратов. Практически все были в кольчугах и шлемах, а один, рослый мужик, похоже, главарь банды, был весь в кольчуге, и весьма добротной. Не иначе снял с ограбленного или убитого аристократа. Хотя, может быть, он и правда рыцарь? В Средневековье среди этой братии хватало промышлявших разбоем, вспомнить хоть покойного Гюнтера Шульца и пока ещё живого крысёныша Вольфганга Вагнера. И действовали его подчинённые достаточно умело.

Наёмники полегли все до единого, как и почти все слуги купца, всё же успев перед этим положить значительно большее количество бандитов. Их уцелевшие коллеги, числом около трёх десятков, спешили подавить два последних очага сопротивления. Один составляли Пьер и Вим, которые, встав спина к спине, довольно ловко отмахивались мечами сразу от шестерых разбойников. На моих глазах Пьер горизонтальным взмахом разрубил одному из противников голову, верхняя половина которой вместе со шлемом отлетела на дорогу, а мгновением спустя в дорожную пыль рухнул забрызганный мозгами и кровью труп. Почти сразу же Вим, наклонившись и пропустив над головой вражескую палицу, напрочь отрубил ногу её хозяину, свалившемуся, истекая кровью. Этот тоже не жилец!

Похоже, несмотря на юные годы, ребята получили в своих замках неплохое воинское воспитание, что в общем типично для нынешних дворян. Да и доспехи у подростков, надо думать, приличного качества, и тоже способствуют выживанию. Вон как четверо оставшихся на ногах бандитов заосторожничали!

Вторым очагом сопротивления, приковавшим к себе большинство бандитов, были сам Барзаги и трое его слуг, последние, правда, все раненые и с трудом отбивавшиеся от разбойников. Зато сам купец дрался за троих, его сабля мелькала так, что за ней трудно было уследить.

Но было легко отследить результаты. Сверк! — и один из бандитов падает с разрубленным горлом, обдавая окружающих фонтаном крови! Сверк! — и сабля купца глубоко втыкается подмышку другому бандиту, и в ту же секунду выскакивает обратно, а обливающийся кровью разбойник бьётся на дороге в агонии, только мешая своим сообщникам. Вот вам и купчишка! Рубится не хуже рыцаря. Впрочем, в эти времена профессия купца требует изрядной смелости и хороших воинских навыков — на сухопутных и водных путях не протолкнуться от охотников до чужого добра. И всё же положение обороняющихся выглядит безнадёжным, долго им не продержаться.

— Что скажешь, Роланд? — спрашиваю я друга, опуская трубу.

У дю Шатле нет и тени сомнений, глаза горят жаждой деятельности:

— Надо помочь! Мы дали слово купцу защищать до Ульма. Да и нравится мне этот Барзаги.

— Да, дали, — соглашаюсь я с очевидным фактом. — Что ж, возвращаемся!

Быстро бежим лесом к лошадям. Опять авантюра, к которым я уже начал привыкать. Да-а, в прошлом жизнь и без компьютерных игр была весёлая. Хватало натуральных поединков, с настоящими кровью и мозгами, вылетающими из разнесённой мечом или палицей черепушки.

Но Роланд прав. И дело тут не только в данном слове. Пока бандиты будут грабить караван, вперёд нам не пройти. Будем ждать здесь их ухода — могут заметить, и не факт, что отобьёмся, во всяком случае без потерь. А терять Роланда или близнецов совсем не хочется. Можно вернуться назад в деревню и переждать, но, когда поедем снова, очень можем угодить в лесу в засаду, как Барзаги. Разбойники не случайно так хорошо подготовились — явно кто-то из деревенских стукнул о караване. Два рыцаря со слугами, конечно, не такая лакомая добыча, как караван персидского купца, но тоже весьма привлекательная для бандитов. А внезапное нападение на не ожидавших этого разбойников даёт некоторые шансы.

Быстро добегаем до лошадей, сунув подзорные трубы в стальные футляры, а те в сумки, и садимся в седла, несколькими словами вводя близнецов в курс дела. Те выглядят довольными, им дай только подраться, невзирая на превосходящие силы противника. Вьючных лошадей с вещами слуги по нашему приказу привязывают к деревьям у дороги. А я быстро излагаю родившийся после осмотра поля сражения план атаки:

— Нам везёт, я видел в трубу, что колчаны у них пустые, все болты и стрелы потратили на караван. Значит, нам ответить не смогут. Подъедем со стороны леса, чтоб не заметили раньше времени, разбираем цели и стреляем разбойникам в спину. Арбалеты у нас перезаряжаются быстро, пока они поймут, что на них напали и бросятся на нас — успеем перезарядиться и дать ещё один залп, потом, раньше, чем добегут до нас — ещё один. Затем ударим в копья. Щиты у них дерьмо, плетёная лоза и кожа, да и кольчуги против копейного удара не катят. Хоть по одному должны проткнуть. А дальше берёмся за клинки, и помогай нам Бог и Святой Януарий! Как тебе, Роланд?

— Дельно! — кивнул дю Шатле, и близнецы посмотрели одобрительно.

И вот мы вчетвером у поля битвы, заехав бандитам в тыл. Тем временем дела защитников каравана стали совсем плохи. Вим хромает на левую ногу, его штанина окрасилась кровью. Четверо приободрившихся бандитов теснят их с Пьером. Трое раненых слуг купца убиты, сам Барзаги, прижатый к одной из повозок, ещё отмахивается саблей, но в тот самый момент, когда мы выехали из леса, «рыцарь» — главарь бандитов, отбил мечом в сторону его клинок, а его подручный, комплекцией и накидкой из шкур похожий на медведя, сильнейшим ударом копья в живот пробил зарикиранскую кольчугу с края от зерцала, буквально пришпилив купца к повозке…

Чёрт, не успели помочь! Но ещё успеем отомстить!

— Арбалеты к бою!

Мы практически синхронно выстрели из своих арбалетов. Мой болт летел в главаря, но лишь чиркнул по кольчуге, после чего тот быстро развернулся, и я отсюда, метров с пятидесяти, увидел, как он недобро прищурился, оценивая силы нападавших. А вот двое разбойников упали на землю, причём один, с пробитым болтом горлом (наконечник болта торчал из-под подбородка), упокоился, кажется, навечно. Четвёртый же болт пролетел мимо.

Прежде чем эта орава, за исключением четвёрки бойцов, связанных боем с Вимом и Пьером, кинулась на нас, мы успели произвести ещё по два выстрела. Следующим выстрелом я подранил «медведя», хотя хотел выпустить второй подряд болт в главаря, но пробить его кольчугу оказалось делом непростым. Удар болта хотя бы сбил ему дыхание. А вот здоровяк представлял более заметную и менее защищённую цель. Болт вошёл ему в левое плечо, однако громилу это ничуть не смутило, он просто обломал древко болта, продолжая свой мощный бег и размахивая окованной железом палицей. В то же время ещё шестеро негодяев прервали свой жизненный путь благодаря точным выстрелам близнецов и Роланда.

— Хватаем копья! — заорал я, отбрасывая в сторону арбалет и посылая вперёд своего мерина, чтобы набрать хоть какую-то скорость для удара копьём.

Роланд и близнецы тут же последовали моему примеру. Секунды спустя наконечники копий нашли своих жертв из числа бегущих в авангарде. Моё аж насквозь пробило кольчужку какого-то бородатого и коренастого мужика, тот по инерции ещё и сам нанизался на копьё, и наконечник, выйдя сзади, вздыбил кольчугу на его спине.

Вытащить копьё не удаётся, оставляю его в туловище уже выключенного из игры противника, спрыгивая на землю, чтобы не отвлекаться на управление конём в тесном пространстве, загороженном возами и поваленными деревьями, и выхватываю из ножен меч, одновременно перемещая из-за спины в левую руку новенький щит. Краем глаза замечаю, что Роланд с братьями также моментально спешиваются, ну а мне тут же приходится уклоняться от удара палицей «медведя», который он сопровождает поистине медвежьим рёвом.

Спасибо юному и гибкому телу, и спасибо мне, поднатаскавшему это тело за последние месяцы до практически идеального состояния. Окованный железом конец палицы со свистом проносится над моей увенчанной шлемом головой. Не знаю, не знаю, насколько он вкупе с подшлемником смягчил бы удар, проверять мне что-то не хотелось.

Громилу немного развернуло следом за палицей, и я с радостью вонзил острие клинка в услужливо подставленный правый бок, куда-то в район печени. Всё, не жилец!

Вижу, как мои товарищи тоже взялись за мечи. Близнецы, стоя спина к спине, отбиваются сразу от пятерых, и вроде как успешно. Роланд, отступая, отбивает удары двух противников. Бросаюсь было ему на помощь, но дорогу мне заступает главарь банды.

— Du mieses Schwein! Ich werde dich für Conrad rächen![9]

Кажется, он ругался, свиньёй вроде как меня обозвал, и какого-то Конрада упомянул. А мгновением спустя его меч, не уступающий моему в длине, был занесён для, как мне показалось, единственного и решающего удара. Можно было рискнуть подставить щит, но что-то подсказывало — после такого удара мне не только может понадобиться новый, но и есть реальная опасность «отсушить» руку.

В последний миг успеваю отскочить, хотя скакать козликом в полной амуниции — задача, мягко говоря, не из лёгких. Но недаром говорится: жить захочешь — ещё не так раскорячишься. О контратаке пока не помышляю, главарь с шагом вперёд уже ведёт меч снизу-вверх наискось, намереваясь обратным движением рассечь мне пах.

На этот раз приходится парировать удар краем щита, силы клинка не хватает, чтобы рассечь железную полосу, которой окован по краю мой щит, и верхним краем щита я бью соперника в заросший короткой бородой подбородок.

Крик боли свидетельствует, что удар получился точным и сильным, что доказывает и капающая с курчавой бороды кровь. Но это не нокаут и, похоже, даже не нокдаун, главарь на удивление быстро приходит в себя, не давая мне продолжить мою атаку, идёт в наступление сам. На этот раз делает финт ушами, то есть с неожиданным для своего телосложения проворством бросается мне в ноги с явным намерением отсечь одну из них, невзирая на кольчужные чулки, или как минимум покалечить. Отпрыгнуть не успеваю, но мгновенно опустить руку вниз вместе с щитом, который в последний миг принимает на себя удар.

Кажется, противник согласно поговорке «пан или пропал» всё вложил в этот удар, и вышло, что всё же пропал. Я не стал медлить, и секунду спустя острие клинка с хрустом вошло в открывшееся между кольчужным воротом и шлемом основание шеи нападавшего, который никак не успевал подняться.

Голову не отсёк, лезвие немного под углом вышло изо рта новоиспечённого мертвеца, пригвоздив того к земле. Я не стал наслаждаться зрелищем дёргающегося в агонии тела, так как Роланду приходилось совсем худо. Одного противника он покалечил, но и сам получил рану, его правая рука бессильно обвисла, и он вынужден был отбиваться от второго разбойника, держа меч в левой. Заметив краем глаза, что близнецы пока держатся, кинулся на выручку другу.

Атаки с тыла его противник не ожидал, поэтому ничто мне не могло помешать (и уж угрызения совести в последнюю очередь) прикончить негодяя. На этот раз, в отличие от главаря, оппонента удалось обезглавить буквально одним ударом. Выглядело это эпично, хоть кино снимай, правда, лицо Роланда тут же оказалось забрызгано вражеской кровью, отчего он непроизвольно выругался и стал оттирать глаза ладонью, так как сделать это кольчужным рукавом было бы по меньшей мере неудобно. Спайки металлических колец вроде бы и хорошо отшлифованы, однако нельзя было исключать небольшого брака, в результате которого Роланд мог бы оцарапать своё лицо.

А что там у близнецов? Ещё держатся. Эрих на моих глазах отрубил руку одному из врагов, который с воем принялся кататься по земле, обливаясь кровью. Но всё же наша помощь им явно не помешает. Вернее, моя, «однорукому» Роланду, рвущемуся в бой, я советую немного поостыть, уверяя, что мы справимся и без него. Хотя врагов против Эриха и Ульриха оставалось пятеро, нас всё равно меньше. На этот раз напасть со спины не удаётся, меня встречает один из этой пятёрки, вооружённый коротким дротиком и маленьким, круглым щитом. Парень шустрый, одет в шкуры, и тяжёлая кольчуга ему, как мне, не мешает. С другой стороны, кольчуга хорошо держит удары лёгкого дротика, в чём мне вскоре пришлось убедиться на собственном опыте.

Соперник, сообразив, что тыкать меня в защищённые части тела не имеет смысла (пару раз он сумел всё-таки дотянуться), перенёс своё внимание на мои шею и лицо. Цель меньшего размера, в которую труднее попасть, однако при удачном раскладе одним ударом можно вывести противника из строя и, возможно, с летальным для того исходом. Я же своим более коротким мечом пока не мог подступиться к бандиту на расстояние даже укола. Помогла хитрость, которой не всякий благородный рыцарь воспользуется в силу надуманных предрассудков о рыцарской чести.

— Что это? — крикнул я на немецком, глядя за спину соперника и делая испуганные глаза, словно увидел там самого сатану.

Тот не повернул головы, но дёрнул подбородком, словно бы собираясь это сделать, однако в последний момент одумавшись. Этой доли секунды мне хватило, чтобы одновременно с широким шагом сделать выпад мечом и погрузить острие клинка в грудь разбойника.

Вид у того был донельзя обиженный, будто бы говоривший: «Ну зачем вы так, добрый риттер, я же ещё молод, у меня вся жизнь впереди, а вы…» Извини, парень, «À la guerre comme à la guerre», на войне, как говорится, все способы хороши.

Осаждавшие близнецов «романтики с большой дороги», сообразив, что их остаётся трое против троих (ещё одного кто-то из братьев упокоил, пока я разбирался с обладателем дротика), как-то приуныли и, вероятно, подумали, не задать ли стрекача, однако не успели. Как-то очень уж синхронно Ульрих с Эрихом взмахнули своими молотом и топором, и один негодяй рухнул на землю с проломленным черепом, а второму лезвие топора вошло в плечо, перерубив ключицу и завязнув в мышцах и костях. А третий, бросив в меня щит, побежал к зарослям, но скрыться в них не успел. Схватив из-за спины пальму, висевшую на петле, бросаю её как дротик. Попал! Разбойник падает с пальмой, воткнувшейся в левую голень. Но тут же вырывает пальму из ноги и поднимается, хромая, пытается убежать. Правда, с такой ногой далеко ему не уйти, и он это явно понимает, в ярости бросившись на меня, размахивая тесаком и моей же пальмой! Вот это уже наглость! Принимаю тесак на щит, а пальму, которой бандит пытался ткнуть меня в лицо, к счастью, не умея толком с ней работать, отбиваю в сторону наручем, и не давая врагу отреагировать, колющим ударом вбиваю меч в горло разбойника. Тот, хрипло вскрикнув, валится на дорогу, булькая и фонтанируя кровью, но быстро затихает.

— Ранены? — спрашиваю я перепачканных кровью парней.

— Я нет, — мотает головой Ульрих.

— У меня только небольшой порез на левой руке, но управляться с топором он мне не помешает, — отвечает Эрих.

— Тогда предлагаю помочь Виму и Пьеру… Впрочем, они, кажется, и сами неплохо справляются.

И действительно, трое остававшихся в живых разбойника, сражавшихся против парней, потеряв четвёртого камрада, видимо, решили, что этих шустрых и крепких не по годам подростков им не одолеть, и бросились бежать к лесу. Но никто из них не ушёл. Пьер, бросив меч, схватился за лук, висевший за спиной, и с завидным проворством выпустил одну за другой три стрелы! Первая ещё не успела долететь до цели, когда вторая сорвалась с тетивы. Трое разбойника замертво рухнули среди деревьев, со стрелой в спине каждый… Ни хрена себе лучник! Это же эльф натуральный! Или Робин Гуд! Хотя робингудов мы как раз только что покрошили. Четвёртый разбойник трепыхался в дорожной пыли, безуспешно пытаясь засунуть кишки обратно в живот, распоротый мечом Пьера. Тот, поглядев на страдания мужика, благородно пронзил мечом ему сердце, и тот тут же затих.

Сразу после окончания боя мы с Роландом и близнецы кинулись к Барзаги, лежавшему у повозки. С нами подошёл и Пьер, поддерживая хромающего Вима. С первого взгляда было ясно, что дела ассирийца плохи. Копьё «медведя», воткнувшись живот, явно очень серьёзно повредило внутренности, несмотря на то, что купец успел перерубить древко саблей и, рванувшись вперёд, соскользнуть с обломка.

Да, гвозди бы делать из этих людей! Как он вообще ухитрился сразу сознание не потерять?! Это же наверняка дикая боль! Я бы на его месте наверно орал на весь Швабский Лес, а Барзаги только стонет сквозь зубы.

Но его рана выглядит крайне хреново. Я, конечно, не медик, но сильно сомневаюсь, что купца вытащили бы и в XXI веке. Судя по брошенному на нас взгляду, он и сам всё прекрасно понимал.

— Вот и закончились мои путешествия, молодые люди, — кривясь от боли, произнес Барзаги на латыни, с которой нам переводил Вим. — Верно мне нагадала в юности езидская колдунья, что умру в дороге, в чужой стране, вдалеке от родного дома. Жаль, я вас не послушал, благородные рыцари, поторопился. Прошу, ради Христа, достаньте из этой повозки ларец красного дерева.

Мы поспешили выполнить просьбу. Купец, из последних сил отомкнув ларец ключом висевшим на шее, достал оттуда бутылочку с какой-то жидкостью, попросил помочь откупорить пробковую затычку, после чего сделал небольшой глоток.

— Маковое молоко, — пояснил Барзаги, заметив наши взгляды. — Не хочу терпеть боль, дальше будет только хуже.

Средневековое болеутоляющее. Купец, похоже, и правда почувствовал себя несколько лучше. Достав из ларца серебряную чернильницу, заострённую палочку из тростника (кажется, их на Востоке называют калам) и три куска пергамента, он начал быстро писать, временами морщась. Видимо, рана, несмотря на наркотик, всё же давала о себе знать. Сначала написал на одном из пергаментов что-то непонятными буквами, судя по всему, на родном языке, потом на двух других кусках пергамента, уже на латыни. Достав из ларца огниво и трут, поджёг последний, от него запалил извлечённую из того же ларца восковую свечу и, накапав расплавленного воска, запечатал первый пергамент своим перстнем. Тем временем по приказу Роланда, подтверждённому моим кивком, наши слуги обошли поле сражения, деловито добивая тяжело раненых разбойников.

Негуманно? А куда их девать? Полевого госпиталя под рукой нет, да и конвенции о раненых, пленных и правилах войны ещё не подписаны, их не появится ближайшие лет семьсот-восемьсот. Это не говоря уже о том, что с ранеными слугами и охранниками купца бандиты не заморачивались, добив в ходе боя.

— Вот, благородные господа, — Барзаги протянул мне пергаменты и указал на один из них, написанный латынью. — Это завещание. Я оставляю его вам, господин де Лонэ, и вам, господин дю Шатле, поровну, всё моё имущество в этом караване. Мне это уже не пригодится, а вы отомстили за нас этим негодяям. А ещё вы, господин де Лонэ, прикончили этого монстра в шкурах, который меня ткнул копьём. Я хочу подарить вам свою саблю.

Купец уже слабеющей рукой поднял лежавший на земле клинок и протянул мне. Я принял саблю с лёгким поклоном.

Однако! Это же настоящий индийский тальвар! Довольно редкая вещь даже на Востоке, а уж о Европе и говорить нечего. Не думаю, что даже среди знати найдётся много людей, державших в руках подобный клинок. Княжеский подарок!

— А это, — отдав нам завещание, Барзаги указал на запечатанный пергамент, а потом на другой, на латыни, — письмо моей семье в Урмии. Прощальное. И ещё одно — для рыцарей-тамплиеров. Надеюсь, вы не откажете мне в просьбе отдать в их прецептории[10] Ордена в Ульме? У меня с ними были кое-какие дела, думаю, они согласятся переслать в Константинополь письмо и мои путевые заметки. — купец извлёк из ларца тетрадь, сшитую из листов непонятного происхождения, папирус, что ли, вроде видел что-то похожее в Египте, в прежней жизни. — Там торгуют мои земляки и соплеменники, они смогут переслать письмо и тетрадь в Трапезунд, а оттуда и до Урмии недалеко. И ещё, господа… Мне бы хотелось быть похороненным по-христиански, в освящённой земле. Это ведь не слишком большое пожелание для умирающего?

Мы с Роландом дали рыцарское слово Барзаги, что выполним его просьбы, тем более что это не требовало от нас каких-то особенных усилий. В любом случае мы направлялись в Ульм, а в первом встречном селении наверняка найдётся священник, с которым можно договориться о похоронах. Я, правда, подозревал, что разновидность христианской веры, которую исповедовал Барзаги, была, мягко говоря, не совсем католической, но сообщать об этом никому не стал. К чему плодить сущности?

Купца мы уложили в ту самую повозку, у которой он получил ранение и, отхлебнув ещё опийной настойки, он забылся. Я же принялся обрабатывать раны, в первую очередь руку Роланда и ногу Вима, используя спирт и настойку прополиса. Парни кривились, но терпели. А когда всё было закончено, Пьер и Вим вдруг попросились к нам в оруженосцы. Я им напомнил об их планах служить какой-то знатной особе, но подростки ответили, что с этими планами всё вилами по воде писано, а нас с Роландом они уже видели в деле. Мы им спасли жизнь, и они хотят отплатить за это службой. А ещё нам покровительствует сам святой Януарий. Подростки рассказали, что поначалу не верили рассказам близнецов, но теперь убедились на собственном опыте. И вообще, таким рыцарям как мы, нужны оруженосцы дворянского звания, чтобы выглядеть не хуже прочих!

Н-да, вот проблема нарисовалась на ровном месте. Судя по всему, в иной реальности путешествие подростков на Ближний Восток закончилось на этой дороге через Швабский Лес. Вместе с жизнью. Но из-за нас с Роландом у ребят теперь будет другое будущее, да и вообще оно будет. Мы же в ответе за тех, кого приручили, в смысле спасли!

С другой стороны, тут не только проблема, но и решение ряда будущих трудностей для нас. Отойдя с Роландом в сторону, мы начали совещаться. Я изложил Роланду своё виденье ситуации. Уже сейчас мы можем объясниться с местными жителями только через наших слуг, а дальше пойдут страны, где аборигены не только французского, но и немецкого не знают, вроде Венгрии или Византии. Про Ближний Восток я вообще молчу. А Вим владеет не только латынью, которую в той же Венгрии священники и дворяне должны понимать, но и греческим — универсальным торговым языком Восточного Средиземноморья в эти времена, который к тому же знают большинство восточных христиан. С ним нам в походе будет намного легче.

Лучник-чемпион нам тоже пригодится. Всё же стрельба из лука быстрее стрельбы из арбалета, даже модернизированного, типа наших с Роландом, а с такой меткостью, как у Пьера, серьёзно повышаются наши шансы в бою. Эх, ему бы восточный лук, подаренный Гилле, так даже ещё не родившийся в соседних Альпах Вильгельм Телль плакал бы в сторонке… Хотя, что теперь об этом жалеть!

Да и знания следопыта и травника будут в походе совсем не лишними, если Пьер не наболтал, что владеет этими навыками. Впрочем, с луком он действительно управляется отменно, наверняка и про остальное не соврал.

Роланд согласился с моими выводами, заметив, что как там сложится с нобилитацией близнецов, пока неясно, это не от нас зависит, а с дворянами-оруженосцами мы всяко будем круче смотреться в армии крестоносцев. Да и если с близнецами всё сложится как надо, то два оруженосца у рыцаря всяко лучше, чем один. Тем более что благодаря завещанию купца Барзаги у нас будут средства их содержать. На этом и порешили, после чего подойдя к подросткам сообщили что они приняты. Я решил взять в оруженосцы Вима, а Роланд соответственно Пьера. Ребята просияли и, опустившись на колени (Вима поддерживал Пьер), стали приносить нам клятву верности как своим сюзеренам, под завистливые взгляды близнецов, которым, в лучшем случае, предстояло ждать встречи с нашим графом Гильомом.

Сцена была очень пафосная, и я решил немного похулиганить, вспомнив одну книгу о попаданце, прочитанную в прошлой жизни:

— Я, шевалье Симон де Лонэ, клянусь оруженосцу Виму ван Арнвейлеру разделить смерть наших врагов! Правило мародёра — без изменений.

Судя по взглядам парней, мои слова их впечатлили, а Роланд повторил их от своего имени в отношении Пьера.

— Мессер де Лонэ, а что это за правило мародёра? — не выдержав, поинтересовался Вим.

— Это означает, что захваченную в бою добычу мы будем делить поровну, — ответил я словами книжного попаданца.

Ну а что? Этот парень будет мне в бою спину прикрывать. Не идиот же я — жлобствовать в такой ситуации!

Роланд, наверное, подумал так же, и одобрительно кивнул. Подростки были в восторге. Видимо, они уже представляли, как на захваченную благодаря нашей удачливости и покровительству святого Януария добычу обзаведутся новыми за́мками вместо фамильных, отжатых жадными родичами.

Кстати, о мародёрстве… По нынешним временам это святое после каждой баталии дело, и основной источник финансирования для дворян, во всяком случае безземельных, как и других людей воинского звания, если не считать выкуп за знатных пленников, которые попадаются нечасто. Хозяйственный Эрих напомнил, что надо бы собрать оружие доспехи и прочие ценные вещи с убитых разбойников, а также охранников-наёмников и слуг купца.

— Чего добру пропадать, благородные господа? — заявил он, глядя на нас невинными глазами.

Мысль была разумной, и для начала мы велели Ульриху поймать его лошадь, и привести вьючных, привязанных за поворотом дороги. После того как их привели, слуги и Пьер пошли обирать убитых, а заодно снимать сбрую с лошадей пострадавших от упавших деревьев либо разбойничьих луков и арбалетов. Хотя, по словам оруженосцев, разбойники старались не попадать в коней, представляющих немалую ценность, но в суматохе боя некоторые всё же поймали стрелы и болты, в том числе вороной жеребец самого Барзаги. Вима посадили рядом с повозкой на мешок с соломой, прежде служивший сиденьем для кучера, вручили ему письменные принадлежности купца, а также папирусообразные листки из купеческого ларца, и приказали составлять список трофеев.

Мы с Роландом решили обойти лес вдоль дороги, собрав арбалеты и луки, оставленные разбойниками, когда они кинулись на караван врукопашную, а также поймать лошадей наёмников и купеческих слуг, которые хоть и разбежались от боя, но далеко от людей не ушли, видимо, опасаясь лесных хищников.

Пойманных лошадей мы связывали прихваченными верёвками в вереницу, и вели к дороге. Попутно грузили на них найденные луки и арбалеты. Заодно прихватили найденных поблизости в лесу вьючных лошадей, приведённых бандитами для вывоза награбленного. При них никого не было, видимо, главарь, встретив жёсткое сопротивление купца и его людей, бросил в бой всех подручных — иначе коноводы сами бы сбежали и лошадей увели.

Во время последней из таких ходок я явственно расслышал стон, донёсшийся из густых кустов. Недавняя схватка с разбойниками призывала к осторожности, так что щит, закинутый за спину, мгновенно оказался в левой руке, а в правой появился меч, после чего, приближаясь к кустам, я спросил грозным голосом:

— Эй, кто там?! А ну покажись, пока жив!

— Не убивайте меня, благородный риттер! — послышался из кустов испуганный голос на ломаном французском. — Я покажу вам, где спрятаны награбленные богатства! Я знаю! Там много! Только не убивайте и не отдавайте властям! А показаться я не могу. Я ранен и лежу тут. И оружия у меня нет, окромя ножа!

Да, нож по нынешним временам за оружие и не считается. Хозяйственный инструмент или около того. Хотя, умелый человек может им сделать немало, в плане благородного искусства выпиливания ближнего своего. Особенно если неожиданно.

— Выброси нож! — потребовал я, шагнув к кустам.

С секундной задержкой из кустов вылетел нож. Ничего так тесачок, лезвие сантиметров сорок в длину, таким свиней резать — милое дело. А уж человека и подавно.

— И второй, из сапога!

— Сейчас… Ой! А откуда вы знаете? — отозвался испуганный голос из кустов, и второй нож последовал за первым, этот был в длину где-то на треть меньше.

— Читал много, — буркнул я.

И ведь чистая правда, читал, хоть и в другой жизни.

Тем временем привлечённые нашими голосами подтянулись Роланд, слуги и Пьер. Я коротко объяснил им ситуацию. Вместе мы зашли в кусты, где в небольшой ямке увидели худого длинного парня лет двадцати, рыжеватого, голубоглазого, с простым деревенским лицом, покрытым конопушками, одетого в кожаную одежду и весьма неказистую кольчужку. На правой ноге была обрублена передняя часть ступни. Ногу у лодыжки парень сумел перетянуть шнуром, благодаря чему не истёк кровью, хоть она и продолжала сочиться из раны. На нас разбойник смотрел со страхом, и не сказать, что необоснованным, так как Пьер и Ульрих поглядывали на него довольно кровожадно. Первый был озлоблен нападением, в результате которого он и Вим едва не лишились жизни, а второй не мог простить ранения своего господина. Но понятие дисциплины парням явно знакомо, без наших с Роландом приказов они ничего не сделают.

По нашему распоряжению слуги и оруженосец подняли стонущего и охающего разбойника, и оттащили к повозкам. Мы с Роландом тоже переместились туда же.

— Ну а теперь выкладывай! — я взял быка за рога. — Кто такой, откуда, как здесь оказался? И почему мы должны оставить тебя в живых? Награбленные богатства — это неплохо, но кто мешает нам просто выпытать всё что знаешь, а дальше обойтись без тебя?

— Да никто не мешает, благородный риттер, это верно, — разбойник был напуган, но смотрел твёрдо. — Вот только и мне никто не помешает назвать не то место. Вы ведь здешних лесов не знаете. А тут, ежели сойти с дороги, враз так заплутаешь, что и не выберешься, когда не знаешь куда идти.

А ведь парень прав. Хрен мы тут что-то найдём без человека, знающего лесные тропы. А упускать разбойничьи ухоронки не хочется. Наследство купца — это хорошо, но его товары и трофеи мы сможем реализовать хорошо если за две трети цены, если не за половину. Нет у нас времени ждать покупателей которые дадут настоящую цену. Все эти соображения я изложил Роланду, отведя его в сторону.

— Hren s toboi, zolotaua rybka! — произнёс я, вернувшись с согласным Роландом. — Говори. Убивать мы тебя не будем, и властям не сдадим, но даже не вздумай врать. Деревьев тут много. Solov'ua Razboinika знаешь? А Kudeuara? Тоже нет? Тёмный народ… В общем, малейший обман или подлость какая — и будешь выбирать между колом и разрыванием верхушками деревьев! Ферштейн?

Проняло разбойничка, закивал как китайский болванчик. Похоже, клиент дозрел до сотрудничества.

— Ну, тогда kolis'! Кто таков? Какого роду-племени? Кстати, откуда по-французски знаешь?

— Звать меня Тео, если по-простому, Теодором, то есть, крестили. Из Эльзаса я, Ваша Милость, — начал свой рассказ разбойник, морщась от боли в ноге, — из деревни Вальзер, на земле Кайзера. У нас там на языке франков чуть ли не всякий умеет как-то объясниться. Места такие, с соседями же торговать надо. Отец по молодости был в наёмниках, воевал. Потом ходил с купцами, в охране. Вернулся в деревню, женился. Я старший сын был. Неплохо жили, да, когда мне двенадцать стукнуло, мор случился. Отца, мать, братишек, сестрёнок всех Бог прибрал. Один я остался. Жил у родни. А два года назад померла моя тётка Маргинда и оставила мне три гуфы[11] земли. Ну, как земли́… Болото, там и не растёт ничего, кроме кустов, а из съедобного только зайцы да вальдшнепы. Только я не риттер или ещё какой благородный, чтобы на них охотиться, в наших местах за такое быстро на суку подвесят. Только и радости — пускать за грош живность пастись, да копать торф — продавать деревенским, тоже за гроши. Пожил я так год, а потом сказал себе: «А зачем тебе, Тео, сын Вильгельма, голодать в нищете и копаться в грязи, когда ты можешь оружием добиться чести?». Отец-то меня с мечом, топором, копьём, арбалетом с шести лет учил, да и потом я сам тренировался, когда по хозяйству не был занят. В общем, продал я землицу и родительский дом нашему шульцу, старосте, то есть. Собрал отцово оружие, надел его кольчугу и шлем, и пошёл в Страсбург. Думал наняться в дружину к кому-то из благородных, или в наёмники. Да только в Страсбурге меня никто не взял. Говорили, через Эсслинген много благородных господ ездит. Решил там попытать удачу, пристроился на судно, добрался по реке. Да только чёрт меня занёс в Эсслингене в весёлый дом…

— Дальше можешь не рассказывать, — усмехнулся Роланд. — Деньги, оружие — всё спустил на девок.

— Ну да, — уныло кивнул Тео. — Сладенького захотелось. У нас-то в деревне с этим строго было. Испортишь девку — женись. Или убьют. С замужней связаться — точно забьют до смерти, если поймают. Вдов, какие не старые и не страшные как адское пекло, всех мужики постарше разобрали. Сунешься — все кости переломают. А в том весёлом доме девки были — ух! И фигуристые, и на лицо смазливые, и гладкие, и мягкие, и горячие, и разодеты все из себя — прямо как феи в сказке!

— Ясно, любовные игрища оказались приятными, но дорогостоящими, — прервал я пустившегося в ностальгические воспоминания парня. — Ближе к делу.

— Так я и говорю, герр риттер, остался я, значит, безо всего. Пристроился вышибалой в таверне, силушка какая-никакая есть. Так себе работа, только что кормили неплохо. Но денег платили сущие слёзы, а девки-шкуры без них не давали.

Тео вздохнул, вспоминая, как туго ему приходилось.

— И вот, месяца через три, сижу я в таверне этой, на душе паршиво, как подумаю, что мог бы сидеть с воинами в замке, если бы не моя дурость… И тут подсел ко мне этот тойфелев Адольф…

— Что за Адольф? — перебил я. — Кто такой? Почему не знаю?

— Да знаете, благородный господин, знаете, — ответил Тео. — Главарь это наш, Адольф Железные Зубы, вы же его прикончили.

— О как! — это признание меня удивило. — И кто же он? Тот медведь в шкурах? Хотя, кажется, его Конрадом назвали…

— Да, тот здоровяк — это Конрад, — подтвердил Тео. — А Адольф — это который полез вам за него мстить.

— Это который под рыцаря нарядился, что ли?

— Он и правда был рыцарем, Ваша милость. Бастард какого-то графа из Тюрингии, от служанки. Когда граф помер, законные сыновья его выгнали взашей, так он и подался на большую дорогу. Это Конрад, тот самый «медведь», как-то спьяну рассказывал. Он у Адольфа служил ещё в замке его отца, а в шайке стал его правой рукой. Редкой силищи мужик был, и свирепый, впрямь как медведь. Хотя и туповат. Но Адольфу был верен как пёс.

— А ты-то что в шайке забыл? — поинтересовался Роланд, который поморщился, разбередив раненую руку на перевязи.

— Да я ж к тому и веду, благородный господин. Адольф этот хитрый был, а я против него кто? Дурень деревенский, ничего, кроме родных мест, не видел. Развесил уши, когда он стал звать к себе в дружину… Это он шайку свою так называл. Они с Конрадом и правда всех как дружинников учили. Я не сразу и понял, что к разбойникам попал. Адольф мне говорил, что они только богатеев грабят, особливо купцов, которые сельский люд обирают, а бедный народ не трогают. Я и поверил.

— Что бедный народ не трогали, это я верю. Много ли с него возьмёшь?

А ещё это наверняка обеспечивало разбойникам сочувствие селян, информацию, укрывательство при случае, разную другую помощь. Робингуды или те, кто под них косил, всегда были довольно популярны у простого народа. Похоже, у этого Адольфа башка и правда соображала.

— Ну а дальше-то как, когда ты понял, чем этот Адольф занимается? Разбойничал вместе с ним?

— Разбойничал, конечно, куда бы я делся? — печально вздохнул Тео. — Если бы отказался, то убили бы — из шайки можно уйти только мёртвым. Но я только с вооружёнными дрался. Сбежать думал, так догнали бы. Я же здешние места тогда плохо знал. А у Адольфа в округе везде свои люди был. Конрад проболтался, что и среди властей тоже. Да и Адольф умел убалтывать. Говорил, что да, разбойничаем де, но это чтоб набрать денег на хорошее воинское снаряжение, и на переезд в Святую Землю. А там искупим все грехи, сражаясь с сарацинами в крестовом походе. Я и верил. Говорю же, дурень был! А третьего дня выпил, заснул на сеновале. Тут ещё дождь прошёл, сыро, ветер с севера. Ну и закопался поглубже в сено, чтоб теплее было. Потому и жив остался. Услышал, как Адольф и Конрад поблизости говорили. Адольф сказал, что пора завязывать с разбоем. Золота, серебра и прочих ценностей довольно набрали, можно уехать в Италию, купить там землю с замком и жить в своё удовольствие. Конрад сказал, что пора то пора, но недавно сообщили что персидский купец с шестью возами товара, хочет ехать через лес в Ульм, и что неплохо бы прихватить напоследок такую жирную добычу. Адольф согласился что неплохо, и сказал, что тогда, после того как возьмём товар у купца, всё это мясо, как решено, под нож, чтобы не делиться. Это он про свою шайку так!

— Какой негодяй! — иронически улыбнулся Роланд.

— Ваша правда, благородный риттер, негодяй и есть! — горячо поддержал Тео, не заметив иронии. — А ещё благородной крови! Хотя, сколько там той крови, с одного боку… Да, об чём это я? Так вот, Конрад сказал, что как приказано, сонное зелье сделали, а когда будут праздновать захват каравана, добавят в выпивку их люди. Было у них полдюжины доверенных, с Адольфом из Тюрингии пришли. А Адольф сказал, что потом и сонных, и прочих перережут люди барона, как договорились. А они, как всё начнётся, под шумок, уйдут с сокровищами.

— Что за барон? — заинтересовался Роланд.

— Да приезжал пару раз к Адольфу, благородный риттер, — ответил Тео. — Не знаю, кто такой, не видел до того, а сам он не назывался, как понимаете. Да и лицо его не разглядел — он в капюшоне был, вроде как у монахов. Но точно из благородных, уж их не спутаешь, как эта братия держится. А Конрад его бароном назвал, тот ещё ругался, что болтает лишнее. В общем, я, когда всё это на сеновале услышал, сразу понял, что надо делать ноги, пока жив. Да только, перед нападением на купца из лагеря никого не выпускали, следили за всеми, у Адольфа так было заведено, чтобы не предупредил никто. Решил сбежать, когда товар у купца будут грабить, не до меня будет. Только не повезло — меня в самом начале один из охранников купца по ноге рубанул. Хорошо, успел отползти, пока он на других отвлёкся, ногу перетянул. Чуть кровью не истёк! Бог меня покарал за то, что связался с Адольфом этим, чтоб ему черти сковородку погорячее приготовили! Потом уполз в кусты от греха, уж больно этот купец и его люди нам, в смысле разбойникам, жару давали. Думал, отлежусь в той ямке, а потом доберусь до соседней деревни, скажусь, что из ограбленного купеческого обоза. Да без движения не смог долго лежать, ногу разбередил, вот вы меня и услышали.

— Что за деревня?

Эта информация меня заинтересовала, так как было ясно, что с телегами купца мы далеко не уйдём, да и священник для Барзаги мог там найтись.

— Танненберг, Ваша милость, — с готовностью ответил Тео. — Это недалеко. Проехать дальше по дороге, а там свернуть в лес и проехать до горушки, поросшей ёлками. Деревня принадлежит Кайзеру, там и церковь есть. Тамошние мужики сплошь охотники, служат егерями, когда знатные господа охотятся в здешних местах. Разбойников терпеть не могут. Ну а те их, понятно… Так что там безопасно. Лук и рогатину с топором в деревне всякий держать умеет.

— Так ты же сам разбойник! — удивился Роланд. — Не боишься, что местные тебя на вилы поднимут?

— А вы им не говорите, Ваша милость. На мне ж не написано, что я разбойником был. Да и какой из меня разбойник, с такой-то ногой! И воином теперь уж не стать, — грустно вздохнул он. — Ремеслу учиться — опять же, деньги нужны.

— Ну и куда ты теперь денешься, убогий? На паперть пойдёшь, подаяние просить?

Злости не бывшего разбойника не осталось, чутьём опера я понимал, что Тео не врёт.

— В монахи пойду, благородный риттер, грехи замаливать, — Тео выглядел серьёзным. — По монастырю, коли возьмут, ковылять смогу, руки тоже никуда не делись, пристроюсь как-то, Бог даст.

Тем временем слуги и Пьер закончили погрузку трофеев на повозки. Убитых слуг купца и наёмников перенесли небольшой овражек слева от дороги, привязав лошадей к деревьям, росшим по краю оврага, выворотили их, обрушив края и засыпав братскую могилу, используя сделанные в Саарбрюккене сапёрные лопатки. Сверху поставили наскоро сбитый из срубленного деревца крест, прочли молитву. Трупы Адольфа Железные Зубы (они у него, вопреки прозвищу, были вполне обычные, да и неудивительно, со стоматологами сейчас не очень, максимум, могут зубы вырвать, но никак не вставить), «медведя» Конрада и прочих разбойников оттащили на опушку леса и там оставили. Лесным зверушкам и птичкам тоже надо питаться. Растащили лошадьми деревья, поваленные бандитами поперёк дороги, а заодно и трупы несчастных коняшек, освободив путь. Лошадей привязали к повозкам сзади. В это время я обработал ступню Тео. Раз уж решили оставить его в живых, не нужно чтоб он с гангреной свалился. Он нам ещё должен разбойничье логово с захоронками показать.

Ну а теперь можно в путь. Я сел на переднюю повозку, посадив туда же Тео, указывать дорогу. Роланд с помощью Ульриха забрался на следующую телегу, где лежал Барзаги. Слуги и оруженосцы сели править оставшимся транспортом. После этого мы поехали дальше на юг, оставив поле битвы позади.

Проехав по римской дороге километра три (для себя я всё же предпочитал пользоваться родными мне мерами длины), мы добрались до места где Тео меня остановил, показав на огромный раскидистый дуб слева, затенявший ветвями дорогу. Здесь оказалось что-то вроде просёлка, прикрытого кустами, так что с дороги он был незаметен, конечно, если не приглядываться внимательно и не знать, что искать. Свернув на просёлок, мы сразу почувствовали разницу с творением римских строителей. И раньше то поездка на телегах без рессор была весьма далёкой от комфорта, мягко говоря, но теперь это был какой-то костотряс. Тео охал и стонал, Роланд и Вим ругались (последний на нескольких языках), да и близнецы с Пьером временами выражали своё недовольство. Только Барзаги не подавал голоса в наркотическом забытьи. И это хорошо, так как не представляю, как бы он выдержал эту поездку в сознании!

К счастью, продлился этот кошмар недолго. Ещё пара километров — и мы увидели высокий холм с обрывистыми, поросшими лесом склонами. В отличие от прусского Танненберга, что означает Еловая Гора, который через два с половиной века прославится битвой крестоносцев с поляками (или теперь уже не прославится, мало ли я тут уже натворил), тут всё честно — гора есть, ёлки на ней тоже.

У западного склона пристроилась довольно крупная деревня, с севера прикрытая озерцом, с юга глубоким оврагом, а с запада рвом, валом и частоколом. Не сильно грозные укрепления, но от шайки разбойников или мародёров должны защитить, если деревенские и правда кое-что умеют с оружием. Тео тут, наверное, был бы в безопасности… пока местным жителям неизвестно его прошлое. А вот среди деревянных крестьянских домов, такая же церквушка, не соврал бывший разбойник. Ну что ж, одно обещание купцу, считай, выполнили. А то ассириец совсем плох, вряд ли до вечера протянет.

При нашем появлении на церквушке задребезжал колокол, деревенские забегали, за частоколом появились вооружённые мужики. Неплохо у них сторожевая служба налажена. Мы остановились. Я и Эрих слезли с повозок, подошли к закрытым воротам, где я представился, попросив пустить нас в деревню, и предложив заплатить серебром за крышу над головой, а также продать оружие, доспехи и лошадей по сходной цене. Предложение деревенских явно заинтересовало. Ворота распахнулись, и вскоре мы оказались в деревне. Помимо крестьян, нас встретил местный фаррер, как в Германии называют священников, невысокий и сухонький пожилой человек с добродушным лицом, умными серыми глазами, полуседой светлой бородой и такого же цвета волосами. Ему мы сразу сообщили об умирающем персидском купце-христианине, который нуждается в его услугах.

Священник с очень серьёзным видом велел побыстрее везти купца в приходской дом. При этом у него и слышавших наш разговор жителей проявилось заметно явное любопытство. Для обитателей деревни XII века в Швабском лесу человек из далёкой Персии — почти как инопланетянин в веке XXI. Нас священник тоже пригласил разместиться у него, взяв за это по денье с каждого из нас и по полденье за оруженосцев и слуг. На двор приходского дома затащили и все шесть повозок. Лошади из каравана и взятые у разбойников, которых вели в поводу, не поместились, их отогнали к склону горы.

Барзаги, когда его внесли в приходской дом, пришёл в себя. Было видно, что он сильно мучается, но держится каким-то невероятным усилием воли. Пить наркотическое снадобье он отказался, заявив, что ему нужна ясная голова. Священник, отец Виллебальд, быстро его исповедовал, отпустил грехи и причастил, благо латынью оба владели достаточно неплохо. Купец пожертвовал деревенскому храму свой нательный крест, золотой, с ладонь величиной, украшенный сапфирами и рубинами, а также непонятными надписями, видимо, на ассирийском, снял с пояса кошель с золотом и серебром, тоже пожертвовал, как и сам пояс, украшенный золотыми бляхами и пряжками, и весь расшитый узорами из золотых и серебряных нитей. До кучи вручил священнику свои перстни (кроме отданной мне печатки) с довольно крупными драгоценными камушками, а также извлечённую из ларца красного дерева свою походную посуду из серебра: кувшин класса кумган, несколько тарелок, кубок, солонки, перечницы и прочую мелочь вместе с масляной лампой, тоже серебряной. Всё это Барзаги попросил использовать для украшения церкви.

Растроганный отец Виллебальд, явно за всю жизнь не видевший столь щедрого дара, клятвенно пообещал, что похоронит его в церковной ограде, на почётном месте. Ассириец подтвердил ему и деревенскому старосте, что завещал мне и Роланду прочее своё имущество и товары за помощь против разбойников. Про Тео, заныкавшегося в комнате слуг, он так ничего и не узнал. В это время вызванный в дом священника деревенский лекарь-костоправ-коновал-цирюльник зашивал бывшему разбойнику культю. После этого, видимо, уже не имея сил терпеть боль, купец выпил опийную настойку и снова забылся.

Глава IV

Священник остался читать молитвы над умирающим, а мы стали готовиться к набегу на логово разбойников. Роланду и Виму из-за ранений пришлось остаться в деревне. К тому же, кто-то должен был охранять купеческое добро, точнее, уже практически наше. Заодно я поручил им по возможности распродать деревенским наши трофеи. Идти решили впятером. Кроме близнецов и Пьера, я захватил Тео. Это, конечно, было довольно жестоко по отношению к нему, учитывая его увечье, но кто бы кроме него нас провёл к бандитским захоронкам? Четыре человека вроде бы немного, но и разбойников в их лагере, по словам Тео, всего пять или шесть. А больше нам никто и не встретится — других банд разбойников в округе нет. Покойный Адольф Железные Зубы не терпел конкурентов на своей территории, и всех «коллег» по ремеслу, если верить Тео, зачищал быстро и безжалостно. Так что сейчас на дорогах должно быть спокойно. Со временем «вакуум», конечно, заполнится, но мы к тому времени давно будем на Ближнем Востоке. Мы забрались на лошадей, усадив в седло Тео и, привязав, чтобы не вывалился, и взяв наших двух вьючных лошадей в поводу, выехали из деревни. Тем же просёлком выехали на римскую дорогу, добрались до места битвы, где распугали лесное зверьё и пернатых, уже устроивших пиршество на трупах разбойников. Здесь заехали в лес и, следуя указаниям Тео, вскоре вышли на едва заметную тропу. Спешившийся Пьер, оглядев местность, подтвердил, что здесь прошёл немаленький отряд. Следопыту виднее… Наверное. Всё же ни я, ни близнецы в отличие от него не провели изрядную часть жизни в лесу.

Ехали по лесным тропам около трёх часов. Наконец Тео поднял руку, и мы остановились.

— Уже рядом, благородный риттер. Дальше надо пешком, а то заметят. Пройти немного вот этим ольшаником, и будет стоянка шайки. Раньше там находился охотничий домик, но его давно забросили. Дом развалился, однако службы ещё стоят — конюшня, сеновал там, Адольф их для себя приспособил.

— А где же разбойники живут? — спросил Пьер, спешиваясь.

— Землянки нарыли там же, — ответил Тео.

Лошадей пришлось привязать, дальше через ольшаник двигались пешими. Для Тео из небольшого дерева с рогулькой сделали что-то вроде костыля. Вскоре вышли к охотничьему домику, точнее к тому, что от него осталось. Тео не соврал, от домика осталась пара стен и несколько лежащих брёвен. Прочее наверно пошло на топливо. А вот конюшня с сеновалом ещё стоят — кто-то даже крышу подновил срубленными жердями и дранкой. И колодец с журавлём стоит. А вокруг и правда выкопаны землянки, крытые жердями и лапником в несколько слоёв, присыпанными землёй. Среди них расхаживали два разбойника, поглядывая на костёр рядом, над которым варилось что-то в котелке.

— Тот что слева — Вернер, из тех людей Адольфа, что он привёл из Тюрингии. — прошептал стоявший рядом Тео. — Другой из новеньких, забыл, как звать. Тоже швайнехунд[12].

В это время появилась рыжеволосая девушка лет двадцати или немного старше, одетая мужской замшевый костюм, с небольшим клинком на перевязи, перебросилась разбойниками несколькими словами, и снова скрылась за конюшней. Увидев её, Тео едва заметно вздрогнул.

— Фрида, любовница Адольфа, — пояснил он, заметив мой взгляд.

Ну, хорошо хоть что не Ева, понимаешь, Браун.

— Та ещё тварь! — покачал головой Тео. — Обожает мучить и убивать. Ручного медведя завела — свирепая зверюга. Девка тоже из родных мест Адольфа, с двенадцати лет с ним спала, Конрад проболтался.

— Он ещё и pedofilom был!.. Жаль, не вышло побольнее убить этого Адольфа!

Нет, я понимаю что в Средневековье ранние браки — обычное явление, вспомнить хоть шекспировскую Джульетту, вернее, её мамашу. Да что там, и в XXI веке девушки приобщаются к сексу по большей части довольно рано. Но ёбушки-воробушки, затащить в койку ребёнка! Какой бы больной на всю голову ни оказалась эта Фрида, Адольф был намного хуже! Понимаю его братцев, вышвырнувших урода из родового графства! Хотя, вопросы морали вряд ли были их основными мотивами.

Но пора браться за дело. Я быстро распределил цели. Пьер из лука тихо и быстро убирает двоих часовых, затем подбираемся к землянке, из которой вьётся дымок, и где, по словам Тео, должны находиться ещё три разбойника. Разбираемся с ними. Пьер с луком контролирует ситуацию — не забываем девку, у которой ещё и какой-то ручной медведь вроде есть. Тео останется в лесу под грабом. В драке от него теперь толку нет, к тому же он должен показать бандитские ухоронки, рисковать им нельзя. Хотел привязать его к дереву, но решил, что с такой ногой он далеко не уйдёт, да и на коня вряд ли сядет. Пьер его по следам отыщет! Так что пусть посмотрит бесплатное представление.

— Работаем!

Сразу после моей команды с тетивы Пьера с почти незаметным для меня разрывом по времени срываются две стрелы. Ну что, наш «эльф» явно недаром с малолетства проводил время в лесу. Один бандит, присевший на пенёк, заваливается на бок с торчащей из правого глаза стрелой.

«Чтоб шкуру не попортить!» — мелькнула в голове идиотская мысль.

Другой, тот самый Вернер, на которого указывал Тео, легко отличимый по багрово-сине-жёлтой котте (гербовые цвета Адольфа, или просто добыча с большой дороги?), удивлённо глядя на камрада, попытался что-то крикнуть, но со стрелой в шее получилось только пробулькать, после чего ноги пытавшегося шагнуть разбойника подкосились, и он, обо что-то запнувшись, рухнул ничком, подёргиваясь в судорогах.

Я и близнецы, не теряя времени, бросаемся к землянке, из которой идёт дымок. На ходу выкатываю мечом из костра крупную головню, отрезаю кусок котты ещё не затихшего бандита, свернув тряпку, хватаю ею пышущее жаром дерево и, быстро добравшись до землянки, швыряю в дымоход в крыше. Топят разбойники по-чёрному.

Из-землянки доносится «Dummkopf!»[13] и ещё какие-то фразы на немецком, наверное, ругательные. Из-за кожаного полога высовывается здоровый черноволосый мужик с нечёсаной башкой, такой же всклоченной бородой с крошками какой-то еды в ней, с свирепым выражением лица и сжатыми огромными кулаками. Взмах мечам — и буйная головушка громилы слетает с плеч, причём к свирепому выражению успевает примешаться недоумение, а всё остальное валится на пороге, фонтанируя кровью и содрогаясь в конвульсиях.

И тут раздаётся истошный женский вопль, в котором я различаю только слово «Алярм!». Ну, это и без перевода понятно. Чёртова девка! Близнецы немедленно бросаются в землянку, наступая прямо на безголовый труп на пороге. Думаю, они без проблем справятся с двумя оставшимися разбойниками, тем более что те, по словам Тео, не совсем здоровы.

А у меня появляются другие заботы, так как опять слышен истошный женский вопль и я разбираю повторённое пару раз «Винни!», после чего ко мне с рёвом бросается здоровенный медведь! Чёртова девка ещё раз! Вот эта вот зверюга о двух метрах в холке — Винни? Неужто тоже попаданка? Так, меч против медведя особо не катит, хватаю пальму. Оно, конечно, на медведя так себе оружие, тут рогатина была бы в тему, да где ж её взять? Хотя, можно было прихватить в деревне, там же все охотники, за серебро рогатину в аренду уступили бы без разговоров. Чёртов Тео, не мог раньше про девку и медведя сказать, валенок деревенский! Я ещё и копьё в деревне оставил, неудобно с ним по лесу шастать. Но теперь было бы хорошо. А с пальмой против любителя мёда — совсем не так хорошо. Я не Немврод, не Великий Белый Охотник и не покойный барон, заказчик Карла, как его, Шарфенштейн вроде. Да и ему охота на мишку вышла боком…

К счастью, пока в моей голове проносились эти мысли, мне на помощь пришёл Пьер, выпустивший в топтыгина одну за другой три стрелы. Ожидаемо попал и, судя по рёву косолапого, тот сильно обиделся. Увы, Пьер стоял под неудобным углом, и его стрелы не нанесли зверю фатальных повреждений, хотя и уменьшили его быстроту и ловкость, попав в переднюю и заднюю лапы. Зато прибавили ярости. Вот медведь уже рядом, оскаленная пасть, с клыков вниз летят клочья пены, рык, от которого я чуть не глохну, бросается на меня.

Выставляю пальму, целясь в сердце, но зверюга взмахивает лапой, и лезвие пальмы попадает в плечо. Новый яростный рёв, не менее яростный удар лапой по древку пальмы! Стальная оковка выдержала, но согнулась, а вот древко с хрустом сломалось, и держится только на железке. Теперь пальмой без ремонта не помашешь! Новые расходы… Если я, конечно, выживу в схватке с этим монстром.

Бросаю пальму и едва успеваю выставить щит, на который обрушивается не менее могучий удар. Да что ж такое, у этого медведя когти стальные, что ли?! Крепкий дуб пробил насквозь, вон как трещины пошли! Хорошо, оковка и здесь держит. Когти вышли с внутренней стороны щита, и мне невольно приходится его выпустить из левой руки, когда медведь дёргает щит на себя, пытаясь освободить лапу.

На моё счастье, медведя отвлёк Пьер, всадивший в него ещё несколько стрел. На этот раз повреждения явно посерьёзнее, но медведь — зверь весьма живучий, толстокожий, с большой жировой прослойкой, и подыхать не торопится. Пользуясь тем, что зверь, наокнец-то стряхнувший с лапы щит, обернулся было к оруженосцу, подхватываю с земли своего «Святого Януария», выхватываю меч, пытаясь разрубить топтыгину глотку. Но медведь опустил башку, и удар приходится по нижней челюсти. Снова рёв, в котором смешались ярость и боль, а дальше метнувшаяся туша сбивает меня с ног, навалившись сверху, заливая кровью и воняя псиной. Едва успеваю закрыть щитом голову и шею. На щит обрушиваются бешеные удары медвежьей лапы. Другой лапой медведь выбивает подставленный меч, а затем пытается порвать меня на сотню маленьких де Лонэ. Если бы не доспехи, ему бы это вполне удалось! Мастер Карл, клянусь, если удастся добраться до Иерусалима, поставлю за вас пудовую свечку в Храме Гроба Господня! И даже не одну! Вот только, кости явно трещат, и вряд ли долго выдержат такое обращение. Я, конечно, научил хроноаборигенов делать гипсовые повязки, но в гипсе в крестовый поход особо не походишь, а отпускать Роланда одного не хочется, пропадёт он там без меня.

Но тут появились близнецы, похоже, успевшие разделаться с разбойниками в землянке. Эрих с ходу рубанул медведя топором, отрубив левую лапу. А Ульрих со всей дури ляпнул его молотом по башке. Судя по хрусту, черепушка зверюги не выдержала соприкосновения с металлом.

Послышался скулящий визг, а следом отчаянный женский крик: «Винни!». Медведь из последних сил рванулся к новым врагам, что позволило мне выкатиться из-под него! И в этот момент левую ногу пронзило, болью. Я увидел торчащий из левой голени арбалетный болт, а неподалёку рыжую Фриду, отбрасывающую арбалет и бросающую в меня ножи. Едва успеваю повернуть голову шлемом в её сторону, прикрыв лицо руками. Один нож сильно звякает о шлем, другой о наруч.

Чёртова девка в третий раз! Едва зрения не лишила! Вместе с жизнью. Но опасность ещё не ушла. Девка бросается ко мне, выхватив узкий остроконечный клинок, похожий на Иглу Арьи Старк, и кинжал, напоминающий стилет, или мизерикорд. А у меня из оружия только дага, которой я тыкал медведя, лишившись меча, да засапожник, который в бою за оружие не сильно катит.

— Живьём! — ору я, заметив, что Пьер повернулся в сторону девки.

Оруженосец успевает поправить прицел, и стрела пробивает рыжей правую руку. Фрида роняет свою «иглу», а в следующее мгновение метко брошенное уверенной рукой Эриха полено встретилось с лобной костью девки, отправив «амазонку» в нирвану… Тем временем Ульрих окончательно размолотил башку медведя, в загривок которого его брат глубоко засадил свой топор.

С бандой Адольфа покончено полностью! Уфф, ну и побоище! Я так не мандражировал с Репейником и Адольфом, как с этой зверюгой! Так, только не сорваться в истерический смех — похоже, адреналиновый откат догоняет… «Где ты, Винни?». Надеюсь, в медвежьем раю, где много малины, овса, мёда и совсем нет неправильных пчёл. Впрочем, как и правильных. Но одно ясно, охота на таких серьёзных зверушек — не моё. И плевать, что благородные без охоты сейчас жить не могут.

А я вот буду оригиналом, и заведу моду на рыбалку. Спиннинг с катушкой сделать и в XII веке реально, хотя и недёшево. Бамбук ближе Африки не найти, заказать его купцам влетит даже не в копеечку, а в безант. Лески сейчас делают из жил домашних и диких животных, но лучше будет из шёлковой нити, как, собственно, делали и в будущие времена, до появления тонкой проволоки и полимеров. Правда, самое близкое место, где можно добыть шёлк — это Византия, и даже там он ну очень дорог. Впрочем, оно и к лучшему. Чем дороже девайс, тем легче его продвинуть как аристократическую забаву. Средневековье — время понтов.

Так, пока в сторону эти мысли, возвращаемся в суровую реальность!

— Эрих, свяжи девку! Да получше, тварь она весьма опасная. И обыщи, на предмет колюще-режущего. Ульрих, приведи этого бездельника Тео! Пьер, сделай одолжение, приведи лошадей.

Раздав ЦУ, сажусь, стиснув зубы. Чёрт, рана на ноге болит.

Эрих быстро связал бессознательную рыжую и, покраснев, обыскивает её. Он что, первый раз девку щупает, что ли? Вытаскивает пару ножей, иглы какие-то здоровые…

Я решил избавиться от сидевшего в ноге болта. Продвинул его вперёд (чёрт, больно-то как), чтобы наконечник высунулся подальше, затем попросил Эриха помочь отломить его. Эх, не догадался захватить ножницы, сделанные в мастерской Карла, и оставшиеся в седельной сумке! К счастью, обошлись и без них. У Эриха не пальцы, а гидрозахваты; обломил наконечник болта так быстро, что я только выматериться успел. Больно же! Хлынула кровь, но я, закатав штанину, перевязался самодельным «индивидуальным пакетом», засунутым за голенище правого сапога. Кость цела, артерия, вена и прочая важная анатомия — тоже, а мясо нарастёт. Конечно, если инфекции не допускать. Но мы и не допустим!

Тем временем Ульрих привёл из леса Тео, с явным облегчением и удовлетворением смотревшего на связанную Фриду и убитого медведя. И тут вдруг я услышал какой-то необычный звук. Ну не должно его быть в логове разбойников! Но он был, и доносился со стороны сарая. Там плакал ребёнок.

Я поднялся на ноги (перевязанная конечность, конечно, болела, но в принципе рана не мешала передвигаться), и мы с Эрихом побрели узнать, в чём дело. Обойдя конюшню, мы обнаружили землянку, пристроенную к её задней стене. Осторожно зайдя туда, мы увидели в тусклом свете масляного светильника сидевших на скамье двух детей — девочку лет четырёх, блондинку с чёрными глазами, и мальчика лет шести-семи, голубоглазого брюнета. На лицах можно было разглядеть некоторое сходство, видимо, они были из одной семьи. Одеты они богато и даже роскошно, сразу было ясно, что дети принадлежат к знатной семье. Девочка плакала, мальчик, как старший, пытался её успокоить. Оба были прикованы за шею цепями, вставленными в клинья с ушком, вбитые в стену.

Ну, твари бандитские, ваше счастье, что вы все сдохли! Хотя девка-то жива. Увидев нас, мальчик испуганно вскрикнул и попытался заслонить собой девочку, а та заплакала ещё громче. Их можно понять, так как видок у нас ещё тот! В кровище, особенно я, с мечами в руках. У Эриха кроме меча его любимый топор, а у меня дага. Щит мой, к сожалению, стараниями покойного Винни пришёл в негодность — медведь отодрал от него немалые куски, хотя оковка уцелела. Опять надо покупать новый или отдавать этот в починку, да ещё на художество тратиться — я на эти щиты денег не напасусь! Ладно, об этом подумаю позже, а пока надо успокоить детей, благо опыт из прежней жизни есть.

— Не бойтесь!

Я убрал меч и дагу в ножны, заговорил спокойным голосом, понятно, на французском, а Эрих, тоже убрав оружие, переводил на немецкий.

— Мы хорошие. Я шевалье Симон де Лонэ, а это мой слуга Эрих. Разбойников мы убили, и сейчас вас освободим.

После этих слов мальчик несколько расслабился, а девочка перестала плакать и с любопытством посмотрела на нас, хоть и прячась за пацана. Всё же детская психика удивительно пластична.

— Благодарю вас, благородный риттер, за спасение меня и моей сестры, — неожиданно на довольно неплохом французском заговорил мальчик, пытаясь держаться с видом светского аристократа, явно копируя манеры взрослых, что, учитывая его возраст и обстоятельства, выглядело довольно забавно. — Наша семья вас щедро наградит!

— Дети, — я присел перед мелкими, пытаясь не замечать боль в раненой ноге, — а вы кто?

— Я — Зигфрид фон Хельфенштейн, — важно представился мальчик. — А это моя сестра Малу, Амалия-Луиза фон Хельфенштейн.

Моя гипотеза о знатном происхождении детишек явно подтвердилась.

— А как зовут ваших папу и маму, и где вы живёте?

— Папу зовут Папа, — пискнула Амалия-Луиза, тоже на французском. — А маму зовут Мама. А живём мы в замке.

М-да, исчерпывающе, ничего не скажешь. С другой стороны, а чего я хотел от четырёхлетней малявки? Много ли её сверстников в XXI веке смогут назвать ФИО родителей и свой адрес?

— Не слушайте её, она ещё глупая, — Зигфрид снисходительно улыбнулся. — Нашего отца зовут граф Эберхард фон Хельфенштейн, а нашу маму — Луиза де Ламарк. Мы живём в замке Хельфенштейн.

Ну вот, хоть какая-то ясность. Заодно имя мамы объясняет знание детишками французского.

— Твоя сестра не такая глупая. Если бы она не плакала, мы бы вас не нашли, и вы, оставшись здесь, умерли бы от голода и жажды, или вас могли съесть звери. Но всё кончилось хорошо, мы вас отвезём домой. Надо только освободить вас от этих цепей. Эрих!

По моему знаку, парень, кивнув, подошёл к Зигфриду, взялся за его цепь, подёргал пару раз, затем, напрягшись, рванул со всех сил и выдернул цепь из стены конюшни. Затем взялся за цепь, которой была прикована Амалия-Луиза, и так же выдернул одним рывком. Дети смотрели на него большими глазами.

— Я их быстро сниму, господин, — Эрих, звякнув цепями, отдал их детям. — Ошейники не на заклёпках, на штифтах. Нужны только инструменты в сумках. Когда лошадей приведут, мы с Ульрихом всё сделаем.

— А вы правда убили всех разбойников? — поинтересовалась Амалия-Луиза.

— Малу, невежливо сомневаться в словах риттера! — одёрнул её брат, хотя, судя по выражению моськи, этот вопрос занимал его ничуть не меньше.

— Разбойников вроде всех, — ответил я. — Кстати, Эрих, а что с теми двумя в землянке?

— Да хорошо всё с ними, господин, — пожал тот плечами. — Ну, то есть для нас хорошо, а для них не очень. Прикончили их мы с Ульрихом.

— Вот видите! — обратился я к детям. — Разбойников всех убили. Осталась, правда, одна разбойница, рыжая такая, но её мы крепко связали.

— Она плохая и злая! — не по-детски нахмурившись, заявила Малу. — Зиги била, а мне сказала, что скормит медведю, если буду плакать.

— Теперь не скормит, — заверил я девочку, невольно погладив её по шелковистым волосам, которым, впрочем, не помешала бы порция шампуня. — Медведя мы тоже убили. А сейчас, дети, пойдёмте отсюда на свежий воздух.

Я взял на руки Малу, Эрих подхватил Зигфрида, и мы вышли из землянки. Ульрих и Тео тем временем оприходовали убитых разбойников, сняв с них всё ценное. Судя по количеству, те что были в землянке, тоже не остались без внимания. К моменту нашего появления рыжая Фрида, на лбу которой красовалась здоровенная шишка от близкого знакомства с поленом, а простреленная рука, избавленная от стрелы, была перевязана, уже пришла в себя и вовсю осыпала ругательствами и проклятиями Ульриха и особенно Тео, которого сочла предателем. Подходя, мы услышали обещания ужасных пыток и казней, которым его подвергнет Адольф, на что Тео с явным удовольствием ответил:

— Твой Адольф, ведьма, уже окочурился от меча герра де Лонэ, со всей своей шайкой, и ты вскоре отправишься следом!

Разговор шёл, понятно, на немецком, но Эрих мне вполголоса переводил. Услышав новость о гибели главаря и по совместительству любовника, подружка атамана аж задохнулась. И тут подошли мы. Я поинтересовался у Ульриха, как дела, на что тот бодро доложил, мол, всё в порядке, убитых разбойников он обобрал, конюшню проверил, найдя там девять лошадей, теперь ждут Пьера с нашими лошадками. Да, везёт нам в последнее время с коняшками, в барышники, что ли, пойти? Судя по тем торгашам в Эсслингене, дело доходное, хе-хе…

Тем временем Фрида переключилась на меня, причём выражалась бабёнка не только на родном языке, но и на ломаном французском. Нет, не попаданка. Немецкую часть её речи я не понимал, кроме самых ходовых слов вроде «шайзе», «швайнехунд» или «ферфлюхтер», но французские ругательства и проклятия были вполне средневековыми. Вот только имя Винни вызывало недоумение, но его рассеял Тео, которого я спросил, с чего бы разбойница назвала так свою зверюгу.

— Имя как имя, благородный риттер, — пожал плечами парень. — Винсент не хуже других прочих. Конрад рассказывал, что она его новорожденным подобрала, сама молоком выкармливала, он её за мать считал.

Теперь ясно отчего девка так заходится, так что трудно даже понять, чья гибель её расстроила больше — Адольфа или медведя. Защитница живой природы, блин, Грета Тунберг недоделанная! Видел я в прежней жизни таких экологически озабоченных, сильно страдавших за зверушек, но с готовностью голосовавших в западных парламентах и правительствах за то, чтобы бомбить людей в неугодных верхушке Запада странах… Хотя, ручной медведь в средние века не такая уж невидаль. Ходили с ними и скоморохи на Руси, и жонглёры в Европе… Малу и особенно Зигфрид переводили восхищённые взгляды с туши убитого Топтыгина на нас и обратно.

Рыжая тем временем продолжала орать. Мне это надоело, и я потребовал, чтобы она не выражалась при детях. Но девка не унималась, и по моему приказу Эрих вставил ей кляп в рот. Тут послышался топот копыт. В глазах разбойницы мелькнули надежда и радость, видимо, она не совсем поверила нашему рассказу, и решила, что шайка Адольфа возвращается. Каким же было её разочарование, когда появился Пьер с лошадьми в поводу! Я сразу достал флягу со спиритусом, и другую, с настойкой прополиса, вместе с перевязочным материалом, и стал обрабатывать свои повреждения.

Прежде всего, матюгнувшись от души, продезинфицировал дырку в ноге, оставленную болтом чёртовой девки, наложив на неё повязку. Затем смазал царапины, оставленные Винни. Хотя доспехи в целом защитили от мишки, но кое где похожие на кривые кинжалы когти протиснулись сквозь кольчугу и дотянулись до моей кожи. А чёрт его знает, что у Потапыча было на когтях — рисковать подцепить инфекции совсем не хочется.

Эрих и Ульрих сразу взялись за инструменты, наконец освободив детей от ошейников. Затем я подарил Малу иглообразный клинок и стилет Фриды, сказав, что девочки должны уметь себя защищать, чтобы не бояться разбойников и других плохих людей. Мелкая обрадовалась, хотя «Игла» была для неё тяжеловата, и показала язык брату, который ей явно завидовал.

Чтобы его успокоить, я объяснил, что подобные клинки подходят девушкам, у которых мало силы, но много ловкости и гибкости, а будущему рыцарю надо учиться работать более серьёзным оружием. Зигфрид важно кивнул, соглашаясь с моими словами, и сообщил, что в отцовском замке его уже два года учат мечу, правда, пока допуская только к деревянным… Значит ему семь. В это время сыновей в дворянских семьях в пять лет забирают с женской половины, начиная учить воинскому ремеслу. После того, как я подарил ему выбитые Эрихом клыки медведя и отрубленные им же когти, заметив, что из них выйдет шикарное охотничье ожерелье, которому обзавидуются все ребята в его замке, да и в соседних тоже, и которое он вполне заслужил храбрым поведением в плену у разбойников, пацан окончательно просияли, и уже сам с гордостью поглядывал на сестру.

На мой вопрос, когда они попали к разбойникам, Зигфрид ответил, что вчера. По его словам, их кто-то оглушил и сунул в мешки. Я потребовал у Тео объяснений, ведь он сказал что барон, который, как я подозревал, причастен к похищению детей, был тут раньше.

— Ну да, последний раз был четыре дня назад, благородный риттер, — кивнул Тео. — А давеча приезжали двое его людей, тоже морды капюшонами закрыли, и переоделись, да лошадей сменить забыли, по ним и узнал. Мешки какие-то привезли в корзинах, что в них, я не знал, издали только видел. Адольф и Конрад сразу те корзины с мешками приняли и унесли, а мне, если честно, не до того было, только и думал, как сбежать отсюда. Теперь вспомнил! Конрад же говорил, Адольфу что барон должен приехать на разговор сегодня, в начале пятой стражи[14]. А ведь это уже скоро, герр де Лонэ!

Я задумался. Причастность загадочного барона к похищению графских детей уже не вызывала сомнений. Привычки опера подталкивали раскрутить это дело. Тем более что барон вряд ли прибудет на стрелку с Адольфом «в силах тяжких». Он, похоже, изрядно шифруется, и правильно делает. Если папа Зиги и Малу, граф Эберхард фон Хельфенштейн узнает, кто похитил его детей, то барону будет очень хреново. Граф в нынешние времена — это не хухры-мухры, взглянуть хоть на нашего Гильома. Имеет право начать войну, тем более по такому серьёзному поводу, и вести её до полного уничтожения противника, если сюзерен, в данном случае герцог Швабский, не помешает. А он точно не помешает, как и его родич кайзер Конрад, даже если бы был дома. Да и вся здешняя знать однозначно будет на стороне графа, пусть даже на словах. Прецедент уж больно нехороший, а дети есть практически у всех.

Так что, сто пудов барон приедет с теми самыми двумя своими людьми. А значит, нам по силам их захватить, если будем действовать неожиданно. А за захваченного барона-похитителя с подручными граф наверняка будет очень благодарен, как и за разбойницу Фриду. Хотя, дело не только в его благодарности, ещё в прежней жизни ненавидел похитителей детей и всегда старался поступать с ними максимально безжалостно, несмотря на грозившие за это объяснения с начальством и прокурорскими.

Я поделился этими мыслями с близнецами и Пьером (без упоминаний своего служебного будущего, само собой), и был ими горячо поддержан. После этого мы дружно взялись за подготовку к приезду барона. Тушу Винни отволокли лошадьми в лес и сбросили в небольшой овражек. Эрих сокрушался, что не получится снять шкуру, уж больно в бою «попортили сгоряча». Но лапы всё же отрубил, пообещав потом зажарить.

Я слышал в прошлой жизни рассказы знакомых охотников, хваливших медвежатину, но сам никогда не пробовал. Однако возражать не стал, предупредив только парня, чтобы обжарил мясо получше. Всякие паразиты и прочая зараза мне не нужны!

Следом за Топтыгиным в овражек отправились и убитые разбойники. Бешено вращавшую глазами и пытавшуюся что-то промычать Фриду спрятали на сеновале. Туда же отвели Зигфрида и Малу, наказав сидеть тихо, чтобы не помешать поимке их похитителей, и оставив их под присмотром Тео. Сюрпризов со стороны бывшего разбойника я не опасался, гнили в нём тоже не чувствовал. Парень хоть и не отличался большим умом, но явно понимал, что находится с нами в одной лодке.

Эрих и Ульрих, переодетые в бандитские тряпки и с трофейными дубинами в своих крепких руках должны были изображать часовых. Я решил закосить под Адольфа, благо рост у нас был примерно одинаковый и по фигуре мы были довольно похожи, особенно если под плащом, а лицо в шлеме не особо разглядишь с опущенным забралом. Вот только бороды у меня нет, но Пьер, проявив новую грань своих талантов, состриг часть шерсти убиенного Винни и, связав нитками, соорудил некое подобие бородки главаря банды. Не стопроцентное сходство, но думаю, со стороны не отличат.

Другая одежда и доспехи? А что, атаман разбойников не может приодеться в награбленное? Да и не дадим мы барону и его людям времени на разглядывание. Над тропой, ведущей к лагерю разбойников, на самой опушке, раскинул ветви высокий граб. Одна, особенно длинная и мощная, протянулась прямо над тропой у выезда на поляну. На другой стороне, ближе к поляне, мощный тис, ветви которого протянулись в обратную сторону. Подтянув туда лошадью бревно из руин охотничьего домика и, отмерив высоту, мы привязали бревно к ветке тиса, подняв и зацепив за ветку граба, замаскировав его листвой, в том числе побегами срезанными с ветвей противоположной стороны. Пьер постарался, перебираясь по деревьям как Тарзан — чувствуется опыт жизни в лесу!

Теперь достаточно перебить верёвку цепляющую бревно за ветку граба (Пьер гарантировал, что сделает всё без проблем охотничьей стрелой-срезнем), и бревно полетит ускоряясь, прямо в спины тем, кто будет ехать по тропе. Кому не хватит, тем добавит Пьер, который в вещах разбойников нашёл несколько кусков свинца, с помощью близнецов сделал из них что-то вроде шариков, затупив наконечники полудюжины стрел, набил на них свинчатки, превратив в «нелетальное оружие». Если такой стрелой прилетит по голове — обморок гарантирован вместе с лёгким, как минимум, сотрясением мозга.

Едва мы успели всё приготовить, как замаскировавшийся среди ветвей граба Пьер условленным весьма аутентичным вороньим карканьем предупредил о приближении гостей. Мы тут же заняли заранее оговорённые места. Ожидание не затянулось. Через пару минут на тропе появились три всадника в серых плащах с отброшенными на спину капюшонами, направлявшиеся в мою сторону.

Дальше всё пошло по плану. Сорвавшимся с тетивы Пьера срезнем перебило верёвку, и бревно, ускоряясь с каждым мгновением, с неотвратимостью молота понеслось сзади к всадникам. Удар — и все трое вылетают из сёдел, перелетев через головы своих лошадей и кувыркаясь по земле! Двое, похоже, без сознания, а третий, не то оказавшись покрепче, не то ушибленный слабее других, пытается подняться на четвереньки, но прилетевшая ему в голову «нелетальная» стрела Пьера со свинчаткой отправляет его в нирвану.

В следующие мгновения мы с близнецами добегаем до поверженных противников и для верности добавляем им дубинками по тыковкам, после чего начинаем быстро вязать заранее приготовленными верёвками, а Пьер, соскользнув с дерева по сброшенной верёвке, стал ловить лошадей. Даже как-то неинтересно вышло, и близко не сравнить с предыдущей эпичной битвой с медведем и его бешеной хозяйкой.

Сорванные плащи с капюшонами позволили рассмотреть лица пленников. Один какой-то невзрачный, рябой, с пегими волосами. Другой повнушительнее, одноглазый, со шрамом через всё лицо и каштановыми волосами. А вот третий, мужик за пятьдесят, с проседью в тёмных волосах, похоже, и есть барон. И конь у него получше, и одежда дороже, и оружие, да и другие двое держались за ним сзади, как положено с господином. Кстати, это именно он пытался подняться на четвереньки, видимо его люди приняли на себя основной удар бревна, ослабив его воздействие на господина. Всех троих близнецы перетаскали к колодцу. Затем мы позвали Тео с детьми.

— Ой! Дядя Берти! — удивлённо воскликнула Малу, подойдя к нам.

— Что ещё за дядя Берти? — заинтересовался я.

— Святой Михаил! — Зигфрид был удивлён не меньше. — Это же дядя нашего папы!

— А как его зовут? — спросил я.

— Барон Бертольд фон Хельфенштейн-Ротенберг, — пояснил мальчик. — Ротенберг — это его замок. Он вассал отца, младший брат нашего деда. Папа и мама говорили, что он наш двоюродный дед, но мы его зовём дядя Берти. А это его люди — Рябой и Одноглазый, их все так зовут, не знаю, как их по имени.

— Он плохой! — уверенно заявила Малу.

Я присел перед девочкой, глядя в её чёрные глаза:

— Почему?

— Он так смотрел на папу, на маму, на Зиги, когда взрослые его не видели… Я боялась.

Малышка снова нахмурилась. Надо же, всё страньше и страньше… Похоже, невольно я влез во внутренние разборки графского семейства. Ну да ладно, это дело побочное, сейчас есть дела поважнее. Мы ведь сюда за кладом приехали, в конце концов!

Барона и его людей перетащили под навес, где был сеновал, завязав рты и привязав к столбам, как до этого и Фриду. Там же поместили и детей, оставив Ульриха для присмотра и охраны. А я, Эрих, Пьер и Тео, прихватив лошадей для перевозки того, что найдём, отправились на поиски. По словам Тео, в подслушанном разговоре Адольфа с Конрадом, последний, в связи с награбленным добром упомянул берёзовую рощу, а такая в окрестностях есть только одна — на небольшом холме и вокруг него. Более точного места он не знал. Но тут надежда была на Пьера и его умения следопыта.

Добравшись до рощи, мы спешились и стали ждать, пока оруженосец осмотрит местность. Проискав около часа, наш следопыт обнаружил место где проходили люди и лошади, тащившие что-то тяжёлое. Как уж он это разглядел, понятия не имею, но мы пошли в указанном направлении, ведя лошадей в поводу.

Пьер привёл нас засохшему сломанному ураганом дереву на склоне холма. От него остался только высокий пень, почти в человеческий рост, с огромными, уходящими в землю узловатыми корнями. Пространство перед ними вроде бы заросло кустарником, но в одном месте ветки были переплетены не совсем естественно. Пьер раздвинул их, и мы увидели серый валун где-то полтора на полтора метра, как раз между двумя мощными корнями.

— Здесь, — следопыт указал на камень. — Точно здесь спрятали, сюда и следы ведут.

Спорить никто не стал. Мы втроём (Тео в работе не участвовал из-за своей ноги) срубили три молодых дерева, сделав из них рычаги и, просунув между корнями и валуном, как следует нажали. Камень медленно отвалился, и мы увидели между корнями вход в пещеру. Войти туда можно было, только согнувшись. Освещая путь прихваченным из лагеря разбойников факелом, я пошёл первым, следом двинулись Эрих и Пьер. Тео остался снаружи, надеюсь, у него хватит ума не сделать какую-либо глупость. Например, завалить вход обратно камне. Сил одному не хватит, да и мы изнутри этот валун вытолкаем наружу, а потом накостыляем Тео так, что мало не покажется.

Пройдя метров десять, мы обнаружили пару бочонков и четыре больших ящика. С большим трудом нам удалось выволочь их наружу. Один бочонок был доверху заполнен серебряными монетами. В другом оказались золотые монеты где-то на треть, а также золотые и серебряные украшения, в основном с драгоценными камнями. В одном из ящиков было дорогое вооружение, тоже разукрашенное камушками. Во втором — роскошные одежды: мужские, женские, церковные, даже детские, расшитые золотом, серебром, самоцветами, но все с прорехами и пятнами засохшей крови. Вот же твари!

В двух последних ящиках мы обнаружили церковные чаши для причастия, вроде бы они называются потирами, дароносицы, лампады, паникадила, подсвечники и прочую церковную утварь, почти всё из золота, меньше серебра, но украшенного драгоценными камнями, жемчугом, слоновой костью, эмалевыми картинками…

— Нечестивцы! — побледнел Тео. — Они же храм ограбили!

— Или монастырь, — кивнул Пьер, перекрестившись, и мы последовали его примеру.

— Если ограбили, то не один, — рассудительно заметил Эрих.

— Да если б я знал, что этот Адольф… Я бы…

Тео даже задохнулся от возмущения.

— Что ты бы? — поинтересовался Пьер.

— Убил бы! — решительно заявил бывший разбойник, и уже не так уверенно добавил:

— Ну, постарался бы точно. Он-то как боец куда лучше был, чего уж там. Да и вышло бы что — потом всё равно бы убили… Но лучше уж так, чем гореть в адском пекле!

— Ладно! — подытожил я этот обмен мнениями. — За свои дела Адольф и его сообщники здесь своё уже получили, а дальше им отвечать уже не перед людьми. Как там было, мы вряд ли узнаем, разве что девку разговорить. Но этим уже не мы заниматься будем. Сейчас надо решить, что делать со всем этим.

Я я обвёл рукой найденные сокровища, понимая, что мы все, в последнее время и так не бедствовавшие, стали враз богачами.

— Вы здесь старший, мессер де Лонэ, и рыцарь к тому же, — отозвался Пьер. — Мой господин велел вас слушаться и доверять во всём. Эрих ваш слуга. Так что как решите — так и будет. Тем более, вся эта удача и богатство пришли по милости Святого Януария, который к вам является. А святые абы к кому являться не будут. Вы человек непростой.

— Верно сказано! — кивнул Эрих.

Блин, так и до канонизации недалеко! Хотя это вроде только с умершими делают? Или до костра за ересь, что более вероятно. Надо будет потом поговорить с парнями, и остудить этот нездоровый фанатизм. Но сейчас речь о другом.

— Что ж, тогда моё решение будет такое… По деньгам. Принимая вас на службу, я и шевалье дю Шатле поклялись разделить смерть наших врагов. Это уже случилось. И правило мародёра остаётся без изменений. Деньги будут поделены поровну между нами шестью, включая близнецов…

— Но герр де Лонэ, — встрял Эрих. — Мы с Ульрихом ведь не благородные и не оруженосцы, а простые слуги.

— Это ненадолго, — я ободряюще хлопнул парня по плечу. — Как только догоним армию, тебя и брата ждёт нобилитация. Вы вполне заслужили, трижды спасая нам жизнь, да и эта добыча завоёвана в том числе и вашей храбростью. Не думаю, что наш сюзерен, граф Гильом де Овернь, откажет нам с Роландом в этом деле, но хорошее подношение от тебя и Ульриха тоже не помешает. Власть имущие благосклонны, когда у них хорошее настроение. Но даже если что-то сложится не так, думаю, кайзер Конрад с герцогом Швабским и графом фон Саарбрюккен не откажутся поблагодарить за очистку их владений от всяких мерзавцев.

Хм, а ведь мы и правда становимся какой-то грозой разбойников. Уже три банды на ноль помножили, включая и речных пиратов. Не думаю, что спасшиеся с подожжённого корабля сумели уйти от правосудия архиепископа Майнцского.

— Что до драгоценностей и дорогого оружия, то мы их можем разделить прямо сейчас, но это будет небезопасно. Их ведь и опознать могут, если не хозяева, то их родственники или друзья. Неизвестно, кому они раньше принадлежали. Ладно если купцам каким-то, а если знатным особам? Тут устанешь доказывать, что ты не верблюд. А потому будет лучше продать их ювелирам в Ульме. Пусть торгаши сами с ними возятся. А деньги поделить.

— Правильно!

— Верно!

— Остаются только церковная утварь и одежды. С первой, думаю, всё понятно. Взять себе — значит разделить с разбойниками грех святотатства. Думаю, лучше всего будет отдать Тео, чтобы он принёс в монастырь в виде вклада. С таким «приданым» его в любую обитель возьмут без вопросов, и все грехи отпустят. Что до одежд, по мне это грязные вещи, кровавые. Полагаю, и их надо отдать Тео, а он передаст их монастырю, в который поступит. Монахи наверняка сумеют их переделать в ризы какие-нибудь, или что-то такое. Думаю, это будет угодно Святому Януарию.

В эти времена народ не особо щепетильный, и дорогие одежды без каких то моральных терзаний снимают с убитых, не говоря о том чтобы взять снятое другими, но мне претит брать эти тряпки.

— Все согласны?

Я взглянул на Пьера и Эриха, которые одобрительно кивнули.

— Герр де Лонэ! — просиявший Тео заговорил срывающимся голосом. — Я… я… я даже не знаю, что и сказать! Верно сказал герр де Лер, непростой вы человек. И из благородных далеко не всякий так поступит. Церкви то многие жертвуют, но от себя. А вы… Я теперь всю жизнь буду молить Господа, Деву Марию, Святого Януария и других святых за вас, герра дю Шатле, герра де Лера с герром ван Арнвейлером, и за Эриха с Ульрихом! Благодаря вам я не только жив остался, но теперь и в жизни устроиться смогу, а ещё и душу свою спас!

С этими словами бывший разбойник со слезами на глазах поклонился.

— Ну, раз всё решили, то нечего здесь задерживаться. Уже вечереет, а нам ещё в Танненберг возвращаться. Эрих, Пьер, помогайте навьючивать всё это добро на лошадей.

Втроём мы управились довольно быстро, после чего поспешили к бывшему логову разбойников. Достигнув остатков охотничьего домика, мы забрали Ульриха с Зигфридом и Малу, а также захваченных Фриду и барона Бертольда с прислужниками. Последних связанными перекинули через лошадиные спины и привязали чтоб не свалились. Детей же посадили в те самые корзины, в которых люди барона привезли их к разбойникам, соединённые ремнями, перекинутыми через лошадиную спину. Затем наш небольшой караван без приключений доехал до римской дороги и выбрался на просёлок, ведущий к деревне, к наступлению темноты. К счастью, прихваченные у разбойников факелы, и особенно таланты нашего следопыта, не дали нам сбиться с пути.

К Танненбергу приехали уже в полной темноте, не считая луны и звёзд, понятно. Народ уже спал. В это время, особенно в деревнях, вообще ложатся как стемнеет. Зато и встают с петухами. Стражи у ворот, опознав нас, после недолгого разговора открыли створки.

Въехав в деревню, мы без задержки проехали к дому священника, где в окнах горел огонь.

Отец Виллебальд, вернувшись с вечерней службы, беседовал с Роландом и Вимом. Здесь мы узнали, что Барзаги умер во время нашего отсутствия. Жаль купца, хотя мы этого ждали. Покойного поместили в церкви, похороны будут завтра.

Мы тем временем быстро перенесли навьюченные на лошадей бочонки и ящики в свои комнаты, пока священник пошёл в дом соседей, позвать пожилую хозяйку, которая подрабатывала у него служанкой и кухаркой. Та, придя, быстро согрела воду, выкупала Зиги и Малу, переодела их в чистые, хотя и простенькие, одёжки своих внуков, пока их одежда будет сохнуть после стирки, затем валившихся с ног детей покормили и уложили спать. Тем временем мы, с согласия священника, заперли Фриду и барона с Рябым и Одноглазым в его погребе и, наскоро перекусив, тоже отправились на боковую.

На следующее утро, пока все спали, я поднялся первым, вытащил из сундука калейдоскопы, увязал в какую-то плотную тряпку, и засунул в один из возов с тканями, чтобы потом «найти», дабы никто не сомневался, что эти вещи из Персии.

Затем, пока малые отсыпались, а священник ушёл служить заутреню и готовить похороны купца, мы быстро обменялись новостями. Роланд и Вим сообщили, что за время нашего отсутствия осмотрели повозки с товаром купца. В одной повозке нашёлся китайский фарфор. Правда ребята не знали, что это такое, но я сразу опознал вещь из деревянного ящика, разделённого на ячейки, набитые соломой — не представляю, чего стоило дотащить эту хрупкую красоту через всю Азию и половину Европы!

В другой находились изделия из стекла, в основном цветного, тоже очень красивые и явно весьма дорогие, но всё же производившие меньше впечатления, во всяком случае на меня. Третья была загружена разными просмолёнными бочонками, залитыми воском. В бочонках мы обнаружили пряности, среди которых, в частности, я узнал чёрный перец, корицу, гвоздику, имбирь, шафран и мускатный орех. Были ещё какие-то полупрозрачные тонкие и хрупкие пластинки, в которых Вим опознал мускатный цвет, по его словам, продающийся вчетверо дороже одноимённого ореха. Здесь же имелось некоторое количество благовоний — ладана и мирры, как пояснил Вим со своим церковным образованием. От него же с удивлением узнал, что и гвоздику сейчас используют в благовониях, а не на кухне. Три оставшиеся повозки были загружены всевозможными восточными тканями, среди которых я опознал только шёлк разных цветов, парчу, атлас, но это и всё. Никогда не был знатоком всяких тряпок, сюда бы Ольгу, вот кто разбирался!

Была ещё какая-то совершенно прозрачная кисея, видел похожую в прошлой жизни, из неё фату для невест делают, кажется называется тюль, хотя не уверен, что это именно она. Одно ясно — любая нынешняя женщина, до королевы и императрицы включительно, отдала бы за эти ткани, как и за фарфор со стеклом, если не душу (с этим сейчас серьёзно), то несколько лет жизни однозначно. А также любые деньги из своего кармана, или кармана того, кто согласится за неё платить — отца там, мужа, или любовника… Интересно, сколько всё это добро может стоить? Ясно, что очень дорого. Жаль только, продавать придётся с изрядным дисконтом. Не знаем мы настоящих цен, а узнавать некогда.

Невольно закралась мысль, на фига мне теперь этот Крестовый поход? Если в него идут за славой и деньгами, то у меня того и другого уже вдосталь. Особенно денег, причём не только в виде монет, но и дорогущих товаров. Только за один бочонок специй в принципе можно не хилый замок на местной Рублевке присмотреть, а за китайский фарфор титулом графа обзавестись. Но не поймут ведь меня мои товарищи, если я скажу, что остаюсь, да и Роланда не брошу, который наверняка решит продолжить путь.

Помимо списка купеческого товара, Вим составил и список трофеев, которые они с Роландом уже начали успешно реализовывать. Деревенские охотно брали лошадей, сбрую, вооружение и прочий нужный в хозяйстве хабар. Денег у них, правда, было мало, и в основном они рассчитывались шкурами разных зверей, чем страшно удивили Роланда и моего оруженосца, знавших о весьма суровых запретах на охоту для простолюдинов. Но оказалось, что жители деревни Танненберг находились на особом положении. Полей у них не имелось, так как им запрещалось расчищать лес под пашню, только небольшие огороды, напоминавшие родные советские шесть соток. Ещё были небольшие луга вокруг озера, где они пасли скотину. Свиней выгоняли в дубовые и ореховые рощи, жрать жёлуди и орехи. Ими же кормили птицу. В лесных озёрах и реках можно было ловить рыбу, но её тут было немного. В основном деревенские кормились с охоты, как в прямом смысле, так и обменивая мясо и шкуры лесных зверушек на зерно и другие нужные им вещи. Это было вроде как их платой за службу егерями. Как говорили в будущем, что охраняешь, с того и имеешь. Так что шкурок лис, зайцев, рысей и прочих меховых зверушек у них накопилось много, и сейчас они их с удовольствием отдавали, особенно за коней и оружие с кольчугами, шлемами и прочим в том же духе. С местной спецификой, верхами куда удобнее охранять леса от разбойников и браконьеров (неуловимость шайки Адольфа местные объясняли в том числе и наличием у разбойников достаточного количества лошадей, обеспечивавших им мобильность), оружие и доспехи тоже помогают выживанию при встрече с недружелюбными людьми и животными. Это я могу подтвердить на своём опыте, в том числе недавнем.

Вим и Роланд рассудили, что в Ульме за трофеи вряд ли дадут больше, чем здесь, а потому незачем заморачиваться с их перевозкой, лучше обменять их на меха, которые мало весят, но продать их можно достаточно выгодно. В общем, обе стороны были довольны друг другом. Как известно, идеал торговли — это когда и покупатель, и продавец уверены, что обдурил один другого. Я полностью одобрил действия моего друга и оруженосца, предложив им продолжать в том же духе. Помимо шкур решено было брать предлагаемые деревенскими мёд диких пчёл в бочонках, более прочных в путешествии, чем горшки. Это не только сладость, но и неплохое средство для заживления ран. Взяли и прополис от тех же пчёл (тоже в медицинских целях), сушёные ягоды (витамины нам понадобятся, цинга в эти времена не знает жалости) и такие же грибы. В моём будущем грибы у европейцев были не очень в ходу, кроме разве что трюфелей с шампиньонами, но их нынешние предки, похоже, более всеядны, а может это здешние лесовики не привыкли пренебрегать дарами леса. Грибы почти ничего не весят, но будут неплохой добавкой в наш походный котёл.

Со своей стороны, Роланд и Вим полностью поддержали моё решение насчёт взятой у разбойников добычи. Вшестером мы стали подсчитывать золотые и серебряные монеты в бочонках. Насчитали триста восемьдесят золотых монет и тысяча триста восемьдесят серебряных. Неслабая сумма, даже разделённая на шесть! И это ещё без ювелирки и пафосного оружия!

Ребята были впечатлены. Ещё бы, таких денег никто из них прежде никто не то что в руках не держал, а даже не видел! Все пятеро смотрели на меня, как на птицу удачи, которую они ухватили за хвост. Святой Януарий, за что мне это?!

— Симон де Лонэ! — торжественно произнёс Роланд. — Раньше я часто высказывал недовольство, когда ты тратил деньги непонятно на что. Клянусь честью рыцаря, что больше никогда не стану этого делать! Теперь я окончательно убедился, что тебя ведёт Святой Януарий. А ещё я приношу обет Богу и всем святым, что если у меня появится феод, я построю в нём каменную церковь в честь Святого Януария и в благодарность за его покровительство!

Приехали! Это значит, и мне придётся каменный костёл строить, когда своя землица появится? А то как-то странно будет выглядеть, ведь это мне перепадают плюшки от «небесного покровителя», а уж через меня окружающим… Ладно, это терпит до окончания похода, в котором ещё неизвестно что может случиться, сейчас речь о другом. Было единодушно (с участием Тео) решено, что местные о кладе Адольфа ничего узнать не должны. И не за такие деньги убивают, а если навалятся всей деревней, то фиг мы отобьёмся, тем более имея половину раненых. В поклаже (благо Ульрих в бандитском лагере предложил замотать её в найденные в землянках шкуры), было трофейное оружие — и точка! Этому не удивятся, мы этого добра и правда набрали много.

После этого мы, кроме оставшегося в доме Тео, отговорившегося раной (думаю, ему было просто неловко, ведь он тоже участвовал в нападении на караван), отправились прощаться с Барзаги. В церкви яблоку упасть негде. Собралась целая деревня любопытных. Всем интересно взглянуть на персидского купца, пусть и умершего. Отец Виллебальд провёл заупокойную службу, в конце произнеся похвальную речь покойному, назвав уроженца далёкой Персии истинным христианином и щедрым благотворителем, который поднёс храму богатые дары, включая полный кошель золота и серебра. Продемонстрировав всем открытый кошель и другие завещанные купцом ценности, священник под всеобщий одобрительный гул сообщил, что часть будет использована на обновление и украшение храма, облегчив заботы общины на этот счёт, а другая, именно половина денег, пойдёт на помощь сиротам, вдовам с маленькими детьми, девицам-бесприданницам, а также тем кто покалечился в стычках с дикими зверями и плохими людьми…

Однако! Неудивительно, что Виллебальд в таком авторитете у деревенских. Побольше бы таких попов! Подобные люди внушают уважение к Церкви. А то всякие Енохи и Гундяевы с Ридигерами попадаются. При всём своём скептицизме не удержался и зааплодировал. Меня почти сразу поддержали наши. Деревенские сначала смотрели с недоумением, но потом тоже принялись бить в ладоши. Интересно, войдут ли аплодисменты в обычай в этой деревне? Пока я их нигде не видел.

Затем я с Пьером и близнецы подняли сколоченный местными ещё накануне гроб, вынесли из церкви и опустили в могилу, вырытую в церковной ограде, деревенские её засыпали и поставили дубовый крест с надписью латинскими буквами: «Iohanan Barzagi. De Urmiya civitas. Persia.A.D.1147».

Отец Виллебальд сказал нам, что скоро закажет каменную плиту с такой же надписью, и я ему поверил. Вполне возможно, могила персидского купца станет деревенской достопримечательностью. После этого все разошлись по домам. Мы тоже вернулись в дом священника, помянули покойного, после чего стали готовиться к доставке Зиги и Малу в отчий дом, точнее замок. Вместе с захваченными преступниками.

После недолгого, но упорного спора сошлись на том, что Роланд и Вим, от которых по причине ещё не заживших ран мало пользы в бою, вместе с добавленным для усиления Ульрихом, останутся в доме священника, охранять наши ценности и деньги. С ними оставался и Тео, к его большому облегчению, так как встречаться с графом по понятным причинам ему совсем не хотелось. На всякий случай Вим записал его показания на пергамент. Мы с Роландом и наши оруженосцы, как благородные, подписали этот «протокол». Надеюсь, этого хватит. Ну а я с Эрихом и Пьером, сгоняю с детишками и пленниками до замка Хельфенштейн, благо он сравнительно недалеко. Да и на окрестных дорогах сейчас безопасно. Разбойников уже нет (или пока нет), хищные звери в это время года на взрослых вооружённых людей не нападут, если самому их не злить.

Барона с его людьми и разбойницу Фриду решили везти в одной из повозок, освободив её от тканей, перенесённых в наши комнаты. При этом я «нашёл» спрятанные в повозке калейдоскопы. Ребята были потрясены «персидскими диковинами», и единодушно согласились что эти вещицы надо поберечь на подарки сильным мира сего.

Преступников тем временем избавили от верёвок, но близнецы заковали их в цепи, прихваченные Ульрихом из лагеря разбойников. Всё же, сын кузнеца не может равнодушно пройти мимо железа! Детей пожалели, и чтобы избавить от этого пыточного орудия на колёсах, местные мастера по моему чертежу сделали для них что-то вроде детских кресел из прошлой жизни, с мягкими подушками из шкур, набитых шерстью. Ремнями они крепились к сёдлам, сидевшие в них дети тоже были пристёгнуты ремнями, страховавшими от выпадения из кресел. Мы усадили в них Зиги и Малу, уже накормленных и переодетых в их одежду, затем на повозку забрался деревенский коренастый веснушчатый парень по имени Готшальк, рекомендованный священником в качестве кучера, другой, по имени Вольф, поджарый и черноволосый, представленный нам Виллебальдом в качестве проводника (обоим за их услуги мы обещали по коню, мечу и кольчуге), запрыгнул вместе со мной, Эрихом и Пьером в седло, и наш небольшой отряд, выехав со двора приходского дома, вскоре покинул деревню.

Деревня, к слову, к этому времени сильно опустела, и виновата в этом была наша шестёрка, плюс Тео. Мы не скрывали, что побывали в лагере разбойников, где нашли похищенных графских детей. Однако на поиски награбленных шайкой Адольфа Железные Зубы сокровищ у нас не было времени, и мы вернулись, прихватив только захваченное у негодяев оружие. Так что теперь почти всё взрослое мужское население Танненберга ломанулось к руинам охотничьего домика на поиски бандитских кладов. Может и впрямь что-то найдут. Тео нам давеча говорил, что разбойники прятали свою долю добычи, как и ценные вещи перед выходом на дело, не доверяя своим дружкам. Но мест он, понятно, не знал, почему мы и не подумали заморачиваться с их поисками, тем более что даже при удаче, находки и близко не смогли бы равняться по ценности с кладом Адольфа. В целом, по словам Тео, подавляющее большинство разбойников свою долю быстро пропивали или тратили на девок в окрестных деревнях. Выпивку они часто покупали у Фриды, которая была в шайке чем-то вроде маркитантки, так что в итоге ценности всё равно попадали в руки Адольфа, в его ухоронку с кладом. В любом случае, будет лучше если деревенские будут искать бандитские клады до нашего возвращения — нам и нашим друзьям так спокойнее.

Кстати, о кладах. В эти времена о них бытуют совершенно дикие представления. В то что цветок папоротника есть универсальное средство нахождения кладов, народ верит безоговорочно (и зачем я в прежней жизни на металлоискатель тратился?). Ещё все убеждены что клады непременно защищены колдовством, и что их нельзя найти без человека сведущего в магии, который должен провести необходимые обряды и произнести волшебные слова (не «спасибо»), чтобы клад дался в руки. Если сделаешь что-то неправильно, либо не успеешь вовремя сказать «Аминь, аминь, рассыпься!» или что-то в этом роде, клад исчезнет и окажется в совсем другом месте. То, что я нашёл клад Адольфа без всего перечисленного, Эрих, Пьер и Тео единодушно приписали покровительству Святого Януария, разрушившему чары. Роланд, Вим и Ульрих с ними согласились. Боюсь, выйдет ещё мне это боком.

Без задержек миновав просёлок, мы выбрались на римскую дорогу и двинулись на север. Я ехал рядом с мелкими и, чтобы детишки не скучали, рассказывал им «Властелина колец» и «Звёздные войны», понятно, адаптированные для средневековой Европы. Например, вместо Эру и Валар Бог и Святые, вместо майяр Гэндальфа и Радагаста — странствующий монах-чудотворец и лесной отшельник, Сидиус стал злым колдуном-чернокнижником, заколдовавшим рыцаря Аникея и погубившим колдовством его жену, принцессу Амидалу, чтобы захватить их детей, Лукаса и Леокадию, которых спасали добрые монахи из монастыря святого Джедая… Понятно, вместо Арды и Далёкой-Далёкой Галактики наша Земля, вместо дроидов — големы, вместо звездолётов просто летучие корабли на волшебстве, вместо разных звёзд и планет неведомые земли и острова.

Про Гарри Поттера рассказывать не рискнул — всё же магия, ведьмы, колдуны, в XII веке такое могут не понять. Вернее, понять, но так, что сам окажешься на костре. Впрочем, и без Джоан Роулинг «мои» истории зашли на ура. Зиги и Малу слушали меня, раскрыв рты, затаив дыхание и глядя на меня огромными анимешными глазами.

Хотя и куда более взрослые Эрих и Пьер от них не отличались. Вольф и Готшальк поглядывали на них не без зависти, догадываясь, что я рассказываю что-то интересное, но что именно — понять не могли, так как рассказывал я, понятно, на французском, которого деревенские парни не знали.

За этими рассказами мы и не заметили, как проехали лес у опушки, догнав купеческий обоз из двух десятков телег, управляемых и сопровождаемых людьми, говорившими на языке, напоминавшем итальянский. Командовал ими рослый, но как говорится, тонкий в кости, молодой парень, лет двадцати двух на вид, с каштановыми кудрями как у Гермионы Грейнджер, одетый в богатый наряд попугайских цветов, но всё же не дворянский.

Когда мы поравнялись с обозом, я решил познакомиться с его начальником. Как я и подумал, кудрявый парень оказался купцом из Генуи, по имени Луиджи Пеллегрини, который со своим товаром направлялся из родного города в Эсслинген, собираясь затем торговать в Рейнской долине. Так как ему тоже было не миновать замка Хельфенштейн, я решил ехать вместе, заведя с молодым купцом разговор. Это была первая самостоятельная торговая поездка Луиджи за пределы родной Италии, и парень очень беспокоился о безопасности своего товара. Я успокоил его, рассказав об уничтожении шайки Адольфа Железные Зубы и о том, что в ближайшее время разбойников на этой дороге можно не опасаться.

Успокоившийся генуэзец разговорился, и поведал немало интересного о городах Италии, а также южной Франции, Каталонии, Далмации, Византии и Святой Земли, включая Константинополь и Иерусалим, где он побывал в прошлом году со своим отцом. Всё это было довольно любопытно, особенно рассказы о Византии и Сирии, через которые должен был пройти наш путь. Я слушал и мотал на ус, стараясь выяснить цены на дорогие восточные ткани, фарфор, стеклянные изделия, пряности и благовония, а также ювелирку. Если с ценами на трофейных лошадей с упряжью мы разбирались благодаря предыдущим покупкам, а с стоимостью оружия, доспехов и прочей воинской снаряги нас консультировали близнецы, прекрасно ориентировавшиеся в этом как сыновья оружейника и ученики старого наёмника, то вот в ценах на всё перечисленную роскошь, найденную в обозе Барзаги и в тайнике Адольфа, я откровенно плавал, как и все ребята.

Луиджи, перестав беспокоиться о разбойниках, охотно выкладывал мне нужную информацию, тем более что благодаря недурным лошадям, качественной экипировке (спасибо мастеру Карлу!) и наличию оруженосца и слуги, тоже весьма неплохо снаряжённых, я производил впечатление вполне состоятельного крота…в смысле рыцаря, так что мой интерес выглядел вполне естественным. В конце концов, я направлялся воевать (и грабить!) в те места, где перечисленные предметы роскоши водились немалом количестве. Луиджи, из которого, похоже, вырастет неплохая акула бизнеса (если дадут дорасти), даже порекомендовал мне адреса контор торгового дома Пеллегрини, принадлежащего его семье, в Константинополе, Антиохии, Триполи, Тире, Бейруте, Сидоне и Акре, где можно по выгодной цене пристроить захваченную добычу. Так как это и правда могло пригодиться, я записал адреса в взятую из сундука покойного Барзаги папирусную тетрадь, карандашом из серебряно-свинцового сплава, купленным в Саарбрюккене у иудея Абрама, заслужив уважительный взгляд Луиджи — грамотностью в это время могут похвастать далеко не все рыцари.

За этими разговорами мы и не заметили как доехали до таможенного поста, где стражники графа фон Хельфенштейна взимали с проезжих и прохожих пошлину в графскую казну, что и составляло львиную долю её доходов, по словам Луиджи, уже проезжавшего здесь несколько лет назад, путешествуя с его отцом. Луиджи пошлину заплатил без разговоров, а когда с тем же требованием стражники обратились ко мне, я напустил на себя вид высокомерного аристократа, заявив что как крестоносец, направляющийся в Святую Землю, волей нашего Святейшего Отца Папы Римского, и согласно указу кайзера Конрада, я освобождён от любых дорожных пошлин и сборов, кроме воротных и мостовых, а так как здесь нет ни городских ворот, ни мостов, то и платить я ничего не должен. И вообще, я еду к их графу Эберхарду фон Хельфенштейну, везу его детей, а также разбойников, которые их похитили.

Всё это я излагал в переводе Пьера и Эриха, наблюдая за лицами стражников, на которых разочарование сменялось интересом с примесью лёгкой паники. Мои слова вызвали невероятное возбуждение, и после короткого разговора с подчинёнными, начальник таможни, представившийся Петером Штайнером, рыжеватый мужик лет тридцати пяти, с хитрым взглядом, и прямо-таки лоснившийся от благополучия (что на такой должности неудивительно), решил ехать вместе со мной в замок Хельфенштейн. Уж не знаю зачем ему это понадобилось, наверно, решил заработать плюс к репутации у графа, примазавшись к радостному событию в графском семействе. Но возражать не стал. Пусть едет — быстрее объяснит другим графским людям, что к чему.

Попрощавшись с Луиджи, который торопился в Эсслинген, чтобы застать ярмарочное время, мы направились к замку Хельфенштейн, до которого оказалось недалеко. Замок возвышался над крупным селением Гизелинген — так назвал его Штайнер. Собственно, деревней или селом этот населённый пункт назвать было уже нельзя. По понятиям XXI века тут скорее подошло бы название посёлок городского типа, на средневековый лад, конечно. До города, даже небольшого, Гизелинген пока не дотягивал, но, судя по тому, что стоял он на бойком месте, повышение статуса должно было произойти ещё в этом веке, или, максимум, в следующем. Материальное благополучие хозяев этих мест отражалось и на замке. Он смотрелся ничуть не менее грозно чем замок кайзера в Эсслингене, явно превосходя памятную резиденцию графа фон Саарбрюккен, и при этом отличался претензией на некоторую роскошь и даже архитектурное изящество. Было видно, что здешние владетели денежных затруднений не испытывают.

Над донжоном замка развевалось графское знамя с гербом рода фон Хельфенштейн — идущим по золотых холмам на красном поле серым слоном, что довольно необычно для европейской геральдики. О слонах в нынешней Европе огромное большинство народа и не слышало, не то чтобы видеть. Меня, впрочем, слоник не сильно удивил. Ещё в пути Зигфрид не без гордости сообщил что род графов фон Хельфенштейн происходит «от римской крови», что основатель их рода служил офицером в V Галльском Легионе великого кайзера Юлиуса, то есть Юлия Цезаря, с которым завоевал эти места, получив здесь землю и взяв в качестве герба знак Легиона, пожалованный легионерам кайзером за отличие в боях. Всё это, по словам пацана, он узнал из уроков брата Ансельма, учёного монаха, служившего в замковой церкви и занимавшегося графским архивом, а также обучавшего графского наследника чтению, письму, счёту, языкам, и до кучи — генеалогии и геральдике, без знания которых не пустят участвовать в турнирах и прочих подобных развлечениях.

Подъёмный мост был опущен, и в раскрытые ворота замка въезжали крестьянские телеги гружёные мешками, корзинами, свиными и говяжьими тушами и птицей. Видимо, местные пейзане доставили оброк своему графу. Повинуясь зычному окрику Штайнера крестьяне свернули в сторону, давая дорогу, и после того как наш сопровождающий обменялся несколькими словами с стражниками в воротах, мы беспрепятственно въехали в замок. Здесь Штайнер быстро куда-то убежал, попросив немного подождать, а мы остались, ловя на себе любопытные взгляды стражников и слуг, столпившихся вокруг, приветствуя Зиги и Малу, которых мы с Пьером и Эрихом сняли наконец с их «детских кресел», опустив на внутренний двор отчего замка.

Ждать нам пришлось недолго. Вскоре во дворе, в сопровождении сияющего Штайнера (видимо, принесшего хорошие новости гонца по обычаю щедро наградили), появились с десяток людей, из которых двое выделялись хозяйской манерой держаться, уверенным и каким-то повелительным видом. Впрочем, без признаков заносчивости и высокомерия, а скорее с некоей достойной «простотой», отличающей истинных аристократов в дохренища каком поколении. Чёрт, глядя на родителей Зиги и Малу (а это явно были они), начинаешь верить в рассказы про римских предков тысячелетней давности! Граф Эберхард был высоким, крепким мужчиной лет около сорока, с правильными, хотя и резковатыми чертами лица, с чёрными волосами до плеч и уверенным взглядом серых глаз. Мне он напомнил виденный когда-то портрет Чезаре Борджиа, только в несколько более брутальном варианте. Пленный барон был очень на него похож, разве что смотрелся как состаренная и потрёпанная копия. Одет граф был в красную робу, замшевые штаны, с широким украшенным серебряными бляхами поясом, на котором висели меч и кинжал в дорогих ножных, на ногах хозяин замка носил что-то вроде полусапог. При ходьбе он опирался на некое подобие посоха, только богато украшенного.

Как рассказал нам ещё в дороге Штайнер, пару месяцев назад, на охоте, граф Эберхард нарвался на здоровенного кабана, крайне недовольного тем что какие-то двуногие вздумали закусить им самим и его свинским семейством. Для графа это едва не кончилось тем же, чем для Роберта Баратеона в «Игре престолов». Опасно в эти времена быть графом! К счастью, верные дружинники вовремя подоспели на помощь своему господину и отвлекли невоспитанного свинтуса, сделав из него рубец по-швабенвальдски. Но ещё до того, как это произошло, злобный Пятачок, сломав графскую рогатину, успел изрядно помять поверженного владетеля Хельфенштейна. Если бы не кольчуга, надетая графом по настоянию супруги, у которой было нехорошее предчувствие, дело кончилось бы совсем плохо. Но и так поломанные кости пришлось лечить в лубках, так что на ноги граф поднялся всего с неделю назад, и хотя явно шёл на поправку, передвигался ещё с некоторым трудом, почему и не пошёл в Святую Землю с кайзером, хотя очень хотел и активно готовился к походу до злополучной охоты.

Графиня Луиза оказалась невероятно красивой женщиной лет двадцати пяти на вид. Думаю, и в XXI веке она без проблем выиграла бы любой мировой конкурс красоты. Идеальное лицо, огромные глаза глубокого синего цвета, золотистые волосы, заплетённые в пышные косы, уложенные в причёску, накрытую по обычаю накидкой из какой-то полупрозрачной ткани… Женщин с непокрытыми волосами в эти времена вообще не встретишь, если только это не жрицы Афродиты, показывающие товар лицом, или совсем мелкие девчонки вроде той же Малу, которые ещё не доросли до таких условностей — все прочие стараются накинуть что-то на голову. Стройная шея, осиная, несмотря на двукратные роды, талия, перехваченная расшитым серебряными узорами пояском с висящим на нём кошелём (тоже с богатой вышивкой, но золотой). Фигурка хоть и скрытая зелёным платьем до полу и без декольте, но явно более чем недурная. Да уж, если Малу пойдёт в маму (а судя по девочке, так и будет), лет через десять парни начнут укладываться у её ног в штабеля, а рыцари будут превращать друг дружку в металлолом на турнирах ради одного её благосклонного взгляда.

Впрочем, им вряд ли что светит, так как, по словам Зиги, у его сестры уже есть жених. Некий Людвиг фон Шпитценберг, сын и наследник графа Рудольфа фон Шпитценберга, владельца одноименного замка недалеко от Хельфенштейна. Ну а что, для Средневековья это вовсе не редкость, во всяком случае в богатых и знатных семьях. Брак тут не личное дело двоих, а вопрос касающейся всей семьи, и выгодная сделка, помогающая наладить отношения, заключить союз, или поиметь ещё какие-то плюшки. Так что помолвки часто заключают ещё в колыбели, а и с браками стараются не тянуть, причём мнение будущих супругов на этот счёт всех остальных интересует в последнюю очередь. И хорошо ещё, если решают родители, которые чаще всего любят своих отпрысков и которых ещё возможно уговорить. А если это будет опекун? Малознакомый человек из дальней родни, или вообще сюзерен, в случае с аристократами.

Читал я в прошлой жизни про одного английского короля, вот только запамятовал его имя — не то Джон Безземельный, не то ещё какой-то подобный неудачник. Согласно закону, он стал опекуном богатой несовершеннолетней наследницы-сироты — девятилетней девочки по имени леди Грейс. Королю были очень нужны деньги, и он согласился выдать Грейс, точнее продать замуж за одного из своих приближённых, готового внести крупную сумму наличными в королевскую казну, чтобы получить руку наследницы вместе с приданым. Примас Англии, архиепископ Кентерберийский, запретил венчать Грейс, ссылаясь на нарушение церковных законов, и в Риме его полностью поддержали. Но королю очень нужны были деньги, так что он наплевал и на Примаса, и на Рим, и приказал обвенчать пару своему духовнику, который не посмел отказать коронованной особе.

Скандал вышел знатный! Покладистый духовник за свою любезность лишился сана и был отлучён от Церкви, королю Папа и Примас тоже грозили отлучением если он не покается (что король и сделал — правда приложив к покаянной голове неплохой кусок земли в солнечной Гаскони, пожертвованный Риму). Но дело было сделано — Грейс уже оказалась в доме своего мужа, а деньги в королевской кубышке.

Впрочем, через два с небольшим года муж Грейс помер — не иначе Бог покарал педофила, если, конечно, он протянул руки не только к приданому девочки — и юная леди, которой едва стукнуло двенадцать, как несовершеннолетняя, снова оказалась под опекой короля, решившего провернуть удачную сделку с продажей замуж, с ещё одним своим приближённым, содрав с того ещё больше денег. Ведь и Грейс стала богаче, получив помимо своего приданого немалую часть состояния своего мужа в качестве «вдовьей доли». На этот раз уже ни один священник в Англии ни за какие коврижки не соглашался венчать Грейс с новым мужем — урок с бывшим духовником короля запомнился хорошо. Но король нашёл какого-то иностранного монаха, находившегося в Англии проездом, и как-то убедил того совершить бракосочетание. Какие санкции получил этот монах от своего церковного начальства, и как король объяснялся с Церковью, история умалчивает. Но известно, что и этот муж умер через три года, а король, опять став опекуном пятнадцатилетней Грейс, решил в третий раз продать её руку (о сердце речь явно не шла) очередному приближённому, взяв с того больше чем с двух предыдущих. Наверное, потому что невеста стала ещё богаче, унаследовав вторую «вдовью долю», а может и от того, что Грейс росла и хорошела.

Пятнадцать лет в Средневековье считаются нормальным возрастом для замужества, так что против третьего брака юной вдовы Церковь не возражала, и Грейс быстренько отправилась под венец, а деньги её очередного супруга — в лапки предприимчивого монарха. Новый муж отличался лошадиным здоровьем (возможно к сожалению короля, похоже, вошедшего во вкус), зверским характером, прожил долго, и жизнь с ним бедняжке Грейс явно мёдом не казалась. Остаётся только надеяться, что у Малу с этим Людвигом сложится удачнее, примерно, как у её родителей, которые, судя по их взглядам на своих половин, явно любят друг друга. С графом и графиней было ещё несколько довольно хорошо одетых мужчин и женщин, видимо приближённые, а также немолодой монах в тёмной сутане, возможно, тот самый учитель Зиги.

Мелкие, увидев папу с мамой, с громким визгом бросились к ним и буквально повисли на родителях. Ну а дальше сопли, вопли, обнимашки, поцелуи, расспросы старших, и сбивчивые, взахлёб, попытки младших рассказать о своих приключениях, с маханием руками в нашу сторону. В общем, всё ожидаемо, когда в такой ситуации встречаются родители со своими чадами.

Наконец, после нашего представления графской чете, слегка успокоившихся детей графиня и другие женщины увели в замок, заявив, что Зиги и Малу должны привести себя в порядок с дороги, а мы остались с графом.

— Герр де Лонэ, герр де Лер, мастер Эрих, — оглядев нас, заговорил владетель Хельфенштейна на неплохом французском, видимо выученном с помощью жены, а может и раньше, при многоязычном дворе кайзера. — Я и моя супруга очень благодарны вам за спасение наших детей. Род Хельфенштейн перед вами в вечном долгу, как и перед отсутствующими из-за ранений вашим герром дю Шатле с его слугой Ульрихом, и вашим оруженосцем герром ван Арнвейлером. Здесь вы все можете рассчитывать на любую помощь, если она не идёт вразрез с клятвами верности моему сюзерену — герцогу Швабскому, и нашему Кайзеру. О нарушении законов чести не говорю — уверен, никому из вас это не придёт в голову.

После этих слов суровое лицо графа смягчилось, сквозь железную маску средневекового феодала проглянули человеческие чувства.

— На наш дом последнее время сыпятся несчастья. Сначала этот кабан, чтоб его душу в аду зажарили! Потом Зиги и Малу пропали. Луиза чуть с ума не сошла от беспокойства, а и я места себе не находил. Ещё и поисками сам заняться не мог. Слава Богу, пославшему вас! Дети сказали, что у вас схваченные разбойники, и с ними мой дядюшка, барон Бертольд… Поверить не могу, что и он во всём этом замешан! — граф резко помрачнел.

— Ваша Светлость, разбойница у нас только одна, — я изобразил почтительный наклон головы в сторону графа. — Некая Рыжая Фрида, любовница убитого главаря шайки Адольфа Железные Зубы. Есть ещё двое слуг вашего дядюшки и, собственно, он сам, мы их захватили, когда они заявились в разбойничье логово.

— Наслышан я про Адольфа и эту Фриду, — мрачно усмехнулся граф. — Говорят, та ещё тварь! Герцог давно уже приказал поймать эту шайку, я и другие вассалы не раз на них охотились, но разбойники ускользали, как вода из корзины. Видно, предупреждал кто-то. Ничего, теперь узнаем, что и как. И для вас я не светлость, а просто граф. С вашего позволения, герр де Лонэ, я их заберу?

— Они ваши, граф, — развёл я руками, — к вам и везли.

По знаку графа закованных в цепи барона с слугами и сверкавшую здоровенной шишкой на лбу разбойницу, стражники вытащили из повозки.

— Знакомые лица, — с недоброй усмешкой кивнул граф, — кроме рыжей. Ну что же, даму надо пропустить вперёд.

Фон Хельфенштейн перешёл на местное наречие, и Пьер стал переводить:

— Отведите её в темницу и заприте получше. Потом допросим. Надо выяснить всё о шайке Адольфа и их злодействах.

— Ничего я тебе не скажу, свинская собака! — выкрикнула Фрида тоже по-немецки, после чего прибавила на том же языке ещё что-то, видимо настолько нецензурное, что стражники заулыбались, и даже на мрачных физиономиях барона и его слуг мелькнули ухмылки, а покрасневшие Пьер и Эрих затруднились с переводом. Только граф остался невозмутим.

— Скажешь, никуда не денешься, — прищурился граф. — Мой палач, Буркхард, настоящий волшебник, великий Мастер. У него любой все грехи вспоминает, ещё не было случая, чтобы кто-то запирался больше суток. Ему бы в аббаты пойти, цены бы такому исповеднику не было. А с другой стороны, как бы я тогда без него обходился?

По знаку хозяина замка стражники поволокли в темницу упирающуюся девку, сыпавшую ругательствами и угрозами, в основном на немецком, но один раз, оглянувшись, выкрикнула на ломаном французском:

— Я всё равно сбегу! И убью вас всех, проклятые французы!

Интересно, кого она имеет в виду под словом «всех»? Строго говоря, французы в этом деле только мы с Роландом. Эрих и Ульрих являются уроженцами Германии, хоть и от франкоязычного отца, а Пьер и Вим — Бельгии. Не то чтобы угрозы Рыжей Фриды меня сильно напугали, но история Миледи показывает, что и недооценивать таких опасно, если не для самого себя то для близких.

— Граф, — обратился я к фон Хельфенштейну, — а ведь с Рыжей и правда станется сбежать. Например, соблазнив кого-то из тюремщиков. Внешность ей позволяет. Нам, конечно, её угрозы не страшны, мы вполне способны за себя постоять. Но девка может захотеть отомстить не только нам. А у вас жена и маленькие дети, над которыми эта тварь уже издевалась. Решать, конечно вам, но по мне, девку стоит покрепче приковать в темнице, держать при ней сразу несколько стражников, чтобы следили друг за другом, а заходить к ней в камеру с едой и по другим надобностям лучше позволять только женщине поздоровее, и не замеченной в наклонностях к особам того же пола. И после того как вызнаете у неё всё — не тянуть с казнью. Сразу вздёрнуть или голову с плеч. Так спокойнее будет.

— О, не беспокойтесь, герр де Лонэ, — кивнул граф. — Всё так и сделаем. Буркхард своё дело знает, у него ещё никто не сбегали девка не станет первой, кому это удастся.

После этого, по команде графа, стражники увели в темницу Рябого и Одноглазого, Эрих повёл наших лошадей на конюшню, а мы с Пьером, по просьбе хозяина замка, отвели барона в небольшое помещение рядом с донжоном. Граф сел на короткую скамью и недобро глянул на родственника:

— Ну что же, дядюшка Берти, теперь поговорим.

Барон бросил на племянника такой взгляд, что, будь это турболазер из «Звёздных Войн», точно прожёг бы насквозь целый Звёздный Разрушитель.

— Не о чем нам говорить! Тем более пока ты позволяешь этим… держать меня в цепях.

— А вот это решать мне! — в голосе графа зазвенел металл. — Ты не в том положении, чтобы ставить условия. Буркхард вытащит из девки и твоих людей всё что они знают, и даже то, о чём только догадываются, и когда после этого тебя будут судить вассалы, не думаю, что кто-то скажет хоть слово в твою защиту.

— Твои вассалы, — Бертольд язвительно усмехнулся. — Я могу искать суда и выше.

— Можешь, — согласился граф. — Но не думаю, что в курии герцогства или в Имперской камере[15] приговор будет другим. Как только там узнают, чем ты занимался с этим Адольфом, ничто на свете не спасёт тебя от позорной казни.

— С каких это пор слов простолюдинов достаточно, чтобы казнить знатного человека? — барон скроил высокомерное выражение лица.

А неплохо он держится, или просто в этом времени народ такой толстокожий, пообвыклись среди «нормального уровня средневекового зверства», как выражался незабвенный дон Румата Эсторский. А ведь я сейчас и сам напоминаю Румату, только без техники, коллег прогрессоров, связи с Центром. И без интеллигентских заморочек по вопросу выпиливания тех, кто это заслужил. Уже небольшое личное кладбище образовалось.

— С тех самых, как слова простолюдинов будут подкреплены свидетельством двух благородных, — усмехнулся граф. — Надеюсь, герр де Лонэ и герр де Лер не откажут сообщить суду всё что знают об этом деле?

Эберхард вопросительно взглянул на нас.

— Не откажем, — переглянувшись, ответили мы с Пьером в один голос.

Не то чтобы всё, конечно. О кладе разбойников лучше помолчать. Чёрт их знает, эти средневековые законы, особенно немецкие. Вдруг местные власти захотят свою долю? Или вообще всё хапнуть себе, как тот же Трулль ухоронки Репейника и его бандитов? Ещё поди знай, на чьей земле всё это происходило… Дорога через лес вроде находится в владениях кайзера, а логово разбойников и берёзовая роща кому принадлежат? Тоже кайзеру? Или герцогу Швабскому? Или ещё кому? Нет, на фиг, об экспроприации экспроприаторов никому ни слова. Я не кум Тыква, и не хочу всю жизнь собирать по кирпичику на постройку конуры. Мне нужен такой «домик в деревне», в смысле замок, где я смогу комфортно и безопасно жить с Беатрис и нашими будущими детьми. А это дорогое удовольствие, чувствительное для бюджета, как говорили в одной рекламе девяностых. Спасибо генуэзцу Луиджи, оказавшемуся кладезем информации по здешним ценам. Постройка обычной башни без всяких наворотов, обойдётся мне где-то под двести кг серебра. Замок, причём самый типовой, что называется, и близко не стоящий не только со здешним, но и с Саарбрюккенским (Барбаросса бы им быстрее занялся!) — раз в двадцать дороже! Так что деньги мне ещё понадобятся.

Жаба громко и жалобно квакнула при воспоминании о церковных ценностях и дорогих одеждах, которые предстоит сдать в монастырь вместе с Тео. Молчи, земноводное! Знаю, что жалко, но так НАДО! Этот дар даст мне жирный такой плюс к репутации с церковниками. Вряд ли после такого найдётся какой-то Енох, который решится сомневаться в благочестии Симона де Лонэ, во всяком случае вслух.

— Ладно, ваша взяла, — процедил сникший барон. — Чего ты хочешь?

— Хочу узнать, зачем тебе всё это понадобилось?

— Да надоело всё! — Бертольд усмехнулся, глядя на графа. — И быть твоим вассалом, и жить здесь. И вся семейка наша надоела. И ты, племянничек, и твоя благочестивая жёнушка, и ваши сопляки. А ещё раньше братец Эберхард с супругой, родители твои. В общем, решил я в Баварию податься, искать милостей у Вельфов. Но без денег там делать нечего. Баронство я собирался заложить ростовщикам из Ульма и Эсслингена, посмеялся бы потом, глядя, как ты будешь выцарапывать его у этих простолюдинов. Ты хоть и богат, но и для тебя такая сумма не шутки. Однако, с одного баронства нормально не устроишься. Я же не какая-то дворянская мелкота, или безземельный рыцарь-бродяга, человеку моего происхождения надо намного больше.

— Ты и так не бедствовал, — заметил граф. — У большинства моих вассалов и этого нет.

— Я — не большинство! — высокомерно заявил барон. — Сложись всё чуть иначе, и этот замок с графством были бы мои. Братец Эберхард помер поздновато. Если бы на пару лет раньше, я бы по закону унаследовал тут всё. Или рановато. Протяни он ещё лет пять, я бы оброс связями среди вассалов и при герцогском дворе, и без труда стал бы регентом при наследнике-сопляке. А там — как Бог решит. Мало ли молодых придурков болтаются по охотам, турнирам, войнам, и гибнут по своей глупости? Вон, кабанчик тебя помял. А мог бы с таким встретиться лет двадцать назад и без кольчуги. Распорол вепрь молодого графа — такое горе. Но на всё воля Божья. А новым графом стал бы его дядя, который и так всем правил. Никто бы разницы не заметил.

— Ну и тварь же ты, дядюшка! — не выдержал граф.

— А чего это я тварь? — деланно удивился Бертольд. — Я бы тебе дал полную свободу. Ни в чём бы тебя не ограничивал, о таком опекуне все мечтают. А если бы ты сам сломал себе шею, при чём тут я? Вот только не вышло. Братец был хитрой скотиной, вассалов держал крепко, не давал им со мной общаться. Да и у меня по молодости много дури в голове было. Девки, гулянки… Эберхард не скупился, это да. А когда его схоронили, не было времени всё наверстать. Кто для вассалов и герцога был шестнадцатилетний сопляк? Правильно, никто. Вот твоя мамочка и подхватила вожжи, безутешная вдовица. Никто и не пикнул. А бодаться без поддержки с её лотарингской роднёй — я и в молодости таким дураком не был.

— Поэтому ты её ненавидел? — мрачно спросил граф.

Бертольд раздражённо сверкнул глазами:

— Да что ты знаешь?! Я, когда на свадьбе её увидел, влюбился впервые в жизни. И тогда же понял, что ненавижу братца. Вот почему ему всё? Замок, графство, уважение сюзерена и соседей, слава, почёт, самая красивая женщина! Чем он лучше или умнее меня? Он лишь родился раньше, только и всего! Когда Эберхард сыграл в ящик, я предложил Жозефине стать моей женой. А что? Мало ли младших братьев женятся на вдовах старших? И то, что она была старше на три года, ничего не значило — невелика разница, такое бывает сплошь да рядом. Поклялся всю жизнь носить её на руках, не смотреть на других женщин, вырастить её сына как своего. И я бы всё это сделал! А она… Она посмеялась надо мной!

Барон, сжав кулаки, с ненавистью засопел.

— Сказала, что не стала бы иметь со мной дела, даже если в мире не останется других мужчин! Никогда её не прощу! Я бы ещё понял, если бы она была недотрогой. Бывают такие, чистые монашки, только кельи не хватает. Но это точно не о твоей матушке. На её вдовьем ложе за два с лишним десятка лет кто только не побывал. Ладно бы крутила любовь с приличными людьми, графами или баронами, как некоторые знатные вдовушки в герцогстве. А то смотреть было противно — рыцарская шмоль-голь перекатная, оруженосцы, даже министериалы! В эту гавань все флаги заходили. Хотя, все красавчики, тут не поспоришь. Помнится, раза три… нет, четыре, Жозефине вдруг начинали нравиться свободные платья, потом она на несколько месяцев запиралась в своих покоях, «проводя время в молитвах», и допускала к себе только пару доверенных слуг. Да хоть твой верный пёс Эвальд, кого-то он мне напоминает, и глаза такие же зелёные. Кстати, всегда хотел узнать, сколько получили от щедрот вдовствующей графини фон Хельфенштейн её… ммм… «воспитанницы», сумевшие, несмотря на туманное происхождение, захомутать отпрысков трёх почтенных дворянских семейств?

— Дядя Берррти! — буквально зарычал граф, побледнев от сдерживаемого бешенства. — Придержи язык! Твоя голова и так на нитке держится!

Боже ты мой, какие страсти бушуют в глухой немецкой провинции! Шекспира бы нашего, Вильяма, сюда… Или скорее Шиллера, учитывая немецкоязычную среду. Ведь полный набор: комплекс младшего брата, чёрная зависть, неудовлетворённое честолюбие, безответная первая любовь, оскорблённое мужское самолюбие… Добрый дедушка Фрейд, где ты?! В Вене, через семь с половиной веков. А жаль, ты бы тут оказался очень кстати!

— Ты ещё скажи, что это неправда.

Барон не отвёл взгляд, но язвительно ухмыляться перестал.

— Не скажу, — немного помолчав, ответил граф, взяв себя в руки. — Но думаю, герр де Лонэ и герр де Лер не интересуются нашими семейными делами. И тебе лучше о них помолчать. Матушка умерла, а как она жила после смерти отца, никого, кроме неё и её исповедника не касалось. В конце концов она была взрослой, свободной женщиной, вдовой, приличий не нарушала, люди её уважали, а прочее — не наше дело, и трепаться тут незачем!

— Как скажешь, — с напускным равнодушием пожал плечами барон. — Мне тоже не доставляет удовольствия это вспоминать. Я хоть и не простил «любимую невестку», но всё равно тянуло быть с ней рядом, видеть её. Прямо болезнь какая-то. Чего мне тогда стоило сдерживаться! Сколько раз думал, что всё, не выдержу — схвачу её и возьму силой прямо в замке, на столе или на полу, пусть потом хоть казнят! Плевать — зато Жозефина была бы моей! Или поженят, женщине после такого одна дорога — под венец с тем, кто ею овладел, и она это, похоже чувствовала. Недаром со мной виделась только в присутствии толпы стражников. И женить старалась побыстрее. Только и радости было, вызвать такого её любимчика после отставки, а порубить в фарш! Эх, как же она бесилась, до сих пор приятно вспомнить! А больше-то и вспоминать не о чем. Не про то же, как был годами на побегушках у неё, а потом у тебя.

— Тебя за это щедро наградили, барон фон Ротенфельд, — граф смотрел на дядюшку с нескрываемым отвращением. — Титул, замок, земли, выгодный брак…

— Да уж, щедро! — скривился барон. — Намалевали на гербе баронскую корону, тоже мне радость! Баннер пожаловали[16]. Мне не пятнадцать, чтобы красоваться с этими финтифлюшками. Дали старую развалюху и два десятка населённых оборванцами деревень. Тоже мне, выгодный брак… Да, Агнес была достойной женщиной, мне с ней было хорошо, и приданое она принесла изрядное. Но наследника так и не родила — одни девки!

— Эти претензии к Всевышнему, дядюшка, не ко мне. — граф впервые улыбнулся.

— Тебе легко скалиться, твоя-то сына всё же родила!

— Вернёмся к делу, — граф не стал реагировать на слова Бертольда. — Когда ты связался с шайкой Адольфа?

— Три года назад. Решил, что сотня отборных подонков так или иначе пригодится. Предупреждал их об облавах и ловушках, давал прятаться на моей земле, пережидая опасное время, благо чащоб там хватает. Адольф не трогал тех, на кого я указывал, ну и отстёгивал долю малую.

— Не думал я, что ты настолько забудешь о чести, чтобы пойти на такое! — не удержался граф. — Хотя, где ты и где честь?.. Ладно, ты мне лучше скажи, зачем украл Малу и Зиги? Как тебе это удалось? И что ты собирался с ними делать?

— Убивать мальчишку и девчонку я не собирался, — усмехнулся Бертольд. — Я всё же не царь Ирод. Да и смысла не было. Луиза ещё молодая, новых бы тебе нарожала. Думал провернуть всё это, когда ты уйдёшь с Кайзером в Сирию, твоя супруга за спасение детей на всё бы пошла. Но ты под кабана угодил. Хотя, так тоже было неплохо. Луиза день и ночь от тебя не отходила, детей подзабросила. Слуги недоглядели, а детишки-сопляки народ любопытный. Заманить их в безлюдное место было нетрудно, а там мешки на голову — и к Адольфу в лес. А для чего? Из-за денег, понятно! Ради своих отпрысков ты бы скупиться не стал. И выкуп бы доставил я — большую часть в свой кошель, ясно. А с Адольфом мы договорились. Он решил развязаться с разбоем и исчезнуть из Германии с награбленным, но делится со своими не хотел. Вот и условились что большую часть его разбойников я перережу пьяных и сонных, и освобожу любимых внучатых племянников. За головы негодяев была бы награда и от герцога, и от тебя. А Адольф с ближниками собирался пересидеть в укромном месте, чтобы после уйти подальше.

— И ты всерьёз думал, что никто ничего не узнает, и что Адольф с прочими мерзавцами будет молчать?

В голосе графа сконцентрировалось столько презрения, что, казалось, в него можно воткнуть ложку.

— Я всегда был умнее тебя, племянничек, — ухмыльнулся барон. — Этот болван Адольф не подозревал, что Рябой знает лес лучше, чем вся его шайка. Он отыскал «укромное место», где Адольф с ближниками собирался укрыться, когда я пустил бы под нож его шайку. Правда, Рябой не успел найти захоронку Адольфа с награбленным, но они бы сами её вытащили. А там бы я и их прикончил, и вернулся из леса не только героем, покаравшим злодеев, спасителем детей сюзерена, но и прибрав всё ценное. А дальше меня бы здесь ничего не держало. Жена умерла, дочери замужем, у них своя жизнь. А с деньгами Вельфы приняли бы меня как родного. Купил бы в Баварии землю и замок получше, женился на богатой наследнице или молодой красивой вдовушке, с Божьей помощью наследника бы себе сделал, может, и не одного, я ещё не старый для этого. А на вас всех я бы плевал! И всё бы получилось, если бы тойфель не принёс этих французов!

Он с бросил в нашу сторону полный ненависти взгляд, от которого мне сделалось слегка не по себе.

— Брабантцев. — вставил Пьер. — Я и оруженосец мессера де Лонэ — из Брабанта.

— А наши с моим другом дю Шатле слуги, ваши соплеменники из Саарбрюккена, барон, — добавил я.

— Да теперь уж всё равно, откуда вы взялись! — барон с усталой злостью мотнул головой.

— Вот что я скажу, дядя Берти, — заговорил граф фон Хельфенштейн. — Больше всего мне хочется повесить тебя на воротах замка, как собаку. Если меня что-то удерживает, то только нежелание позорить наш род. Но если ты не примешь предложение, которое я намерен тебе сделать, клянусь, я забуду про родовую честь!

Бертольд с интересом взглянул на племянника.

— И что же ты собираешься мне предложить?

— В монахи пойдёшь? — коротко спросил граф.

— Пойду! — после недолгого раздумья ответил барон. — Лучше уж монастырская келья, чем видеть всех вас!

— Ну вот и договорились! — с видимым облегчением вздохнул граф. — Несколько дней посидишь в темнице, подумаешь о жизни, пока допросим твоих людей и девку, сравним ваши признания. А потом я сам отвезу тебя в аббатство Эльванген, к нашему родичу, аббату Губерту. Я его попрошу, чтобы занял тебя делом в обители и следил за тобой. А то боюсь, такие как ты могут и в сутане не уняться.

После этого граф позвал стражников, которыми командовал рослый широкоплечий зеленоглазый блондин с подстриженной бородкой и лихо закрученными усами, на вид лет около тридцати пяти, немного напоминавший лицом Арамиса из советского фильма «Три Мушкетёра». Ещё раньше он отконвоировал в темницу Фриду и людей барона. Хозяин замка называл его Эвальд. Судя по прозрачным намёкам барона, это был сводный брат графа, рождённый его матерью во время весёлого вдовства от одного из её любовников. Внешне граф и Эвальд мало походили друг на друга, хотя это было неудивительно, учитывая, что у них разные отцы. Но несмотря на это, единоутробные братья явно были близки, недаром барон назвал Эвальда верным псом графа. Из рассказа Зигфрида во время поездки из Танненберга в Хельфенштейн я узнал, что Эвальд имеет фамилию фон Мюлендам, по названию деревни с мельницей и усадьбой, пожалованной ему графом вместе с рыцарским званием, что он командует графской дружиной, и живёт в основном в замке с женой и детьми. Зиги хвастался, что «дядя Эвальд» учит его мечу. Судя по простодушному рассказу ребёнка, он и не подозревал, что «дядя Эвальд» реально приходится ему дядей. Рановато ему ещё знать такие вещи. Что ж, Эберхард фон Хельфенштейн обошёлся со сводным братом куда великодушнее, чем с Адольфом поступили законные сыновья его отца. С другой стороны, графу и опасаться нечего. Незаконнорожденный сын его матери ни при каких обстоятельствах не сможет получить графство, а вот признанный бастард графа вполне мог бы унаследовать владения отца, если бы с единокровными братьями что-то случилось.

Пока я об этом раздумывал, Эвальд и стражники увели барона, а граф повёл нас с Пьером и с Эрихом, вернувшимся с конюшни с нашими вещами, сгруженными с лошадей, в донжон, где нас должны были устроить в гостевых покоях.

— Герр де Лонэ, герр де Лер. — обратился к нам по дороге граф, видимо, заметивший брошенные нами взгляды на Эвальда. — Мой дядюшка наговорил немало лишнего о делах нашей семьи. Надеюсь, это останется между нами?

Мы с Пьером заверили графа в нашей скромности. Затем я передал графу «протокол» с показаниями Тео, попросив не предъявлять к парню претензий, ссылаясь на данное ему слово, помощь в освобождении детей, раскаяние, намерение уйти в монахи, и то, что он уже наказан. Выслушав нас, граф ответил:

— Ладно, пусть живёт. Повезло ему, что встретил вас. Я бы вытащил из него всё, а потом вздёрнул.

После чего слуги проводили на в наши комнаты, где мы смогли отдохнуть и привести себя в порядок перед ужином. В замке нашлась и купальня, состоявшая из разнокалиберных ёмкостей из дорогой северной лиственницы, соединённых керамическими трубами. Я поспешил воспользоваться таким приятным сюрпризом, потащив с собой Пьера и Эриха. Горячая вода, подогретая жаром от замковой кухни, натуральные губки, привезённые со Средиземного моря — счастье есть! От слуг, помогавших нам с банными процедурами и забравшими в стирку нашу дорожную одежду, мы узнали, что купальню в замке соорудил покойный отец графа, который бывал в Константинополе с посольством Кайзера, после чего стал большим поклонником византийской культуры. То-то я смотрю, замок выглядит как-то почище и поприличнее, чем в Саарбрюккене.

К ужину мы вышли чистые и довольные. Я и Эрих надели пошитые ещё в Саарбрюккене парадно-выходные костюмы. У Пьера такого не было, но он прихватил кое-что из «персидского наследства». На мой вкус, восточный прикид выглядел излишне попугайским, и с золотой вышивкой явно переборщили, однако парню нравилось. Выглядел он в этом наряде хоть и экзотично, но неплохо, привлекая взгляды обитателей замка, особенно девушек.

«Кушать подано. Садитесь жрать, пожалуйста!» — сказал слуга, ставя на стол огромный поднос с жареным поросёнком. То есть он что-то и впрямь сказал, это уже моё воображение само перевело.

В трапезной, за столом, кроме графской семьи и нескольких приближённых, включая Эвальда и давешнего монаха, оказавшегося тем самым братом Ансельмом, о котором рассказывал Зигфрид, были ещё десятка три молодых девушек и парней, а также совсем уж ребятишек обоего пола, одетых как дворяне, хотя и разной степени зажиточности. Граф сообщил, что это дети и внуки, либо младшие братья и сёстры его вассалов, находящиеся на воспитании в замке Хельфенштейн — парни у графа, а девчонки, соответственно, у графини. Ясно, графская семья устанавливает неформальные связи с молодым поколением вассалов, а также неявно заполучила заложников верности дворянских семей графства. Хотя, судя по беззаботным лицам ребят, живётся им тут неплохо.

Меня и Пьера усадили за графский стол на почётные места. Эриха, как слугу, хотели отправить в людскую. Но когда я рассказал, что вместе с моим другом шевалье дю Шатле мы собираемся, прибыв в армию крестоносцев, просить нашего сюзерена, графа де Овернь, о нобилитации наших слуг за их боевые заслуги и неоднократное спасение жизней своих господ, Эриха, по приказу графа, посадили за стол к министериалам в коттах графских цветов с геральдическим слоном. Судя по их лицам, гордых министериалов чуть удар не хватил — какое то простонародье сидит за одним столом с ними! Но Эрих молодец — делает морду кирпичом, и не замечая убийственных взглядов министериалов пристраивается к поданным блюдам!

Мы с Пьером тоже стали героями ужина, нас расспрашивали о битве с шайкой Адольфа, и об освобождении Зиги и Малу. Барона Бертольда присутствующие вообще не упоминали, похоже, граф наложил на эту тему табу. Рассказывал больше я. Пьер вообще, как я заметил, не отличается особой разговорчивостью, если, конечно, речь не идёт про лес и зверей, о которых он может рассказывать часами.

Мелкие тоже вставляли свои пять пфеннигов, расписывая ужасных разбойников и жуткого медведя, которых убили храбрые мы. Девчонки смотрели на нас с восхищением, парни с плохо скрываемой завистью, что такое замечательное приключение прошло мимо них. Народ постарше слушал с любопытством, но без особого ажиотажа — видимо, уже кое-что узнали от схваченных бандитов. Министериалы тоже очень заинтересовались рассказом, хотя им, в другом конце трапезной, было не очень хорошо слышно. Судя по взглядам, бросаемым в сторону Эриха, им очень хотелось его расспросить, но корпоративная гордость мешала обращаться с просьбами к представителю «низов».

В конце ужина, когда Малу и Зиги собирались увести по кроваткам, дети потребовали сказки. Да-да, те самые, от Профессора Толкиена и Джорджа нашего Лукаса в моей интерпретации под XII век. Сам виноват, никто за язык не тянул. Пришлось рассказывать. По-французски, понятно, благо собравшиеся в большинстве своём, как я понял, неплохо понимали этот язык, наверно под влиянием графини Луизы. Впечатлились не только дети и подростки, но и взрослые, слушавшие мои рассказы, затаив дыхание. Ну да, в нынешние времена ничего подобного не услышишь. Античная литература довольно прочно забыта, за некоторым исключением наиболее образованных монахов, это с началом Ренессанса европейцы начнут открывать для себя писателей Рима и Эллады. Средневековая литература, вроде тех же романов о Рыцарях Круглого стола, «Романа о Розе», «Сида Кампеадора» и прочего в том же духе, только начинает создаваться. А тут такое! Футурошок — это по-нашему!

Рассказывал средневековые варианты «Властелина Колец» и «Звёздных Войн», пока детишек, державшихся из последних сил, окончательно не потянуло в сон, и их не унесли в спальни. Сославшись на то, что будет нехорошо, если часть слушателей (то бишь дети) не услышит продолжения, я прекратил дозволенные речи, и вместе с Пьером и Эрихом тоже отправился на боковую.

Утро началось с приезда ещё одной знатной особы. В замок прискакал Людвиг фон Шпитценберг, наследник соседнего графства Шпитценберг и жених Малу. Его папа, граф Рудольф, по словам нашего хозяина был сильно болен, поэтому, узнав с вечера о случившемся, выражать благодарность за спасение будущей невестки, а также радость по поводу освобождения из лап разбойников детей соседа и будущего родича, прислал сына — русого вихрастого худощавого пацана лет двенадцати, с шилом в заднице. Как сообщил нам граф Эберхард, узнав о приезде будущего зятя, графы фон Шпитценберг являются младшей ветвью рода фон Гогенцоллерн-Зигмаринген, одного из самых знатных и богатых в Швабии, так что это будет очень хорошая партия для Малу, и весьма выгодное родство для графов фон Хельфенштейн.

Гогенцоллерн… Знакомая фамилия, однако! Неужели малявка Малу — будущая прародительница королей Пруссии и императоров Второго Рейха? Хотя, это какая-то младшая ветвь, так что фиг его знает. Да и сидели те будущие Гогенцоллерны вовсе не в Швабии, а в совсем другом конце Германии, который сейчас и не Германия вовсе. Людвиг малолетней невестой интересовался мало, что в его возрасте вполне логично. Хотя вручил ей в качестве подарка бусы, ожерелья, браслеты и ещё какие-то золотые и серебряные цацки с разноцветными камушками и жемчугом, а также синее платье из парчи. Зигфриду Людвиг презентовал маленький меч (или большой кинжал) размером где-то с римский гладиус, и с большим интересом выспрашивал будущего деверя о приключении с разбойниками. Выслушав хвалебные отзывы младшего фон Хельфенштейна о нас, пацан немного смутился, подойдя ко мне и Пьеру поблагодарил (на немецком, в переводе Пьера) от имени своей семьи, сказав, что хочет поднести нам подарки, которые пригодятся в крестовом походе… Интересно, что у него? Вроде нормальный пацан, разве что малость высокомерен. Впрочем, для графского наследника в Средневековье, это естественно.

По знаку Людвига, его слуги поднесли две большие закрытые корзины, а Людвиг гордо сообщил что семейство фон Шпитцберг хочет подарить благородным и храбрым риттерам хунда и пардуса. Ну, хунд — это собака, на это и моего знания немецкого хватает, а пардус… В своё время я прочитал немало исторической литературы, и помнил, что пардусом на Руси называли экзотических представителей кошачьего племени, например, леопарда или гепарда. Выходит, нам ещё до кучи и хищную кошку вручат?

Тем временем слуги открыли первую корзину, и мы увидели в ней крупного щенка, глядящего на меня снизу вверх преданными глазами. Щенок явно собирался в ближайшее время вырасти в здоровенного пса неизвестной породы. Больше всего он напоминал помесь дога и овчарки, хотя не думаю, что обе этих породы уже выведены.

В другой корзине оказался котёнок, вот только размерами он превышал взрослого кота! А внешне очень походил на гепарда. Ну да, пардус и есть. Откуда он тут взялся, практически в центре Европы? Сейчас гепардов можно найти в Северной Африке, Западной Азии, а ещё в южнорусских степях, как ни странно. Там до недавних пор и львов можно было найти. Последнего Владимир Мономах убил в низовье Дона каких-то тридцать с небольшим лет назад. А последних гепардов на Северном Кавказе перебили браконьеры аж в двадцатых годах двадцатого века. Перебьют, точнее. А этого котофея, похоже, завезли восточные купцы. Или уже здесь родился? На заданный мною вопрос Людвиг подтвердил, что кошак местный, родился в зверинце замка, а вот папу с мамой привезли из Азии.

Вообще-то шикарный подарок! Охоту с ручным гепардом могут себе позволить только коронованные особы и высшая знать. На Руси, к примеру, пардусы есть лишь у князей, да и то не всех. Пёсель тоже неплохой подгон, думаю, он с телёнка вырастет, если кормить хорошо. В походе эти звери пригодятся для сторожевой службы, а то на Ближнем Востоке хватает мастеров художественной резьбы по глоткам спящих врагов.

Отвлёкшись от этих мыслей, ловлю взгляд кота из «Шрека» от Пьера. Оруженосец просто вцепился в корзину с гепардом. Ага, ещё один любитель котиков. А я думал, они все в XXI веке в интернетах остались. И корзину с щенком подтянул — явно для кузена. Слышал я эту печальную историю. «У попа была собака, он её любил…». У нашего несостоявшегося кардинала ещё в родном замке был здоровый пёс, которого Вим любил. Но когда его выставляли из отчего замка, какой-то дядюшкин холуй, выслуживаясь, оскорбил парня и, получив в морду, схватился за нож. Пёс, защищая хозяина, перекусил холую глотку, но был расстрелян из луков и арбалетов. Наверное, Виму понравится щенок?

— Ладно, забирайте! — бросаю на Пьера строгий взгляд. — Но обихаживать этот зверинец будете сами, и не ущерб службе!

Под восторженные клятвы оруженосца поворачиваюсь к Людвигу, который с завистью смотрит на ожерелье из клыков и когтей медведя на шее Зиги. Так, не нужен нам конфликт будущих родственников. Благодарю Людвига и его семью за щедрый дар, а затем беру лист бумаги из прихваченного в Клерво запаса, делаю из него самолётик и запускаю. У пацана глаза становятся размером с олимпийские рубли. У других ребят тоже. Учу жениха Малу, а за ним и других, складыванию фигурок из бумаги. Ольга была потомственной любительницей оригами, дочку тоже подсадила на это дело, а потом и меня кое-чему вдвоём научили. Журавлики, собачки, кораблики, цветы… Народ в восторге, особенно девочки. Даже графиня Луиза с приближёнными дамами старательно учится.

А-а-а, гулять так гулять! Уже после завтрака попросил прислать замкового столяра, который по моим указаниям сделал тонкие деревянные рейки. Из них и бумаги делаю воздушного змея. В Китае они известны уже давно, а в Европе с ними познакомятся почти век спустя, через монголов. Змея делаю коробчатого, с крыльями, самого устойчивого. Всё! Ребята заболели полётами, а я пока беседую с графиней о лекарствах. В основном о всяких растительных сборах и настоях, укрепляющих иммунитет, и о средствах дезинфекции ран. В эти времена множество детей, да и взрослых мрут от всякой фигни вроде загноившихся царапин или простуд, хотелось бы чтобы Зиги и Малу это миновало. Делюсь частью спиритуса и советую закупать его для настоев, растираний и чистки ран в аббатстве Клерво. Графиня слушает меня очень внимательно, сказывается авторитет показанной накануне ей и графу папской буллы. Подарок принимает с благодарностью. Заодно презентовал и «детские кресла». Мне они ни к чему, а хозяевам пригодятся.

Тем временем граф приготовил свой подарок, да такой, что не графу, а герцогу впору! Слуги выводят шесть боевых коней, каждый в холке чуть ли не с меня ростом.

Однако! Не дестриэ, конечно, их ещё не вывели, но где-то недалеко! Серьёзные звери даже на вид. По словам графа, отлично выезжены, обучены действовать в строю, в боях могут кусать врагов и бить копытами, что будет полезно на войне с сарацинами. Для себя готовил, но выйти в поход оказалось не судьба. К каждому прилагается боевое седло со всей упряжью, а также кольчужная попона почти до копыт, с зерцалом на груди и пластинчатым налобником. На мои слова что у нас уже есть кони, граф ответил, что это кони для путешествия, а на боевых рыцарских конях по дорогам не ездят — их ведут в поводу, и усаживаются на них перед боем. Когда я заметил, что рыцарей в нашей компании только двое, граф возразил, что наши оруженосцы наверняка заслужат рыцарское звание, да и слуги после нобилитации смогут дослужиться до рыцарских шпор, и вообще, парни явно достойны, так как вместе с нами уничтожали шайку Адольфа, освобождали детей и захватывали барона-разбойника.

Кроме того, граф решил помочь нам с доставшимся хабаром, выкупив купеческий обоз и прочее по хорошей цене, для чего предложил послать с нам своего управляющего, круглого лысого живчика по имени Гебхард, с крупной суммой денег, а также Эвальда фон Мюлендама с полусотней дружинников для охраны. Конечно, если мы не против.

Ещё бы я был против! На такую удачу я и не рассчитывал! Проблема свалившихся на нашу голову трофеев, точнее их реализации, решалась быстро и к полному удовольствию всех заинтересованных лиц, включая жабу, рыдавшую горючими слезами при мысли о продаже хабара за полцены или со скидкой в треть. Такая щедрость требовала ответного жеста, и я, достав прихваченный заранее калейдоскоп, из тех, что давеча «легализовал», якобы найдя в купеческом обозе среди других товаров, подарил его графине Луизе. Просто чтобы не обижать никого из детей — их же двое, а вещь одна. Пусть сами с мамой решают. Судя по восторженному визгу и писку женской и детской части присутствующих, калейдоскоп станет любимой игрушкой хозяев замка, а также их приближённых и гостей.

Ну а нам снова в путь. Эвальд с дружинниками под знаменем со слоном, и Гебхард с десятком слуг уже в седле. Мы, попрощавшись с графом, выразившим надежду после полного выздоровления и улаживания домашних дел присоединиться к нам в Святой Земле, графиней Луизой, Зиги и Малу, которым я обещал записать недорассказанные «сказки» и прислать с дороги, а также Людвигом, тоже забрались на лошадей и выехав из ворот замка, направились в сторону деревни Танненберг. Прощай, гостеприимный замок Хельфенштейн! Нас ждут город Ульм и голубой Дунай!

Глава V

Дорога до Танненберга прошла незаметно. Мы могли бы одолеть её и быстрее, если бы не управляемая Готшальком повозка с графскими дарами. Узнав о моём щите, пострадавшем от когтей монстрообразного Винни, граф Эберхард подарил мне новый, весьма недурной. Осталось только изобразить моего «небесного патрона».

Но это уже в Ульме. В Хельфенштнйне и Гизелингене толкового живописца не нашлось, о Танненберге и говорить нечего. Кроме того, граф подарил крепкое тисовое древко для починки поломанной топтыгиным пальмы. В той же повозке находились сёдла и прочая сбруя к подаренным графом лошадям. Коней, оружие и доспехи своего дядюшки и его слуг граф выкупил. А добрая графиня Луиза распорядилась погрузить в повозку вяленые окорока, домашние сыры, корзины с копчёной рыбой, пару бочонков местного вина из долины Неккара… Кстати, совсем неплохого, судя по застольям в замке.

Я в ответ презентовал Зигфриду на добрую память конфискованные у Фриды метательные ножи и иглы, заметив, что они помогут как-нибудь сохранить ему жизнь или свободу, если под рукой не будет меча или другого серьёзного оружия. Наследник Хельфенштейна не скрывал радости. Какой пацан (включая и меня в его возрасте) не любит бросать ножички?!

Добравшись в деревню, я узнал, что Роланд и Вим распродали основную часть доставшегося от разбойников хабара, а также принадлежавшего слугам купца и наёмникам из охраны. Деревенские разобрали лошадей, а также экипировку рядовых разбойников, состоявшую из коротких кольчуг с такими же рукавами и кольчужных шлемов, стёганок, тоже с коротким рукавом, а также кирас, наручей, налокотников, наколенников и рукавиц из варёной кожи и пропитанных воском, вместе с топорами, дротиками, кинжалами, короткими мечами похожими на тесаки, палиц и луков. «Медведь» Конрад и шестеро ближников Адольфа, включая застреленного в разбойничьем логове Вернера, были вооружены получше, имея длинную кольчугу-хауберк, кожаную куртку с нашитыми стальными бляхами и стёганный гамбезон под ней, неплохие мечи, пластинчатые шлемы, арбалеты. Похожим образом были экипированы наёмники-вестфальцы и слуги купца, только у первых имелись ещё копья с неплохими каплевидными щитами, вроде тех, что носят на Руси в это время, и луки вместо арбалетов, а вторые не имели топоров (кроме хозяйственных в повозках) но были вооружены восточными саблями с круглыми щитами восточного типа, и примерно поровну луками и арбалетами.

Кое-что из этого разошлось по нескольким дворам побогаче. Но в деревне мало кому по карману были такие покупки, и большую часть этого вооружения выкупил приехавший в Танненберг Эвальд фон Мюлендам. По его словам, с таким вооружением графскую дружину можно будет разом увеличить на полсотни человек. Довеском пошли собранные на дороге стрелы и арбалетные болты, хотя нам досталась едва треть от того, что потратили противники — остальные были сломаны или потерялись, улетев в лесные дебри, где пробовать найти их — всё равно что искать иголку в стоге сена.

Обрели новых хозяев в деревне кожаные пояса, сапоги, шпоры, палатки, одеяла, бурдюки, котлы, медные и оловянные чаши, ковши, кубки, ложки, найденный в повозках и вьюках наёмников кузнечный инструмент — близнецы, осмотрев трофеи, нашли что они будут похуже подаренного их братьями, обнаруженные там же пилы, пару из которых мы решили оставить на всякий случай себе, и лопаты — те и близко не стояли по сравнению со сделанными по моим чертежам. А также рыболовные крючки с лесками и прочая мелочь. За всё это ребята выручили полсотни серебряных геллеров[17], похоже, полностью опустошив золотовалютные, точнее, серебровалютные, запасы деревни, а также массу всевозможных мехов.

Чего тут только не было!.. Медведи, волки, рыси, лисы, куницы, горностаи, белки, ласки, хорьки, дикие кошки, зайцы, бобры, выдры, норка… Всё это пришлось набивать в мешки, купленные в деревне.

Ещё среди трофеев имелись подковы и гвозди, но это мы решили оставить себе. Запас, как говорится, карман не тянет. Также остался непроданным конь Адольфа — настоящий боевой скакун был бы слишком дорог для деревенских, да и не очень им нужен, в хозяйстве от него мало пользы. Не продали мы и боевую экипировку Адольфа, командира наёмников и купца, включавшую полный кольчужный доспех с такими же шоссами и рукавицами, пластинчатые шлемы, наручи и наколенники, гамбезон на конском волосе, а также вполне качественные мечи бандитского главаря и вестфальца, и кинжалы этих двоих.

Слишком уж устрашала деревенских цена. Местный шульц, то есть староста Танненберга, и ещё пара-тройка сельских богатеев, ходили кругами, облизываясь, но купить никак не решались. Им пришлось пожалеть о своих колебаниях после нашего возвращения. Эвальд фон Мюлендам, не торгуясь, купил все три комплекта, заявив, что у него растут трое сыновей, и им всё это будет очень кстати, когда придут в возраст. Он же купил и скакуна Адольфа. Тальвар, подаренный Барзаги, я, конечно, и не думал продавать, чуйка подсказывала, что этот клинок ещё пригодится.

А графский управляющий Гебхард скупил у нас всю «меховую рухлядь», как говорят сейчас на Руси, дав вполне приличную, если верить услышанному от генуэзца Луиджи, цену. Сам он тоже был доволен сделкой, заметив, что лучшие меха пойдут на одежду для графской семьи, а остальное можно выгодно распродать благородным соседям, либо купцам, живущим в окрестных городах, или проезжающим мимо Хельфенштейна.

Затем начался торг о тканях, пряностях, фарфоре и стекле из купеческого обоза. Так как цены я знал (ещё раз спасибо Луиджи!), а Гебхард имел недвусмысленные указания графа, договорились мы довольно быстро. Фарфор и стекло продали целиком, как и ладан, мирру, камфору с миртовым и коричневым маслом, всего десять бочонков. Полностью продали и два бочонка мускатного цвета. Уж больно он дорог, жаба душила с неимоверной силой от одной мысли об использовании его на кухне, особенно после рассказа Вима, услышанного им от старшего брата. Тот присутствовал на герцогской свадьбе, где жених решил шикануть, побаловав себя и гостей «королевской пряностью» — реально королевской, даже монархи используют мускатный цвет далеко не каждый день.

Из прочих специй мы оставили себе десятую часть. Перец, корица, имбирь, мускатный орех, гвоздика, шафран пригодятся не только в кулинарных, но и в медицинских целях — недаром они очень популярны в жарких странах, столь богатых всякой заразой. Остальное тоже сторговали Гебхарду, так же, как и ткани, оставив по отрезу шёлка для себя, и один в подарок отцу Виллебальду за его помощь.

Как же мне всё-таки повезло встретить караван генуэзца на пути в Хельфенштейн! После моего описания Луиджи узнал те ткани, что я не смог опознать. Помимо обычного шёлка-сырца, которым были загружены две повозки, а также атласа и парчи, которой было несколько видов: дамасская, персидская, индийская ямдани, три разновидности китайской, различающиеся рисунком и отчасти цветами (сунская, по имени правящей сейчас в Китае династии, нанкинская, и «облачная», действительно напоминающая перистые облака на заре — я хорошо запомнил это «национальное достояние», жаба до сих пор рыдает горючими слезами при воспоминании о вечернем платье и рубашке с шарфиком, купленных жене и дочке на выставке-продаже восточных тканей, на которую меня затащили мои женщины!), итальянцем были опознаны занданача и аксамит (тоже виды парчи, но из Бухары и Византии, богато расшитые золотом и серебром), камка (разновидность атласа с цветастым рисунком), бархат и сатин — совсем не похожие на то, что продают под этим именем в XXI веке, сейчас их делают из шёлка.

А взглянув на десяток с лишним отрезов трёх разных тканей, Гебхард аж затрясся! И его можно понять. В одной из тканей Луиджи с моих слов узнал алтабас — шёлк, полностью обшитый золотом, тяжеленный и жёсткий, как доспехи, в другой — зардози, тоже шелковую ткань из Персии или Индии, богато расшитую жемчугом и самоцветами. Если верить генуэзцу, на Востоке и Византии вещи из таких тканей позволено носить только царственным особам и их родне, остальные в лучшем случае могут себе позволить небольшую нашивку на одежде.

А та самая прозрачная ткань оказалась не тюлем, а виссоном. Знакомое название. Помнится, в проповедях были цитаты из Библии, с упоминанием «виссона царского». Уже по этим словам было понятно, кому по карману такая, привезённая из Индии ткань! Между прочим, Луиджи говорил, что платок или перчатки из виссона помещаются в скорлупе грецкого ореха! А есть ещё «морской шёлк» — виссон, нити для которого добывают из ракушек живущих в Средиземном море. Тот вообще стоит безумных денег — по две с половиной сотни безантов за полтора локтя, примерно один квадратный метр!

Интересно, кому Барзаги собирался продать всё это роскошество? Кому-то из князей Церкви или королю Сицилии, у которого денег тоже куры не клюют?

Уже после окончания торга Гебхард сказал, что, только продав эти одиннадцать отрезов, можно с лихвой окупить расходы на покупку большей части остальных тканей. Если только граф Эберхард не захочет поднести их герцогу или кайзеру — за такой подарок можно ещё одно графство получить! Может и похуже Хельфенштейна, но тем не менее!

Всё это мы продали вместе с повозками и упряжными лошадьми. Правда, выяснилось, что у управляющего немного не хватает наличных до оговорённой суммы, но он предложил сопроводить нас до Ульма, где займёт недостающее в местной прецептории тамплиеров. Поскольку мы и так собирались и в Ульм, и к тамплиерам, это предложение нас более чем устроило. Что-то мне подсказывало, что из Танненберга пора уезжать.

Хотя большая часть взрослых аборигенов ещё рыскала в лесу в поисках разбойничьих кладов, некоторые, видимо, самые умные, уже начали возвращаться в деревню, бросая на нас задумчивые взгляды. Похоже, они заподозрили, что в бандитском логове мы нашли не только графских детей и оружие разбойников. Но в присутствии полусотни графских дружинников выкатывать какие-то предъявы пейзане (или бауэры?) не решались.

Мы быстро собрались, попрощались с отцом Виллебальдом, поблагодарив за гостеприимство и вручив упомянутый отрез, а также найденный в вещах Барзаги цветастый персидский ковёр, расшитый птицами и цветами. Священник аж прослезился, сказав, что будет каждый день молиться, чтобы Бог и святые сохранили нас живыми-невредимыми в Крестовом походе, даря нам удачу.

Потом мы все, в том числе Роланд и Вим, раны которых начали затягиваться, сели в седло. На одну из трофейных лошадей, которую мы оставили себе в качестве «грузчика», навьючили графские подарки. Тео усадили на мешки с мехом, в одну из двух телег, нанятых Гебхардом в Танненберге. Готшальк, выполнив свою работу, остался в деревне, так что нас сопровождал только Вольф. Оба парня получили обещанных коней и кольчуги с мечами, хотя услуги проводника нам, если честно, не очень-то и были нужны. Но уговор есть уговор, так что Вольф тоже получил свою плату сполна. Похоже, парень оказался совестливый и, узнав, что мы хотим сопроводить Тео в монастырь, вызвался показать дорогу к выбранному бывшим разбойником аббатству Блаубойрен близ Ульма. По словам Вольфа, он бывал там с отцом, когда тот ходил в монастырь на богомолье, благодарить святых за исцеление от горячки. Слуги графа забрались на повозки с товаром, погрузив туда и ткани, перенесённые в дом священника перед поездкой в Хельфенштейн. Краткое благословение отца Виллебальда — и наша колонна выдвинулась к воротам деревни, направляясь по просёлку к старой римской дороге.

По широкому тракту мы двинулись на юг, без всяких приключений добравшись до выезда из Швабского леса. Редкий разбойник рискнул бы напасть на такой отряд, даже зная о перевозимых сокровищах. Покинув лес, мы так же спокойно достигли Ульма, и вскоре перед нами раскинулся протекающий мимо города Дунай.

Дунай, или Донау, как его называют местные, не голубой, как в песне, но вполне прозрачный, экология в XII веке — это вам не в веке XXI. Чистоту здешних вод подтверждает и богатый улов рыбаков на рыбном рынке у стен города. Сам Ульм, стоящий на левом берегу реки, выглядит новоделом, хотя брат Ансельм в замке Хельфенштейн рассказывал, что городу уже века три. Ульму сильно не повезло в прошлом десятилетии, когда его дважды брал герцог соседней Баварии, Генрих Гордый, папа Генриха Льва. Похоже, у этой семейки те ещё комплексы! Гордый, Лев… Старший Генрих, тот, что Гордый, был крупнейшим феодалом в Германии, владея Баварией и Саксонией, а также будучи мужем единственной дочери предыдущего императора Лотара, что намного круче в эти времена, чем быть кумом королю и сватом Ротшильду. Герцог считал, что императорский трон у него в кармане, а потому смело наезжал на всех, кто ему не нравился, особенно на Швабских герцогов Штауфенов, происходивших по женской линии от предыдущих императорских династий. Захватив Ульм в первый раз, Генрих снёс городские укрепления, а во второй раз, тринадцать лет назад, вообще разрушил город полностью, не пощадив даже королевский дворец. Уцелела только каменная церковь, наверное, Генрих всё же не рискнул ссориться с духовенством.

Но слишком резкий герцог, видимо, напугал других знатных особ Священной Римской Империи, особенно в качестве будущего кайзера. Так что, когда его тесть, кайзер Лотар, упокоился в 1138 году, «электоры» — в том числе Трирский архиепископ де Монтрей и Майнцский архиепископ фон Гарбург, о которых я столько слышал — предпочли поддержать кандидатуру Швабского герцога Конрада Штауфена, ставшего кайзером Конрадом III. А Генрих Гордый отправился следом за тестем в следующем году, похоже, его гордость не смогла перенести такой грандиозный облом.

Зато Ульму и его жителям то обстоятельство, что их бывший герцог пошёл на повышение, оказалось очень в кассу, во всех смыслах этого слова. Благосостояние города, которому кайзер Конрад дал немало льгот и привилегий, росло будто на дрожжах. По словам Гебхарда, торговля и ремёсла здесь цветут и пахнут. Это подтверждается немалым количеством каменных и полукаменных домов в городе, хотя деревянные пока решительно преобладает. Защищающая Ульм стена с валом тоже деревянная. На каменную стену горожане пока не заработали, тут многие десятилетия нужны. Тянущиеся к городским воротам многочисленные купеческие обозы и теснящиеся в гавани торговые суда подтверждают растущее материальное благополучие Ульма.

Въехав в город, мы остановились в рекомендованном Гебхардом и Эвальдом трактире «Королевский щит», узнаваемом по вывеске в виде упомянутого щита с намалёванной золотой краской короной. Оттуда, оставив Тео с вещами (с искалеченной ногой он не сбежит, а без нас до монастыря не доберётся, так что доверять ему можно), и поручив Вольфу присматривать за экс-разбойником, мы в компании Гебхарда и Эвальда с полудюжиной дружинников отправились в местную прецепторию Ордена Тамплиеров.

Путь был недолгим. Прецептория оказалась самой обычной башней с пристроенными службами, окружёнными каменной стеной в три моих роста. Всё производит впечатление стандартно-типового, хотя этих слов пока не знают. В Клерво аббат Бернар рассказывал, что прецептории тамплиеров строят по единому проекту, в одном дне пути верхом одна от другой, чтобы в случае проблем в одном месте соседи успели прийти на помощь. Помнится, в предыдущей жизни гид Алессандро упоминал, что в эпоху своего расцвета, к началу XIII века, тамплиеры покроют такими башнями большую часть Западной Европы. Как и весь город, башня выглядит новенькой, камни ещё не успели потемнеть.

В прецептории, куда нашу компанию пропустили после недолгого разговора Эвальда с охраной на входе, нас встретил местный орденский начальник, хмурый рыцарь средних лет, сильно хромающий на правую ногу. На вид настоящий экспонат для доказательства арийской теории: высокий, атлетично сложенный, резкие черты лица, светлые волосы, остриженные у плеч, пронзительный взгляд голубых глаз… Одет сравнительно скромно — Орден Храма Соломона в эти времена официально не одобряет роскошь, это подчёркнуто даже в их названии — «Бедные рыцари». Поверх накинута белая котта с красным тамплиерским крестом. Хмурое выражение лица рыцаря, похоже, вызвано пребыванием в этой башне. Тут такие дела заворачиваются, братья по Ордену в Святую Землю идут, защищать Гроб Господень, неверных предавать огню и мечу, а его карьера закончилась в этой башне, куда его пристроили вместо пенсии по инвалидности. Правда, о которых сейчас и слыхом не слыхивали. В походы с такой ногой не пойдёшь. Эвальд представил его как Георга фон Врангеля. Интересно, это предок «Чёрного Барона» Гражданской войны в будущем, или просто однофамилец?

Впрочем, долго размышлять об этом не пришлось. Гебхард сразу приступил к делу, заняв у Ордена недостающие деньги под поручительство Эвальда. Хоть с моей подачи Бернар и собирается устранить тамплиеров из банковского бизнеса, но пока Орден оказывает эти услуги, и нам это на руку. После этого управляющий графа фон Хельфенштейн уплатил нам все оговорённую сумму и за меха, и за купеческий обоз. Полсотни безантов и ещё семь, остальное серебро, всего сумма потянула на 134 ливра, 10 ливров и з денье, так что на каждого из нас шестерых пришлось по 2239 ливров, 12 су и 2 денье. Да, очень нехилые деньги пришли нам и с трофеев, и особенно с восточных товаров! Даже для герцога или короля сумма вполне весомая! На приличный замок ещё не хватит, но своей башней каждый из нас обзавестись уже может!

Как мы и уговорились заранее, почти все полученные деньги мы вложили в тамплиерский «банк», оставив себе на дорожные расходы по одной двадцатой. Незачем рисковать и тащить более крупную сумму через восток Европы и запад Азии. Если понадобятся деньги, то их можно получить по дороге в одном из представительств Ордена, предъявив соответствующий вексель, выданный нам фон Врангелем, и снять хоть весь вклад, кроме положенных «банку» комиссионных, составлявших пять процентов.

Между прочим, я предъявил фон Врангелю рекомендательное письмо аббата Клерво, в котором Бернар объявил меня и Роланда как «Друзей Тамплиеров» и просил рыцарей Ордена при необходимости нам помочь. Ознакомившись с письмом, тамплиерский начальник стал поглядывать на меня с интересом, и даже предложил льготный процент с вложенных средств в размере 7 %. Когда Гебхард и Эвальд с его людьми откланялись, а рыцарь выдал нам шестерым векселя на наши вклады, я заметил, что так, конечно, удобнее, чем таскать с собой кучу тяжёлых драгметаллов, да и безопаснее, ведь выданный пергамент можно зашить в одежду или спрятать ещё где-то. Но всё же это не гарантирует от кражи векселя и получения по нему денег кем-то посторонним, назвавшимся моим именем. На заявление тамплиера, что де тут ничего не сделать, кроме как прятать векселя получше, я возразил, что кое-что сделать можно, и довольно просто.

Я подвёл заинтересовавшегося рыцаря к окну, застеклённому слегка мутноватыми стёклами с ладонь, вставленными в свинцовую решётку, и приложил пальцы стеклу. Затем достал лупу, сделанную в Саарбрюккене, и предложил фон Врангелю посмотреть отпечатки. После того как он это сделал, я предложил ему самому оставить отпечатки пальцев на стекле рядом, и сравнить их с моими, убедившись, что линии не совпадают. Далее я попросил Роланда с нашими оруженосцами и слугами тоже приложить пальцы к стеклу, а тамплиер начал сравнивать и их. После моего замечания, что у всех людей отпечатки разные и двух одинаковых нет, фон Врангеля окончательно проняло, и он погнал оставлять отпечатки на стекле своих подчинённых. Наконец, убедившись в моих словах, рыцарь задумался над вопросом: «А как это использовать на векселях?»… Тут он заметил чернильницу на столе, затем посмотрел на кусок пергамента, где делал записи, подойдя к столу, макнул палец в чернила и, приложив его к пергаменту, стал разглядывать свой отпечаток в мою лупу. А молодец он, быстро дотумкал!

— Браво, барон, — я несколько раз хлопнул в ладоши. — Хорошо придумано! Теперь на вексель можно ставить отпечаток пальца, а после предъявления векселя взять ещё один отпечаток и сравнить! Сразу станет ясно, действительно ли предъявивший вексель тот, кто его получил. Это получше подписи будет. Грамоту мало кто знает, да и подделать подпись можно. А пальчики не подделаешь.

— Вообще-то, я не барон, герр де Лонэ, а простой риттер, — немного смутившись, ответил фон Врангель.

— Ну, значит, будете! — продолжил я прикол, которого сейчас никто не поймёт. — За такое открытие ваш Орден непременно пожалует вам титул.

— Не думаю, — покачал головой тамплиер. — Орден Храма Соломона не жалует титулы. Да и титулованные среди братьев встречаются нечасто, откровенно говоря. К нам ведь идут в основном младшие сыновья, которым не светит наследство, а к церковному служению призвания нет. И даже братья, имеющие титулы при вступлении в Орден, ими не пользуются. Хотя, вакантное командорство, наверное, дадут.

Тут рыцарь улыбнулся с предвкушением, а глаза его заволокло мечтательной поволокой.

Когда мы, распрощавшись с будущим командором, вышли из прецептории, Роланд тихо спросил:

— Святой Януарий?

— Ну а кто же ещё? — вздохнул я, оглядывая внимательно смотревших на меня ребят.

Вернувшись в трактир, мы оставили Роланда и Вима, ещё не совсем оправившихся от ран, с нашими вещами, а я с Пьером и близнецами, усадив Тео на коня, и навьючив на двух лошадей ящики с церковной утварью и дорогими одеждами, а также выпросив у Эвальда десяток дружинников на всякий случай (вряд ли Адольф дотянулся до этих мест и зачистил их от других бандитов), в сопровождении Вольфа выехали из западных ворот города, направившись в сторону бенедиктинского аббатства Блаубойрен. Оно находилось в паре десятков вёрст к западу от Ульма, у подножия Швабского Леса. Кстати, рядом с подземным озером Блаутопф, о котором в южной Германии ходит множество легенд.

До аббатства мы добрались довольно быстро и без приключений. Белокаменный монастырь пристроился у поросшего лесом хребта. Стены выглядят не менее внушительно, чем в замке Хельфенштейн, обитель явно не нуждается. По словам брата Ансельма, монастырь был основан шестьдесят семь лет назад на землях, подаренных Римскому Престолу пфальцграфом Тюбингена и другими окрестными аристократами. Дарители не поскупились, и доходов в монастырской казне хватает, что подтверждается активно идущим в аббатстве строительством романской церкви. Главным в монастыре был аббат Ойген — немолодой солидный мужчина, напомнивший крупного менеджера из прежней жизни. Вот надеть вместо сутаны костюм от Армани или Диора с Лагерфельдом, на руку вместо чёток часы «Breguet» или «Patek Philippe», вместо креста — галстук с бриллиантовой булавкой… И пожалуйста, готовый глава совета директоров какой-нибудь солидной корпорации. Впрочем, судя по процветающему виду монастыря, наверное, такой начальник тут и нужен.

Тео он принял как родного, после того как мы с Пьером и близнецами втащили в его покои ящики с церковным златом-серебром, и третий, с тряпками, продемонстрировав их содержимое. Да уж, такой вклад не всякий дворянин в монастырь приносит!

Аббат довольно быстро исповедовал Тео, а затем совершил обряд пострижения. Бывший разбойник Тео, сын Вильгельма, исчез, вместо него появился бенедиктинец брат Теодор. Новоиспечённый монах явно воспрянул духом, и даже на вопрос, чем он займётся в обители кроме молитв, ответил, что в родной деревне у него неплохо получалась резьба по дереву и кости. Ну что ж, в аббатстве можно заняться ремеслом, не глядя на установленные цехами и гильдиями порядки. На наше напоминание аббату, что брат Теодор получил амнистию за прежние грехи только от графа фон Хельфенштейна, а у других власть имущих могут иметься к нему претензии, Ойген нас успокоил:

— Все грехи прежней мирской жизни остаются за воротами обители после пострига. Спаситель наш простил на кресте раскаявшегося разбойника. Кто такие люди, чтобы быть строже, чем Он? Даже герцог или сам Кайзер не рискнут посягнуть на права Дома Божьего.

Тут аббат, конечно, прав, Церковь сейчас — сила! Даже монархи предпочитают не бодаться с Римским Престолом. Хотя времена брутальные и эксцессы на местах случаются. В этом же XII веке, во второй половине, в Англии был… будет громкий скандал. Читал я о нём, запало в память. Началось всё с того, что некий лорд, приехав на богомолье в монастырь, опознал в одном из монахов своего виллана, то есть крепостного. Лорд, естественно, возмутился и потребовал от аббата вернуть уведённую собственность в лице монаха. Но был послан… в общем, по святым местам. Аббат пояснил, что обеты, принесённые Богу, выше обязанностей перед мирскими властителями. Лорда объяснение не удовлетворило, и он похитил своего экс-крепостного, вернув, можно сказать, в первобытное состояние.

Аббат пожаловался Примасу Англии, архиепископу Кентерберийскому Томасу Бекету, который, недолго думая, отлучил лорда от Церкви, освободив его подданных от подчинения их господину. Те тут же прекратили платить налоги и исполнять положенные повинности, а добрые соседи лорда принялись делить имущество нечестивца.

Лорд обратился к королю Генриху II, который вписался за верного вассала, обвинив примаса в самоуправстве. Особенно короля возмутило то, что Бекет был его другом, получившим высокую церковную должность при королевской поддержке, но при этом даже не посоветовался с монархом, не говоря уж о том, чтобы спросить позволения. Однако, что называется, нашла коса на камень. На требование короля отменить отлучение Бекет, поддержанный большей частью духовенства, ответил решительным отказом, обвинив короля в «покушении на честь Господа», и потребовав невмешательства светских властей в любые церковные дела, особенно судебные. Король не стал разводить церемонии и силой выгнал архиепископа из Англии.

После этого внутрианглийский скандал вышел уже на общеевропейский уровень. В дело с удовольствием «вписались» разные высочайшие и даже августейшие особы, включая Папу, короля Франции и германского кайзера. В самой Англии многие задались вопросом: «А не заменить ли короля его старшим сыном?» Трон под Генрихом ощутимо зашатался. Вдохновлённый этим Бекет вернулся на остров, демонстративно наплевав на королевский указ, запрещавший примасу появляться в Англии. Разозлённый король заявил в присутствии придворных: «Неужели не найдётся в Англии человека, который освободит меня от этого попа?!» Каким образом его должны были освобождать, монарх не уточнил. Но несколько придворных додумали за него, и… убили архиепископа прямо в соборе.

Неизвестно, на что они рассчитывали, но ничем хорошим ни для них, ни для короля это не кончилось. Большинство населения отвернулось от Генриха, священники и монахи в своих проповедях называли его «Ахавом, пьющим кровь праведников». Папа грозил отлучить короля от Церкви и освободить вассалов от присяги на верность. Те, не теряя времени, подняли мятеж.

Генрих чудом усидел на троне. Ему пришлось изгнать навсегда из Англии и приближённых-убийц, и лорда, с которого всё началось, лишив их всех владений, а самому принести унизительное покаяние, ползая вокруг гробницы Бекета, после чего высокопоставленные церковники подвергли короля бичеванию, то есть, проще говоря, выпороли плётками, что было не только болезненно, но и весьма позорно для царственной особы. Ну а Томаса Бекета через некоторое время произвели в святые. Наверное, он был бы доволен таким повышением…

Правда, кто его знает, случится ли теперь всё это? Я уж столько всего наворотил в этой своей реальности, что ни за что нельзя ручаться. И это ещё только начало.

Самое главное, что за новоявленного брата Теодора можно не беспокоиться. Вряд ли ему что-то грозит в монастырских стенах, кроме него самого. А то ведь возьмёт и учудит какую-нибудь глупость. Хоть и частично калека, а вполне молодой, здоровый парень, со всеми вытекающими отсюда потребностями и возможностями, некоторые из которых Церковь явно не одобрила бы.

Тут ещё Пьер, набравшийся от охотников в родных местах грубоватого юмора, на прощание заметил, что Теодору не очень повезло с обителью — был бы удачливее, оказался бы в «двойном» аббатстве, где живут как монахи, так и монахини[18]. А Блаубойрен монастырь отнюдь не «двойной», женщин, даже в монашеском облачении, тут и близко нет.

— Ну, нет и нет, — с постным видом вздохнул брат Теодор, сверкая выстриженной тонзурой на макушке. — С ними только грех один. И денег сколько уходит…

А после некоторого раздумья добавил:

— Слышал я, монахи через какое-то время могут сами выбирать, в какой обители поселиться.

Пьер и близнецы только переглянулись с понимающими ухмылками.

Вообще, аббат Ойген, которому я при знакомстве показал для солидности папскую буллу, принял меня очень любезно. Обещал отписать о щедром даре, оказавшемся в обители не без моего участия, самому Папе, а также аббату Клерво. Хотя, по словам брата Ансельма в замке Хельфенштейн, бенедиктинцы с цистерцианцами не особо дружат, они скорее конкуренты. Но Ойген то ли выше этого, то ли просто считает нужным поддерживать хорошие отношение с влиятельными фигурами Церкви.

Из разговора с аббатом я узнал много интересного. Монастырь не оторван от мира и Ойген многое знает от окрестных купцов, с которыми общается по делам строительства и сбыта монастырской продукции, и от монахов, паломников и прочего люда, передвигающегося в верховье Дуная.

Оказывается, армия кайзера Конрада застряла в Венгрии, у города Эстергом. Сначала ждали отставшие отряды, а кайзеру вздумалось развлечься охотой. Потом в лагерь крестоносцев пожаловал венгерский король Гёза II, и завёл с кайзером какие-то переговоры. Затем немецкое войско хватил жуткий понос (при здешней антисанитарии это не удивило). Следом прилетели вести от Папы Евгения, предложившего немцам сплавляться по Дунаю на судах, зафрахтованных на средства Римского престола и Ордена Цистерцианцев. Немецкая знать, как и низовое рыцарство, когда эти новости распространились в армии, встретили их с большим энтузиазмом, сразу сообразив, что плыть за счёт Матери-Церкви на полном иждивении куда приятнее и выгоднее, чем бить копыта коней и ноги на балканских дорогах, да ещё закупаясь едой, фуражом и прочим из своего кармана. Тем более что цены на пути проходящих войск растут, и грабить в христианских странах не очень безопасно. И сейчас немцы готовятся к отплытию, дожидаясь только подхода французской армии, так как Папа предоставил транспорт и снабжение в обмен на совместные действия Конрада и Людовика.

А я-то Бернара убеждал по дороге из Парижа в Клерво и позже, в Саарбрюккене! Похоже, после моего разговора с Сугерием и Теобальдом в Париже высокопоставленные церковники сразу всё решили и приняли меры. Те ещё зубры политики, куда мне до них! Впрочем, на таких должностях другие попадаются редко. Но теперь история явно начинает меняться. И это, похоже, к лучшему. Да и нам будет проще догнать армию. Нет, не зря съездили в Блаубойрен! Поездка оказалась весьма полезной. По крайней мере, наша компания знает, что нас ждёт.

В Ульм мы вернулись в отличном настроении, везя вместо ящиков, оставленных в монастыре вместе с Тео, пару бочонков с монастырским белым вином и пивом, а также пару корзин с разной снедью. Всё это мы получили от аббата Ойгена вместе с благословением. Вот бы все патеры так благословляли!

На радостях я ещё в аббатстве подарил Вольфу за помощь и честность кинжал Барзаги, с лезвием дамасской стали, украшенный золотом и серебром, а также довольно крупной бирюзой на рукоятке, предупредив парня, чтобы не держал его на виду. За такую вещицу и убить могут в тёмном углу или на пустынной дороге, особенно простолюдина. Посоветовал Вольфу выковырять из кинжала камушек и подарить любимой девушке, если таковая есть, в виде свадебного дара, а ножик презентовать её папе — после такой щедрости за него без разговоров отдадут первою невесту на деревне. Судя по покрасневшим щекам парня и его радостному взгляду, я попал в точку. Вольф с поклоном принял кинжал и, завернув в тряпицу, тут же сунул за пазуху.

Вернувшись в Ульм, я отправился на поиски кузена Отто, которого нам рекомендовал Дитер Зальцигхунд. Повезло застать его дома. Дом, кстати, полукаменный, таких в Ульме пока немного после разгрома, устроенного Генрихом Гордым. Хозяин явно не бедствует. Впрочем, имея собственное торговое судно (и даже не одно, по словам Солёного Пса) на главной реке Европы, бедствовать будет только дурак.

Владельца дома повезло застать по месту жительства. Отто Кунце оказался почти точной копией своего кузена, только чуть моложе, борода коротко подстрижена, да вместо лысины полуседая русая грива. Меня он встретил хмуро, но вежливо — с благородным разговаривает как-никак. Прочёл переданное ему руническое письмо Зальцигхунда, после чего заметно повеселел. Кстати, ещё в Танненберге Вим прочёл письмо и подтвердил, что там написано именно то, о чём говорил хозяин «Ундины». Подвезти нас на своём судне «Благословение Господне» хоть до устья Дуная Отто согласился не раздумывая. Он даже предложил нам переселиться в его дом на то время, которое ему понадобится для подготовки судна к плаванию. Само судно, по словам хозяина, было вытащено на берег, где его заканчивали смолить и конопатить. Предложение было кстати, так что я согласился. Надо было ещё сбыть с рук взятые в ухоронке Адольфа ювелирку и оружие, а светить их перед Эвальдом, Гебхврдом и их людьми не хотелось.

Вернувшись в «Королевский Щит», я быстро убедил Роланда перебраться в дом Отто. Затем мы попрощались с Эвальдом и Гебхардом, который уже полностью погрузился в гешефты с местным купечеством, осаждавших графского управляющего. На нас эта публика и спешивший им услужить персонал заведения внимания не обращали, и мы, спокойно собрав наши пожитки, направились к новому месту жительства.

В достаточно просторном доме Отто разместились удобно, там была даже конюшня, куда в тесноте, но не в обиде удалось втиснуть наших лошадей. Сам Отто дневал и ночевал, причём в прямом смысле слова, на своём корабле в порту, а в доме хозяйничала его невестка Лотта, красивая девушка лет двадцати, голубоглазая, черноволосая, с отличной фигуркой, которую не портило даже чёрное траурное платье.

Разговорившись с Лоттой, я узнал, что она вдова. Муж — старший сын Отто — в прошлом году утонул. Топляк, который воды Дуная несли откуда-то из верховьев, пропорол дно его судна, шедшего вверх по реке с грузом венгерской меди, уже в виду Ульма. Судно пошло ко дну мгновенно, унеся с собой большую часть экипажа, включая кормчего, который как раз переодевался в каюте, чтобы встретить семью при параде. Нанятые Отто ныряльщики достали утонувших и груз, но свекровь Лотты от потрясения слегла и вскоре скончалась. С тех пор Отто редко бывал дома, предпочитая жить на реке, а Лотта осталась единственной женщиной в доме, не считая старой служанки и старшей дочери Лотты, Мальвины. Девочка пяти лет, к слову, напоминала героиню советского фильма о Буратино, только волосы были русые, а не голубые. Ещё у Лотты были двое сыновей-погодков, в общем, успел супруг наплодить потомство, прежде чем отправиться на речное дно.

Надо сказать, Роланд и оруженосцы с близнецами, едва устроившись на новом месте, сразу же намылились в бордель. Впрочем, Вим и Эрих не забыли спросить у меня позволения. Я не стал возражать, помня на собственном опыте, как жестоко мучает спермотоксикоз в их возрасте. Так что пусть парни немного расслабятся. Только предупредил, чтобы не подхватили какую заразу из тех, о которых не принято распространяться вслух. Хотя самое зловредное в этом смысле первооткрыватели-колонизаторы из-за океана ещё не завезли, но в Европе всякой местной пакости, ниспосланной Венерой, тоже хватает. Это соображение в основном и удержало от совместного похода с ребятами.

Чёрт, в Америку, что ли, сплавать за резиной? Правда, делать её я не умею. Слышал краем уха о вулканизации, но именно что краем. Впрочем, если найти какого-нибудь «сумасшедшего учёного» (сумасшедшего в плане склонности к научным авантюрам, а не проблем с мозгами), дать ему каучук, серу, деньги, и засадить за опыты, что-то, наверное, получится. Эх, мне бы Бертольда Шварца заполучить! Увы, он только в следующем веке будет жить. Беда-печаль.

А парни, судя по словам Роланда, а также моего оруженосца и слуги, похоже, оторвались по полной. И бордель выбрали самый лучший, посещаемый в основном городскими «патрициями» да окрестными дворянами и заезжими купцами, и профессионалки их обслуживали элитные, причём эти кобели арендовали их круглосуточно. По четыре су с носа за сутки! Это при том, что ночь с обычной путаной стоит всего пару денье! И так все те пять дней, что мы пробыли в Ульме.

Пять ливров вылетели в… понятно куда. И это не считая заказанной в борделе выпивки и прочего. Благо что с деньгами после наших недавних приключений проблем не имелось. Но если так пойдёт дальше, боюсь, к концу похода парни изрядно растрясут свой «золотой запас» (на деле — в основном серебряный). В дом Отто они забегали только проведать меня да перекусить — доставшиеся нам пряности, оказывается, придавали пыла в постели, а оруженосцы ещё кормили гепарда и щенка, названных по моему совету, соответственно, Тагир и Борей.

Зверёныши, между прочим, безоговорочно признали в Пьере и Виме своих хозяев, хотя и к остальным из нашей компании относились дружелюбно, видимо, воспринимая меня и Роланда как вожаков «стаи», а Эриха и Ульриха просто уважая за силу. Из рассказов Роланда я узнал, что для близнецов это было первое погружение в мир секса, так как Карл и Гертруда в родном Саарбрюккене держали их в строгости, и им очень понравилось. Девкам, кстати, тоже. Парни щедрые, здоровенные, неутомимые, а умение в этом деле быстро приходит с «тренировками». Роланд и Вим даже не без некоторой зависти рассказывали о том, как после бурной и продолжительной ночи жрицы Афродиты выбирались из снятых близнецами комнат «раскорячившись, словно крабики» — сравнение Вима, уже успевшего повидать море. Да, похоже, неслучайно именно в Германии появились фильмы из серии «Das ist fantastisch!»

Хотя им и самим грех жаловаться. Вим и Пьер, к слову, хоть и моложе близнецов, но некоторый опыт в сексе уже имели. Пьер, перед изгнанием из родных мест, несколько раз побывал на сеновале с деревенскими девками, благодарными за подаренные им шкуры разных зверушек, добытых нашим охотником. А Вима в родном замке не раз затаскивали в койку молодые служанки, восхищённые любовными стихами Овидия и Катулла, которые мой оруженосец читал им в собственном переводе. Талант, однако! Раскрутить девушек на секс без дорогих подарков, шопинга, ресторанов и прочего! В общем, парни были довольны как коты, дорвавшиеся до погреба, полного сметаны. Смотреть на их радостные морды было бы невыносимо, но, к счастью, и на моей улице перевернулась повозка со сладостями.

Случилось всё в первую же ночь после заселения в дом Отто. Сам хозяин, присматривая за работами в порту, заночевал на судне. Весь дом тоже заснул. Я готовился последовать этому примеру, но вдруг услышал осторожные шаги. Не то чтобы меня это обеспокоило, спать я ложился всегда с оружием под рукой, да и шаги были не похожи на мужские. Но насторожился, прислушиваясь.

Дверь открылась, и я увидел Лотту в одной рубашке. В следующее мгновение рубашка буквально слетела с её плеч, отброшенная в сторону, и я увидел девушку во всей красе. А посмотреть было на что! Длинные, стройные ноги, может и не от ушей, но не очень далеко от этого определения, широкие бёдра, талия хоть и не осиная, но вполне приятная, плоский, несмотря на тройные роды, животик с завитками чёрных волос под ним (с эпиляцией и интимной стрижкой дамы в Европе в эти времена, к сожалению, не знакомы), грудь размера где-то два плюс — мечта мужчин от младенцев до вполне взрослых особей…

Тело Лотты мне показалось знакомым, хотя, конечно, видеть раньше я его не мог. И тут я понял, где видел что-то похожее. Венера Милосская, только с руками! Ничего похожего на тощих моделей XXI века, впрочем, как и на рубенсовских дам. Вспомнилось вычитанное где-то слово «соразмерная». Фигурка Лотты была именно такой. Она буквально источала сексуальность, и мой стосковавшийся по женскому телу организм отреагировал мгновенно, особенно его самая важная часть. Хотя, конечно, краем где-то мелькнула мысль о Беатрис, но, в конце концов, ничто человеческое мне не чуждо, да и, как говорится, в походе даже мусульманам можно есть сало.

Впрочем, времени на раздумья прекрасная хозяйка мне не оставила, мгновенно оказавшись у кровати и набросившись на меня, как пантера на беззащитного кролика. Постараться прикинуться ветошью не удалось, да и не очень-то хотелось.

Тут вообще не до мыслей было, одни инстинкты. Основные… Довольны остались оба. Лотта, похоже, за год вдовства сильно соскучилась по мужской ласке, и буквально изнасиловала меня, не дав за ночь сомкнуть глаз, искусав плечи и руки, исцарапав спину, и выжав, словно попавший под пресс фрукт, ставший за ночь сухофруктом.

Недостаток познаний в области секса молодая женщина восполняла неподдельным энтузиазмом и бурной страстью. Ну а мне пришлось вспомнить опыт прежней жизни, включая «Кому с утра?» и кое-какие фильмы категории 18+, чтобы не разочаровать красавицу. Я даже с женой такого не проворачивал!

Не хвалясь скажу, что мне полностью удалось выполнить программу-максимум. Лотта оказалась очень любознательной и старательной ученицей, быстро раскрепостилась, и схватывала всё новое буквально на лету. И только когда ночное небо за окошком начало светлеть, намекая на приближение зари, девушка, наконец, отвалилась от меня, как пиявка, насосавшись крови, отваливается от вашей плоти и, надев подобранную рубашку удалилась, бросив на прощанье на ломаном французском: «Забудь, между нами ничего не было». После чего закрыла за собой дверь, оставив меня в полном изнеможении и некотором недоумении. Она всерьёз думает, что такую ночь можно забыть? После недолгого раздумья я решил последовать примеру незабвенной Скарлетт О'Хара и подумать об этом завтра, точнее уже сегодня, когда высплюсь. После этого меня окончательно отрубило. Но сны, надо признать, снились приятные.

Проснувшись довольно поздно, я быстро управился с завтраком, накрытым по инициативе Лотты. Девушка при этом держалась так, словно ночью между нами и правда ничего не было. Затем я отправился по лавкам. Прежде всего я хотел прикупить бумаги, так как прихваченный из Клерво запас порядком сократился. Бумага в Ульме стоила не сильно дешевле пергамента. Она в Европе сейчас привозная, причём издалека, от сарацинов, которые её делают уже века четыре, захватив в войне с Китаем мастеров-бумагоделов и вызнав их профессиональные секреты. Европейцы начнут делать бумагу только в следующем веке — довелось об этом слышать или читать в прежней жизни. Теперь, правда, после того, как я подсказал монахам в Клерво технологию производства дешёвой бумаги, дело должно пойти быстрее. Но в европейских странах она распространится ещё не скоро.

Большую часть купленной бумаги я отдал переплётчику, заказав толстые тетради, похожие на старые советские гроссбухи моего детства. Заодно прикупил чернила, которые сейчас тоже недёшевы — даже простые чёрные стоят по два су за галлон — это чуть больше 4,5 литров, а за цветные дерут в полтора-два раза дороже.

Затем зашёл в мастерскую медника и, отдав ему медь и олово, оставшиеся после изготовления в Саарбрюккене самогонного аппарата, подзорных труб и «микроскопа», заказал рупоры, а также корпуса для компасов, или компАсов, как говорят водоплавающие, о которых задумался ещё в Эсслингене, при покупке магнитного железняка. Для этого пришлось рисовать те и другие на бумаге, в разных проекциях, и подробно объяснять мастеру, чего я от него хочу. Рупоров я заказал десять штук — на нашу компанию и на подарки графу Гийому, да нашему христианнейшему королю Людовику, а также, скорее всего, кайзеру Конраду и отирающемуся в лагере крестоносцев венгерскому королю. Чуйка мне подсказывала, что эти двое, увидев у своего царственного собрата рупор, наверняка захотят заполучить такие же ништяки. Корпусов для компасов заказал десятка полтора, потратив на них почти полностью оставшийся цветмет.

Как и переплётчику перед этим, пришлось добавить меднику к цене заказа прибавку за срочность, чтобы управились за четыре дня. Задерживаться в Ульме я не собирался, мы и так выбивались из графика. Уже собираясь уходить, заметил медные фигурки, сделанные несовершеннолетним наследником мастера (судя внешнему сходству), и по совместительству его подмастерьем. Выглядели они очень недурно, у парня явный талант, о чём я меднику и сообщил, вызвав у того лёгкое смущение в сочетании с гордостью и довольным взглядом на собственного отпрыска. Затем я купил фигурки, потратив на это десяток денье, оставив отца и сына весьма довольными этой сделкой.

Вернувшись в дом Отто к обеду, я презентовал часть купленных фигурок ребятам. Роланду достался стоящий на задних лапах лев, который держал в передней лапе меч и опирался на щит. Пьеру — охотник с рогатиной и луком в саадаке, а Виму — монах с посохом и книгой. Эрих и Ульрих получили по фигурке кузнеца: один с клещами и молотком, а другой с кувалдой.

Одаренные остались довольны и, закончив с обедом, быстро убежали, видимо, за «десертом». Остальные фигурки я подарил Лотте и её детям. Хозяйка дома получила медную рысь (подарок с намёком, как и сделанные парням). Если бы я подарил что-то одной Лотте, это могло бы вызвать подозрение, а так, за компанию, выглядело нормально. Девочка Мальвина получила фигурки женщин и птиц, а её младшие братья Вендель и Флориан — воинов и зверей.

Детишки полученным подаркам страшно обрадовались, и тут же принялись с ними играться. А их мама, глядя на детей, тоже выглядела довольной, что и доказала мне, когда наступила ночь. А я что? Я тоже был доволен. Мне ведь с той самой ночи с ведьмой Адель пришлось поститься. Да и вообще, если женщина просит, как говорится, а тем более Такая Женщина, ней лучше не спорить. Как скажут гораздо позже: «Чего хочет женщина — того хочет Бог». Хотя я не совсем уверен, что он хочет именно того, зачем Лотта приходила в мою комнату. В конце концов, француз я теперь или где? Это ведь именно во Франции появился, точнее, появится века через три, девиз: «Бог, Король и Дамы!».

На этот раз между вспышками страсти удалось поговорить с женщиной, благо Лотта хоть и не очень хорошо, но могла объясниться по-французски. По её словам, до замужества она жила в Страсбурге, где родилась в купеческой семье, а в этом городе все, кто как-то связан с торговлей, более-менее знают язык западных соседей. На высказанное опасение, не услышал ли кто-то в доме её громкие крики и стоны прошлой и этой ночью, Лотта ответила, что слышать её никто не мог. Её свёкра Отто ночами не бывает дома, слуги спят на другом конце дома, и к тому же за ужином угостились пивом, в которое хозяйка подлила настойку из некоторых трав, способствующих крепкому здоровому сну. Дети же, набегавшись за день, тоже спали так, что их не добудились бы даже Иерихонскими трубами, о которых говорил фаррер на проповеди в храме.

Кроме того, я заметил, что Лотта ни этой ночью, ни предыдущей, перед тем как заняться любовью, не пила никаких противозачаточных снадобий, вроде того что по рассказам Роланда употребляла красотка Магда в Саарбрюккене. Когда я поинтересовался, не боится ли девушка доиграться до беременности, Лотта ответила, что всё равно через несколько дней выходит замуж за младшего брата её мужа, который вскоре должен вернуться из Регенсбурга, так что если она понесёт, то все решат, что от новоиспечённого супруга.

Ну ни фига себе сюрприз! Сказать, что я был удивлён — это ничего не сказать! В прежней жизни я, конечно, слышал о невестах, наставлявших рога свои суженым накануне свадьбы, но столкнуться с таким среди махрового Средневековья никак не ожидал! Я поинтересовался у Лотты, зачем ей этот брак при таком отношении к будущему мужу?

Та, печально вздохнув, объяснила, что от неё тут ничего ровным счётом не зависит. Свёкор Отто заставил её согласиться на замужество с братом её мужа, пригрозив в случае отказа отобрать детей. Учитывая его связи в магистрате, угроза была абсолютно реальной. На мой вопрос, какое дело Отто до того, за кого ей выходить замуж, и выходить ли вообще, Лотта ответила, что дело в её приданом и в наследстве её мужа, которые свёкор хочет оставить в семье.

Потому Отто и навязал овдовевшей невестке брак с его младшим сыном, чтобы её доля семейного имущества не ушла на сторону, если она найдёт себе другого мужа. Так что для Лотты, по её словам, ночи со мной были её маленькой женской местью свёкру, а также деверю, он же будущий муж, за навязанный брак, а если результатом наших любовных игр станет беременность и рождение ребёнка, то месть будет полной, тем более что по мнению девушки ребёнок должен быть «таким же здоровым и красивым, как отец». А так как её свадьба будет через считанные дни, никто ни о чём не догадается… Ну да, тестов ДНК сейчас нет и в ближайшие восемь веков не предвидится.

Вообще, отношение к этим делам в средневековой Европе, судя по услышанному в прошлой жизни от гида Алессандро, да и теперь от Лотты, довольно своеобразное. Для незамужних девушек секс до брака считается категорически не комильфо. Хотя, в жизни бывает всякое, вспомнить хоть Магду в Саарбрюккене, но в таких случаях девушки стараются всё максимально скрывать. Ведь в случае огласки шансы выйти замуж становятся крайне малы, разве что за девушкой дают большое приданое, да и найденная пара обычно бывает жутким мезальянсом. А уж о ребёнке до свадьбы и говорить нечего. После такого несчастной прямая дорога в монастырь, и это в лучшем случае — многие европейские легенды считают русалок детьми беременных утопленниц, не говоря уж о фэнтезятине пострашнее.

С замужними дамами в чём-то проще. Априори считается, что жена не должна иметь мужчин, кроме своего мужа, и что все её дети должны быть только от него. Право, что римское, что обычное, в принципе считает жену собственностью мужа, несколько более ценной, чем домашняя скотина, вроде лошади или коровы. Так что, когда муж лупит жену как ту же скотину, юридически он в своём праве, и никто ему не указ, разве что кроме родичей жены, которые могут вступиться, если захотят, и будут достаточно сильны для этого. Муж только не имеет права умышленно убить жену. В этом случае его могут казнить (повесить, или, если муж из благородных, отрубить голову). А могут и не казнить. Тут многое зависит от положения и связей мужа и семьи жены, и наличия сильных врагов у первого и вторых. К слову, жену за убийство мужа практически всегда казнят, закопав живьём в землю, а то и отправив на костёр. Только у знатной аристократки есть некоторые шансы отделаться пожизненным заключением в монастырской темнице.

Хотя, тут есть свои нюансы. Например, застав жену в постели с любовником, муж может убить не только любовника, как покусившегося на его собственность (а не только честь), но и жену, как его сообщницу, и особо никто ему ничего не предъявит, если только жена не окажется из влиятельной семьи, или любовник не будет сильно выше по положению в обществе.

Того же шекспировского Отелло в финале хотели арестовать и судить не потому, что он задушил изменившую ему (как он думал) жену, а потому что эта жена была дочкой влиятельного сенатора. Будь тесть Отелло, к примеру, обычным лавочником, или он сам не приблудным мавром, а венецианским патрицием, ему бы никто и слова не сказал. Даже за невиновную Дездемону ему максимум светило бы церковное покаяние, а если бы она реально изменяла своему афромужу, от него бы и этого не потребовали, так как в принципе наставление женой рогов мужу решительно осуждается обществом и Церковью.

С вдовами ситуация более специфичная. Общество смотрит сквозь пальцы, если женщина, оставшись одна, заведёт любовника, особенно если тот не женат. Даже церковники относятся к этому снисходительно, понимая, что «основной инстинкт» никуда не денешь, и лучше уж так, чем иметь дело со всякими психозами, не говоря уж об извращениях. Тут надо только не нарушать приличий и не допускать непотребств, например, меняя любовников как перчатки, или закрутив роман одновременно с несколькими мужиками, или заведя внебрачного ребёнка. Ну или хотя бы хорошо это скрывать. И тогда такая вдова будет считаться вполне уважаемой дамой, как та же мама графа фон Хельфенштейна, а самой большой неприятностью для неё будет покаяние в грехе прелюбодеяния на исповеди, да епитимья, назначенная священником.

По той же причине Церковь крайне одобряет повторные браки вдов, хоть с любовниками, хоть ещё с кем-то, лишь бы жили не «во грехе». А вот родня таких женщин со стороны покойных мужей далеко не всегда встречает одобрительно их желание вступить в новый брак. Нет, бедноте в целом всё равно, они даже рады, если кто-то берёт на себя заботу о прокормлении «лишних ртов». А вот состоятельные семьи, не говоря уж об аристократии, воспринимают это совсем иначе.

Вопрос, как это часто бывает, упирается в деньги. Вдове после смерти мужа возвращается её приданое, если оно осталось, понятно. Кроме того, в знатных или просто богатых семьях по обычаю муж при вступлении в брак выделяет жене за свой счёт «вдовью долю», на которую она может достойно жить, лишившись супруга. Доля эта немаленькая, от одной пятой до трети имущества мужа. Прочее наследство достаётся детям, если таковые имеются. Правда, в случае их несовершеннолетия имуществом тоже управляет мать, если в завещании не указаны другие опекуны. А если детей нет, то вдова наследует всё состояние мужа. И уж коли она выйдет замуж снова, то всё, чем она владеет, достаётся новому мужу.

С титулами несколько сложнее, но, если новый муж подходящего происхождения, и есть связи среди власть имущих, бездетная вдова может передать титулы, унаследованные от прежнего мужа новому супругу, или на худой конец детям, родившимся в новом браке. Понятно, родне предыдущего мужа никак не может нравиться, что кусок фамильных богатств, не говоря уж о титулах, уйдёт к какому-то постороннему мужику.

Чтобы избежать таких неприятностей, они идут на самые решительные меры, отваживая неподходящих, по их мнению, соискателей рук состоятельных, и тем более знатных вдовиц. Таких запросто могут жестоко избить, могут покалечить, в том числе так, что любые планы насчёт женщин придётся забыть. Времена сейчас брутальные, вспомнить хоть драматическую историю Пьера Абеляра, умершего пять лет назад, и вполне ещё живой Элоизы де Аржантей, о которых мне рассказал аббат Клерво, знававший обоих. А могут и убить, причём даже не обязательно мараться самим — отморозков и сейчас хватает, и их услуги стоят не слишком дорого. Могут прикончить и вдову, если проявит упрямство и захочет, не прислушиваясь к настойчивым советам родни покойного мужа, выйти снова замуж.

Не считаться с такой угрозой могут только женщины родом из могущественных семей, либо нашедшие себе высокопоставленных избранников, способных постоять и за себя, и за свою пассию. Прочим приходится довольствоваться любовниками, на что их родичи по мужу обычно закрывают глаза, так как имущество вдовы, не вступившей в новый брак, наследуют её законные дети, либо, если их нет, ближайшая родня по линии мужа.

Правда, тут тоже есть риск. Женщины — народ увлекающийся, и случаи, когда богатая вдова проматывает состояние на любовников, вовсе не редкость. Причём такая вероятность становится тем больше, чем старше женщины и моложе их «бойфренды». Бывает и противоположное, когда вдова, особенно уже в немолодом возрасте и не имея детей, ударится в религию и уходит в монахини, замаливать грехи. Всё своё имущество женщины в таких случаях жертвуют обители, и род мужа теряет его навсегда, ведь по каноническому праву отчуждать церковное имущество нельзя, а бодаться с монастырями и стоящей за ними Церковью в эти времена себе дороже.

Так что самым надёжным способом не дать фамильному достоянию уплыть на сторону считается новый брак вдовы с братом или ещё каким-то родичем её мужа. В этом случае всё, чем она владеет, возвращается в семью мужа. Причём по вышеуказанным причинам с этим стараются не тянуть. Самих женщин принуждают разными способами, из которых самый эффективный — угроза отобрать детей, по закону принадлежащих роду отца. Только женщины с сильной «крышей» могут сопротивляться этому. Остальные вынуждены соглашаться на предложенного мужа. Лотта тоже оказалась в их числе, приняв требование свёкра стать женой его младшего сына.

Ведь её семья находится довольно далеко от Ульма, да и в родном Страсбурге никогда не была особо влиятельной. К тому же, вторая жена её отца невзлюбила падчерицу, и была рада сплавить Лотту замуж подальше. Так что на помощь родни ей рассчитывать не приходилось, и сопротивляться нажиму Отто она не могла, дав согласие выйти замуж, как только закончится траур по её мужу. По этой же причине Лотта была рада представившейся возможности оторваться напоследок.

К тому же, по её словам, секс со мной ей очень понравился. Как призналась Лотта: «Я пять лет прожила с мужем, думала, что люблю его, родила троих детей. Но я даже не представляла, что мне может быть так хорошо с мужчиной. Может быть, это грех, но после нашей первой ночи я молилась Святой Деве, чтобы ты зачал во мне ребёнка, и со мной всегда была часть тебя».

Конечно, слышать подобную оценку от молодой женщины было приятно. Но всё же женщины коварные существа, и обижать их чревато неожиданными последствиями. Вспомнилась история из «Тысячи и одной ночи» про халифа и его брата, встретивших женщину, которую ифрит прятал в сундуке, и которая потребовала от них заняться с ней сексом, после чего взяла у них кольца и предъявила целую связку таких, заявив: «Все они принадлежали мужчинам, я со всеми ними имела дело на рогах этого ифрита. Он похитил меня из дома моего отца, в день моей свадьбы, заточил в сундуке на дне моря, но я доказала, что, если женщина чего-то захочет — её ничто удержать не сможет».

Я рассказал Лотте эту сказку, соврав, что слышал её от персидского купца. Девушке сказка очень понравилась и снова возбудила, после чего она начала мне доказывать, что её тоже ничто не удержит, если она чего-то захочет. Я с удовольствием поддержал эту инициативу, тем более что если раньше я чувствовал некоторую неловкость, от того, что, пользуясь гостеприимством Отто, спал с его невесткой, то после откровенного разговора с Лоттой от этой неловкости и следа не осталось. Наоборот, захотелось доставить побольше удовольствия девушке, да и себе тоже, что там скрывать. Лотта это моё намерение полностью одобрила, до зари набрасывалась на меня с такой страстью, словно эта ночь была последней в её жизни. Хотя, следующей ночью она опять была в моей кровати, и буквально заездила меня, «проскакав» на мне не одну сотню лье в полюбившейся ей позе наездницы.

В общем, пребывание в доме Отто оказалось очень приятным. Даже парни, прибегая из борделя подкормиться, обратили внимание на мой довольный вид, и очень удивлялись, чему я так рад, несмотря на то, что отказался пойти с ними в приют разврата. К счастью, никому из них и в голову не пришло, что между мной и Лоттой что-то было, уж очень строго и неприступно выглядела девушка днём, в своём траурном платье. Невозможно было в ней узнать ту обнажённую красавицу, которая по ночам вытягивала из меня все силы своей страстью. К счастью, Отто не заглядывал, сутки напролёт пропадая в порту. Слуги тоже ничего не подозревали, ну а детишки были ещё слишком малы для таких мыслей.

Впрочем, было бы ошибкой считать, что всё это время в Ульме я только наслаждался любовью с прекрасной домохозяйкой. Дни были заполнены хлопотами и передвижениями по городу. Помимо переплётчика и медника я побывал у стекольщика, заказав ему полтора десятка стеклянных кружков толщиной в полсантиметра для заказанных компасов. Стекло было так себе, сильно не дотягивая до того, которое я сделал в Саарбрюккене. Впрочем, видно через него всё же было достаточно хорошо, пузыри отсутствовали, а прочее было не так важно.

Зашёл я и столярную мастерскую, заказав столько же деревянных картушек с нанесёнными на них румбами, «индийскими» цифрами, делениями, литерами S, N, E, W, SW, SE, NW, NE. В прорези столяр и его подмастерья по моим указаниям затёрли краску, частью чёрную, частью цветную, заполировав лаком, а затем пропитав картушки расплавленным воском. Там же я заказал три сотни шестигранных палочек, длиной в два безымянных пальцев и толщиной с мизинец, поручив разрезать их вдоль на равные половинке, проточив вдоль каждого разреза желобок. Надо ли говорить, что и здесь пришлось приплатить за ускорение работы.

Вернувшись домой, я раздробил купленный Роландом в Саарбрюккене кусок графита в мелкие кусочки. Их растёр в порошок, в него добавил купленного на рынке рыбьего клея и добытой в гончарной лавке глины. Пропорции я не помнил, но смешал всё до тестообразной массы. Вроде получилось удачно. По сделанной в столярной мастерской форме изготовил стержни и засушил их на печке. То, что вышло по итогу, я потом, получив от столяра половинки деревянных рубашек, приклеил к желобкам и, склеив половинки рубашек, сделал карандаши. Тем самым сильно опередив англичан, которые должны были додуматься до графитовых карандашей только в XVI веке, хотя сам графит известен уже больше трёх тысячелетий как «чёрный (или серебристый) свинец».

Не то чтобы мне нечем было писать… Ещё римляне использовали свинцовые карандаши, а в следующем, XIII веке, их итальянские потомки изобретут карандаши из серебра. Вспомнив рассказ Алессандро об этих вещах, я ещё в Саарбрюккене решил совместить, заказав ювелиру Абраму полдюжины карандашей из сплава серебра со свинцом. Но и деревянные карандаши будут полезны. Хотя бы для подарков — вещь эксклюзивная, таких больше нигде в мире не найти. Да и самому тоже сгодятся. В часть графитовой массы я добавил купленных у купцов красителей, получив цветные карандаши. На пробу подарил несколько карандашей девочке Мальвине и её братьям, вместе с несколькими листами бумаги. Столько ничем незамутнённого счастья я ещё в своей жизни, кажется, не видел!

Раз уж довелось заняться письменными принадлежностями, заглянул в мастерскую ювелира, тоже рекомендованного Лоттой, покупавшей у него украшения, чтобы изготовить металлические перья, ибо выдернутые из гусей и прочих пернатых реально задолбали! Строго говоря, тут я ничего не изобрёл. Металлические перья делали ещё римляне. Но до второй половины XIX века, когда научились прокатывать тонкую, гибкую и упругую металлическую ленту, из которой штамповали перья, о массовом производстве не приходилось и мечтать, да и качество оставляло желать лучшего. Затык был в том, что перо не должно быть ни слишком жёстким, чтобы не рвать бумагу, ни слишком мягким, чтобы не гнуться и не стираться. А наконечник должен представлять собой две половинки малюсенького шарика, мягко скользящего по бумаге.

Ювелир, совершенно седой, похожий на Джузеппе Сизого Носа из советского фильма про Буратино (его даже звали похоже — Йозеф, хоть и был он совсем не итальянцем, а вполне себе швабом), посмотрев мои рисунки и выслушав пояснения, заказом заинтересовался. Особенно когда я предоставил металлы для экспериментов. Золото, серебро, медь, олово… Жаль, не было цинка, он тут наверно пришёлся бы кстати. Опять же, жесть штука весьма полезная, как и латунь. До первой додумаются лишь в XIV веке, а вот вторую отлично знали ещё римляне, и даже делали из неё монеты. Но цинка у меня нет, и взять негде. Знаю только, что его можно добыть из сфалерита, но где тот сфалерит искать, и как отличить от других минералов — без понятия. Не геолог я, а опер.

Мастер Йозеф, несмотря на комедийную внешность, оказался настоящим профи, и поэкспериментировав со сплавами, сделал перья вполне приемлемого качества. Похуже, конечно, чем в XX веке, и даже в XIX столетии, но для глубокого Средневековья совсем неплохо. Хотя, конечно, ни о какой массовости речь не шла — всего полдюжины перьев, ручная работа, не говоря уж про материал. Ну и цена соответствующая — по пять денье за перо.

После этого я отправился в бордель, где развлекались Роланд и оруженосцы с близнецами. Безжалостно оторвав Эриха и Ульриха от любовных утех, увёл их в арендованную у одного местного кузнеца кузню, где вручил куски магнитного железняка, купленные в Эсслингене, поручив превратить их в металл. При этом заметил, что чем быстрее они сделают работу — тем быстрее вернутся к девкам, «смазливым, фигуристым, гладким, мягким и горячим», как говорил экс-разбойник Тео, а ныне брат Теодор. Близнецы сразу повеселели, с энтузиазмом взявшись за работу. Зря на них Карл наговаривал, трудятся они совсем недурно. Но душа лежит к другому.

Сначала раздробили руду кувалдами. Раскочегарив домницу мехами, засыпали туда шихту и продолжили качать воздух, пока не выплавилась губчатая крица. Вытащив раскалённый металл щипцами, молотили его кувалдами, рассыпая снопы искр и выбивая шлаки.

Примитивно всё до ужаса. Хотя, не с моим уровнем познаний в металлургии что-то им советовать. Тут парни явно знают побольше моего. Впрочем, и таким способом из примерно шести килограммов руды, оказавшейся, по их словам, богатой, Эрих и Ульрих сделали кусок металла вдвое меньше весом. Я проверил его гвоздём, подковой, ножом — липнут. Магнит самый что ни на есть натуральный!

Затем, следуя моим указаниям, ребята отковали из металла стрелки одинакового вида и размера, остроконечные с одной стороны, и с другим концом в форме ласточкиного хвоста, с загнутыми шипами на концах. Закончив работу, стрелки в количестве трёх десятков штук (делали с запасом) мы унесли в дом Лотты, где по моим указаниям приделали на картушки, острым концом у буквы N, а другим, соответственно, у буквы S, смазав жиром. Готовую картушку я проверил, пустив плавать в плошку с водой. Немного покрутившись, она повернулась острым концом точно на север. Что и требовалось доказать!

После этого я взял сделанные медником корпуса с откидывающимися крышками, залил под завязку спиритусом из моего запаса, сделанного ещё в Саарбрюккене, отметив про себя, что надо его пополнить, поместил плавать в нём картушки со стрелками, потом закрыл стеклянными кружками, смазав клеем стык их краёв с корпусом — и вот мы имеем полтора десятка компасов. В крышках прорезь с протянутым вдоль неё конским волосом, а под ними изогнутый и тоже откидывающийся кусок металла с дыркой и прорезью на конце, что позволяет с помощью компаса измерять расстояния точнее, чем на глазок. Думаю, вышло всяко лучше того, что должно появиться в Англии к концу века, да и того, что сейчас пользуют в Китае, наверное. Во всяком случае, шансы не заблудиться в незнакомых странах выросли многократно. И не только у нас, но и у всей армии крестоносцев.

Жаль, не получилось сделать изображения на картушках светящимися в темноте, фосфор откроют только XVII веке, да и будет он ядовитым как сволочь, до безобидного красного додумаются ещё двумя веками позже. Так что и о спичках пока можно не мечтать, довольствуясь огнивом.

Глава VI

Закончив с компасами, я отпустил радостных близнецов обратно в гнездо разврата, велев прислать ко мне Вима и Пьера. Это распоряжение парни выслушали с особенным удовольствием (не только им придётся оторваться от сладенького!), и обещав исполнить всё в точности, убежали, оставив меня ждать оруженосцев, которых я решил сводить к портному на примерку — пошить им такую же рабоче-боевую, дорожную и парадно-выходную одёжку, как та, которой мы с Роландом и близнецы обзавелись ещё в Саарбрюккене. А то полюбившиеся ребятам восточные прикиды из наследства покойного Барзаги в армии крестоносцев могут неправильно понять. А народ сейчас простой и скорый на расправу. Оно мне и Роланду надо — лишиться только найденных оруженосцев по чьей-то дурости?

Помимо костюмов, из шёлка, оставленного на нашу долю после продажи купеческих товаров, я заказал бельишько для себя и ребят, показав портному, что от него нужно. А то перспектива обзавестись вшами как-то не вдохновляет. Конечно, в Византии и на Ближнем Востоке бань немало, но когда ещё мы туда доберёмся?

Перед уходом мой взгляд упал на нарядный камзол, надетый на манекен. Не удержавшись, спросил:

— А у вас нет такого же, только с перламутровыми пуговицами?

Портной, ясное дело, не смотрел фильмы Гайдая, так что мой вопрос воспринял всерьёз и заявил, что, коли мне будет угодно, то сошьёт для меня и с перламутровыми, только деньги плати. Пришлось сказать, что подумаю, а пока пусть выполняет уже сделанный заказ.

Закончив с портновскими делами, я побывал в мастерской оружейника, которому после приезда в Ульм по совету рыцаря Эвальда отдал в починку изуродованные мишкой Винни (ни разу не Пухом) щит и пальму. Повреждённое вооружение оружейник отремонтировал, оставив от щита только умбон и оковку, и заменив всё дерево вместе с кожей. Хотя у меня имелся щит, подаренный в замке Хельфенштейн, я решил не ограничиваться одним, уж больно они страдают в каждой драке. Починил и пальму, используя новое древко, подаренное мне графом Эберхардом. Оба щита, подаренный и починенный, мы отнесли к рекомендованному Лоттой живописцу, и я ему заказал намалевать на них святого Януария. За щиты пришлось выложить десять су, да ещё три ливра за краски и мазилке за работу — разорение!

Понятно, что это я так просто ворчу, потому как денег, благодаря нашим крайним приключениям, хватает. Только после продажи трофеев, тканей, стекла с фарфором и пряностей с благовониями, на мой «счёт» в тамплиерском «банке», как и на «счета» ребят легло по 2153 ливра 1 су и 3 денье с двумя третями. Впрочем, с третями мы решили не заморачиваться, дружно пропив их в «Королевском Щите». Тем не менее, денье, как говорится, ливр бережёт! Правда, здесь и сейчас этой поговорки ещё не знают. Ну ничего, научим! Промотать можно любые деньги — Людовики с XIV по XVI и Мария-Антуанетта не дадут соврать! Я жадный? Нет, я не жадный, я домовитый! Мне ещё надо свою жизнь с Беатрис устроить. Надеюсь, клермонская красотка ждёт меня не дождётся. То есть, хочется верить, всё-таки дождётся. Когда-нибудь… В обозримом будущем, потому что ещё неизвестно, как надолго затянется моя ближневосточная командировка, а ведь мы ещё до Средиземного моря не добрались. Чего доброго, в этом варианте истории всех сарацин без нас победят, вряд ли крестоносцы собираются ждать парочку никому неизвестных рыцарей с их «копьём» из почти десятка слуг и оруженосцев.

Из мастерской живописца мы вернулись с вещами в дом Лотты, где перекусили, после чего Вим и Пьер покормили своих питомцев, а затем наш охотник усвистал в храм Венеры, говоря высоким штилем, сопровождаемый недовольным взглядом моего оруженосца. Понимаю, «десерта» хочется, но что делать? Мне переводчик нужен! Снова отправившись в город, я заглянул в «Королевский Щит», проведать знакомцев. Застал я их за сборами в дорогу. Гебхард, довольно щурившийся, словно Чеширский Кот, сообщил что расторговался, продав большую часть купленных у нас тканей, фарфора, стекла, благовоний и мехов, кроме доли, оставленной для графской семьи, включая и один из четырёх ящиков с фарфором, где находился сервиз на шесть персон из трёх десятков предметов — в трёх других было по полтора десятка ваз, расписанных синими и красными красками. Гебхард с сожалением заметил, что за продажу сервиза можно было бы выручить немногим меньше чем за прочий фарфор, но тогда графиня Луиза приказала бы его повесить за то, что он лишил её возможности выставить на стол эту красоту, принимая других знатных дам.

Эвальд, усмехнувшись, добавил, что за купленный у нас товар управляющий выручил в несколько раз больше, чем потратил. Теперь понятно, почему графство Хельфенштейн процветает. Первоклассный деляга! А может, сработал мой совет, данный ещё при подъезде к Ульму — устроить аукцион для здешних и приезжих купцов.

Я поздравил Гебхарда с удачными сделками, добавив, что граф фон Хельфенштейн наверняка наградит своего верного министериала, вполне возможно, что и дворянским гербом. Видимо, я угадал заветную мечту управляющего, так как Гебхард буквально расцвёл, а Эвальд иронически заметил, что на гербе придётся нарисовать золотые безанты, чтобы ни у кого не возникло вопросов, за какие заслуги он пожалован… Между прочим, безант в эти времена вполне геральдическая фигура, в виде золотого кружка, и не такая уж редкость на гербах.

Я заметил на эти слова, что для войны нужны три вещи, а когда мои собеседники заинтересовались, какие именно, привёл формулу Наполеона (а может и не Наполеона, историки разное говорят): «деньги, деньги и ещё раз деньги». Эвальд после этого серьёзно задумался, а Гебхард, приосанившись, гордо посматривал на окружающих.

Тем временем слуги и дружинники заканчивали приготовления к отъезду. Несмотря на продажу основной части привезённых товаров, повозки были загружены не только вооружением, упряжью и пряностями, выкупленными у нас в Танненберге, но и бочками с венгерскими винами, которые оборотистый Гебхард купил в Ульме для графского винного погреба. Вместе со всеми собрался в дорогу и Вольф, сообщивший мне, что решил доехать до родной деревни с графскими людьми. В подаренной кольчуге, шлеме, с мечом на поясе и луком за спиной, молодой охотник выглядел очень браво. Эвальд с сожалением заметил, что из парня вышел бы неплохой воин, но он отказался от предложения служить в графской дружине, ответив, что у него есть важные дела в родной деревне. Сам Вольф ещё раз поблагодарил меня «за всё», пообещав назвать своего первого сына Симоном. Так-так, понятно, какие у него важные дела в Танненберге. Похоже, скоро бирюза из далёкой Персии обретёт новую хозяйку. Ну что ж, совет да любовь! Я пожелал парню удачи, попросив кланяться графу Эберхарду, графине Луизе, Зиги с Малу и брату Ансельму, попрощался с Эвальдом и Гебхардом, после чего обоз с сопровождением выехал из ворот постоялого двора, направляясь к северным воротам города.

А мы с Вимом побрели по ювелирным лавкам, в поисках покупателя на ювелирку и дорогое оружие из клада Адольфа. Цены я более-менее знал от генуэзца Луиджи Пеллегрини, но с интересом прислушивался к торгам покупателей и продавцов за золотые и серебряные кольца, ожерелья, цепи, серьги, браслеты и прочие драгоценности, делая вид, что и сам прицениваюсь к некоторым вещицам. Также я расспрашивал ювелиров о хозяевах тех лавок, в которых уже побывал. Понятно, отзывы о конкурентах вряд ли могли быть объективными, но сравнивая их между собой, можно сделать кое-какие выводы. В общем, самым богатым ювелиром в Ульме, коллеги признали некоего ломбардца[19] по имени Фортунато Гальтиери, живущего на улице с говорящим названием Гольденштрассе, то есть Золотая. Кроме того, по мнению местных ювелиров, этот Гальтиери не особо интересовался происхождением драгоценных металлов и камней, которые ему несли на продажу.

А ещё выходец из солнечной Италии, переселившийся в Ульм более десяти лет назад, вскоре после его разгрома Генрихом Гордым, имел очень полезные знакомства среди сильных мира сего, в том числе и герцогов Швабии, как прежнего, брата Кайзера, так и нынешнего Фридриха, будущего Барбароссы. Благодаря чему не только поднялся в бизнесе и стал полноправным гражданином Ульма, но и заделался синдиком цеха ювелиров, и даже пролез в Герренрат, то есть Совет Господ — это нечто вроде городского парламента, состоящего из местных толстосумов. И даже, к неудовольствию здешних оружейников, откупил у Кайзера Конрада право торговать не только всякой бижутерией и прочими драгоценными цацками, но и оружием, правда, только украшенным златом-серебром и драгоценными камушками, упирая на то, что это уже не столько оружие, сколько произведения ювелирного искусства. И ведь не поспоришь! В общем, то что надо. Богат, беспринципен, со связями, разбирается не только в ювелирке, но и в понтовых клинках премиум-класса.

Приняв решение, я в сопровождении Вима направился на Золотую улицу, в поисках лавки синьора (или всё же герра?) Гальтиери. Улица оправдывала своё название. Дома все полностью каменные, сразу видно, что их хозяева финансовых проблем не испытывают. Искомая лавка тоже быстро отыскалась. Была она, по средневековому обычаю, на первом этаже добротного каменного особнячка под черепичной крышей, легко опознаваемого по красной вывеске, на которой были намалёваны золотое кольцо с зелёным камнем, окружённое ожерельем с крупными белыми шарами нарисованных жемчужин, вокруг которого были рассыпаны жёлтые кружки геральдических безантов, а сбоку лазоревые литеры FG. Выглядело всё богато и благополучно, видимо этот Фортунато не зря носит своё имя.

Сам ювелир тоже производил впечатление. На вид немного за сорок, рост довольно высокий для Средневековья, худощавый, с правильными чертами лица и внимательным взглядом голубых глаз, светлые волосы до плеч, зачёсанные назад, аккуратная бородка. На итальянца совсем не похож, во всяком случае на их традиционный образ. Живи он не в Первом Рейхе, а в Третьем, никто бы не усомнился в его чистокровном арийском происхождении. Хотя, он же ломбард, а там многие такие. К жителям этой области уже семь с половиной веков регулярно примешиваются изрядные порции крови северных соседей. Одет дорого-бохато, в бархатный кафтан, крытый разноцветный камкой, штаны из зелёного сукна, на ногах что-то вроде полусапожек из сафьяна. На пальцах — золотые кольца с разноцветными камушками, на поясе кинжал в отделанных золотом ножнах и с серебряной рукоятью, с вставленным в яблоко изумрудом. Обстановка в лавке соответствует. А неплохо так живут ювелиры в этом времени! Уж точно лучше большинства рыцарей.

Охрану его составляли двое вооружённых палашами и палицами мордоворотов в коже, которые при нашем появлении недвусмысленно потянулись к ножнам, но хозяин, видно, оценив наш прикид, жестом велел им оставаться на месте. Ну да, на разбойников мы с Вимом походили мало.

Далее пошла беседа. Я говорил по-французски, мой оруженосец переводил на ломбардский диалект. Но Гальтиери ответил на неплохом французском, хотя было видно, что ему приятно слышать родную речь. Так что услуги Вима особо не понадобились. Я представился ювелиру как шевалье Шарль д'Артаньян (под этим именем я ходил по лавкам в Ульме), и сообщил, что хотел бы продать мастеру Гальтиери кое-какие побрякушки и дорогое оружие. Ювелир выразил интерес, и мы договорились, что я вернусь с товаром через пару часов, а он тем временем приготовит деньги.

Сделка предстояла крупная, да и товар был тяжёленький, так что мы с Вимом пошли в бордель «Розовый Сад», где зависали ребята. Заведение, размещавшееся в довольно большом двухэтажном каменно-деревянном доме, и правда выглядело престижно. Внутри обстановка с претензией на роскошь, девки красивые, одеты нарядно и довольно откровенно, груди из декольте чуть не выпрыгивают. Явно сей храм Венеры популярен у обладателей толстых кошельков. Пьер и близнецы были уже на ногах, но Роланд крепко дрых рядом с какой-то блондинкой. Утомились, бедные, в процессе размножения. Я понял, что, если сейчас вытащу моего друга из кровати, мы поссоримся. Так что я только немного потряс его за плечо, и попросил ненадолго одолжить его слугу и оруженосца. Роланд, который, похоже, даже не очень понял о чём речь, буркнул: «Угу», после чего перевернулся на другой бок, подгрёб к себе спящую блондинку, и снова засопел как ни в чём ни бывало. В целом формальности оказались соблюдены, и я повёл близнецов и Вима с Пьером, не слишком довольных отрывом от «Розового Сада» и собранного там цветника, в дом Лотты.

Там мы переложили золотые монеты из маленького бочонка, найденного в ухоронке Адольфа, в мешок, который я запер в сундуке, оставшемся от Барзаги. Монеты были почти сплошь безантами, не считая десятка монет чуть поменьше, без всяких изображений, только с непонятными надписями арабской вязью. Вим ещё в Танненберге, во время подсчётов, предположил, что это сарацинские динары. Думаю, так оно и есть. Как рассказывал Луиджи во время путешествия в Хельфенштейн, эти монеты активно используются в средиземноморской торговле наряду с безантами, которые весят где-то на одну восемнадцатую больше. Во всех портах, включая Геную, их берут без проблем, но чем дальше от побережья — тем неодобрительнее Церковь смотрит на «деньги врагов Христа», да и местные торговцы, пользуясь этим, задирают цены. Так что направляющиеся к северу от средиземноморского побережья, включая самого Луиджи и его родичей из торгового дома Пеллегрини, стараются обменять динары на золотую валюту из христианской Византии, играющую сейчас в Европе ту же роль, что и доллар в мире в моей прошлой жизни.

Прочие европейцы, как рассказывал мне гид Алессандро, начнут чеканить свои золотые деньги только в середине следующего, XIII века, нажившись на крестовых походах, разграблении Византии и перехвате торговых путей с Востока, когда за флорентийскими флоринами лавинообразно пойдут венецианские цехины, болонские болоньино, миланские империалы, генуэзские дженовино, немецкие рейхсгульдинеры, венгерские дукаты, французские экю и прочие, несть им числа. А эти динары, наверное, достались разбойникам от какого-то левантийского или магрибинского купца, который то ли не знал о неудобствах с динарами в Европе, то ли пренебрёг ими.

Из большого бочонка с серебряными деньгами, в которых знающий греческий язык Вим в Танненберге опознал византийские милиарисии, равные по весу безантам и любимые путешествующими европейскими купцами, я извлёк обнаруженные ещё в лесной деревне во время осмотра разбойничьего клада брусочки серебра. Из них девятнадцать представляли собой вытянутые шестиугольники с тупыми концами, длиной семь с половиной сантиметров и шириной где-то четыре. Ещё два были похожей формы, но более вытянутые и узкие, длиннее почти в два раза, напоминавшие на вид затупленный наконечник копья. На тех и других стояли круглые клейма. В них, на коротких брусках, приглядевшись, можно было разобрать фигуру с нимбом вокруг головы, крыльями за плечами, мечом в одной руке и державой в другой. На длинных в клеймах был виден некий птиц с растопыренными крыльями и в короне, держащий в лапах длинный крест. Ребята долго гадали, что это такое, высказывая обоснованное предположение, что брусочки являются деньгами, но не могли понять чьими. Никто даже близко не угадал.

В отличие от ребят я хорошо знал, что это такое. Довелось в прежней жизни не только видеть, но и держать в руках. Мы тогда раскручивали дело об ограблении богатого коллекционера-нумизмата. С убийством. Убили его любовница и её любовник, позарившиеся на коллекцию нумизмата. Они выставили её на продажу на одном из европейских нумизматических сайтов. Решили, что раз это за границей, и сами они продают анонимно, то их не найдут. Идиоты… Когда мы их взяли, коллекция некоторое время находилась не среди вещдоков, а у меня дома в маленьком, но надёжном сейфе, до её возвращения семье нумизмата, так что я смог хорошо её рассмотреть и даже сфоткать со всех сторон.

Среди прочего там были и древнерусские серебряные гривны, в том числе и XII века: киевские (короткие и тупоконечные, весом 163 грамма, как я вычитал в прилагавшемся к коллекции каталоге) и черниговские (копьеобразные, тянувшие на 195 граммов), помимо формы и размеров различавшиеся гербами Киева (архангел Михаил) и Чернигова (орёл с крестом). В коллекции были ещё новгородские гривны, представлявшие собой обычный прямоугольный серебряный брусок, длинной около пятнадцати сантиметров. О том, что это денежные знаки, говорили только клейма: на одном новгородский Спас Пантократор, на другом герб князя, сидевшего в Новгороде во время изготовления гривны. Обычно это были разные звери или птицы. Зато новгородская гривна была самой тяжёлой — 204 грамма!

Гривны, что те, в коллекции, что эти, из бандитского клада, были даже не отчеканены, а отлиты. Выглядело всё очень грубо и примитивно, словно эти платёжные средства были сделаны не в довольно крупных городах, не уступающих нынешним Парижу или Лондону, а где-то в диких африканских дебрях. Даже на фоне нынешних европейских монет, которые тоже не блещут изяществом и тонкой работой, гривны смотрелись как-то по-дикарски. Аж обидно стало за предков. Ведь ещё в прошлом, XI веке, делали на Руси вполне приличные златники и сребреники, ничем не хуже денег европейских стран и даже Византии — видел их в той же коллекции. Но по мере развития удельного бардака ухитрились даже технологию изготовления нормальных монет просрать. Хотя, в плане примитивизма гривны ещё не самое дно. В той же Африке вместо денег сейчас активно пользуют плитки каменной соли (а будут ещё и в XX веке), а на берегах и островах южных морей расплачиваются ракушками каури, которые играли роль денег до XIX века. Впрочем, и в Китае с его древнейшей цивилизацией не было нормальных серебряных монет, не говоря уж о золотых, до конца XIX века. В той же коллекции нумизмата были серебряные китайские ляны, похожие по форме на киевские гривны, только сделанные аккуратнее, я бы даже сказал, изящнее, да вместо гербов были совсем уж непонятные иероглифы.

А вообще интересно, откуда в кладе взялись эти гривны? Сильно подозреваю что Адольф и его шайка ограбили какого-то русского купца, которого жажда наживы на его беду занесла в Швабию.

Правда всё это я ребятам выкладывать не стал. Откуда простой рыцарь из Оверни может знать о русских деньгах? Разве что от святого Януария. Но ссылаться на него всё время мне не хотелось. Ещё в Танненберге я просто сказал, что это, видимо, деньги какой-то далёкой христианской страны на востоке, и заметил, что в Германии и окрестных странах такие «монеты» явно не в ходу, а потому лучше будет обменять их в Ульме на что-то более привычное. Парни единодушно согласились, и теперь я решил отнести гривны к Гальтиери на обмен. Хотя обычно этим занимаются менялы, но ходить по их лавкам в поисках выгодного курса, мне не хотелось, а ювелир богат, и наверняка охотно возьмёт гривны. Читал я в интернете после того дела с коллекцией, что серебро в нынешних русских деньгах было довольно высокопробным.

В своих расчётах я не ошибся. Гальтиери сразу же согласился поменять гривны на геллеры, уплатив в пересчёте на привычные французские деньги восемь ливров, десять су и одиннадцать денье. Думаю, курс он посчитал с выгодой для себя, но возражать я не стал, понимая, что лучших условий мне в Ульме никто не предложит.

Затем я приступил к продаже пафосного оружия из разбойничьего клада. Четыре десятка мечей и столько же кинжалов из лучшей стали (не булат, конечно, но тоже очень неплохо), с ножнами и рукоятями, покрытыми золотом и серебром, с драгоценными камушками, вставленными в яблоко (супершик по-нынешнему времени!) ушли за четыреста шестнадцать ливров, восемнадцать су и четыре денье. Гальтиери пытался занизить цену, но благодаря близнецам и Луиджи я неплохо ориентировался в этом вопросе, и синьору-герру Фортунато пришлось, скрепя сердце, уплатить мне после ожесточённого торга сумму, на которую я рассчитывал. Окончательно сломило ломбардца моё заявление, что в армии крестоносцев, куда я направляюсь, много знатных и богатых особ, которые не торгуясь возьмут эти великолепные клинки по запрошенной цене.

Зато ювелир явно взял реванш, покупая у меня украшения из малого бочонка. Цены на все эти цепочки, колечки, кресты, фибулы, браслеты, серёжки, ожерелья и прочую «бижутерию» Луиджи знал очень приблизительно, и хождение по ювелирным лавкам Ульма, если и увеличило мой багаж знаний в этом вопросе, то не слишком сильно. Так что за восемь фунтов и чуть больше трети унции золотых и серебряных цацек с камушками я сумел выручить триста двадцать ливров, четыре су и восемь денье, впридачу к деньгам, которые получили перед этим за гривны и за пафосные клинки.

Всё же я подозревал, что Гальтиери меня порядком нагрел, заплатив меньше того, что может стоить эта ювелирка. Но я совсем не верил, что какой-то другой ювелир в Ульме даст лучшую цену, так что пришлось согласиться на предложенные ломбардцем деньги. Да и совсем не факт, что другие ювелиры не станут задавать ненужные вопросы. Даже Гальтиери, явно не отличавшийся щепетильностью, спросил меня, показывая на купленные драгоценности и оружие:

— Мессер д'Артаньян, а не будет ли ко мне каких-то претензий со стороны тех, кому эти вещи принадлежали раньше?

Я решил ответить по возможности честно.

— Трудно сказать, мастер Гальтиери. От тех, у кого я всё это забрал, претензий точно не последует. Это были разбойники, которых я и мои люди перебили. Те, у кого они это награбили, тоже вряд ли выскажут недовольство — не думаю, что разбойники оставили в живых этих бедолаг. А вот за их родственников и друзей поручится не могу. Впрочем, на то ведь и существуют хорошие ювелиры, чтобы любую драгоценную вещь, если нужно, изменить до неузнаваемости, не так ли?

— Вы совершенно правы, мессер д'Артаньян, — улыбнулся Фортунато. — Приятно иметь дело с умным человеком.

Продав оружие и драгоценности из ухоронки Адольфа, я решил заодно реализовать перстенёк Адель. Что-то мне подсказывало, что тащить его с собой в армию крестоносцев не стоит. А ну как Людовик или кто-то из его приближённых увидит и узнает? На вопросы короля придётся отвечать, и чем это кончится — сам чёрт не знает. Так что лучше обменять приметное колечко на анонимные монеты. Я достал перстень и предложил Гальтиери купить его, заметив, что вещь, в отличие от проданных до этого, не имеет отношения к разбойникам, и была мне подарена.

— Похоже, дамой? — ювелир прищурился, разглядывая рубин. — Изящная вещица.

— Благородный человек на такие вопросы не отвечает, мастер Гальтиери, — ответил я, изображая оскорблённое самолюбие.

— Разумеется, кавальере, — понимающе ухмыльнулся ломбардец.

После изучения перстня ювелир предложил мне три ливра, семь су и семь денье. Подумав, я решил, что другого случая избавиться от колечка до приезда в Эстергом может не быть, а цена выглядела приемлемой. Я ссыпал деньги в кошель и спрятал в бочонок, где раньше лежали драгоценности. Так как перстень не был взят в бою, это были чисто мои деньги, и я не хотел мешать их с выручкой за гривны, оружие и бижутерию из бандитского клада, которые предстояло поделить с ребятами. Эти монеты мы сложили в ящик, где раньше было оружие. Парни, подхватив ящик и бочонок, вышли, чтобы навьючить их на лошадь, которая доставила проданные вещи к лавке. Я попрощался с ювелиром, накинул капюшон (по ювелирным лавкам я ходил для маскировки в плаще с капюшоном) и тоже вышел на улицу.

Да, удачно я придумал с капюшоном! К лавке Гальтиери ехал не кто иной, как маркиз Альфонс собственной персоной, в сопровождении нескольких своих людей. Как интересно! Вот уж кого не ждал здесь увидеть. Что этот подлец забыл в Ульме? Я думал, он сейчас в Эстергоме, с армией Людовика.

Меня он не узнал, да и я поспешил отвернуться, после чего вместе с ребятами завернул в переулок неподалёку, заведя туда и лошадь. Оттуда мне был довольно хорошо виден вход в лавку, а маркиз и его люди нас не видели. Подъехав к лавке, Альфонс спешился, бросил поводья одному из своих людей и вошёл внутрь. Пробыл он там с полчаса, и я уже начал терять терпение, когда наконец маркиз вышел с довольным видом, а на его правом мизинце сверкал красным огоньком приметный рубин.

Ого! Недолго же перстенёк Адель пробыл у мастера Гальтиери! Интересно, сколько ювелир слупил за него с маркиза? Впрочем, я вряд ли это узнаю, хотя готов держать пари, что Альфонсу он обошелся значительно дороже, чем Фортунато. Эта ломбардская акула из всего сумеет извлечь выгоду! Правда, Альфонс может себе позволить такие траты, особенно чтобы побаловать себя любимого. Суда по тому, что колечко он напялил на свой палец, купил он его не в подарок даме, а для собственного украшения. Очень интересно!

Я приказал Виму идти за маркизом, благо тот ехал шагом (по узким кривым городским улицам с висящими поперёк них вывесками скакать трудно), и узнать, где он обретается, что делает в Ульме, а также, по возможности, выяснить его планы. Парень умный, обаятельный, располагает к доверию, недаром на кардинала учился, так что должен справиться. Наказав моему оруженосцу, чтобы искал нас в прецептории тамплиеров, я отправил его следом за маркизом и его людьми, а сам с близнецами и Пьером навестил «Розовый Сад», где забрал уже завтракавшего Роланда. Затем мы заглянули в дом Лотты, прихватив больше полутора килограммов безантов с динарами, и шесть с лишним кило милиарисиев. Прибавив их к деньгам, полученным от Гальтиери, мы со всем этим грузом направились в прецепторию тамплиеров.

Георг фон Врангель встретил нас как родных. Помимо мечтаний о будущем повышении, которым Орден должен был отметить его открытие, рыцарь всерьёз увлёкся дактилоскопией, взяв отпечатки пальцев у всех, до кого смог дотянуться, и сравнивал их между собой, для чего не пожалел собственных денег на покупку бумаги, чернил и лупу из горного хрусталя.

Ну не могу я смотреть равнодушно на по-настоящему увлечённых людей, особенно если они увлекаются чем-то мне близким. В разговоре с Врангелем подкинул идеи о том, как снимать отпечатки пальцев с разных вещей. К моему большому удивлению, тамплиер сам додумался до мысли, что так можно доказать вину вора, державшего в руках украденную вещь, или убийцы, скажем, бравшегося за нож, которым кого-то зарезали. Однако, соображалка у него работает!

Не удержавшись, просветил собеседника о приёмах бертильонажа[20]. До фотороботов ещё веков восемь или около того, а тут просто рисунками разных параметров человеческой внешности обойтись можно. Ну и про дедуктивный метод кое-что подсказал. Всё это Врангеля тоже очень заинтересовало, особенно когда я заметил, что для успеха в таких делах не обязательны целые конечности, достаточно иметь голову на плечах и наблюдательность, чтобы подняться не только в командоры, но и повыше, например, став братом Генеральным Расследователем Ордена. Врангель возразил, что такой должности в Ордене Храма не существует, на что я ответил, что для умного и способного человека могут и ввести. Хотя говорил я всё это как бы в шутку, но рыцарь серьёзно задумался.

Мы приятно проводили время в беседах о всяком разном, пока в прецептории не появился Вим. К тому времени мы закончили подсчёты, разделив вырученные за оружие, гривны и ювелирку деньги на шесть равных долей. В переводе на серебро каждая составила по сто двадцать четыре ливра, три су, три денье и четыре обола. Если прибавить поделенные безанты, динары и милиарисии из разбойничьего вклада, то счёт каждого из нас в тамплиерском «банке» подрос на сто сорок шесть ливров, одиннадцать су и восемь денье. Совсем неплохо! Полная боевая экипировка герцога стоит меньше. Хотя, до цены экипировки принца сумма сильно недотягивает. Неразменный денье мы потратили на выходе из прецептории, купив у торговавшей выпечкой старушки пирожки с луком.

Учитывая то, что было положено в «банк» тамплиеров, каждый имел целое состояние, превышающее годовой доход многих баронов! Получив выписанные фон Врангелем векселя, к которым мы, по предложению рыцаря, приложили смоченный в чернилах палец, оставив по такому же отпечатку в его приходно-расходной книге, ребята покинули прецепторию довольные как слоны, не забыв снять некоторые суммы на «сладкую жизнь». Да и у меня настроение поднялось. Деньги, вырученные за перстень Адель, я решил везти с собой в сундуке, поменяв местное серебро на милиарисии, занимавшие значительно меньше места. А пока ссыпал их в тот же бочонок, поручив нести его Эриху. Да, приятно всё же чувствовать себя богатеньким Буратиной, которому не нужно думать о том, как прокормиться и где найти крышу над головой, и который может без проблем купить, что ему захочется.

После прецептории Роланд с Пьером и Ульрихом потопали в так им полюбившийся «Розовый Сад», сопровождаемые завистливыми взглядами Вима и Эриха, которых я повёл в «Королевский Щит». Здесь я заказал у хозяина отдельную комнату с кувшином вина и закуской для себя и парней, после чего, запершись, потребовал у Вима отчёт о проделанной работе. Оруженосец отлично справился с поручением. По его словам, маркиз уже больше двух недель обитал в Ульме, в полностью снятом особняке. Вим сумел познакомиться с одним из его слуг, который был рад возможности всласть поболтать на родном языке, а предложение выпить в таверне за счёт оруженосца вызвало у него ещё больше энтузиазма.

— Этот Жак сам всё выкладывал, мессер де Лонэ, — рассказывал Вим, — знай только вина подливай. Слуги вообще любят потрепаться о своих господах. Ну и лестно ему было, что с благородным за одним столом сидит. Его господин, маркиз Альфонс, три года назад был при дворе короля Франции, и познакомился там с некоей дамой Изабеллой де Фуа, фрейлиной королевы Алиеноры. И случилась у него с дамой Изабеллой любовь большая-пребольшая, как говорил Жак. Но только у королевы, похоже, были другие планы, и когда её люди поймали маркиза, залезавшего в окно опочивальни дамы Изабеллы, его попросили от королевского двора. А дама Изабелла вскоре после этого вышла замуж за графа фон Клетгау, который приехал к французскому двору с посольством Кайзера. Правда, граф был раза в три старше дамы Изабеллы, но кого это смущает в таких делах? Тем более что граф был богат до неприличия и нуждался в наследнике, да и даме Изабелле королева дала изрядное приданое. Затем графиня Изабелла уехала с мужем в его графство, это по ту сторону Дуная, на юге Швабии, не слишком далеко от Ульма. А около года назад граф фон Клетгау помер…

— От чего? — поинтересовался я.

— Жак сказал — от любви, — улыбнулся Вим.

— А разве так бывает? — удивился Эрих.

— Судя по рассказу Жака — бывает, — пожал плечами оруженосец, — А Жак, по его словам, крутит любовь с доверенной служанкой графини, от неё он всё и узнал. Если ему верить, муж графини Изабеллы помер ночью на её супружеском ложе, прямо на ней.

Эрих, внимательно слушавший рассказ Вима, откровенно хрюкнул.

Однако! Судя по всему, дама Изабелла просто затрахала своего престарелого мужа… Видимо, очень темпераментная девушка!

— В общем, графиня Изабелла осталась полной хозяйкой графства Клетгау до совершеннолетия её новорожденного сына, — продолжал Вим. — Это не считая её вдовьей доли. А тут как раз Крестовый поход случился, и король Франции с войском прошёл через Швабию, ну и маркиз Альфонс с ним. А старая любовь не ржавеет, как сказал Жак. Маркиз списался с графиней Изабеллой, снял дом в Ульме, отстав от армии, и графиня приехала к нему. Жак рассказывал, что они из кровати почти не вылезали, только этим утром графиня уехала в Клетгау.

Да, оказывается, не только у Роланда был секс-марафон! То-то Альфонс выглядел слегка утомлённым, хотя и довольным… Видно, и его дама Изабелла порядком заездила.

— И что же теперь будет делать маркиз? — спросил я оруженосца.

— Как что — догонять армию, мессер де Лонэ, — ответил Вим. — Жак сказал, что маркиз сегодня утром нанял судно, идущее вниз по Дунаю, которое должно отвезти его самого и его людей до Эстергома. Когда я распрощался с Жаком, его как раз позвали готовиться к отъезду. Думаю, они скоро отплывут.

Всё интереснее и интереснее. Любопытно, узнает ли Людовик колечко Адель на руке маркиза? Вообще-то должен. Ой что будет!.. Я, конечно, мог бы предупредить Альфонса, но делать этого не стану. Уж больно хочется поглядеть, какую козью морду устроит наш обожаемый монарх маркизу в порыве ревности. Ну или хотя бы узнать посредством «сарафанного радио». Это будет натуральный бальзам на душу… Фу, какой же я гадкий! Хотя, почему гадкий? Я не злопамятный, просто злой, и память у меня хорошая.

Поинтересовавшись у моего оруженосца, сколько он потратил на спаивание Жака, я вручил ему в виде компенсации пару милиарисиев. Парень поначалу отнекивался, но, когда я напомнил, что красотки из «Розового Сада» после дорогих подарков любят погорячее, Вим забыл свои возражения, и с моего позволения убежал следом за Роландом, Пьером и Ульрихом. А я в сопровождении грустного Эриха, который вёл в поводу лошадь и тащил в авоське, сделанной из рыбацкой сети, бочонок с серебром, направился к дому Лотты.

Когда мы пришли, моё настроение тоже испортилось. В доме мы встретили Отто (это бы ещё полбеды), а также его младшего сына Мартина, жениха Лотты, вернувшегося из Регенсбурга. Внешне он был копией Отто, только сильно моложе, на вид лет двадцати трёх, или около того. Отто сообщил, что завтра будет свадьба, и что Лотта уже пошила подвенечное платье, а Мартин привёз ей из Регенсбурга свадебные подарки. Странно, вроде бы умом я всегда понимал, что с Лоттой у нас мимолётный роман, и не более того, но тут, гляди ж ты — почувствовал ревность! Видимо, верно говорят, что мы, мужики, собственники, и я привык уже смотреть на Лотту как на свою женщину.

Всё это меня сильно расстроило, хотя я старался не показывать виду. Не задерживаясь в доме, я отправился с Эрихом к переплётчику, забрав сделанные тетради. Потом побывали у медника, получив наконец заказанные рупоры. Следом навестили ювелира Йозефа, закончившего делать перья, а также изготовившего по моему чертежу дюжину точилок из сплава бронзы с серебром, со стальным лезвием, закреплённым специальными зажимами. «Сизый Нос», похоже, так и не понял, для чего эти штуки. Ничего, поймёт, когда карандаши распространятся по миру. Напоследок заглянул к столяру, взяв оставшиеся половинки рубашек для карандашей. Когда Эрих дотащил всё это до дома, я отпустил его в «Розовый Сад», сказав, что он честно заслужил возможность расслабиться. Затем заперся в своей комнате и принялся склеивал карандаши. Закончив, я решил выполнить данное Зиги и Малу обещание, и стал записывать для них в тетрадь адаптированный вариант «Властелина Колец».

Но когда наступила ночь, и я уже готовился ложиться, вдруг услышал, что кто-то скребётся в дверь. Открыв дверь, я увидел Лотту в рубашке. Проскользнув в мою комнату, девушка сообщила что «пришла попрощаться». На мой резонный вопрос, как к этому прощанию отнесутся её свёкор и будущий муж, ночующие в этом же доме, Лотта меня успокоила, рассказав, что Отто и Мартин тоже угостились за ужином её «фирменным» пивом, и теперь спят таким же сладким сном, как и слуги, так что нам никто не помешает. Да, не ждал, что обычная средневековая домохозяйка окажется такой авантюристкой — прибежать к любовнику в ночь перед свадьбой, да ещё находясь под одной крышей с женихом! Впрочем, времени на раздумья мне не дали. Избавившись от рубашки, Лотта мгновенна завела меня, активно помогая снимать одежду. А затем мы почти всю ночь любили друг друга словно в последний раз. Хотя, почему «словно»? Скорее всего, этот раз и правда последний. Вряд ли судьба ещё раз приведёт меня в Ульм.

Только под утро Лотта угомонилась и, лёжа рядом, с загадочной улыбкой гладила свой живот. На мой вопрос, что там можно почувствовать после нескольких ночей, Лотта ответила:

— Когда бывает ТАК, женщина всегда чувствует.

Ну, ничего не могу сказать, я не женщина. Но кто знает, вдруг девушка и правда забеременеет? Надо бы что-то сделать для неё и возможного ребёнка. Подумав, я решил открыть Лотте секрет изготовления карандашей. Ничего сложного тут нет, если знать, как. Компоненты тоже доступны. Глина, рыбий клей, дерево есть всегда и везде, графит тоже достать не слишком трудно. Краски, конечно, дороговаты, но девушке всё же по карману. Да и не очень много их надо. А продавая карандаши, Лотта без проблем заработает на кусок хлеба с маслом и чёрной икрой. Тут главное — секрет сохранить.

Получив бумагу с рецептом и рисунками, и выслушав мои пояснения, Лотта меня поцеловала и, надев рубашку, выскользнула из комнаты со словами:

— Я тебя никогда не забуду!

Чуть не ляпнул в ответ:

— Я тебя никогда не увижу!

Чёрт, только этого не хватало! Может, «Юнону и Авось» сочинить? Хотя, это всё потом, а пока надо выспаться. День будет хлопотный, хотя к готовящейся свадьбе я никакого отношения не имею.

Поднявшись на следующий день, я увидел, что приготовления к свадьбе в полном разгаре. Слуги и родня Отто готовили свадебный пир, гости приходили в дом один за другим. Мартин и Отто приоделись в прикиды из крашеного сукна. На женихе был какой-то замысловатый головной убор, помесь тюрбана и барабана, последний писк моды, по словам его родителя. Чуть не спросил Мартина, не мешают ли ему рога носить это великолепие, но удержался.

Лотта надела красное платье, расшитое цветами. В эти времена, как рассказывал Алессандро нам с Ольгой в Алессандрии, белое платье на невесте скорее исключение, чем правило, девушки предпочитают более яркие цвета. Тем более что у Лотты это не первая свадьба.

Я поздравил жениха и невесту, сделав Лотте «скромный подарок» — три набора карандашей девяти цветов с точилкой к ним, показав, как с ней обращаться. Подарок очень заинтересовал Мартина и Отто, но я не стал особо вдаваться в подробности. Лотта им потом сама объяснит, если захочет. Девушка, к слову, восприняла подарок куда спокойнее. Думаю, карандаши она отдаст детям. Ночью мы с ней договорились, что в случае расспросов она ответит мужу и свёкру, что подсмотрела тайком, как гость делает письменные принадлежности.

После этого жених и невеста со свитой отправились в церковь венчаться. Понятно, я с ними не пошёл. Не было никакого желания, да и кто я здесь? Не родственник, не друг семьи, разве что друг невесты… Очень близкий друг, ближе не бывает, это да, хе-хе. Так что я пошёл к портному, забрать заказанную одежду оруженосцев и шёлковое бельё. Вернулся ещё до возвращения молодых из церкви, заперся в своей комнате и продолжил адаптировать творчество Профессора и Лукаса к понятиям Европы XII века, пока в доме гудело свадебное торжество и шёл пир горой. Временами хотелось присоединиться к веселью и начать бить морды — а то «что за свадьба без драки?» Но сдержался, ибо невместно. Да и Лотту компрометировать нельзя. В общем, лёг спать в паршивом настроении и в одиночестве. Лотта, увы, этой ночью будет любить не меня, а своего новоиспечённого муженька. От расстройства тяпнул пару стаканов спиритуса, и это помогло провалиться в сон без сновидений.

Проснувшись с головной болью и поправившись вином из фляги, я стал собираться в дорогу. Отто, который французским владел примерно так же, как его невестка, то есть не особо хорошо, но всё же достаточно понятно, давеча сообщил, что его «Благословение» уже на воде, в полной готовности к отплытию. С сожалением покинувшие бордель парни тоже подтянулось, и сейчас помогали в сборах.

Затем мы спустились к завтраку, присоединившись к семье хозяев дома. Лотта и её муж выглядели несколько утомлёнными. Ну да, после бессонной-то ночи… Лотта выглядела спокойной и невозмутимой, а Мартин явно был доволен. Интересно, его жена продемонстрировала ему в их первую брачную ночь то, чему научилась за предыдущие ночи? Тьфу! Чёрт-те что в голову лезет!

Закончив с завтраком, мы оседлали лошадей и, ведя в поводу подаренных графом Эберхардом «протодестрие», а также вьючных лошадей с нагруженными на них вещами, вместе с Отто отправились в порт. Судно Отто «Благословение Господне» называлось по-местному «цилле», то есть просто «лодка», хотя на лодку это плавсредство походило примерно, как карьерный самосвал на легковушку. То есть, некоторые общие черты имелись, но не более того. По мне, тут больше подошло бы слово «ло́дья», употребляемое сейчас на Руси для обозначения похожих судов класса река-море. Судно в длину примерно тридцать метров, и в ширину четыре с половиной, не имело таких округлых обводов как достопамятный хольк «Ундина». Нос и корма прямые и скошенные, расширяющиеся сверху. Над кормой «рога» почти в человеческий рост, между ними — рулевое весло. По бортам уключины для вёсел, по шесть с каждого. В середине над палубой надстройка домиком, перед ней мачта.

Мы с Роландом переглянулись. По сравнению с кораблём Дитера Зальцигхкнда выглядело как-то… простовато, что ли.

— Что, благородные риттеры, — спросил Отто, заметив наши взгляды, — не показалась моя старушка? Кузен Дитер поди вдоволь понадсмехался, не так ли?

— Да как сказать, — протянул я, скребя ногтями трёхдневную щетину.

Обижать кормчего, явно неравнодушного к своей посудине, не хотелось, но и врать тоже.

— Говорите как есть, герр де Лонэ, или ничего не говорите, — усмехнулся Отто. — А то я своего кузена не знаю… Смеялся, конечно. Да только хорошо смеется тот, кто придёт в гавань первым и с полным грузом. Хольк Зальцигхунда — посудина хорошая, спору нет. Для моря хорошая. Тут моему «Благословению» не сравниться, это да. Так я в море и не лезу, зачем бы оно мне сдалось? На большой реке, вроде Рейна или Дуная, хольк ещё неплох. А вот в приток уже далеко не всякий зайдёт. Не то что моя старушка. Мало найдётся рек в долине Дуная, по которым я не смогу подняться до верховьев. Не под парусом, так на вёслах, не на вёслах — так на бечеве.

Что ж, наверное, Отто прав, недаром он столько лет ходит по Дунаю. Да и осадка у этого плоскодонного корыта явно небольшая, пройдёт даже там, где глубина человеку по грудь. Пока шёл этот разговор, наши слуги и оруженосцы завели на борт лошадей, с помощью матросов разместив их рядом с семью мулами. Вещи занесли в каюту в надстройке. Затем и мы поднялись на борт. Отто отдал команду на швабском наречии, и «ло́дья», отчалив, устремилась вниз по Дунаю, забирая к середине реки.

— Ветер наш, — заметил стоявший на носу Отто. — Течение нынче тоже быстрое, не иначе в Альпах дожди прошли, или ледник подтаял. До Эстергома дойдём быстро.

Тем временем из каюты в надстройке появились несколько человек. Наши попутчики, как я понял, и судя по всему — хозяева тех самых мулов. Это были пять парней в возрасте от пятнадцати до девятнадцати-двадцати лет, и две девушки-подростка лет четырнадцати, Судя по похожим чертам — родственники, скорее всего братья и сёстры. Парни довольно рослые, худощавые и жилистые, с тёмными волосами и синими глазами, девушки, понятно, более миниатюрные и фигуристые, несмотря на юный возраст, в нужных местах всё что надо уже оттопырилось, да и на лицо тоже более чем недурны. Глаза у обеих большие, как у кукол Барби, и такие же синие, как у братьев, а волосы, видневшиеся из-под расшитых платков, прихваченных обручами и заплетённые в косы, цвета мёда. Только не того искусственного убожества, что продают в магазинах моего прошлого-будущего, а похожего на липец из приволжских краёв, которым меня когда-то угощал армейский дружок. Одеты бедновато, но чисто. Девушки понаряднее, хотя платья из простеньких тканей.

Роланд сразу сделал стойку на девчонок. Вот же неутомимый кобелина, мало ему «Розового Сада»! Парни заметили его взгляды и нахмурились, встав перед сёстрами и поглаживая рукояти мечей, намекающих на их принадлежность к дворянскому сословию. Гляди ты, какие мы грозные! Правда, только у одного, самого старшего, натуральный рыцарский меч, а у прочих железки куда поплоше. Конечно, не полный отстой из рук деревенского кузнеца, по шесть-десять денье, но и ничего примечательного, абсолютно рядовой ширпотреб, если такое понятие применимо к XII веку. Конечно, мы вшестером наверняка справимся, но к чему доводить до смертоубийства с людьми, которые нам ничего плохого не сделали?

Шепнув Роланду, что девушки явно благородного происхождения, и что рыцарь должен вести себя куртуазно, я попросил Отто представить нас. Парни и девчата и правда оказались одной семьёй. Гаспар, Рамиро, Хоакин, Луис и Роландо де Аргуэльяс, и их сёстры Йоландита и Инес. Мы сообщили, что догоняем армию крестоносцев. Как выяснилось, братья и сёстры де Аргуэльяс направлялись туда же. Постепенно мы разговорились, и ребята поведали свою историю.

В Ульм они попали из города Ливорно в Италии, точнее в Тоскане, хотя родом были из Испании. Вернее, из королевства Кастилия, так как Испания появится на карте только через три с лишним века. Родные места им пришлось покинуть после того, как большая часть их семьи была убита. В Средневековье убивает не какой-то отморозок, не придумавший более умного способа забрать ваш айфон и драгоценности, либо желающий прославить свою никчёмность в соцсетях. В XII веке убивают враги, а их у рода Аргуэльяс оказалось слишком много, и были они слишком сильны.

Не особо состоятельный и не сильно могущественный род кастильских кабальерос, ревниво оберегавших свою честь и независимость, ухитрился сцепиться сразу с несколькими грандами, а до кучи ещё и с богатым королевским городом. Отец ребят был младшим сыном, но после гибели старших родичей оказался главой семьи. Правда, это ему совсем не помогло. Он мстил и гадил как мог, но силы были слишком неравны. Кончилось тем, что соединённые войска врагов взяли штурмом и сожгли его замок, перебив всех, кого там нашли. Чудом спасшийся кабальеро, написав дарственную Церкви на свои, захваченные врагами земли, чтобы напоследок отравить их торжество, лишив львиной доли добычи, вынужден был покинуть Пиренейский полуостров и бежать в Италию, в Ливорно. Куда ещё раньше, понимая, к чему всё идёт, отправил беременную жену-француженку (которую привёз несколькими годами ранее из Парижа, где был с королевским посольством), с пятью маленькими сыновьями (дочери родились уже на итальянской земле), под защиту местного епископа, приходившегося ему отдалённой роднёй. Сам он стал работать писцом и счетоводом в епископской канцелярии, благо уровень грамотности позволял. Точнее, служить, как он всегда заявлял. Тут большое различие. Дворянин не может на кого-то работать, это несовместимо с его честью. Но вполне может служить тому, кто стоит выше. И получать за службу «почётное вознаграждение» (gonorarum) — никакой заработной платы! Так повелось ещё со времён Рима.

Его дети росли в трехъязычной среде, разговаривая с отцом по-испански (точнее по-кастильски, в разных частях будущей Испании сейчас в ходу свои наречия), с матерью по-французски, а от окружающих постигая тосканское наречие, из которого в будущем образуется итальянский язык, а также другие итальянские диалекты, поскольку в Ливорно хватало выходцев из других частей «сапога». Да ещё и латынь выучили, знали немного по-гречески, по-арабски и по-провансальски. Ну и по части грамоты родители их натаскали, обучив также и счёту. Кроме способностей к языкам, у ребят оказался отличный музыкальный слух и красивые голоса, особенно у сестёр, а также талант к игре на разных инструментах. Так что братья Аргуэльяс с детства подрабатывали пением и музыкой на свадьбах и прочих празднествах. Сёстрам же отец позволял петь только в церкви, где их очень хвалили, говоря, что благородным девицам невместно шляться по дворам. А благородным юношам, выходит, вместно? Странные всё же понятия в этом Средневековье!

Хотя я где-то читал, что в средневековой Европе вроде как встречались девушки-менестрели. Или они позже появятся? В общем, беженцы из Испании в Ливорно жили — не сильно тужили. Не шиковали, конечно, но и не нищенствовали. Родители смогли дать ребятам благородное воспитание. Причём без свойственной большинству аристократов заносчивости. Выросшие среди простых людей братья и сестры Аргуэльяс научились оценивать окружающих не по происхождению и состоянию. Вот только, здоровье сеньоры Аргуэльяс так и не восстановилось после многочисленных родов и пережитых потрясений. Она прихварывала всё больше, и три года назад умерла. Смерть жены подкосила и отца семейства. Он тоже стал сильно сдавать, и недавно скончался, успев договориться с епископом, что тот возьмёт подросших сыновей на службу. На беду, епископ пережил отца ребят всего на неделю, а у нового епископа хватало собственных родственников.

В общем, обсудив сложившуюся ситуацию, младшее поколение семейства Аргуэльяс пришло к выводу что в Ливорно им ничего не светит, да и в других городах Италии вряд ли будет лучше. В родную Испанию возвращаться было опасно. Судили-рядили, пока не пришли к решению присоединиться к армии крестоносцев, в надежде на удачу и возможную встречу с родичами с материнской стороны. Правда, братья не хотели тащить с собой сестёр в опасный поход, и предлагали пристроить их в монастырь. Но двойняшки Йоландита и Инес с малолетства были девушками с характером, и становиться Христовыми невестами не пожелали, решив сопровождать братьев. Те не без гордости заметили, что девушки владеют лёгкими клинками, кинжалами, пальмами, метательными ножами и дротиками, а также луками и арбалетами. Такой была прихоть их отца, который, видимо, под влиянием своего бурного и драматического прошлого решил, что его дочери должны уметь постоять за себя не хуже сыновей.

Приняв такое решение, ребята продали свой дом в Ливорно, а также главную ценность — полную рыцарскую экипировку отца, оставив только фамильный меч, доставшийся старшему брату, прихватили имевшееся у них простенькое оружие, купленное для тренировок в прежние годы, и свои любимые музыкальные инструменты, а также прикупили доспехи из пропитанной воском варёной кожи, мулов, затем присоединились к направлявшемуся в Милан купеческому каравану. Оттуда, тоже с купцами, перейдя Альпы, они, добравшись до Ульма, рассчитывая встретить французских крестоносцев, идущих через Швабию. Но те уже успели уплыть по Дунаю, и семейству Аргуэльяс пришлось их догонять, купив место на судне Отто.

Выслушав ребят, я выразил сомнение насчёт их шансов на выживание в боях с сарацинами в простеньких доспехах из кожи, ссылаясь на собственный опыт боёв с разбойниками, где не обошлось без ранений с нашей стороны, хотя у нас защита была намного лучше. А сарацины — противник куда серьёзнее каких-то подонков с большой дороги. Ребята пытались спорить, но быстро признали, что я прав, и пригорюнились. Чтобы их приободрить, я попросил дать посмотреть музыкальные инструменты, которые они хранили в своей каюте. Из представленного мне были лютня, арфа, флейта, лира и виела, отдалённо напоминавшие скрипку, цимбалы, манерой игры смахивавшие на гусли, но мало походившие на них внешне. Я попросил ребят сыграть что-нибудь на этих инструментах. Исполнили что-то, похожее на менуэт, получилось у них очень неплохо. И тут мне в голову пришла мысль, которую я поспешил озвучить.

Я предложил ребятам присоединиться к походу не простыми добровольцами, а трубадурами. Но играть и петь всем вместе. Вообще-то, для этого времени идея довольно новая. Трубадуров, менестрелей, труверов, вагантов, скальдов, миннезингеров, глименов, бардов и прочих любителей вокала в Европе сколько угодно, от низов до самых верхов. Вспомнить хоть папу королевы Алиеноры, герцога Гийома Аквитанского, который и сейчас считается одним из первых трубадуров в местностях, где говорят на окситанском или провансальском языке. Или её же будущего сына Ричарда Львиное Сердце, который своим поэтическим и песенным творчеством (по-французски, между прочим!), гордился не меньше, чем военными подвигами.

Но вот играть целым оркестром, да ещё и петь под него — до такого ещё не дошли. Именно это я предложил братьям и сёстрам Аргуэльяс, заметив, что так им куда проще будет прославиться и оказаться в фаворе у власть имущих, поднявшись и разбогатев. Ребята поначалу сомневались, но я рассказал про древнего афинского поэта и певца Тидея, которого афиняне прислали к спартанцам, когда те попросили помощи. Тидей своими песнями так вдохновил спартанское войско, что оно одержало полную победу, и гордые спартанские «дворяне» признали афинского «трубадура» равным себе. Слышал я эту историю в прошлой жизни, во время турпоездки в Грецию.

Ребят это заинтересовало, особенно когда я пообещал поделиться с ними песнями «своего» сочинения. Как известно, уважающий себя попаданец должен познакомить аборигенов с музыкальной культурой своего пространства-времени. Но самого меня не тянуло делать сценическую карьеру. А тут подвернулись талантливые ребята, красивые девчонки с отличными голосами — почему бы не создать первую в истории музыкальную группу? Или, по-другому, вокально инструментальный ансамбль?

Роланд, слушавший наш разговор, подтвердил, что я настоящий трубадур, сославшись на «моё» музыкальное творчество, услышанное во время предыдущего речного путешествия. Ребята заинтересовались, и попросили что-нибудь спеть. Пришлось пойти навстречу, чтобы доказать серьёзность своего предложения. Так как парни и девушки де Аргуэльяс знали по-французски не хуже моего, я взял переделанную на гитарный лад лютню, подаренную Магдой Роланду, но фактически перешедшую в моё распоряжение, и повторил канцону Владимира Вавилова, исполненную когда-то на борту «Ундины». Ту самую, что стала основной для песни «Город золотой». Но теперь уже и со словами. За время, прошедшее с последнего исполнения, я успел перевести текст Анри Волохонского на французский, постаравшись попадать в такт и по возможности в рифму, и сейчас нашёл своих первых слушателей.

Закончив петь, я оглядел братьев и сестёр. Те выглядели потрясёнными, как и наши оруженосцы. Такого в Европе ещё никто не слышал, не считая экипажа «Ундины», да и то тогда это была просто мелодия. Роланд и близнецы, хоть и слышали уже от меня нечто подобное, но тоже были впечатлены. Даже Отто заценил, хотя его матросы, не понимавшие французского, реагировали куда спокойнее. Моё выступление окончательно убедило испано-франко-итальянскую семёрку, и было решено, что первому средневековому вокально-инструментальному ансамблю с предложенным мной названием «Семь Самоцветов» — быть!

Честно говоря, сам не ждал что эта идея с «ВИА» так всех захватит. Для пополнения репертуара, помимо французских песен из будущего, включая и женские от Далиды, Патрисии Каас и Desireless, которые очень уж нравились Ольге, я записал и английские. Вспомнив, что Вим знает нынешний англосаксонский язык, а также рассказ о его переводах латинских любовных стихов, засадил оруженосца за переводы. Кроме того, я записал на французском слова ряда русских песен, в первую очередь группы «Мельница» — дочка была их фанаткой, да и жена слушала с удовольствием, стараясь подбирать их более-менее рифмованными, а окончательную литературную обработку и шлифовку тоже поручил Виму.

А кому сейчас легко? Наигрывал мелодии Аргуэльясам, которые их записывали. Нормальных нот, к слову, сейчас ещё нет, ребята записывали музыку какими-то «крюками», которым научились в хоре при соборе в Ливорно.

Впрочем, не музыкой единой. Я решил воспользоваться плаваньем и пополнить свой запас спиритуса. Исходный материал я закупил в Ульме, и без промедления начал готовить брагу. Процесс я усовершенствовал. Резиновых перчаток по-прежнему не имелось, но я приспособил купленные на рынке и вычищенные бычьи лёгкие, а также рыбьи пузыри от крупных осетров и сомов, примотав нитками к горловине. Теперь готовность браги было куда проще отследить. Помимо этого, я продолжал записывать в тетради «Звёздные войны» и «Властелина колец» для Малу и Зиги. Это было самое малое что я мог сделать для этой семьи в благодарность за подаренных коней.

Разумеется, мы спарринговали с Роландом, оруженосцами и слугами, чтобы сохранить форму. К нашим тренировкам подключались и братья Аргуэльяс. Хм, а неплохо их папа натаскал, несмотря на увлечение музыкой, хотя вооружение, конечно, оставляло желать лучшего, за исключением фамильного меча у старшего. Сёстры тренировались отдельно, с клинками, похожими на «иглу», отобранную у Рыжей Фриды и подаренную Малу, а также стилетами, чередуя это с поединками на пальмах. Или с чисто женской меткостью бросали в мишень ножи и дротики. Особенно девушек вдохновил мой рассказ об участвующих в крестовом походе шевальерез под командованием герцогини Бургундской. Первое впечатление — девчонки вполне способны защитить себя от уличных подонков (в разумных количествах, понятно), что нынешних, вроде бандитов покойного Репейника, что будущих, как те арапы в Париже. У последних вообще нет шансов, если без огнестрела. Хотя в сражение я бы их, конечно, не пустил.

Ещё немного занялся я прогрессорством, разговорившись с Отто, которого очень заинтересовало руническое письмо его кузена, в котором Дитер Зальцигхунд рекомендовал меня как человека, который «отлично соображает в корабельных делах» и «знает много полезного».

На расспросы кормчего я поделился идеями парусного вооружения из будущего, а также предложил вместо архаичного рулевого весла нормальный руль с штурвалом, конструкцию которого неплохо изучил в походах с приятелями-яхтсменами. Даже сейчас сделать его несложно. Перо руля и штурвал с зубчатой передачей изготовят в любой плотницкой — были бы чертежи. Сковать цепи, соединяющие штурвал с рулём, тоже не вопрос. На худой конец можно обойтись канатами или кожаными ремнями. Отто очень заинтересовался, когда я объяснил, что судно с таким рулём судно будет куда поворотливее. Его можно понять, учитывая судьбу его старшего сына. Лотта говорила, что его судно, по рассказам очевидцев, просто не успело отвернуть… Думаю, с нормальным рулём у него был бы шанс.

Мотивы у меня были не совсем бескорыстные. Если Лотта и правда забеременела от меня, и у неё родится сын, то он, когда подрастёт, скорее всего будет ходить по реке. Хотелось бы, чтобы он не повторил судьбу первого мужа своей матери. Это всё, что я могу для него сделать.

Сам Отто время от времени рассказывал разные байки о реках, и о тех, кто по ним плавает. Как то, когда он упомянул своего кузена из родного Висбадена (Отто переселился в Ульм после женитьбы), Роланд поинтересовался, почему такой бывалый моряк как Зальцигхунд перестал ходить в море, и что это за «очень плохое дело», которое заставило его отказаться от морских плаваний.

— Дело и правда было очень паршивое, благородный риттер. — вздохнул Отто. — Вообще-то это не тайна, хотя Зальцигхунд не любит об этом говорить. Но кто его давно знает, тем эта история известна. Кузен тогда молодой был, женился недавно, дети пошли, и очень ему хотелось свой корабль купить. Вот и устроился на один шнеккер из Эмдена, ходивший в северные моря, вокруг Норвегии и Лапландии, к берегам Биармии. Закупали меха и морской зуб, их там очень много, да меха такие, что графу или герцогу впору, а то и королю, а костью можно хоть целый дворец украсить, только плати. С хорошей выручкой приходили. Сходили раз, другой, третий… А на четвёртый кормчего и команду обуял бес жадности. Близ того места где они торговали, находилось почитаемое у тамошних язычников капище. Там было множество вещей из золота и серебра, усыпанных самоцветами и жемчугом. Морского зуба и драгоценных мехов вообще без счёта. И их штойерман уговорил команду напасть на капище, и разграбить его. Дело де богоугодное, разорить гнездо язычества. А с такой добычей заживём как бароны. И уговорил. Хотя, по словам Дитера, там и уговаривать особо не пришлось. Кузена Бог уберёг — поскользнулся и сломал ногу. Завязали её в лубки и оставили Зальцигххунда на борту. А сами дождались, когда местные ушли в лес, что-то там праздновать, и напали на капище. Жрецов, что там были, перерезали, жриц сначала оприходовали, в том числе совсем молоденьких девчонок, потом тоже убили. Капище разграбили, утащив почти всё ценное на борт. Уже заканчивали, когда вернулись тамошние язычники и напали на них.

Некоторых убили сразу — этим, можно сказать, повезло. Другие бежали на корабль. Местные за ними гнаться не могли, им все лодки пробили и вёсла унесли. Но старший жрец проклял всех грабителей. На корабле поначалу посмеялись — что, мол, сделает проклятие какого-то язычника добрым христианам? Эх, зря они так думали. В море вышли благополучно, но с первой же ночи начали умирать один за другим. Каждое утро кого-то находили мёртвым, без всяких повреждений, с лицом перекошенным от ужаса, словно увидели они что то очень страшное. Все начали молиться, обеты давать, да не помогло. Видно Бог их тоже проклял. Пытались спать днём — всё равно мёрли во сне. Пытались не спать, да только без сна человек не может. Засыпали и умирали. Тогда большая часть команды решила, что награбленные в капище сокровища навлекли на них проклятие, и потребовала от кормчего выкинуть их в море. Тот отказался. Как можно выкинуть такое богатство? Слово за слово, начался бунт. Кормчего и тех, кто был за него, убили. Зальцигхунд в этом не участвовал, с его-то ногой. Когда началась драка, он был в каюте кормчего, накрывал ему завтрак. Бунтовщики, кто уцелел, выкинули за борт всё, что награбили в капище. Вроде помогло, умирать во сне перестали. Кузен хоть и молодой был, но от деда немало узнал, да потом, в море, много чему научился. И в ветрах понимал, и в звёздах. Вот его и выбрали кормчим. Он повёл судно в Эмден. Все прочие радовались, решили, что удачного выбрались из этого дела. Да только от наказания всё же не ушли. У самого Эмдена шнеккер налетел на подводную скалу и сразу отправился на дно. Никто не спасся. Только Дитер выплыл, уцепившись за пустой бочонок. Без него точно бы утонул, он же, когда кормчего бунтовщики убили, припрятал его кубышку и потом носил деньги при себе. Покойнику они не нужны, а кузену пригодились. Выбрался он на берег весь седой, как лунь, а ему тогда и двадцати шести не было. В тот же день обошёл все церкви в Эмдене, и принёс обет Богу и всем святым, что в море больше не выйдет. Перебрался обратно в Висбаден, но без воды и парусов не смог, купил половину судна, и стал ходить по Рейну и окрестным рекам… Вот такая история, благородные господа, — закончил Отто, обводя взглядом нашу компанию и Аргуэльясов, тоже подтянувшихся слушать его рассказ.

— А те, которые умирали во сне с перекошенными лицами, что же они видели? — спросил Вим после долгого молчания.

— Что они видели, молодой господин? — мрачно переспросил Отто. — Думаю, не дай Бог никому из нас это узнать…

За всеми этими делами и разговорами бодро резавшее дунайские волны «Божье Благословение» миновало Ингольштадт, будущую столицу баварского пива (довелось в прошлой жизни побывать там на Октоберфесте). Правда, пока это ещё не город, несмотря на слово «штадт» в названии и более трёх веков истории, таким он станет в самом последнем году XII века. Следом мимо проплыли Регенсбург — имперский город, где короновались германские монархи и проходили собрания Рейхстага, Пассау — владение епископа, и по совместительству князя тех мест, потом за кормой остался Линц, которым владеет маркграф Австрии Генрих Язомирготт, сейчас обретающийся в армии крестоносцев. Дальше была Вена, абсолютно не похожая на себя в XXI веке (ни кофе, ни кондитерских, ни оперы — тоска-печаль), а ниже по реке Братислава. Хотя так её сейчас называют только аборигены-словаки, а нынешние хозяева города, венгры, зовут его Пожонь, в то время как западные соседи именуют Пресбургом. И вот, наконец, впереди появились башни и стены Эстергома, перед которыми по правому берегу Дуная раскинулось множество украшенных всевозможными знамёнами разноцветных шатров. Ну, здравствуй, «воинство Христово», наконец мы тебя догнали!

Глава VII

Наше появление особого фурора не произвело. Ну да, очередные рыцари со своими оруженосцами и обслугой. Да и мы знакомых лиц не увидели. Первым делом поинтересовались, где располагаются шатры графа Гильом VII Молодого и короля Людовика, после чего мы разбили наш маленький лагерь о двух палатках на небольшом холме, у подножья которого протекал примерно метровой ширины ручей, журчащий в сторону Дуная.

Удивительно, что до нас на этот холм никто не позарился. Ну да, он находился чуть в стороне от общего лагеря. Шатры и палатки по большей части теснились вокруг королевского шатра. Так нас это вполне устраивало, к тому же вода в ручье была читая, тогда как ниже по течению, протекая мимо лагеря французской армии крестоносцев, она «обогащалась» экскрементами и прочей гадостью до такой степени, что в Дунай впадала уже какого-то коричневато-серого оттенка. М-да, о санитарии в XII веке существуют самые примитивные представления.

Едва мы устроились, я, оставив Эриха на хозяйстве, взял Вима в качестве переводчика, и мы верхами, с Пегой в поводу, отправились в город, уплатив в воротах четыре денье. На укрепление Венгерского королевства, как сказал стражник Виму на немецком, который в венгерских городах многие знают, особенно на Дунае.

В Эстергоме я уже бывал в XXI веке, когда устроил с женой и дочкой круиз по Чёрному морю и Дунаю, из Новороссийска в Констанцу, каналом до Дуная и вверх до Вены, со сходом на берег для осмотра достопримечательностей. Тогда это был небольшой городок, живущий туристами и своей историей. Эстергом помнит ещё времена Христа и расцвета Римской империи, когда был крепостью на римской границе. Хотя он и сейчас неплохо укреплён, будучи по факту столицей Венгрии. Правда, официально столицы в Венгрии сейчас нет, точнее, где живёт король с двором — там и столица, а короли живут, где нравится. Но при всём том уже больше полутора веков Эстергом — первый город Венгрии, и останется таковым до нашествия Батыя в середине следующего века. Здесь находятся резиденция архиепископа-примаса и Апостолического легата Святого Престола, а также один из королевских замков.

Но сейчас мне не до осмотра города. Надо успеть обойти лавки и много чего купить. Благодаря моему оруженосцу я смог управиться. Правда, Вим не знает венгерского, как и вся наша компания. Язык вообще непривычный русскому уху, (в отличие от большинства европейских языков, где хоть какие-то слова можно опознать), как и французскому, немецкому или бельгийскому. Говорят, венгерский язык имеет те же корни, что и финский, но лично я не увидел особого сходства между говорящими с пулемётной скоростью мадьярами и знакомыми по прежней жизни северными соседями, с их характерной тормознутостью. К счастью, многие жители венгерских городов, особенно на Дунае, владеют немецким, а образованные и латынью, так что Вим смог узнать дорогу к нужным нам торговцам, а потом и договориться о покупках.

Виноградное сусло и прочее для приготовления браги (запас спиритуса надо пополнять!), оливковое масло, дёготь, смолу, топлёный свиной жир, горшочки, деревянные пробки — давно собирался снова намешать адскую смесь, которая нам так помогла в бою с пиратами на Рейне, чувствую, ещё пригодится. У аптекарей закупили «земляное масло». Выходы нефти на территории будущей Румынии есть и сейчас, а по Дунаю до Эстергома не дальний свет. Купил и меди с оловом. Ещё искал магнитный железняк с графитом, но не нашёл. Обидно, но не смертельно.

Закончив со всеми этими покупками, завернул к ювелирам, купить горный хрусталь. Он сейчас в Венгрии лучший в Европе, а может и в мире. Даже в XXI веке были известны «мармарошские диаманты» из провинции Мармарош на востоке Венгрии, правда, в XX столетии она оказалась в Румынии. С этими «диамантами» я знаком не понаслышке. Когда мы закончили в Вене тот круиз по Дунаю, дочке загорелось побывать в Румынии. Да не на дунайском берегу, где мы уже были, а в Карпатах, в родных местах графа Дракулы. Сколько мы с Ольгой ни внушали, что это бред чистой воды и извращённая фантазия англосаксов, дочь стояла на своём, так что хотелось повторить за классиком: «Что за комиссия, Создатель, быть взрослой дочери отцом!»[21] И даже с не совсем взрослой дочерью проблем выше крыши! Она тогда тусовалась с готами, едва выбили эту дурь из головы. После круиза пришлось навестить главных в этой компашке и гарантировать больше проблемы со стороны органов, если не поторопятся как можно скорее отшить девчонку, причём так, чтобы она и в страшном сне не заподозрила, что я при делах.

Помогло — Ленка разочаровалась в готтском движении и стала тусоваться с ролевиками, отыгрывая эльфийку-наёмницу. Не сказать, что мы с Ольгой были в восторге, но уж лучше бегать с приклеенными эльфячьими ушами по лесу на свежем воздухе, чем сидеть в каком-то склепе. А умение владеть клинком и стрелять из лука очень полезно при попадании в Средневековье… Тьфу-тьфу! Постучу по деревянной двери! Не хватало ещё, чтобы и Ленка во что-то такое вляпалась!

Но это всё было по возвращении, а тогда, в Вене, чтобы избежать обострения подросткового бунта, мы сели на поезд, переехали Дунай, проехали через Словакию с запада на восток (хотя, сколько той Словакии? — Ленобласть вдвое больше будет!), краешком зацепили Венгрию и поехали с пересадками через Румынию по «Дракуловским местам». Кровопивца не увидели и, перебравшись через Дунай, «с горя» махнули на побережье Болгарии, где мои женщины неделю обновляли на местных пляжах купальники, купленные в Будапеште и Вене, вернувшись домой загорелыми и довольными.

Так вот, заехав в Румынию, мы оказались в той самой провинции Мармарош, где жене с дочкой приглянулась бижутерия с местными «диамантами». До настоящих алмазов, понятно, далеко, но камушки красивые, особенно под солнечными лучами. В эти времена в Эстергоме хрусталь оказался не хуже. Я отобрал самые крупные и прозрачные кристаллы, отдав за них в полтора раза меньше, чем пришлось заплатить тому швабу в Саарбрюккене. Видимо, потому что предложение больше, и производитель сравнительно недалеко. На этом с покупками было покончено, и мы с навьюченной Пегой покинули Эстергом, вернувшись к нашим палаткам.

До заката ещё оставалось время, и мы с Роландом и близнецами, одевшись в парадное и прихватив подарки, решили нанести визит вежливости нашему графу, чей шатёр также обосновался на холме, но чуть ближе к городским стенам. Как только ему доложили о нашем прибытии, тут же велел провести нас внутрь. Похоже, Гильом в этот момент ужинал со своими ближниками, а может, это был запоздалый обед. Вытирая жирные пальцы кружевной салфеткой, он широко улыбнулся:

— До меня доходили слухи о ваших приключениях в Германии, но смотрю, вы вполне живы и здоровы, и одежда на вас не хуже графской.

— Что вы, Ваше сиятельство, — приложил я ладони к груди, — уверен, в вашем гардеробе найдутся наряды, по сравнению с которыми наши не более чем одежда нищего.

Видно было, что я польстил графу и, не желая отвлекаться на пустые разговоры, я сразу перешёл к делу. Взяв у Эриха прямоугольную резную шкатулку, в которой лежала подзорная труба. а у Ульриха рупор, я с поклоном протянул их Гильому.

— Ваше сиятельство, позвольте вручить вам скромные дары от нас с моим другом Роландом дю Шатле.

— А что это? — спросил тот, открывая крышку шкатулки.

— Зрительный прибор. Давайте выйдем наружу, здесь вы в него ничего толком не увидите.

Всей толпой мы покинули шатёр. Демонстрация подзорной трубы произвела на графа, и на его друзей неизгладимое впечатление.

— Вон, смотрите. — тыкал пальцем граф в сторону небольшого леска, второй рукой держа трубу у глаза, — там шевалье повалил маркитантку на траву и задирает подол её платья. Это, кажется… Да, точно он, де Браво́, ну помните, тот самый, что прошлым летом напился и упал в канаву с дерьмом.

— Где? Не вижу! — восклицали молодые дворяне, и граф передавал им трубу, после чего следовала новая серия восторженных криков.

Я объяснил, что труба может и должна в первую очередь использоваться в военных целях. В неё можно разглядеть противника на расстоянии, неподвластном человеческому глазу.

А затем заявил, что граф может со своего места докричаться до этого де Браво́, если воспользуется рупором. Тот мне сначала не поверил, но затем всё же решил его апробировать.

— Эй, де Браво́! — заорал Гильом, не отрывая глаза от окуляра. — Там канавы с дерьмом поблизости нет случайно?

А спустя несколько секунд от души расхохотался:

— О, друзья, вы бы видели, как он переполошился!

Судя по поднявшейся в лагере суете, переполошился не только несчастный де Браво́.

— Это настоящая иерихонская труба! — восклицал Гильом, воздев вверх рупор, чьи бока в лучах заходящего солнца отливали багряным.

— А самое главное, что, благодаря этой трубе, можно управлять своим войском, — заметил я.

— И правда, — поддакнул один из молодых дворян с проблесками интеллекта на челе, — на поле боя такая штука может оказаться очень полезной.

Все согласились с этим утверждением. Гильом ещё немного покричал в трубу, и по ходу пьесы до собравшихся внизу стало доходить, откуда доносится звук, и кто его источник. Некоторые даже стали подтягиваться к нам, желая поближе рассмотреть, что это за штуковина такая, позволяющая быть столь громогласным, так что охране графа пришлось отгонять самых любопытных. Среди прочих любопытными оказались четверо проезжавших мимо на мулах церковников, из них трое довольно высокопоставленных, судя по облачениям и епископским посохам. Этих, понятно, никто не гнал, граф поклонился духовным особам, как и положено доброму католику. Мы последовали его примеру, после чего Гильом представил нас друг другу. Церковники посмотрели на нас с интересом, но в разговоры вступать не стали, проехав дальше, по своим делам.

Пребывающий в эйфории Гильом тут же заявил, что дарует нам с Роландом по куску земли в графстве Овернь. Грамоты на пожалованные земли графский канцлер выписал сразу, и граф, подписав и приложив свою печать, отдал их нам. А вот инвеституры, то есть официального ввода во владение, придётся ждать до возвращения из похода.

Тут же, воспользовавшись моментом, я завёл речь о нобилитации близнецов. То есть возведении их в дворянское звание, на первую ступень. На представление их родословной и подвигов у меня ушло не больше пяти минут — я старался излагать кратко, только по сути. Роланд подтверждал мои слова. Граф, всё ещё пребывающий в эйфории после моих подарков, не имел ничего против, если в его воинстве парой экюйе[22], да ещё таких сильных и храбрых, станет больше. Сам тут же и возвёл счастливых Эриха и Ульриха в дворяне, подписав соответствующие бумаги и опоясав парней мечами. А те преподнесли Гильому по 30 безантов. Ребята могли позволить себе такую роскошь. После того, как они присоединились к нам с Роландом, их благосостояние увеличилось не то что в сотни, а в тысячи раз. На счету каждого из братьев в тамплиерском «банке» серебра и частично золота лежало значительно больше их собственного веса. И отдать малую часть за право именоваться дворянами с перспективой дальнейшего роста — это, скажу я вам, сущий пустяк.

До кучи им, если и дальше покажут себя столь же хорошо под графскими знамёнами, тоже была обещана земля, и также по возвращении. М-да, вернулся бы граф ещё живой, а то наобещает… Хотя для близнецов земля, я так понимал, не главное. Главное — титулы! Могли ли они мечтать о чём-то подобном ещё месяц назад? Мечтать стали, когда я уже намекнул, что парни могут в будущем стать для начала хотя бы рыцарями. Газпром, ёпта — мечты сбываются!

Расставались, когда уже совсем стемнело. Набравшись наглости, я попросил Гильома завтра представить нас королю Людовику, для которого мы приготовили аналогичные дары. Граф пообещал передать монарху нашу просьбу, и мы отправились отдыхать.

Гильом сдержал своё слово, и на следующий день после обеда мы были представлены Людовику и его супруге Алиеноре. Тот узнал нас с Роландом, меня-то уж точно.

— А-а, так это вы тот самый шевалье, что научил моего повара готовить соус «Клервез» и «Салат Крестоносца»! И мой подарок всё ещё на вашем пальце, — кивнул он с улыбкой на перстень.

— Берегу его как зеницу ока, — ответил я, касаясь перстня.

Дальше по уже накатанной схеме были вручены подзорная труба и рупор. Естественно, Людовик тут же отправился на свежий воздух проверять подарки в деле. По факту его восторг был ничуть не меньше, чем у графа накануне, только монарх старался этого не слишком демонстрировать — должность, так сказать, обязывала держать себя в руках и ходить с высоко забранным подбородком. В данном случае ещё и увенчанном козлиной бородкой.

Наши дары графу Гильому и королю Людовику вызвали сенсацию среди крестоносцев. Команды, которые король и граф отдавали в рупоры своим людям во время тренировок на поле перед стенами Эстергома, разносились по всему лагерю, и звучали намного громче самых горластых глашатаев. Конечно, ни кайзер Конрад, ни король Гёза не могли принять того, что у их царственного брата Людовика — да ладно бы у царственного брата, так ещё у графа какой-то захолустной Оверни — имеются такие замечательные штуки, а у них этого нет!

Ещё большее потрясение вызвали подзорные трубы, подаренные королю Франции и графу Оверни. В основном в них, конечно, глядели их хозяева, но Людовик давал посмотреть и королеве. Своим приближённым король, как и граф, тоже позволил поглядеть одним глазком (в буквальном смысле слова), так что довольно много народа, включая и служанок нашей королевы, разнесли по лагерю крестоносцев слухи о чудесных трубах, в которые можно всё разглядывать на расстояниях, недоступных даже самому острому человеческому зрению. Естественно, это не могло пройти мимо Конрада и Гёзы, которые подступили к своему царственному собрату с настоятельными расспросами: откуда он взял эти новинки?

Людовик не стал изображать партизана, и сдал с потрохами неких шевалье де Лонэ и шевалье дю Шатле, которые угодили своему монарху таким подношением. В результате вскоре у наших палаток, доставшихся нам в виде трофеев после битвы на дороге в Швабском лесу — себе мы оставили две четырёхместных, устроившись там по трое, плюс звери и вещи — появились император Священной Римской Империи и король Венгрии. Конрад III был дядькой за пятьдесят, высоким, атлетичным, каштановые с сильной проседью волосы по плечи, пышные усы, коротко стриженая борода, правильные черты лица, прямой нос, высокий лоб, серые глаза… В его внешности мне увиделось что-то львиное. Одет в долгополый красный кафтан с пурпурной вышивкой (правитель империи, однако!), тёмные штаны и сапоги бежевого цвета из буйволиной кожи, на поясе меч в серебряных ножнах и с довольно крупным сапфиром на рукояти. Судя по тому, что известно о кайзере, человек он благородный и довольно справедливый, насколько это возможно для средневекового монарха.

Гёза II в противоположность кайзеру — совсем молодой парень, лет семнадцати, очень худощавый, что называется тонкокостный, узкое лицо с тонкими чертами, большие карие глаза, тёмно-русая вихрастая шевелюра, бороду и усы по молодости ещё не носит. Одежда желтоватых и светлых тонов. Из оружия что-то вроде палаша, украшенного золотом и жемчугом. По мнению Отто, бывавшего в Венгрии неоднократно, несмотря на молодой возраст, монарх считается довольно дельным правителем, хотя и слишком прислушивающимся к мнению своей матери. Между прочим, у него русская жена — королева Фружина, в девичестве Ефросинья Мстиславна, внучка Владимира Мономаха. Совсем недавно у них родился первый сын, Иштван, которого они привезли в лагерь. А наш король должен завтра стать крёстным отцом новорожденного принца. Большая политика, однако! Придётся соблюдать политес и тщательно следить за всем, чтобы невзначай не «согрубить», как сейчас говорят земляки королевы Фружины. Оскорбление Величества по нынешним временам — дело крайне серьёзное. И неважно, что величество иностранное. Ни Гийом, ни Людовик не станут ссориться с кайзером или венгерским королём из-за простого рыцаря.

В общем, мы с Роландом почтительно кланялись Конраду и Гёзе, прежде чем начать разговор. Правда, мы не знали ни по-немецки (хотя Вим во время плавания из Ульма начал учить меня этому языку, так же как латыни и греческому, хотя бы в размерах элементарного «моя твоя понимай»), ни тем более по-венгерски, поэтому мой оруженосец исполнял обязанности переводчика, объясняясь с кайзером на его родном языке, и с королём Венгрии на латыни, которой Гёза неплохо владел. Мы подтвердили, что рупоры и подзорные трубы у короля Франции и графа Оверни — наш подарок, и признали, что у нас есть ещё. После крайне прозрачных намёков кайзера и короля мы согласились уступить двум великим христианским монархам по рупору и трубе.

А что делать? Конрад союзник, отказав ему, мы почти наверняка вызовем ссору французов и немцев и разрыв налаженного с таким трудом единства действий, без которого об успехе похода можно забыть. А уступить рупор и трубу кайзеру и отказать венгерскому королю означает оскорбить последнего. Гёза хоть и не участвует в походе, но путь по Дунаю от Эстергома и почти до устья реки проходит или через его владения, или через земли его вассалов. Так что напакостить обиженный король Венгрии может капитально.

И без того есть поводы для конфликта. Например, в свите Людовика обретается родич Гёзы Борис Коломанович, претендент на венгерскую корону, уже не раз пытавшийся надеть её на себя. Гёза требовал от нашего короля выдать его, но Людовик отказался, лишь пообещав не давать Борису совершать какие-то враждебные действия. Так что фиг с ними, с рупорами и трубами! Пусть кайзер и король забирают их себе и отвяжутся.

Пользуясь случаем, я попросил у Гёзы позволения поднести подарок королеве Фружине. Король Венгрии возражать не стал, пригласив на совместный обед трёх монархов и двух королев.

После того как царственные особы удалились, я прихватил Роланда, и мы отправился к графу Гильому, попросив устроить мне аудиенцию у нашего короля. Граф, очень довольный недавними подношениями, охотно согласился помочь, отправившись с нами к королевскому шатру. Оставив нас снаружи, граф вошёл в шатёр, по бокам от входа в который дежурили двое дюжих молодцев в полном боевом облачении. Они только косились на нас, но ничего не говорили, всё-таки с графом пришли, с одним из фаворитов короля.

Минут через семь-восемь из шатра вышел слуга.

— Прошу вас, доблестные шевалье, следовать за мной.

Мы миновали «переднюю», в которой впридачу к стоявшим снаружи дежурили ещё двое молодцев — эти просто с саблями на боках. Видно, «засадный полк». Оказалось, шатёр представлял собой целый дом из ткани, с несколькими «комнатами». Миновав ещё одну секцию, мы оказались в главной «комнате», обставленной, как и следовало ожидать, достаточно роскошно. Людовик восседал на небольшом троне, а рядом стоял граф Гийльом VII Молодой. Мы поклонились, а король благосклонно улыбнулся.

— Граф сказал, что у вас ко мне какое-то дело?

— Да, Ваше Величество, — сказал я. — Мы отнимем у вас буквально две минуты.

Выслушав предложение поднести королеве в подарок некую диковину, Людовик ничего не имел против, выразив лишь желание узнать, что это будет. Я попросил у короля позволения сохранить это в тайне, так как иначе это не будет сюрпризом. Но поклялся рыцарской честью, что подарок будет не хуже сделанного Его Величеству. Подумав, король согласился подождать до совместного обеда с венгерской королевской четой и кайзером, хотя было заметно, как ему непросто обуздать своё любопытство.

Откланявшись, мы вернулись к нашим палаткам. Я открыл сундук, сделанный Харальдом в Саарбрюккене, куда были уложены калейдоскопы после того, как мы «нашли» их в обозе Барзаги. Подумав, я выбрал два калейдоскопа, оклеенных обрезками серебряной фольги, что остались после изготовления зеркал.

Глядя на все мои манипуляции, Роланд поинтересовался, зачем я затеял это дарение? На что я объяснил, мол, прежде всего это нужно, чтобы отвлечь внимание от наших подзорных труб. Из семи штук у нас теперь только три, а если королевы захотят себе по трубе, то останется всего одна, чего совершенно недостаточно. А царственным особам отказывать не принято. Эти же «персидские диковины» женщинам должны быть куда интереснее подзорных труб. Ну и расположение двух королев нашей компании тоже совсем не помешает.

Моего друга эти аргументы убедили, и мы стали готовиться к королевскому обеду, переодеваясь из дорожных в парадные одёжки. С нами переодевались и Вим с Пьером, которые были нам нужны как переводчики с немецкого и латыни. Близнецы остались охранять палатки, причём по собственному желанию. Хоть они теперь причислены к благородным, и уже не слуги, а оруженосцы, но парни стесняются незнания светских манер и боятся выглядеть смешно в присутствии августейших особ. Надо бы найти им учителей этикета. Вот только где их взять? Может, Аргуэльясов попросить? Не люблю одалживаться, но нужно что-то придумать…

А если пошить им сценические костюмы? Самим ребятам это точно не по карману, а у нас и сукно есть, ещё из пиратских трофеев на Рейне, и шёлк из «наследства» Барзаги. Правда, испанцы гордые, как сам Сатана, но если обставить это как благодарность благородного дона за дружескую услугу, оказанную другими благородными донами и доньями, то наверняка согласятся. Они ведь на концерте «ВИА» должны достойно выглядеть. Надо только хороших портных и портних в Эстергоме найти, чтоб всё сделали быстро и качественно.

Наконец, собравшись, Роланд и я, в сопровождении оруженосцев, отправились к шатру кайзера Конрада, где происходил обед. Разнообразие блюд на прямоугольном, длиной метров пять столе впечатляло. Казалось, на столе не оставалось ни сантиметра свободного места — так плотно всё было заставлено блюдами и тарелками.

В этот день бог послал Александру Яковлевичу на обед бутылку зубровки, домашние грибки, форшмак из селедки, украинский борщ с мясом 1-го сорта, курицу с рисом и компот из сушеных яблок… Конечно, королевский обед заметно отличался от описанного Ильфом и Петровым в сторону большего разнообразия. Пироги с луком и горохом, кабанина, оленина, жареные индюки и цыплята под трюфельным соусом. Паштет из голубей, тарелки с нарезанными ломтями сыром и ветчиной, блюда с кусками белого хлеба. Стояли пузатые кувшины с элем, пивом и вином. Свежие фрукты с верхом наполняли две фарфоровые миски. Пахло специями, видно, не поскупились повара, а вернее, их хозяева.

Даже трём музыкантам нашлось место, которые в дальнем углу шатра пиликали что-то заунывное на своих виелах.

Если Алиенору я уже видел и даже имел честь быть представленным в Клерво как «изобретатель» полюбившихся королевской чете соуса «Клервез» и «Салата Крестоносца», в девичестве «Оливье» (кстати, он и здесь украшал стол, явно пользуясь успехом у кайзера и венгерских монархов), то королеву Фружину увидеть довелось впервые. Ефросинья Мстиславовна оказалась красивой девушкой лет семнадцати, блондинкой с зелёными глазами. Как по мне, так она красивее Алиеноры, хотя, конечно, на вкус и цвет… Одета королева была в лимонного цвета платье с золотой вышивкой, на голове белая накидка и небольшой золотой венец.

Гёза, в отличие от жены, с непокрытой головой, волосы прихвачены скромным серебряным обручем. Хотя именно этому королю Венгрия будет обязана одним из главных своих символов — короной Святого Иштвана. Нынешняя венгерская корона, существующая уже полтора века, которой Папа короновал первого венгерского короля Иштвана I Святого, похожа на грубый угловатый шлем варварских времён, с крестом на навершии. А несколько позже византийский император Мануил Комнин пришлёт королю Венгрии в знак союза, а заодно и с претензией на вассалитет корону совсем другого типа — широкий обруч, похожий на ломбардскую «железную корону», которую мы с Ольгой видели в Монце, городке — расположенном неподалёку от Милана. Этот обруч будет обильно украшен драгоценными камнями, с эмалями-финифтями и с подвесками с боков, как на императорском венце.

Гёза окажется в сложном положении. Носить корону, пожалованную как знак зависимости от Византии, ему не особо хотелось. Но и ссориться с императором, отвергнув его дар, он не желал. Однако хитроумный король найдёт выход, соединив две короны. Старый «шлем» он вставит в византийский «обруч», и получится новая корона, которая, строго говоря, уже не будет иметь отношения к подарку Мануила, так что Гёза и императора не обидел, и себя не уронил. Видел эту корону в Королевском Замке в Будапеште, в музейной экспозиции, и помню рассказ экскурсовода. Впрочем, это будет ещё нескоро, а пока пришло время подарков.

Поклонившись вместе с Роландом царственным особам, я сказал, что мы с моим другом шевалье дю Шатле хотим поднести доставшиеся нам диковины из Персии прекраснейшим королевам христианского мира, в знак преклонения. Куртуазия — наше всё! Затем мы взяли у оруженосцев калейдоскопы, завёрнутые в шёлковые, работы Лотты платки, и мой друг поднёс подарок Алиеноре, а я Фружине. С трудом удержался, чтобы не заговорить с ней по-русски.

Увы, ничего не выйдет. И палевно, и не поймёт меня внучка Мономаха. Для неё родной мне русский язык, как для меня привычные ей «есмя» и «понеже». Так что приходится пользоваться услугами Вима, который переводит мои слова на латынь. Фружина этим языком, в отличие от меня, владеет неплохо. Вим хоть и начал моё обучение языкам, но процесс ещё далёк от завершения.

После моего пояснения, как нужно пользоваться этими штуками, Алиенора чуть раньше, а следом за ней Фружина приложили калейдоскопы к глазу.

— Какая прелесть! — воскликнула Алиенора, не отнимая глаза от окуляра.

— О, это божественно! — подхватила Фружина. — Кто это сделал?

Пришлось снова рассказывать, будто мы нашли эти калейдоскопы (название «подобрал» Вим, с моей подачи перебирая подходящие греческие слова, пока не прозвучали искомые «калос», «эйдос», «скопео»)[23] в обозе персидского купца, ставшего жертвой разбойников, а откуда он их взял — увы, неизвестно. Жёны монархов никак не могли отовраться от этих игрушек. Алиенора, которая была старше и опытнее, да и вообще более сдержанной, реагировала спокойнее. Зато Фружина восторгалась, как ребёнок. Конечно ни одна женщина, будь она даже «первой леди», не может удержаться от того, чтобы не похвастать перед другими женщинами эксклюзивной диковиной. Обе королевы то сами вертели «персидские вещицы» перед глазом, то давали это делать своим фрейлинам, пищавшим от восторга. Оба короля и кайзер тоже заинтересовались и, попросив у королев калейдоскопы, вертели их некоторое время, пока не пришли к выводу, что вещи, конечно, очень занятные, но военного значения не имеют, не то что рупоры и подзорные трубы.

Дамы, включая коронованных, прореагировали ожидаемо, мол, что эти мужчины понимают и, забрав калейдоскопы, продолжили их увлечённо разглядывать. А тут я ещё подарил Алиеноре и Фружине по набору разноцветных карандашей с точилками, объяснив, что с ними делать, а также по паре десятков листов бумаги, подкинув мысль переносить на бумагу получившиеся в калейдоскопах узоры, а потом вышивать эти узоры цветными нитками на тканях. Всё! Обе королевы и их приближённые получили увлечение надолго! Какие там трубы и тем более рупоры?! Пусть мужчины в них смотрят и орут! А у женщин есть занятие поинтереснее!

Тем временем обед закончился, и я решил оставить увлёкшихся королев, обратившись к монархам, пока они не заскучали. Следующий номер нашей обширной программы — знакомство с микромиром! Вим и Пьер поднесли купленный в Ульме ящичек с сделанным в Саарбрюккене «микроскопом» с большой хрустальной линзой, который я выставил на стол. После короткой лекции я предложил царственным особам поглядеть, кто водится в капле воды. Левенгук, которой в моей истории усовершенствовал микроскоп, тоже смог разглядеть микроорганизмы в капле воды. Теперь, судя по всему, ему придётся изобретать что-то другое.

Что я могу сказать? Проняло местное общество изрядно, особенно когда они поняли, что всё это едят и пьют. Я ведь дал им посмотреть и мясо, и рыбу, и овощи с фруктами, особенно полежавшие и засиженные мухами. Заодно напомнил об эпидемии желудочно-кишечных проблем, от которой немецкое войско только стало оправляться. При этом старался задвинуть мысль о том, что невидимые глазу твари — аналог ядовитых змей и насекомых. Как укусы вторых вызывают отравления, так и первые заражают всякой гадостью. Это тоже произвело впечатление. Эпидемии, которые в это время зовутся просто мором, в Европе происходят регулярно, и присутствующие с ними знакомы не понаслышке.

Исследования с «микроскопом» и встревоженные лица трёх монархов с их приближёнными, которым тоже дали полюбоваться на мельчайших гадов, названных мною микробусами, привлекли даже внимание королев с прочими дамами, занятых калейдоскопами. Женщины народ любопытный, им тоже захотелось поглядеть в «мелкоскоп».

Ох, не стоило им этого делать… Дамы, и французские, и венгерские, увидев ужасных микробусов, немедленно попадали в обмороки. Королева Фружина тоже сомлела, Гёза едва успел подхватить жену. Алиенора так побледнела, что я думал, она тоже хлопнется без сознания. Недооценил я нашу королеву. Нервы у неё, похоже, как стальные канаты, недаром в том будущем почти полвека держала в руках Англию и половину Франции, да как бы не бо́льшую!

Немного придя в себя и узнав ответ на один из двух главных русских вопросов: «Кто виноват?», на меня набросились с ещё одним русским вопросом: «Что делать?».

Пришлось прочесть ещё одну лекцию, на этот раз о личной гигиене. Мыть руки мылом, хоть самым примитивным, жидким, из щёлока (смывы с немытых рук под «микроскопом» все видели), или спиритусом. Тут же продемонстрировал чертёж самогонного аппарата с пояснениями, в трёх экземплярах, презентовав присутствующим монархам и посоветовав заказать у медников в Эстергоме. О том, что у меня есть свой аппарат, я умолчал, урока с аббатом Клерво хватило, а тут августейшие особы, вон как быстро с трубами пришлось проститься. Посоветовал почаще принимать ванны и посещать баню. В этом вопросе меня поддержала королева Фружина, привыкшая к баням в родных местах, а здесь, по её словам, регулярно посещающая термы на горячих источниках, сохранившиеся с тех времён, когда Венгрия была римской провинцией Паннония. Дополнительно я привёл пример лошадей, которых хорошие хозяева регулярно моют, чтобы те не болели. Если это помогает животным, то и на людей должно действовать положительно. Затем последовал совсем убойный аргумент: мужчине куда приятнее, когда любима женщина пахнет травами и цветами, а не конюшней. Впрочем, это верно и наоборот. Судя по переглядывающимся прекрасным дамам и благородным кавалерам, зёрна упали на благодатную почву.

Также я предложил душ. Самый простой, дачно-туристического образца. В одну бочку наливают воды, другую взгромождают на треногу-подставку выше человеческого роста. Воду из первой перекачивают во вторую обычной помпой, конструкцию которой я изучил ещё в прежней жизни, во время прогулок на яхтах приятелей яхтсменов. Шланги, за отсутствием резины, посоветовал шить из пропитанной олифой парусины, достаточно водонепроницаемой. В дно верхней бочки вставить бронзовую трубку с таким же краном в виде простейшего винта с ушками, а также с дырчатой брызгалкой на конце (продемонстрировал трубу со всеми приблудами, сделанную ульмским медником) — и пожалуйте под душ! Вся конструкция собирается несколькими слугами максимум за полчаса, и столько же заполняется водой. До кучи добавил простейший дачный умывальник с «пимпочкой» внизу — этот я тоже продемонстрировал в двух бронзовых экземплярах, презентовав королевам, и мой дар был с благодарностью принят.

Ну и элементарное… Получше варить и жарить еду, в напитки, кроме кипячёных, добавлять спиритус. Для наглядности, в воду под «микроскопом» добавил спирт из фляги, соврав, что везу его аж из аббатства Клерво, после чего все микробусы там сразу передохли. Либо можно добавлять вино, которое тоже угнетает невидимых тварей, и чем оно крепче — тем больше микробусов подыхает. Либо, на худой конец уксуса.

Ещё можно мариновать еду в вине или уксусе. Держать напитки в серебряных ёмкостях тоже полезно — микробусы в них дохнут. Воду употреблять только кипячёную. Почаще устраивать постирушки, а также прожаривать одежду, не давая заводиться в ней живности. И вообще соблюдать чистоту, не давать на стоянках гадить где попало ни людям, ни животным, устраивая для первых отхожие места, а вторых держа отдельно от людских жилищ.

Не сказать, что раньше ничего этого не знали. Тот же уксус добавляли в питьё ещё римляне, и то, что в серебряных сосудах вода не портится — заметили в стародавние времена. Но только после демонстрации мерзких микробусов и моих пояснений присутствующим стала ясна взаимосвязь.

Чтобы мои слова звучали весомее, я сослался на римлян, завоевавших полмира потому, что их легионы соблюдали чистоту (бани, обустройство отхожих мест, кипячение воды), уберегаясь от заразы. Римляне для этих времён — Авторитет! Римская империя для средневековых правителей — Идеал, Образец и Эталон в государственном устройстве и военном деле. Так что меня выслушали очень внимательно, после чего серьёзно задумались. В общем, моя лекция вкупе с демонстрацией микроорганизмов имела явный успех, и царственные особы, капитально загрузившись, одарили меня и Роланда, которого я назвал своим соавтором в изготовлении всех ранее представленных «гаджетов», землицей.

Конрад — в принадлежащем ему королевстве Бургундском, Людовик и Алиенора во Франции и, в частности, в герцогстве Аквитанском (по словам королевы, эти земли богаты зверьём, а реки обильны рыбой), Гёза и Фружина, соответственно, в Венгрии. И даже немедленно были составлены дарительные грамоты, внизу которых появились оттиски монарших перстней.

Я бы, честно говоря, предпочёл взять золотом. Но их величеств понимал, золота у них и у самих порой не хватало на содержание своих армий и даже замков. А земли — как грязи! Вот только как нам теперь управляться с владениями в трёх разных государствах? Хотя, аббат Клерво рассказывал, что со времён Гильома (или Вильгельма) Завоевателя, некоторые французские аристократы владеют землями как во Франции, так и в Англии. Впрочем, как и наоборот. А границы той же Священной Римской Империи часто выглядят такими запутанными, что даже опытным юристам трудно их определить.

Кстати, Фружина ещё и перстеньком меня одарила. Стянула с указательного пальца серебряное кольцо с нехилым таким изумрудом, и со словами: «Маленькая благодарность за калейдоскоп» вложила его в мою ладонь. Могла бы и Роланда одарить, так как я его представлял своим «соучастником» — как-никак он покупал медь, олово, графит и хрусталь. Но, наверное, я ей просто понравился. Во всяком случае, хотелось в это верить.

Перстенёк я тут же надел на мизинец — как там и был. В XXI веке на меня могли бы посмотреть, как на какого-нибудь гомика, но в XII веке перстни на мужских пальцах — в порядке вещей. Так что я не стал по этому поводу особо рефлексировать.

Вернувшись в свои палатки, мы оставили там «микроскоп» под охраной наших оруженосцев, а сами отправились навестить тамплиеров. По дороге я объяснил Роланду, зачем они нам нужны. Мы теперь стали землевладельцами. Но без хозяйского пригляда пожалованные нам земли к нашему возвращению из крестового похода рискуют превратиться в голый пустырь. Это если соседи посильнее их вообще не разберут. И будем мы потом годами судиться, доказывая свои права. Ещё докажем ли? Они местные, а мы чужаки. А средневековая юстиция — вещь крайне запутанная и противоречивая. Сводов законов сейчас не существует, так же как гражданских и уголовных кодексов, в судах используют ворох указов королей и других владетелей, перемешанных с местным обычным правом. В общем, решить можно как угодно, в зависимости от того, какая пятка у судей зачешется. Не говоря уж о том, что права на землю и права на использование этой земли не всегда совпадают.

Допустим, земля ваша, а возить через неё товары имеет право только соседний барон де Пупс. Или вы не имеете права поставить на своей земле мельницу, потому что право на это принадлежит тому же де Пупсу. Или, к примеру, некие поля принадлежат вам, однако де Пупс имеет право гонять скотину через вашу землю, включая и поля, и скотина де Пупса будет совершенно законно жрать ваши посевы, а вы не сможете этому законно помешать, разве что поставить забор или вырыть ров (но де Пупс имеет право их разрушить/засыпать). А вот если до нашего возвращения наши земли возьмёт под опеку Орден Храма Соломона, то за них можно не беспокоиться. Ни один окрестный феодал не решится тянуть к ним лапки. Тамплиеры сейчас одна из самых серьёзных боевых сил в Европе, сравниться с ними может разве что конкурирующая фирма — Иоанниты-Госпитальеры, которых тут нет, они со своим магистром Раймондом де Пюи уже обосновались в Святой Земле, и наехать на Храмовников никто не осмелится как минимум века полтора с лишним, даже если история не изменится.

Тамплиеры занимали в лагере особое место, легко распознаваемое по орденскому знамени из двух горизонтальных полос, белой сверху и чёрной снизу. Красного лапчатого тамплиерского креста нет, Алессандро рассказывал, что он появится на знамёнах Ордена Храма только в следующем веке. Ещё стоянка тамплиеров отличалась от остального лагеря крестоносцев относительным порядком, за которым следили патрули из рыцарей и сержантов[24] в коттах орденских цветов.

Мы приветствовали их громким «Босеан!»[25], и я попросил указать дорогу к шатру магистра Ордена. Один из сержантов, которого для этого отрядили, провёл нас к искомому шатру. А скромненько так живёт магистр, не сравнить с шатрами Людовика и Конрада, да и «палатка» нашего графа пороскошнее будет.

Страже на входе я предъявил письмо Бернарда, в котором он рекомендовал нас с Роландом как «Друзей Тамплиеров», и попросил передать магистру просьбу принять нас. Ждать пришлось недолго, вскоре нас пригласили внутрь. В самом шатре всё тоже довольно скромно, отсутствуют какие-либо намёки на роскошь, не считая отличного вооружения. Похоже, магистр Эврар де Бар склонен к аскетизму.

Сам магистр, между прочим, родич кардинала-епископа Меца Этьена де Бара, начальника приснопамятного брата Еноха, едва не отправившего меня на костёр в Саарбрюккене, оказался крепко сбитым мужиком среднего роста, на вид лет тридцати пяти или близко к тому. Тёмно-каштановые волосы, короткая борода, карие глаза, округлое лицо с большим носом. Одет в обычную тамплиерскую «форму» без всяких украшений. Орден Храма он возглавляет недавно, с января этого года. Магистр весьма близок к аббату Клерво и считает себя его учеником. Также он считается человеком очень храбрым и очень религиозным, и славится бескорыстием (всё это я узнал в Клерво от Бернара, и в Ульме от Георга фон Врангеля). Когда мы представились, он взглянул на меня с большим интересом, заметив:

— Симон де Лонэ? Аббат Клерво писал о тебе. Я бы хотел несколько позже с тобой поговорить… хм, о многом.

Ясно, отец Бернард полностью слил магистру всё, что узнал от меня о невесёлых перспективах Ордена Бедных Рыцарей Храма Соломона через полтора века. Эврара, похоже, прямо распирает от желания побеседовать со мной по душам. Но сдерживается, видимо, не желая вести этот разговор при Роланде.

Поклонившись — чай не переломлюсь, а мужик реально героический — я ответил:

— Как будет угодно Вашей Эминенции. Я готов в любое время.

Затем мы изложили магистру нашу просьбу, предъявив грамоты нашего короля и королевы, по совместительству герцогини Аквитании, короля и королевы Венгрии, короля Бургундии, он же кайзер, на пожалованные нам земли, и попросив, чтобы рыцари Храма присмотрели за нашими владениями, пока мы не вернёмся из похода. За труды Орден может брать себе доходы с этих земель до нашего возвращения. Эврар сразу согласился и вызвал своего секретаря — не рыцаря, а капеллана. Тот составил на пергаменте соответствующий договор в трёх экземплярах (два нам, третий Ордену), который подписали магистр и мы с Роландом.

Ну вот, одной проблемой меньше! Теперь можно не беспокоиться за нашу недвижимость. Тамплиеры к ней никого не подпустят, а наехать на них — нет пока в Европе таких смельчаков до Филипа Красивого, или, как минимум, Ришара Кёр де Леон, более известного как Ричард Львиное Сердце. Мы искренне поблагодарили магистра за помощь и откланялись, направившись к нашим палаткам.

Но «дома» мы пробыли недолго. Едва успели перекусить, как к нам заявились две знатные особы. Наш граф Гильом, и с ним маркграф Баденский Герман фон Церинген, по прозвищу Большой. Реально огромный мужик немного за сорок. Даже памятный мне «медведь» Конрад из шайки Адольфа выглядел поминиатюрнее. А ещё, по словам Отто, маркграф Герман является вернейшим сторонником кайзера, из-за чего рассорился со всей своей роднёй. Настолько верный, что кайзер не пожалел для него руку своей младшей дочери Берты, вместо того чтобы, как принято у монархов, выдать её за какого-то иностранного «коллегу», как выдал старшую дочь Агнессу за нынешнего великого князя Киевского и всея Руси Изяслава Мстиславича, родного брата Фружины. Гильом и Герман передали нам повеление своих сюзеренов явиться в шатёр кайзера, не забыв прихватить «микроскоп» и спиритус.

— Slovo Tsarua — tvyorzhe suharua. Pochlyot na medvedua — poqidyoch na medvedua. A kuda devat'sua? Nado, Fedua!

Ну не мог я в этой ситуации не вспомнить бессмертные строки Филатова!

Ребята и Гильом, конечно, ничего не поняли, а вот Герман взглянул на меня с интересом, словно услышал что-то знакомое. Правда, он же немец, они со славянами соседствуют, да и среди вассалов Конрада имеются славянские князья, так что может что-то и понял.

Хотя не совсем уверен, уж больно языки изменились. Попалась мне как-то в прежней жизни книжка «Хождение за три моря» Афанасия Никитина. На одной половине страницы текст как при жизни автора, на другой — принятый в конце XX века. Пытался читать исходный вариант, и мало что понял. А ведь это пять веков, а не девять столетий без одной четверти.

В общем, мы быстро собрались и, прихватив Вима и Пьера, которые нам были нужны не только для переноски вещей, но и как переводчики, отправились с Германом и Гильомом VII Молодым к шатру кайзера. Помимо монархов Священной Римской Империи, Франции и Венгрии, в шатре находились высокопоставленные особы духовного звания, которых нам показывал граф после нашего приезда в армию.

Кардинал Теодвин, епископ Санта-Руфина, шваб сильно за пятьдесят, седой, с окладистой бородой и внимательным взглядом, в чёрно-белом облачении. Странно, я думал, все кардиналы в красном рассекают. Теодвин земляк Конрада и вроде бы какой-то дальний родственник, а также друг кайзера с юных лет. Участвовал в выборах троих последних Пап, включая и нынешнего Евгения. Единственный кардинал-немец на данное время, и по этой причине в большом авторитете как в папском окружении, так и в Германии, куда его регулярно посылают в качестве папского легата, разбираться с разными проблемами. В настоящий момент легат Римского Престола в Сирии, представляющий Папу в армии крестоносцев.

Самый старший в этой Компани, лет шестидесяти, если не больше, Этьен де Бар, которого во время моих приключений в Саарбрюккене я винил в кознях брата Еноха. Похоже зря — прелат, оказывается, ушёл с крестоносцами, пока мы с Роландом прохлаждались в Клерво. Кто же тогда всё это затеял с саарбрюккенским костром, если не епископ Меца, он же титулярный кардинал-диакон Санта-Мария-ин-Космедин? Кстати, хотя Этьен де Бар тоже кардинал и старше возрастом, чем Теодвин, кардинал-епископ Санта-Руфина в церковной табели о рангах стоит чуть выше, и потому главный в этой компании именно он.

На графе-епископе Меца обычное белое епископское облачение. Блин, что ж у них все кардиналы одеты не по форме?! Внешне Этьен де Бар похож на его родича Эврара, только с поправкой на возраст, наверное, магистр Тамплиеров будет таким лет через пятнадцать.

Оттон фон Бабенберг, епископ Фрейзинга. Сводный брат Конрада от второго брака его матери (между прочим, дочери того самого кайзера Генриха IV, что каялся в Каноссе, целуя папский туфель) с маркграфом Австрийским. Тоже верный сторонник кайзера, как и его брат Генрих Язомирготт, нынешний маркграф Австрии, также участвующий в походе. Что неудивительно — родня как-никак. Этот сильно моложе, примерно одного возраста с Эвраром де Баром, бритое лицо, тонкие черты, тёмно-каштановые волосы, карие глаза, белая епископская «униформа»… Ну хоть этот прикинут по правилам. Оттон считается человеком просвещённым, покровителем наук (в средневековом смысле, понятно), да и сам не чужд муз, в частности пишет всемирную историю с библейских времён.

А вот и соотечественник, так сказать, в смысле франкоподданный. Одон Дейль, в отличие от предыдущих аристократов сын простых родителей из городка в окрестностях Парижа. С юных лет обретался в аббатстве Сен-Дени, ученик Сугерия, на данный момент капеллан французской армии. Не стар и не молод, на висках пробивается седина, в серой сутане — заметно влияние учителя. Как и его почти тёзка Оттон, монах увлекается литературным творчеством, пишет хронику этого похода.

Ну и уже знакомый нам Эврар де Бар. Он ведь тоже духовное лицо, его орден не только военный, но и монашеский. Сан магистра обозначен только скромной серебряной цепью с круглым медальоном, на котором изображён герб тамплиеров — два рыцаря на одном коне. У Теодвина, Этьена де Бара и епископа Оттона епископские посохи с закрученным концом. Хотя все трое достаточно крепкие люди, особенно епископ Фрейзинга, и пока не нуждаются в подпорках, посохи, похоже, больше для солидности. Одон Дейль держит в руках восковые дощечки и стило. Все церковники смотрят с интересом, а магистр тамплиеров, мой «земляк» Одон, и, как ни странно, Этьен де Бар, ещё и с явной симпатией. Враждебности не чувствуется, и на том слава Святому Януарию. А то обвинений в ереси как-то не хотелось бы, с меня едва не случившегося файер-шоу в Саарбрюккене хватит!

После нашего прихода слово взял кайзер Конрад, который на латыни проинформировал собравшихся церковников о том, что риттер де Лонэ хочет представить на суд Церкви способы уберечь воинство Христа от «заразительных смертельных болезней», а также показать вызывающих эти болезни «гадов, именуемых микробусами, столь мельчайших, что разглядеть их можно только в увеличительное устройство, сделанное риттером де Лонэ и риттером дю Шатле, и названное микроскоп».

Речь кайзера нам переводил Вим, который с моей подачи и прибору для разглядывания микробусов придумал греческое название «микроскоп», для внушительности, а после её окончания по приглашению Конрада мне пришлось повторить свой монолог о санитарии, сопроводив её просмотром в «микроскоп» собравшимися зловредных микробусов, а также действия на них спиритуса, вина, уксуса и кипячения. Я ещё добавил, что микробусы так малы, что их могут переносить насекомые, например, комары, клопы, блохи, клещи и, кусая людей, заражать их. Ну и как в первый раз, не забыл сослаться на римлян и их мудрость. Меня поддержал Эврар де Бар, который, ссылаясь на свой военный опыт, припомнил, что в местностях с застойной водой и большим количеством комаров и других кусачих насекомых люди куда чаще болели лихорадками и прочей заразой. Его слова подтвердил и Конрад.

После моей речи развернулась дискуссия, шедшая на латыни, которой все присутствующие, кроме меня, Роланда и Пьера хорошо владели. Хотя не только Одон Дейль и Этьен де Бар с магистром Тамплиеров, происходили из франкоязычной среды, но и епископ Оттон, учившийся в Париже, свободно владел французским, да и Конрад с Теодвином, более полувека живя в верхах многоязычной империи, могли объясниться на этом языке. Но Гёза и Фружина по-французски были ни в зуб копытом, и из-за них разговор шёл на языке Овидия и Цицерона. Вообще-то, меня это даже радовало, так как перевод давал больше времени на обдумывание ответов. Тема была скользкая и небезопасная, ошибиться тут было нельзя. Хорошо хоть, церковники вроде попались вменяемые, не дураки и не фанатики.

Царственные особы, особенно женского пола, допытывались у святых отцов, точно ли Бог а не его оппонент создал «этих мерзостных микробусов», и если да, то зачем Всевышнему понадобилось сотворить «такую мерзопакость»? Церковники отвечали, что микробусов, несомненно, создал Бог, как и всё живое в нашем мире, о чём ясно сказано в Библии, а микробусы явно живые, так как размножаются, а также умирают от спиритуса и кипячения, что хорошо видно в «микроскоп». Что «пути Господни неисповедимы», что многое Бог посылает в наказание людям за грехи, что микробусы не сильно мерзостнее мокриц, скорпионов, ядовитых змей, мурен и многих других тварей.

Я надеялся, что мне удастся отсидеться молча, но мои надежды сокрушила королева Фружина, поинтересовавшаяс:

— А что думает обо всём этом витез[26] де Лонэ?

Ну спасибо, девочка, удружила! А ещё землячка… в прошлом… Или в будущем? Чёрт, уже запутался! Так, спокойно, сейчас главное — не схлопотать обвинение в ереси и не закончить жизнь в монастырской темнице, а то и на плахе или костре.

— Ваши Величества, Ваши Высокопреосвященства, Ваша Эминенция, Ваше Преосвященство, Святой Отец.

Я поклонился монархам, обоим кардиналам, магистру, епископу Фрейзинга и Одону.

— Честно говоря, мне трудно отвечать на этот вопрос, ведь я простой рыцарь, а не теолог, философ или подобный им учёный муж. Так что я могу только судить в меру моего разумения, и надеюсь, что присутствующие духовные особы, знающие куда больше моего, поправят меня в случае ошибок.

Церковники благосклонно кивнули, и я, немного приободрившись, продолжал:

— Здесь уже было сказано, что невидимые глазу тварюшки созданы Богом, как и прочие живые существа этого мира. С этим можно лишь согласиться. Ведь в Писании сказано, что Господь сотворил и зверей, и птиц, и рыб, и гадов — это догмат веры, который я считаю невозможным брать под сомнение. Также был вопрос, зачем Всевышний создал этих мерзостных микробусов? Вообще, в нашем мире есть много разных созданий, которые нам представляются отвратительными, опасными и вредными, при этом они полезны разным животным. Например, от крыс и мышей людям один вред, но их с удовольствием едят кошки, лисы, совы и другие звери и птицы. Также и с саранчой, которая опустошает поля, но служит кормом для птиц, как и ядовитые скорпионы. Ядовитые змеи могут убить человека свои укусом, но их самих едят аисты, цапли и прочие. Думаю, Господь в своей мудрости создал многих существ, которые люди считают вредными и отвратительными, чтобы они кормили тех животных, которые приносят нам какую-то пользу. Да и сами люди из яда тех же змей делают лекарства, едят этих змей, если нет ничего лучше, изготавливают вещи из змеиной кожи. Я был знаком с персидским купцом-христианином, объездившим чуть ли не весь Восток, он рассказывал, что ту же саранчу в Африке, да и не только там, жарят в масле и едят, возмещая недостаток продовольствия, которое она сожрала. В Индии и Китае, по его словам, люди тоже едят некоторых насекомых. Понятно, они язычники, но думаю, лучше уж так, чем голодать. Хотя, не уверен, что смог бы пересилить себя, для такой еды нужна привычка. А если вспомнить, что среди тех же змей есть не только ядовитые гадюки, но и безобидные ужи, приносящие пользу, охотясь на мышей, а среди насекомых есть не только скорпионы, клещи и прочая мерзость, но и пчёлы с гусеницами шелкопряда, дающие сладкий мёд и драгоценную шёлковую нить, то появляется мысль: а может, и среди микробусов найдутся полезные, или даже вредные, но от которых тоже удастся получить какую-то пользу для людей? Человек должен изучать мир, в котором нас поселил Бог, чтобы лучше понять замыслы Всевышнего!

— Смелое утверждение, юноша, — заметил Теодвин, перебирая чётки. — А как быть с тем, что Бог непостижим для людей, как и Его замыслы, и что пути Господни неисповедимы? Или ты с этим не согласен?

Ага, щас! Не такой я идиот, чтоб не соглашаться! Эта мысль мгновенно промелькнула в голове, после чего я стал объясняться:

— Разумеется я согласен, Ваше Высокопреосвященство, — ответил я с поклоном кардиналу-епископу Санта-Руфина. — Я добрый христианин, как я могу это отрицать? Но ведь в Писании сказано, что Бог создал нас по своему образу и подобию. А в чём это подобие? Разве в нашей грешной человеческой природе? О таком и думать смешно! Может быть, я ошибаюсь, но мне представляется, что подобие заключается в Разуме, отличающем нас от всех других живых существ на Земле, и в Свободной Воле, которая позволяет нам принимать решения в соответствии со своей совестью, беря на себя ответственность за них!

— Что скажете, брат мой?

Теодвин, продолжая перебирать чётки, повернулся к Этьену де Бару.

— Дерзко. Неожиданно. Но признаться, я не увидел в словах молодого шевалье чего-то противоречащего учению Церкви. Разве не пытаются уже больше тысячи лет наши лучшие умы хоть немного постичь Замысел Божий? И теперь мы прочли это не в огромном фолианте, а услышали простыми словами от молодого дворянина. Думаю, в этом есть Промысел Божий.

— Согласен! — поддержал епископ Оттон. — Мысли, высказанные риттером де Лонэ, выглядят интересно и увлекательно. Думаю, я напишу трактат на эту тему!

— Я скажу, как военачальник, — вступил в разговор Эврар де Бар и выразился афоризмом. — Невозможно найти путь и добиться успеха, не пытаясь понять, что находится перед тобой.

— Мне остаётся только поддержать всё сказанное почтенными прелатами и магистром, так как ни малейших возражений у меня нет, — подытожил Одон, во время моего выступления и позже что-то чиркавший стилом на восковых дощечках, не то памятку для своей хроники, не то доклад Сугерию.

Теодвин стукнул о землю концом загнутого епископского посоха:

— Значит решено! Мысли и предложения риттера де Лонэ признаны богоугодными и соответствующими учению Церкви. Надеюсь, Его Святейшество, которого я извещу немедля, с этим согласится. А пока мы, собравшиеся здесь, поддерживаем их, и просим присутствующих христианских государей использовать на благо воинства Христова и к вящей славе Господа!

Уф-ф, прямо валун с души свалился! Всё же хоть и собрались тут зубры средневековой политики, но против демагогии и пиара XXI века они оказались слабоваты. Точнее, просто не готовы к такому. Теперь все мои идеи освящены Церковью, во всяком случае католической. Не до конца, правда, нужно утверждение Папы, но думаю, вряд ли Евгений III будет возражать.

Да-а, не ждал от средневековых церковников такого здравомыслия. За это их стоит вознаградить! С позволения Роланда я отослал Пьера к нашим палаткам, с приказом принести пять «тетрадей» из числа сделанных в Ульме, и к ним по два набора карандашей — пять цветных, по восемь карандашей в каждом, и пять обычных, тоже по восемь карандашей.

Пока Пьер за всем этим бегал, собравшиеся стали обсуждать, как внедрить на практике санитарные правила. Времена сейчас глубоко феодальные, монарх вовсе не самодержец и не «государство — это я», а первый среди равных вассалов, которыми не слишком покомандуешь, если они в этом не заинтересованы. Права и обязанности сюзеренов и вассалов достаточно чётко определяются оммажем[27], за их нарушение, в том числе за чрезмерные требования, вассалы вправе со всем уважением поднять мятеж и отказать в повиновении. Да и до римской или прусской дисциплины нынешним феодальным ополчениям — как пешком до Марса. Это не говоря уже о правиле «вассал моего вассала — не мой вассал». То есть, в принципе, вассал обязан подчиняться только своему сюзерену, например, я и Роланд графу Гильому, и больше никто вассалу не указ, даже сюзерен его сюзерена. Так что если нам прикажет наш граф, мы должны сделать, а если прикажет король, вправе сами решать, делать или нет, и если не сделаем, то ничего нам за это не будет. Такая вот хитрозадая средневековая иерархия.

Царственные и духовные особы, скованные средневековой инерцией мышления, никак не могли найти выход из этого тупика, и тогда, видя, что хорошая идея увязает в трясине феодального права, я решил вмешаться и вставить свои пять денье. Попросив слова, я предложил вместо приказов использовать жадность, введя систему штрафов за нарушение санитарных правил. Штрафы для средневекового права привычная вещь, ещё со времён первых варварских королевств образовавшихся на руинах Римской империи, штрафы в армии примут гораздо легче, особенно если их поддержит Церковь. Никакого принуждения! Хочешь быть свиньёй? Твоё право! Но изволь за него платить! Не хочешь платить? Соблюдай санитарные правила! Наш король и кайзер штрафуют своих вассалов, те своих, и так до самого низа, до простых дружинников, слуг и прочего люда недворянского звания, сопровождающего армию. Такой порядок охотно примут и вассалы, им лишняя денежка от штрафов совсем не лишняя. В явном проигрыше будут только те самые низы, которым некого штрафовать. Но они-то как раз больше всего приучены к подчинению, и быстро примут новые правила.

Моё предложение было принято с восторгом. Во время моей речи августейшие особы и церковники бросали на меня и друг на друга взгляды, в которых читалось: «А так можно было?». Идея со штрафами вполне укладывается в нынешнее европейское правосознание. Правда, сразу возник вопрос: что делать с высочайшими особами, которые не являются вассалами никого из присутствующих монархов? Таких особ в лагере насчитывалось ровно две.

Одним был тот самый венгерский принц-претендент, прибившийся к Людовику в Германии, Борис Коломанович, двоюродный брат королевы Фружины. Её отец был родным братом матери Бориса, которую её папа, Владимир Мономах, выдал за венгерского короля Коломана Книжника. Правда, король вскоре выгнал беременную королеву обратно в Киев, обвинив в наставлении рогов, а когда у неё родился сын, отказался его признать. Что уж там было между августейшими супругами, точно неизвестно, но даже многие венгры считали, что Коломан оболгал жену потому, что не смог использовать её папу Мономаха в своих политических играх. Борис вырос на Руси, и вот уж почти два десятка лет пытается сесть на венгерский трон, оспаривая его уже у третьего короля и задействовав для этого чуть ли не всех окрестных правителей, но каждый раз ему мешали разные сторонние обстоятельства, отвлекавшие внимание его союзников.

Другой — принц Болеслав, старший сын польского князя-принцепса Владислава II и сводной сестры кайзера Агнессы фон Бабенберг. Его папа в прошлом году был свергнут и изгнан из Польши своими братьями, между прочим из-за амбиций его жены, которая подбивала мужа отнять уделы у братьев и отдать её сыновьям. В результате вся семейка оказалась в изгнании в Германии, и проживает на иждивении Конрада в его дворце в Альтенбурге. А Болеслав решил сходить в крестовый поход с дядюшкой-кайзером. Все эти подробности мы узнали от нашего графа, который успел завести в армии множество знакомств, и не только среди французов. Меня, кстати, удивило, что в Польше правит не король, а какой-то князь-принцепс, но Вим, читавший имперские хроники, рассказал, что правители Польши в этом и предыдущем веке несколько раз пытались надеть королевскую корону, но что-то у них не срослось, так что польские монархи сейчас довольствуются титулом князя-принцепса, или великого князя по-местному. Похоже, короли на польском троне будут сидеть в более поздние времена[28].

Кто будет штрафовать опальных принцев, было совершенно непонятно, так как ни Людовику, ни Конраду они не были никак подчинены. Вопрос снова грозил зайти в тупик, но мне это уже надоело и, попросив слова, я предложил, чтобы этих двоих штрафовал Теодвин сотоварищи. Быковать против Церкви ни Болек, ни Боря не осмелятся. Последнее я вслух не говорил, но это подразумевалось как бы само собой. Церковникам предложение понравилось, а светские монархи не возражали. Кроме того, было решено устроить экскурсии сначала вассалов кайзера и нашего короля, а потом рыцарской братии рангом пониже, к «микроскопу», чтобы полюбовались на микробусов и убедились в необходимости санитарии — именно я предложил обозвать принимаемые меры этим латинским словом.

Тут как раз вернулся Пьер с письменными принадлежностями, и я поднёс церковникам и магистру тамплиеров по тетради и по паре наборов карандашей с точилкой. Дары были приняты с интересом, особенно последние. Глядя на это, Конрад попросил меня и Роланда уступить ему «микроскоп». Роланд согласился сразу, я тоже долго не раздумывал. Хорошие отношения с повелителем Священной Римской Империи важнее, а «микроскоп» я себе новый сделаю, хрусталя в Эстергоме в первый день купил достаточно, как и меди с оловом. Оптический прибор ушёл кайзеру за 5 золотых безантов, которые тот предложил, а я согласился, не торгуясь. Сумма более чем приличная, себестоимость «микроскопа» была в разы меньше, но присутствующим об этом знать было необязательно.

Людовик и Гёза явно позавидовали «коллеге», который первым сообразил откупить у нас чудесную штуку. Я поспешил их успокоить, пообещав каждому подробный чертёж с пояснением по изготовлению прибора, благо всё нужное для этого можно купить в городе. Также в виде бонуса я пообещал трём монархом по треноге, с которой в закреплённую подзорную трубу можно будет рассматривать ночное небо. После этого Людовик и Гёза с жёнами пошли проводить инструктаж со своими вассалами, граф Гильом увязался следом, церковники двинулись окучивать Бориса и Болеслава, а оставшийся Конрад в ожидании своих вассалов, за которыми отправился маркграф Герман, поинтересовался, есть ли у нас ещё «персидские диковины», то есть калейдоскопы? Я ответил утвердительно, и кайзер выразил желание приобрести пару по два безанта за штуку, для своих дочерей — старшей в Киеве и младшей в Бадене. В отличие от Людовика и Гёзы, жену Конрад похоронил в прошлом году, сейчас императорская семья, кроме него и двух дочерей от первого брака, состоит из двух сыновей — Генриха Беренгара, которого кайзер перед походом сделал своим соправителем и королём Германии, и совсем мелкого Фридриха. Странно что Конрад и для них калейдоскопы не купил.

Мы с моим другом ничего не имели против предложения кайзера. Заверив монарха, что калейдоскопы он получит очень быстро, мы поспешили откланяться — нас сегодня ждали ещё кое-какие дела.

Глава VIII

Я решил, что стоит договориться с Аргуэльясами об уроках манер для близнецов. Застал всю эту компанию негромко репетирующими на свежем воздухе, позади шатра, чтобы не привлекать зевак, которые, услышав звуки музыки и увидев танцующих девушек, с радостью соберутся на бесплатное зрелище.

— Отчего бы и не помочь, — с достоинством кивнул Гаспар. — Уверяю, сеньор де Лонэ, что через три дня вы Эриха с Ульрихом не узнаете.

И посмотрел на близнецов с этакой плотоядной улыбочкой, отчего те смущённо переглянулись. А я в качестве благодарности решил сделать Аргуэльясам приятный сюрприз. С утра всю семейку повёл в Эстергом, где через Вима договорился с лучшим портным округи о срочном пошиве сценических костюмов из своего материала. Естественно, с хорошей доплатой за срочность. На возражения услышавших итоговую сумму Аргуэльясов, мол, получается слишком дорого, я заявил, что тоже заинтересован в успехе песен и без костюмов никак, так как встречают по одёжке. А вернут они всё с гонораров быстрее, чем думают, так как ВИА будет нарасхват.

Братья и сёстры Аргуэльяс, воодушевлённые моими словами, тут же дали согласие, и близоруко щурившийся носатый портной по имени Захария вместе со своими двумя помощниками, оказавшимися к тому же его сыновьями, принялся снимать мерки.

А мы с Вимом двинулись по местным ювелирам, нужно было заказать «микроскопы» для Людовика и Гёзы. Лучший ювелир города, как я и подозревал, также оказался иудеем. Я объяснил, что от него хочу, после чего столковались о цене. Ноах — как звали ювелира — свои услуги оценивал недёшево, но гарантировал качество, и обещал управиться за три дня.

Далее наш путь пролегал к медникам. Здесь обошлось без иудеев. Здоровый черноволосый бородач, оказавшийся греком Анастасием Иордану, получил задание смастерить три треноги с зубчатым подъёмно-поворотным механизмом и держателем для трубы, чтобы три монарха могли использовать оптику и как телескоп. Плюс бронзовые фиксаторы для калейдоскопов, чтобы королевы могли переносить узор на бумагу, не боясь его стряхнуть.

Вернулись домой… тьфу, к нашим шатрам во второй половине дня. Оказалось, здесь нас с Роландом поджидал уже чуть ли не час посыльный от нашего графа.

— Его сиятельство хотел бы видеть шевалье де Лонэ и шевалье дю Шатле, — с явным неудовольствием пробурчал тот.

— А на предмет чего? — спросил я.

— Не имею понятия. Он сам вам все сообщит.

Ну, ладно, мы в позу вставать не будем, тем более что по пустякам граф точно не стал нас дёргать. И вскоре выяснилось, что дело, ради которого он нас к себе пригласил, действительно весьма важное и, я бы даже сказал, почётное.

— Друзья мои, — с самым серьёзным видом начал он. — Завтра в полдень в кафедральном соборе Эстергома пройдут крестины принца Иштвана — первенца короля Гёзы и его супруги Фружины. Крёстными принца станут не кто иные, как сам король Франции Людовик VII и его супруга Алиенора. Я также в числе приглашённых, а Гёза упомянул — думаю, что без Фружины тут не обошлось — что хотел бы видеть там и вас двоих. Завтра, как солнце взойдёт над стенами Эстергома, жду вас возле своего шатра верхом в парадном облачении. Оруженосцев можете не брать, мои приглядят заодно и за вашими лошадьми.

Ого, не каждый дворянин удостоится такой чести, а вот мы с Роландом после презентации микроскопов и калейдоскопов оказались в числе избранных. Не за красивые же глазки нас приглашают на столь важную церемонию!

— А затем, — продолжил граф, — в королевском дворце будет торжественный обед в честь наследника перстола принца Иштвана. Вы вдвоём также приглашены лично королём Венгрии и его супругой.

— Это высокая честь, — сказал я. — Но как же мы без нашего переводчика?

— Пусть будет с вами, — махнул рукой граф.

— А можем мы с собой привести наших знакомых музыкантов, чтобы они своими песнями и танцами усладили слух и взор гостей пиршества? — набравшись наглости, спросил я.

— Что за музыканты?

Я тут же принялся на все лады расхваливать семейку Аргуэльяс, на забыв упомянуть название ансамбля — «Семь самоцветов».

— Я-то не против, — задумчиво произнёс Гильом после моего небольшого монолога, — но они так же должны получить приглашение как минимум от местного ишпана[29]. Знаете что… Я, пожалуй, сейчас же отправлю гонца с письмом в королевский замок, посмотрим, каков будет ответ. Я сразу же поставлю вас в известность. А пока ступайте, готовьте платья к завтрашнему торжеству.

Уже когда мы готовились отойти ко сну, появился гонец от графа с положительным ответом относительно моего предложения. Тут же известил наш ВИА, что завтра им предстоит выступление на королевском балу, так что пусть немедленно Гаспар, как старший, чешет к портному, чтобы тот с сыновьями ночь работал, но к завтрашнему полдню наряды должны быть пошиты.

— Добавь ему несколько денье, чтобы шустрее работал, — посоветовал я и отсчитал Гаспару из своего кошеля несколько серебряных монет.

Когда тот вернулся в лагерь, я ещё не спал.

— Обещали управиться, — доложил Гаспар и, не удержавшись, широко зевнул.

— Отлично, ступай спать, завтра вы все должны выглядеть свежими и отдохнувшими.

Ни свет, ни заря заставили Эриха с Ульрихом драить наших «парадных» лошадок, подаренных когда-то графом фон Хельфенштейном за то, что спасли из лап разбойников его детишек. Близнецы вернулись час спустя с лоснящимися от чистоты лошадьми, и сразу же принялись их для нас седлать. К тому времени Аргуэльясы уже умотали в город к портному, в надежде, что тот, возможно, управится пораньше. Надеюсь, старый иудей и его отпрыски проявят должную сноровку.

Мы с Роландом и Вимом — нашим неизменным толмачом — тоже сходили к ручью, чтобы полностью помыться, не забыв тщательно вымыть головы, заодно смыв пропитавший волосы отвар репейника, который мы втирали от вшей перед сном. Виму я тоже промыл голову вечером отваром, пригрозив, что, если не избавится от паразитов — я обрею его наголо. Наверное, я выглядел достаточно убедительным, так как парень всерьёз перепугался и позволил делать с собой всё, что мне заблагорассудится.

После лёгкого завтрака, состоявшего из неизменных сыра и ветчины с хлебом, умывались и чистили зубы обеззараженной активированным углём водой с зубным порошком из толчёного мела — в долине Дуная, на месте доисторического моря, его хватает. Запас АУ ещё оставался, но я прикидывал, что хватит нам его на неделю максимум, и если не сегодня, то завтра надо бы заняться его изготовлением.

Аргуэльясы обернулись ещё до нашего отъезда. Я посмотрел, как сидят на них цветастые одёжки, сдержав улыбку. Балаган балаганом… Но ребятам, похоже, эти наряды пришлись по вкусу, да и не только им, судя по комментариям Роланда, близнецов и Вима с Пьером. Мы с Аргуэльясами ещё раз повторили порядок исполнения песен на сегодняшнем концерте, после чего я пожелал им удачи, и мы с Роландом и Вимом отправились к штаб-квартире нашего сюзерена.

Когда мы спешились возле шатра графа Гильома VII, Его сиятельство, как нам доложили, облачался в парадные одежды. Что ж, дело хорошее, запас времени имеется, а на таком мероприятии, да ещё в присутствии монархов, нужно выглядеть на миллион. Ну а что, думал я, разглядывая чуть позже наконец-то появившегося графа, если брать в пересчёте на российские рубли, этот наряд, пожалуй, мог бы потянуть на такую сумму. В первую очередь за счёт драгоценных цацек, коими Его сиятельство был обвешан, как новогодняя ёлка. Если не золото, а серебро — то как минимум в сочетании с бриллиантами, рубинами и изумрудами. По перстню чуть ли не на каждом пальце — тут он сильно перещеголял даже меня с двумя моими перстнями от Людовика и Фружины.

— Сегодня выступление ваших трубадуров состоится перед началом пира, — заявил Гильом, — во дворе королевской резиденции. Я договорился с ишпаном Гёзы, он всё устроит. Надеюсь, «Семь Самоцветов»… Так, кажется, они называются?.. Надеюсь, они выступят достойно. Эй, ты!

Он подозвал слугу, что вчера был на посылках, и велел ему снова отправляться в наш лагерь, дабы передать Аргуэльясам, чтобы они выдвигались к королевскому дворцу и готовились к концерту.

Ну а мы двинулись в Эстергом. Свита у нашего сюзерена была что надо, процессия по пути к воротам Эстергома растянулась чуть ли не на полкилометра. Или на десятую часть льё, если брать привычные для Франции меры длины. Нам выпала честь ехать сразу следом за графом и его друзьями — такими же молодыми и разряженными дворянчиками.

Из экскурсии в своей прошлой жизни я помнил, что кафедральный собор Эстергома в прошлом веке сгорел подчистую, и восстановительные работы должны были примерно в это время закончиться. Похоже, они и закончились, нигде никаких строительных лесов я н6е увидел. Может, внутри ещё какие-то работы идут, но нас туда, как заверил Гильом, не пустят. И пусть сейчас это был не совсем тот величественный храм, которым ему суждено стать после восстановления в XIX веке от турецких разрушений тремя веками раньше, но всё равно снаружи производил впечатление. Этакий собор Святого Петра в Ватикане на минималках. К слову, венгры XXI века были уверены, что именно Эстергомский собор итальянцы взяли за образец при строительстве знаменитого собрата в Риме. Уроженцы «сапога» это решительно отвергают, считая, что венгры, восстанавливая собор в Эстергоме, сами подражали их шедевру. Хотя, если вспомнить, что ватиканский собор в его всемирно известном в будущем виде, был построен в XV веке, а Эстергомский существует с XI, вопрос, кто кому подражал, представляется весьма спорным.

Лошадей мы к тому времени сдали графским оруженосцам, как и сам граф со своим окружением ещё перед появлением на площади. А она уже заполнена зеваками, в числе которых мелькают явно, судя по прикиду и источавшим высокомерие физиономиям, представители дворянства. Те держатся в стороне от простолюдинов.

В толпе напротив нас стоит группка аристократов в парадных рыцарских одеяниях, в которой я вижу не кого иного, как маркиза Альфонса Лиможского и его друзей, ставших свидетелями моего позора на узких улочках Клермона. И было это всего-то пару месяцев назад, а кажется, будто прошла целая вечность. А на безымянном пальце его посверкивал рубином перстень, подаренный мне когда-то после бурной ночи ведьмой Адель.

Интересно, каково ей сейчас в аду, если тот существует? И тут же кольнуло где-то в груди. Всё же я немного бесчестно поступил с этой женщиной, втёрся, так сказать, в доверие, после чего самым бесцеремонным образом подсыпал в вино отраву. И где-то её дитя осталось без матери, сироткой.

А между тем Альфонс тоже узрел нас с Роландом, и его брови поползли вверх. Ещё бы, вряд ли он ожидал увидеть полунищих шевалье, даже не имевших собственных оруженосцев, в таких нарядах и при таком оружии, да ещё в окружении самого графа Оверни Гильома VII Молодого. А потом нахмурился, дёрнув верхней губой, непроизвольно или намеренно схватив пальцами правой руки рукоять висевшего слева меча. Я в ответ нагло ухмыльнулся и не только погладил пальцами оголовье меча, но и слегка вытащил его, на несколько сантиметров, из ножен. Обрамлённые щегольски подстриженными усиками и бородкой губы маркиза задвигались, произнося в мой адрес явно какое-то ругательство или угрозу, я же, продемонстрировав снова снисходительную улыбку, демонстративно переключил своё внимание на Роланда, решив обсудить с ним оставшийся путь на Ближний Восток, прикидывая, когда наконец уже ступим на Святую землю. Встрявший в разговор Вим даже размечтался, как мы будем играючи рубить головы сарацинам, на что я отвечал ехидной улыбкой.

В храм пока никого не пускают, приходится стоять на специально отведённом для графа и его приближённых, в число коих мы вошли, месте. Причём на солнышке, которое припекало уже достаточно изрядно.

Наконец появляются примас Венгрии и Апостолический легат Святого Престола, архиепископ Эстергомский Макарий, а с ним кардиналы Теодвин и де Бар, магистр тамплиеров, епископ Оттон, капеллан Одон Дейль, и крестные принца — король и королева Франции. Здесь же и Конрад III в качестве важного гостя, а с ним его племянник, польский принц Болеслав — длинный, плечистый парень лет двадцати, симпатичное добродушное лицо с крупными чертами, светло-русая шевелюра, лихо закрученные усы и карие глаза. Чем-то напоминает польского актёра советских времён Станислава Микульского, запомнившегося ролью капитана Клосса в сериале «Ставка больше, чем жизнь». На принце белая котта с красным орлом, на груди и растопыренных крыльях которого изображён жёлтый лежащий полумесяц и над ним — такой же крест.

Под вопли толпы они прошествовали в собор, и минуту спустя появился королевский кортеж. Представлял он собой дальний прообраз кареты — прямоугольную повозку с четырьмя столбиками по углам, на которых держался навес, под ним два стоящих рядом кресла. На одном восседал король Гёза, на втором — его супруга Фружина с младенцем на руках, облачённым в длиннющую белую рубаху, похожую на платье. Где-то я читал, что длиннополая одежда символизирует длинную жизнь, а белый её цвет — чистоту души, практически возвращение в рай. Малыш сладко посапывал, однако, разбуженный воплями толпы, зашёлся в плаче. Я видел маленький раззявленный ротик и зажмуренные глазки, с которых Фружина кончиком кружевного платка стирала слёзы и говорила что-то успокаивающее.

Ходовая часть кареты была без рессор, и у меня тут же мелькнула мысль, что эту вещь можно внедрить раньше на несколько столетий, нежели это случилось в моей реальности. Но это потом, пока же из храма выходит церемониймейстер с мечом, объявляя, что церемония скоро начнется, и просит пройти в собор приглашённых. Гильом двигается вперёд, а мы следом, стараясь не отстать. Помощник церемониймейстера или кто он там, но тоже важный и надутый, как индюк, сверяется со списком, чтобы лишние люди не попали внутрь.

Всё это затягивается минут на пятнадцать, но наконец мы занимаем свои места. В соборе французы, венгры и вассалы кайзера размещаются отдельно — последние во главе со своим монархом и польским принцем. За ними прочие, заняв места в соответствии с неофициальной «табелью р рангах», согласно знатности и могуществу. В венгерской и французских группах похожая ситуация, только с венграми нет их монархов, а наши король с королевой стоят отдельно у алтаря, вместе с церковниками. Мы с нашим графом занимаем места довольно близко к купели, ближе нас только герцог и герцогиня Бургундские (сегодня, в виде исключения, она в платье), и ещё несколько знатнейших и сильнейших вассалов короны. Маркиз со своими людьми снова расположился напротив и подальше нас от купели, согласно той же феодальной «табели о рангах».

Тем временем наконец-то появляется королевская чета. На Фружине небесно-лазурного цвета платье и украшенная самоцветами диадема. На Гёзе изумрудный с золотой оторочкой камзол и синие, заправленные в красные сапоги штаны. Пояс украшен серебром, ножны меча сверкают каменьями. Ну цыган цыганом!

А я замечаю, как взгляд Людовика задерживается на группе дворянчиков, которую возглавлял Альфонс, а на монаршем челе пролегает глубокая складка. И смотрит он явно на маркиза, который пока не замечает этого, продолжая о чём-то перешёптываться со своим дружком. Та-ак, и что бы это значило? Уж не на руки ли Альфонса смотрит Людовик… Не на перстень ли, так хорошо ему знакомый?

Дальше в исполнении Макария начались песнопения на латыни, в которой я не очень силён. Проходило всё торжественно, благоговейно, в общем, как и положено, наверное, на крестинах принца. А я опять погрузился в мечты. О том, как когда-нибудь вернусь в Клермон, найду дом кузнеца и попрошу у него руки его дочери. Да, он не дворянин, да и земли своей нет, только оружейная мастерская, и не думаю, что за дочкой будет большое приданое. Но я не на деньгах жениться хочу, у меня их у самого хоть одним местом жуй, а на девушке, которая мне в данный момент времени милее всех на свете. Ольга, конечно, тоже, жена всё-таки, но она находится от меня сейчас почти в тысяче лет вперёд, а Беатрис — вот она, всего-то в паре-тройке тысяч километров. И надеюсь, так же часто думает обо мне, как и я о ней. При этом, уверен, в отличие от меня, наверняка ни с кем не спит. Стыдно, конечно, но в походе солдатам разрешены ни к чему не обязывающие связи. Чисто сбросить напряжение.

— Ave! — услышал я громкое восклицание Макария, вернувшее меня в реальность.

Все улыбались, даже на моём лице непроизвольно выступила благостная улыбка, а наследный принц Иштван уже не заходился в плаче, а удивлённо хлопал своими большими глазёнками, словно пытался понять, что же такое с ним произошло.

А дальше часть собравшихся, включая Гильома с его свитой и нас с Роландом, и даже маркиза Альфонса Лиможского, но уже без друзей, следом за монархами направилась к королевскому дворцу. Тот во всей красе виделся издалека. Правда, резиденция, честно говоря, не впечатлила. Ни тогда, ни теперь. Трёхэтажное прямоугольное каменное здание под четырёхскатной черепичной крышей. Мне он напомнил Баскервиль-холл из советского фильма о Шерлоке Холмсе, только окружённый каменной стеной с приземистыми угловатыми башнями. Для графа — самое то. Для герцога — приемлемо. А для королевской резиденции — скромненько как-то. Правда, Венгрия сейчас считается в Европе тем ещё захолустьем, мадьяров на полном серьёзе называют гуннами, хотя они и сами не отказываются от такой родословной, и одно из популярных имен здесь — Аттила. Так что по нынешним временам и «для сельской местности», наверное, сойдёт.

Ого, а это что? Во дворе замка была оборудована круглая площадка наподобие цирковой арены, только посыпанной не опилками, а песком. Вокруг — деревянные, трёхъярусные трибуны, занимавшие почти всю окружность, и отдельный помост с мягкими сиденьями и навесом от солнца. Это, похоже, предназначено для монарших особ.

Ничего себе, неужто это всё возвели за ночь специально для концерта нашего ВИА? Или тут до этого устраивались какие-то мероприятия типа корриды? Хотя для корриды ради безопасности зрителей построили бы и бортики, тут же ничего такого не было.

— Проходите, рассаживайтесь, — предлагали слуги гостям.

Говорили они на латыни, так как венгерского не знал никто из французов, да и из подданных кайзера мало кто им владел. Для тех, кто не слишком знал и латынь, монахи, сопровождавшие армию, переводили на французский и немецкий. А в ответ на вопросы, что здесь будет, отвечали, что для благородных гостей приготовлено необыкновенное зрелище, и это ещё больше разжигало любопытство. Не отказался никто.

Места распределялись по жеребьёвке, чтобы не было обычных для Средневековья обид и ссор в стиле «не так сели». Эту систему я накануне предложил нашему графу, а тот здешнему ишпану. Сначала три монарха разыграли между собой разные стороны сооружённого «амфитеатра». Затем их вассалы, каждый в той части что выпала его монарху, разыграли «сектора», а затем уже их вассалы разыгрывали места в секторе своего сюзерена. Жеребьёвка происходила просто. Каждая из «национальных» частей была обозначена номерами I, II и III красного цвета. «Сектора» в каждой из частей были тоже обозначены римскими цифрами, но жёлтыми. Номера отдельных мест в каждом из секторов были зелёные. Сначала три монарха вытащили деревянные бирки с красными номерами из поднесённого им мешочка. Следом три мешка с бирками, украшенными жёлтыми номерами, достались трём «национальным группам» знати. Разобрав «сектора в своих группах», они получали по мешку бирок с зелёными номерами и следили, как уже их вассалы делят между собой места, вытягивая бирку и отыскивая свой номер на скамьях. В числе других из мешка доставшемуся графу Гильому тянули бирки и мы с Роландом. Повезло — места выпали рядом.

Гильом не без тревоги в голосе заметил:

— Надо было мне самому заранее убедиться, на что способны эти «Семь Самоцветов». Надеюсь, мне не придётся краснеть за ваших музыкантов.

— Что вы, Ваше сиятельство. — натужно улыбнулся я, — это настоящие мастера своего дела.

Ох, только бы не облажались… Наверняка им ещё не доводилось выступать перед такой внушительной аудиторией, тут от волнения что угодно может случиться. Сотни полторы зрителей уже практически закончили рассаживаться, и опять мой взгляд словно специально выцепил маркиза Лиможского. Тот со своими дружками обосновался на дальней от нас трибуне.

Так, а вот и монархи пожаловали. Людовик с Алиенорой, кайзер Конрад, принц Болеслав, ну и Гёза с супругой… Фружина уже без младенца. Ну и правильно, пусть лучше нянька им занимается, или кормилица, так как, судя по скромной груди королевы, та не большая любительница кормить сына своим молоком.

Рядом с монархами присели церковные сановники, с которыми мне уже доводилось общаться пару дней назад. Интересно, эти как воспримут моё творчество.

На центр арены не спеша, с чувством собственного достоинства вышел «шпрехшталмейстер» с длинным жезлом в руке. Так же не спеша начал что-то говорить на венгерском языке и на латыни, как я понял, объявлял наш вокально-инструментальный ансамбль. Два монаха- переводчика рядом, зычно переводили на французский и немецкий. После чего глашатай уступил место семейке Аргуэльяс. Ребята выглядели нарядно, но немного растерянными. Оно и понятно, такая ответственность… Никогда им доселе не приходилось выступать перед сильными мира сего, да ещё при таком стечении высокопоставленных особ.

— Не робейте! — крикнул я, сложив ладони рупором и тут же поймал на себе несколько удивлённых взглядов.

Аргуэльясы мой призыв восприняли правильно. Гаспар дал отмашку, и… Застучал бубен, задавая ритм, запиликали виелы, а Хоакин, Луис, Иоландита и Инес затянули песню Леонарда Коэна «Аллилуйя». Только на французском — я немало времени потратил, пока мы плыли к Эстергому, чтобы перевести несколько песен с русского и английского на французский. А уж сколько времени Аргуэльясы потратили, чтобы всё это выучить и отрепетировать до совершенства под моим чутким руководством… В общем, пота было пролито немало, но, надеюсь, оно того стоило.

Стоявший поначалу над ареной шум по мере исполнения песни понемногу стихал, и вот уже слышны только чистые, нежные голоса исполнителей, и последние слова песни: «Alleluia, alleluia».

И тут я начал аплодировать. Чисто интуитивно, как когда-то в моём прошлом-будущем на концертах эстрадных исполнителей. А затем увидел, как Людовик, а следом за ним и остальные монархи и их жёны тоже начали хлопать в ладоши, и у меня отлегло от сердца. По идее начать аплодировать должны были королевские особы, но я до сих пор в этом времени не видел, чтобы кто-то кому-то или чему-то аплодировал. Может быть, такое выражение чувств просто здесь не принято. Как бы там ни было, вскоре аплодировал весь «колизей», а осмелевшие Аргуэльясы принялись кланяться направо и налево.

Второй была более весёлая «Перелечу за камень» из репертуара группы «Кукуруза». Её следовало исполнять в стиле кантри, да ещё и при участии банджо, но приходилось обходить бубном и виелами, а ритм я сделал чуть более медленным, и слова получались чуть протяжнее, чем в оригинале. Главное, что народу зашло.

Были исполнены «Город золотой» и «Зелёные рукава», потом переложенные опять же на французский «Чёрная флейта» Арефьевой, «Лорд Грегори» от группы «Мельница», а на закуску «Ave Maria» в исполнении Иоландиты и Инес. После каждой песни шли аплодисменты, а когда концерт объявили оконченным, овация длилась минут пять. Даже церковники аплодировали, хоть и не отбивая ладошек, а чисто символически. К тому же на их лицах, особенно после исполнения «Ave Maria», читались умиротворение и одобрение.

Что ж, а теперь, после нашего с Аргуэльясами заслуженного триумфа можно и перекусить. Тем более что проголодался я изрядно, под ложечкой чувствительно посасывало. Надеюсь, на угощении хозяева празднества не сэкономили.

«Чертог сиял…» Кто это написал? Вроде как Пушкин. Впрочем, неважно, потому что в замке короля Венгрии в XII веке ничего не сияет. Не то что до интерьеров Версаля времён Людовиков (виденных по ящику и в сети перед поездкой во Францию) и Зимнего дворца с прочими императорскими резиденциями в окрестностях Питера (эти довелось осмотреть самолично) — до кремлёвских хором и ренессансных итальянских палаццо очень далеко. Всё простовато, грубовато, бедновато, в чём-то даже слегка диковато. Во всяком случае на глаз попаданца из почти девять веков тому вперёд.

Хотя на взгляд хроноаборигенов дворцовые интерьеры скорее всего смотрятся нормально. На стенах из украшений в основном головы и шкуры разных зверушек, видимо, охотничьи трофеи, и ещё цветные полотнища и щиты с гербами короля Гёзы и его супруги, а также пожаловавших в гости кайзера, короля Франции и польского принца. Местами попадаются гобелены с вышитыми на них славными и достопамятными эпизодами из истории династии Арпадов, главным образом победами предков Гёзы над кем-то. Под потолком подвешены «люстры» из колёс, утыканных по ободу масляными лампами и свечами. К ним в дополнение — факелы на стенах.

А вот окна с цветными витражами не хуже тех, что в соборе, смотрятся достойно, этого не отнять. Мебель радует прочностью, но не изяществом, посуда тоже не поражает роскошью и тонкой работой. Хотя за королевским столом вроде бы накрыто на серебре. Несколько менее знатным особам сервировали на олове, а всем прочим приходится довольствоваться керамикой.

Пока я всё это разглядывал, хозяева и гости рассаживались. Августейшие особы и одна высочайшая, в лице принца Болеслава — за своим столом. Прочие — за своими для каждой категории: вассалы обоих королей и кайзера отдельно, их вассалы отдельно, и так далее. Борис, по понятным причинам, в королевский замок на концерт зван не был, как и в собор на крестины до того, и здесь его тоже нет. Места за каждым столом распределены по жребию, чтобы не было обид что одних посадили выше других — моя задумка на концерте, пришлась очень по душе и монархам, и знати, и дворянам рангом пониже. Не удивлюсь, если этот обычай вскоре распространится при всех европейских дворах. А может и не только европейских. А вот церковников, включая магистра Тамплиеров, как и царственных особ, посадили явно не по жребию, за отдельным столом, справа от королевского — слева разместился палатин Венгрии[30] с канцлером и другими высшими чинами королевства. Нам с Роландом и Вимом повезло, наши места по жребию выпали рядом. К моему огромному удивлению, вместе с Теодвином и компанией усадили братьев и сестёр Аргуэльяс. Неужели святых отцов так проняла «Ave Maria» в исполнении Иоландиты и Инес?

Наконец все расселись, и король Венгрии на латыни, со времён Иштвана Святого являющейся государственным языком Венгрии (что довольно разумно, так как венгров среди населения королевства, по словам Отто, едва половина), объявил словами незабвенного Альбуса Много Имён и Титулов Дамблдора: «Да начнётся пир!»

И тут же засуетились слуги. Вереницей они несли подносы с дичью, олениной, запечёнными поросятами и даже целым кабанчиком на огромном подносе, опустившимся перед монархами. Рыба речная-озёрная в отварном и жареном виде. Кувшины с пивом, винами разного цвета и крепости… Фрукты были представлены скромно, яблоками, грушами да сливами. Хотя наверняка поспели какие-нибудь ягоды, но, видно, они не считались достойными королей. А вот таких «исконно венгерских» блюд, как паприкаш, нет и в помине — красный перец из Америки ещё не завезли.

Ого, да это же «Салат крестоносца»! Да ещё и с соусом «Клервез»… Гляди ты, повар нашего Людовика, видать, подсуетился, а может, даже успел поделиться рецептом с поваром Гёзы. Глубокие серебряные блюда, которые в данном случае можно было назвать салатницами, ставились на каждый стол через равные промежутки. Интересно, как оценят это блюдо те, кто никогда его раньше не пробовал?

Заценили, да ещё как! Особенно приятно было, когда Людовик поднялся и представил меня как изобретателя сего блюда. Пришлось вставать и кланяться, в очередной раз поймав на себе злобный взгляд маркиза Лиможского.

М-да, вот тебе и дворяне, думал я минуту спустя. Чавканье, хруст разгрызаемых костей, вытирание жирных пальцев о скатерть и одежду… Причём дамы в этом плане если и отставали от кавалеров, то ненамного. Средневековье, одним словом. Хорошо ещё, нет шмыгающих собак, которым швыряют те самые разгрызаемые кости, как водится сейчас в многих дворянских замках в Европе, чтобы не сказать — в подавляющем большинстве.

Я покосился на Роланда, зачерпнувшего салат серебряной ложкой. Вилок нет, они ещё не пользуются популярностью в Европе, а вот ложки в ходу. С другой стороны, «Оливье», он же «Салат Крестоносца», удобнее есть ложкой. Следом и Вим Я тоже зачерпнул себе из быстро пустеющего глубокого блюда и отправил ложку в рот. Нормально, почти как тот, которым я когда-то потчевал Людовика. Хотя вроде бы чего-то не хватает, и я даже знаю, чего… Но народу нравится. Не буду кидать прилюдно камни в огород королевского шеф-повара, неважно, чьего именно — Гёзы или Людовика.

Утолив первый голод, мы с Роландом принялись более внимательно разглядывать окрестности. А посмотреть было на что. Напротив нас за столом сидели дамы. В эти времена женщины на пирах сидят отдельно от мужчин, если только эти мужчины не их мужья или отцы. Хотя, и в этом случае часто предпочитают усаживаться с другими дамами — редкая женщина не любит почесать языком, а мужчинам, особенно нынешним, обсуждаемые прекрасной половиной темы просто неинтересны и непонятны.

— Смотри, — толкнул меня локтем Роланд, — а вон та, в красном, вроде как ничего.

Я обратил внимание на двух красивых девушек лет восемнадцати. Одна — голубоглазая пепельная блондинка (облачённый цвет от природы, не крашеная же!) в красном платье, расшитом серебром, другая — с зелёными глазами, как у королевы Фружины, но волосы цвета бронзы, а платье синее, с вышивкой золотом. На головах накидки из лёгкого шёлка, вышитого цветными нитями, волосы у обеих заплетены в косы и уложены в обтянутые сеткой причёски. Хорошо всё же, что дамы сейчас не носят эннен[31], который мы с Ольгой видели в музее в Алессандрии! Эта дура за любую притолоку цепляться будет. Девушки, судя по их взглядам, тоже заинтересовались нами. Блондинка украдкой бросала игривые взгляды на Роланда (везёт ему на них в последнее время!), а её зеленоглазая подруга откровенно разглядывала меня. Оч-чень интересно… И перспективно, если я правильно понял взгляды красавиц.

Тут объявили танцы. Хотя некоторые церковники и вообще люди религиозные нередко осуждают танцы как «дьявольский соблазн», но танцевать любят во всех сословиях, от деревень до королевских дворцов, причём в последних люди образованные даже приводят в оправдание танцев цитаты из Библии, например, про царя Давида, который «скакал во славу Господа».

Впрочем, и среди духовенства в этом вопросе нет единого мнения. Некоторые более умные и дальновидные служители Церкви, видимо, решив возглавить, раз не получается победить, сами вводят в церковные процессии элементы танца в сочетании с пением церковных гимнов. А уж при дворе молодой и красивой королевы, что Алиеноры, что Фружины, на танцы точно вряд ли кто-то рискнёт нападать.

В общем, мы с Роландом не стали терять время и, первыми выскочив из-за стола, подошли к также вставшим девушкам. Роланд, понятно, к блондинке, а я разумеется, к зеленоглазке, пригласив разделить платок в каро́ле[32]. Девушки согласились, причём обе сравнительно неплохо знали французский, хотя до времён, когда любая уважающая себя дворянка в Европе могла объясниться на языке Вольтера и Рабле, ещё многие века. В общем, услуги Вима пока не понадобились. Заодно и познакомились. Блондинку звали Эржбет (то есть, «по-нашему, по-французски», Элизабет) де Берзифалинт, а «мою» зеленоглазую красавицу — Маргит де Метсенгершти, Марго, стало быть.

Правда, долго говорить нам не пришлось, начался танец. Что ж, не так трудно это оказалось, как я опасался. Шаг левой ногой, потом шаг правой… Танцоры двигаются не быстро, хотя временами ускоряются. Главное — не оторваться от хоровода и не запутаться при перестроениях в разные фигуры. Ещё надо петь, но тут я пас. Венгерским я не владею вообще, как и все в нашей компании, даже наш полиглот Вим успел пока выучить всего несколько фраз. Так же, как и все прочие подданные короля Франции, присутствующие здесь, да и, видимо, подавляющее большинство подданных кайзера. А подданные Гёзы и Фружины поют на родном языке. Так что остаётся только разевать рот и мурлыкать в нужный момент мелодию припева. Кстати, так же поступает и Роланд и, насколько могу судить, другие не местные, кому слух и голос позволяют.

Вим тем временем тоже умудрился найти себе партнёршу — конопатую толстушку-хохотушку, с лица которой не сходила улыбка. Наш переводчик не сводил жадного взгляда с её аппетитной груди, казалось, вот-вот облизнётся. Не удивлюсь, если эту ночь парень проведёт в обществе местной красотки. Причём красотки без кавычек — многим нравится именно такой типаж девушек.

В перерывах между танцами, отойдя в сторону, чтобы передохнуть, мы с моим другом ухаживали за нашими девицами, угощая их вином из оловянных кубков, которые Вим нахально, с таким видом, словно так и положено, забрал со стола, где сидели с церковниками Золотые Голоса Второго Крестового Похода, а также сладкими печеньками и сваренными в меду фруктами, добытыми нашим несостоявшимся кардиналом там же, похоже, не без помощи сестричек де Аргуэльяс. Маргит и Эржбет рассказали немного о себе. Обе происходили из почтенных дворянских семей — не высшей знати, но и не голи худородной, так что росли, ни в чём не нуждаясь.

Правда, расти им пришлось большей частью далеко от родных замков, и даже не в своей стране. Восемь лет назад отцу Гёзы, прежнему королю Беле Слепому вздумалось выдать дочку Софи, младшую сестру Гёзы, за наследника кайзера Конрада — Генриха Беренгара. Бела реально был незрячим, так как родственник, занимавший трон ещё до его воцарения, приказал ослепить в процессе дележа власти его вместе с батей. — спасибо хоть на аудиенцию к Святому Петру не отправил — по нынешним временам это в Европе совсем не редкость при разборках в царственных семьях, а уж в Азии или Африке вообще нормальная черта придворной жизни. Так вот, западный сосед против династического брака не возражал, и четырёхлетнюю принцессу быстренько отправили к двухлетнему жениху… Пипец, они тут про права детей хоть что-то слышали?!.

Естественно, с принцессой отправили подобающую свиту, включая девочек немного постарше, из благородных семей, которые должны были стать после свадьбы Софи и Генриха фрейлинами супруги наследного принца, а затем и императрицы. В их числе оказались десятилетние Маргит и Эржбет, которых их семьи (кстати, живущие по соседству и связанные родством и дружбой) сумели пристроить в свиту принцессы. Самих девочек, понятно, никто не спрашивал. Впрочем, они и не возражали. Какой ребёнок в десять лет не захочет попутешествовать, увидеть другую страну и двор иноземного государя, да не какого-то, а самого Императора, одного из двух имеющихся в христианском мире?!

Правда, на деле всё вышло не так увлекательно. Принцессу привезли к императорскому двору, но после этого Софи отправилась в монастырь Адлон в Австрии, где невеста наследника должна была жить, пока и она и её жених не достигнут брачного возраста. А до того учиться языкам, этикету и прочему, что понадобится императрице. Вместе с принцессой в монастыре учились и другие девочки, дожидаясь, пока их госпожа станет женой кронпринца. Именно там Маргит и Эржбет выучились не только латыни и немецким наречиям, но и французскому и провансальскому языкам, а также ломбардскому диалекту. Как-никак Софи предстояло царствовать не только в Германии, но и в Бургундии с Италией.

Но стать фрейлинами при императорском дворе им не довелось. Через пару лет после помолвки умер король Бела, добивавшийся этого брака и отношения Венгрии с Священной Римской Империей стали ухудшаться, так что вопрос со свадьбой подзавис. А когда три года назад в Германии объявился Борис Коломанович и стал подбивать кайзера и его вассалов напасть на Венгрию и вернуть ему корону, помолвка девятилетней Софи и семилетнего Генриха Беренгара была окончательно разорвана.

Гёза потребовал вернуть сестру, но Софи не захотела возвращаться, пожелав стать монахиней. То ли церковники хорошо поездили девочке по мозгам, то ли сама принцесса не пожелала, чтобы брат продолжал торговать её рукой и решила, что в монастыре ей будет спокойнее, а может и то и другое. Король Венгрии поначалу не верил, даже грозился прийти к монастырю с войском и брать его штурмом, но, когда Софи в присутствии королевских послов и высокопоставленных церковников повторила своё решение, Гёза смирился. Принцесса и своим фрейлинам предлагала стать монахинями. Но подругам хватило пяти лет в монастыре, карьера Христовых невест пятнадцатилетних девчонок не привлекала. Маргит и Эржбет предпочли вернуться домой.

Дома родители быстренько выдали девушек замуж за довольно пожилых, но весьма богатых баронов. Мнения Маргит и Эржбет, конечно, не спрашивали. Зачем? И так всем ясно, что партии очень выгодные. Хотя и сами девушки особо не возражали — альтернатива в виде монастыря им нравилась ещё меньше. Впрочем, в навязанных им браках они прожили недолго. Через пару лет их мужья отправились в лучший мир, оставив Маргит и Эржбет по маленькой дочке и по большому состоянию — последнее было особенно любезно с их стороны. Оказаться вновь под опекой родни девушкам не хотелось, так как их опять захотели бы выдать замуж. Подруги решили отправиться к королевскому двору и попроситься в придворные дамы к королеве Фружине, которая только что приехала в Венгрию. И теперь подруги, проживая при дворе, хотели и людей посмотреть, и себя показать, а может быть и подыскать себе по новому мужу, но такому которого выберут они сами, а не семья или ещё кто-то.

Пока мы с Роландом танцевали и общались с Маргит и Эржбет, очень поздний обед плавно и незаметно перетёк в ужин, затем стемнело, празднество подошло к концу, и гости с хозяевами потянулись по койкам. Многих, правда, пришлось туда уносить. Неужели, с моей подачи, народ начнёт засыпать в салате лет на семьсот-восемьсот раньше?

Мы с Роландом и Вимом тоже хотели отправиться в лагерь, но на выходе из зала нас остановили две девушки лет двадцати. Одна, невысокая, черноглазая и смугловатая фигуристая брюнетка, по имени Илонка, была служанкой Маргит, вторая, рыжеватая, с серыми глазами, немного повыше и потоньше, прислуживала Эржбет. Звали её Юлишка. Обеих мы видели рядом с их хозяйками, и из их разговоров уже знали имена. Илонка на французском языке (похуже, чем у её госпожи, но всё же понятном) сказала, что «витеза де Лонэ одна дама просит прийти поговорить». Юлишка тоже по-французски (наверное, служанки научились этому языку со своими хозяйками в Империи, в свите принцессы) передала аналогичное приглашение «витезу дю Шатле».

Однако! А в Эстергоме, оказывается, вовсе не скучно! Зря я переживал, расставшись с Лоттой, что теперь придётся обходиться без секса так же долго, как после ночи с Адель, пока опять не попадётся кто-нибудь поприличнее жриц Венеры! Это Роланд не заморачивается. Ему что парижская путана-надомница, что дочка трактирщика, что элитная профессионалка из дорогого борделя… Но и ему тоже везёт. Впрочем, раз выпал такой шанс, упускать его просто глупо. И, отправив Вима в лагерь, предупредить ребят, что сегодня мы ночуем в другом месте, я и мой друг двинулись соответственно за Илонкой и Юлишкой, в предвкушении сладенького.

Ну, что я могу сказать… Ночь удалась! Как и последующие. Маргит оказалась просто ненасытной. Помнится, в советские времена говорили, что в СССР секса нет (хотя автор изречения во время телемоста СССР-США выразилась немного в другом контексте, но выражение стало крылатым), но про Венгрию этого и тогда никто не мог сказать, а уж о более поздних временах и речь не идёт. Двоюродный брат учился в восьмидесятых на филфаке с венгерскими студентками-филологинями, и вспоминал этот эпизод своей жизни с упоением.

Средневековая венгерская баронесса ничем не посрамила своих далёких пра-пра-пра много раз внучек. Впрочем, судя по сияющему виду и признанию Роланда на следующий день, Эржбет, похоже, не уступала подруге в постельных выкрутасах. Вим тоже ходил с видом кота, нажравшегося сметаны. Предупредив ребят в лагере, этот проныра пробрался обратно в замок, сумел разыскать опочивальню своей пассии, оказавшийся одной из фрейлин Фружины — девушка хорошо знала немецкий и могла объясниться на латыни, что облегчило ей взаимопонимание с моим оруженосцем — и явно очень неплохо провёл там время, что нетрудно было понять по радостным лицам парня и его толстушки-хохотушки, которую звали Паула. Хотя, по мнению парня, она никакая не толстушка, а просто «очень фигуристая, есть за что подержаться», и ему это очень нравится.

Пьер и Ульрих тоже недолго оставались в одиночестве. Уже на следующую ночь обоих затащили в свои кровати соответственно Илонка и Юлишка, чем парни остались премного довольны, как сейчас выражаются. Видимо, по части раскрепощённости в постели служанки не отстают от хозяек. Хотя обе уже замужем за слугами в тех же домах и имеют детей. Но в данный момент их половины находятся в отъезде в хозяйских замках по каким-то делам, и девушки решили воспользоваться выпавшей свободой. В общем, Маргит с Эржбет, как и Илонке с Юлишкой, а также Пауле, всё определённо понравилось, так как эти отношения продолжались всё то время, пока наша компания находилась на территории Венгерского королевства.

А между тем на следующий день после крестин, концерта и пира армия крестоносцев наконец начала грузиться на суда, которые в достаточном количестве подогнали по реке в Эстергом, стараниями Папы и Ордена Цистерцианцев. Немало было и посудин с продовольствием и фуражом, что явно радовало сердца предводителей и участников похода — не придётся тратить свои денежки. Гёза и Фружина с принцем Иштваном и двором, тоже решили сопроводить наше войско до южных границ королевства. Суда у них были свои. Маргит, Эржбет и Паула, скооперировавшись, также зафрахтовали какую-то лоханку, размерами раза в полтора меньше нашего «Благословения», но тоже с каютой-надстройкой.

Отто, пока мы занимались подношениями, просветительством, присутствием на крестинах и прочих развлечениях, закончил свои гешефты в Эстергоме, что-то продав, что-то купив, и был готов двигаться дальше, вниз по Дунаю. Мы загрузили на «лодью» коней, успевших отдохнуть и размяться на земле, пощипав травку, а также зверят, свои палатки и прочий скарб. Едва успели забрать в городе у ювелира и медника заказанные «микроскопы», треноги и держатели для калейдоскопов. Поднести их царственным особам мы не успевали, придётся ждать следующей стоянки в Ваце.

В отличие от нас, Аргуэльясы так и жили всё проведённое в Эстергоме время на судне, а потому особо не заморачивались погрузкой, и спокойно репетировали. Парни и девчонки поверили, что вытянули свой счастливый билет. После первого концерта монархи и прочие знатные слушатели осыпали их серебром и золотом, а также разной ювелиркой, в основном перстнями со всевозможными камушками и жемчугами, так что они смогли вернуть заплаченные за костюмы деньги, рассчитаться с ишпаном в королевском замке за сооружение арены, и при этом остались довольно состоятельными молодыми людьми.

На следующий день слухи о концерте в королевском замке разнеслись по лагерю, и вся армия, даже несмотря на хлопоты с погрузкой, захотела услышать, как поют «Семь Самоцветов». Быстренько соорудили помост у воды, сидячие места для знати, остальным пришлось стоять на пологом постепенно поднимающемся берегу реки, так что и задним всё было видно. Эхо от реки усиливало звук, так же как ветер со стороны Дуная разносил его в сторону слушателей. Ребята спели тот же репертуар, что и накануне, прибавив ещё несколько песен. В частности, песню «Мельницы» под названием «Бродяга», которую я назвал «Рыцарь-бродяга» для большей презентабельности среди аристократов, да и предназначил я её, понятно, под мужское исполнение — у Гаспара отлично получилось под нашу лютне-гитару. А из песни «Дуб, терновник и ясень» я, мысленно встав на колени перед Хелависой, изъял упоминание об Англии (в свете возможных проблем с этой страной в будущем, включая Столетнюю войну и прочее), заменив на Камбрию — латинское название Уэльса, тем более что валлийцы и живут на острове куда дольше англов, и с Францией будут против них дружить ещё в XV веке, да и тисовый лук — это про них, а также попа в последнем куплете заменив на Отца (ссориться с церковниками ни мне ни Аргуэльясам не нужно). Плюс итальянскую песню «Cavaliere io saro», про короля Артура… Самое то по нынешним временам, с припевом как раз под два девичьих голоса. Нет, итальянского я почти не знаю, но более-менее знаком с испанским, и запомнил слова в клипе с двуязычными титрами, что показывал Алессандро, да и язык Данте и Петрарки легче того же английского воспринимается русским ухом:

«Феличита! Я студент института советской торговли тебе не чета! Феличита!».

Плюс там пишется как слышится, так что Вим и Аргуэльясы помогли записать песню на нынешних итальянских диалектах, и довести до ума музыку. Концерт имел оглушительный успех, на братьев и сестёр опять просыпался дождь монет, на этот раз, правда, в основном денье и геллеров, а не безантов с милиарисиями. Впрочем, и публика большей частью собралась попроще, чем накануне. И ВИА, погрузившись на судно, начал готовиться к новым выступлениям.

А дальше всё пошло, как в советском мультфильме «Волшебное Кольцо». «В промежуточных городах концерты давали. С большим успехом». Сначала в Ваце, где мы с Роландом вручили Конраду, Людовику и Гёзе треноги, показав, как пристроить к ним трубы, и наступившей ночью все три монарха с удовольствием разглядывали Луну и другие планеты. Одновременно наш король и венгерский монарх получили свои «микроскопы», тоже уплатив по пять безантов, плюс за треноги мы оба получили по золотому перстню с драгоценными камнями от каждого из двух королей и от кайзера.

Королевам мы презентовали держатели, научив фиксировать в них калейдоскопы. Алиенора и Фружина тоже отдарились перстеньками. Если так дело пойдёт, скоро каждый мой палец будет сверкать бриллиантом, изумрудом, рубином или топазом. Шутка юмора. Вещицы, конечно, полезные, синьор Гальтиери в Ульме не даст соврать. И не только в плане превращения в деньги. Показав их людям соответствующего монарха, можно рассчитывать на их внимание. Роланд вообще счастлив. Колечки от пяти коронованных особ — это как много веков позже «грудь в крестах». Это вам не колечко королевской любовницы, от него одни неприятности, особенно если таскать его на руке, перед глазами оскорблённого монарха. Маркиз Альфонс не даст соврать.

Кстати, он куда-то пропал из нашего поля зрения. Уже позже по армии крестоносцев поползли слухи о некоем скандале между Людовиком и Альфонсом Лиможском. Говорили, что монарх долго расспрашивал маркиза об одном колечке на его пальце, а тот вроде как оправдывался, а потом, если верить приятелям маркиза, он нанял самое быстроходное судно, какое смог найти в тех местах, и покинув армию, устремился вверх по Дунаю в направлении города Ульма. Подозреваю, для того, чтобы побеседовать с синьором-герром Гальтиери о происхождении купленного колечка с рубином. Ну-ну, интересно было бы поглядеть, как он будет допрашивать синдика цеха ювелиров и советника Герренрата в императорском городе, в чужой стране. А если тот захочет ответить на его вопросы — как будет искать шевалье Шарля д'Артаньяна из Гаскони? Вряд ли маркизу придёт в голову заглянуть в ульмскую прецепторию Тамплиеров, и узнать у моего приятеля Георга фон Врангеля про дедуктивный метод и бертильонаж.

Сам король о случившемся между ним и маркизом помалкивал, но при его упоминании у Людовика было такое лицо, словно он съел ведро лимонов, так что подобные упоминания быстро прекратились, во всяком случае в королевском присутствии. Одно ясно — Альфонс попал в немилость всерьёз и надолго. Да и вообще попал. Теперь, пользуясь ситуацией, его начнут обижать все соседи. Зато Алиенора не скрывала глубокого удовлетворения. Ну да, какой женщине не понравится узнать, что любовница мужа наставляла рога этому самому мужу?.. И всё это из-за одного колечка! Опасно в эти времена носить ювелирку!

Карма, судьба — называйте это как хотите. Но, получается, сработала моя мина замедленного действия, которую я непроизвольно заложил, продав колечко в Ульме ювелиру Гальтиери.

Но вернёмся к нашим баранам… То есть дворянам. Во время подношения в Ваце наш граф с явной завистью смотрел на треноги для подзорных труб, при этом оставшись довольно равнодушен к «микроскопам» — микробусы явно вызывали у него отвращение. А вот заполучить штуку, которую можно сделать и ниже, и выше, и вертеть трубу в любую сторону, наставляя куда пожелаешь, нашему сюзерену определённо хотелось.

Да, неудобно получилось… Гильом для нас столько сделал, а мы про него забыли! Пришлось при горячей поддержке Роланда обещать, что мы сделаем ему треногу в… чуть не сказал Будапеште, но такого города на карте пока нет. Есть Буда, ниже по Дунаю, на правом берегу, и напротив, на левом, Пешт, в один город они сольются веков через семь.

Вообще-то, ни одна из половин будущей столицы Венгрии сейчас не внушает. Пешт — городок лавочников и ремесленников. К удивлению Роланда и наших оруженосцев (но не моему — я это знал после той турпоездки в Будапешт в прежней жизни), среди местных жителей оказалось немало мусульман, приехавших сюда по торговым делам пару веков назад, ещё до крещения Венгрии, да так и прижившихся. Ну, помогай им Аллах. Если наши узнают, что «сарацины» прямо на пути… Даже боюсь представить, чем всё может закончиться.

Как позже рассказал Вим, узнавший это от своей хохотушки Паулы, местные власти этого тоже опасались, так что всем пештским мусульманам было велено прекратить торговлю и не выходить из своих домов до тех пор, пока армия крестоносцев не пройдёт дальше, а с местной мечети — которая, к слову, на мечеть совсем не похожа, ни купола, ни минарета — временно даже сняли полумесяц. Впрочем, здешние правоверные, похоже, и сами дураками не были, затихарившись так, что их было не видно и не слышно. Хотя, если я правильно помню, в следующем веке их это не спасёт, всех, кто не захочет креститься, попросят из Венгрии.

Буда — архиепископская резиденция, столицей город станет через два с лишним века, и город богатых купцов, по большей части немцев. Последнее, впрочем, для нынешних венгерских городов дело обычное. Сам город совсем не похож на себя в будущем, нет даже королевского замка на Замковой горе, который построят ровно через сто лет, да и сама гора, точнее холм, так пока не называется. Из знакомого только гора Геллерт (холм под две с половиной сотни метров высотой, увы, пока без памятника Освобождения, украсившего это место в будущем), прославленная тем, что больше века назад здесь был убит язычниками епископ Геллерт, в конце прошлого столетия признанный святым и покровителем Венгрии, а также древние римские термы на горячих источниках на острове Маргит. Это показалось мне символичным, и я затащил парней вместе с нашими девушками в это заведение. Мы арендовали по купальне и плескались с нашими подругами целый день. И не только плескались… В общем, всем очень понравилось. Кстати, королева Фружина тоже навестила термы в сопровождении Алиеноры, и им тоже понравилось. Как и сопровождавшим королев Людовику и Гёзе. Братья и сёстры Аргуэльяс также не обошли термы стороной. По их словам, для них это не было чем-то непривычным. В Ливорно термы тоже имелись ещё с римских времён, и отапливались добываемым неподалёку углем, — дрова обходились дорого.

Впрочем, не термами едиными. Для встреч с нашими подругами нам были не нужны древние бани. Каждую ночь, когда наш флот останавливался (в темноте сейчас по рекам не ходят, опасаясь мелей, камней и топляков), «Благословение» и судно, на котором плыли Маргит, Эржбет и Паула со служанками, становились на якорь рядом, и мы бросали жребий, кто остаётся в нашей каюте (их в надстройке было две, вторую занимала семейка Аргуэльяс), приведя свою пассию, а кто отправится на судно девчонок, разгородивших свои каюты ширмами. За ними может и не видно, но слышимость была прекрасная. Не берусь судить насчёт парней, но девушек это, по-моему, только дополнительно заводило. Правда, пить противозачаточное снадобье они не забывали, похоже, в Венгрии с этим дела обстоят не хуже, чем в Эльзасе и его окрестностях, и сюрприза, что преподнесла мне Лотта в Ульме, можно не опасаться.

Вообще, девушки оказались на редкость активными, и буквально измочалили нас во время этого путешествия, так что на мне и парнях одежда начала висеть как на вешалке. Кажется, я понял, от чего покойные мужья Маргит и Эржбет так быстро нас покинули. Похоже, зеленоглазка и блондинка просто залюбили их до смерти, как дама Изабелла, про которую рассказывал Вим, своего мужа, как его, графа фон Клетгау, вроде… Не самый плохой конец для мужчины, надо признать, далеко не самый.

Дни у нас были не менее насыщенными чем ночи. Тут и спарринги между собой и с братьями Аргуэльяс, и репетиции с разучиванием новых песен. Среди прочего я решил задвинуть двойняшкам творчество Лары Фабиан. Ольге нравилось, уверен, женской аудитории XII века тоже зайдёт. Да и не только женской. Тут же и переводы с помощью Вима и Рамиро, у которого тоже оказался талант к этому делу. В частности, песни Стаса Михайлова и Григория Лепса, кое-как записанные мной на французском, ребята шлифовали и «доводили до ума». Впридачу я решил изобрести что-то вроде средневековых усилителей, сделанных из труб с широкой воронкой раструбом с одного конца, и рупором с другого, собираемых в целую батарею и так же разбираемых. Трубы с раструбами и рупоры мы заказали медникам ещё в Ваце, а собирать пришлось в Буде. Испытали — звук к вящему удовольствию публики разносится далеко. Заодно сделали треногу для графа, и поднесли её с Роландом, отказавшись брать плату с нашего благодетеля — реально благодетеля, так как без Гильома мы бы к королю хрен пробились, да и без его трёх безантов не смогли бы сделать самогонный аппарат, выкупленный аббатом Клерво за сумму почти в семнадцать раз больше. А без этих денег мы не смогли бы сделать подзорные трубы, калейдоскопы, компасы, рупоры, карандаши и другие нужны вещи, включая спасательные круги, жилеты и пояса — без которых Роланд и Эрих наверняка утонули бы в Рейне, а также купить фляги и прочее, включая лошадей со сбруей для близнецов. Да и самих близнецов с нами бы не было, так как мы не смогли бы спасти Карла и его семью от Пфефферкорна. А без близнецов нас однозначно прикончили бы пираты на Рейне, да и с разбойниками в Швабском Лесу мы бы точно не справились, не получили наследство от Барзаги, да и Зиги с Малу не спасли бы. Такая вот «круговая порука».

Ещё было заготовление дополнительного запаса активированного угля, а также целебных трав и настоев. В покупках сырья большую помощь оказал Вим, который выпросил у своей Паулы одного из её слуг, по имени Лаци. Тот хорошо знал немецкий, так что с продавцами тех же трав на рынке я общался через Вима, а тот через Лаци. Участие принимал и Пьер, который, живя в лесу, приобрёл немалый опыт травника. Конечно, растительность в Венгрии отличается от Брабанта, но и одинаковых растений немало.

Кстати, в отличие от других оруженосцев, да и нас с Роландом, для Вима и Паулы это, похоже, не мимолётный дорожный роман, у них там всё серьёзно. В Буде Вим попросил меня походатайствовать за него перед королевой Фружиной, чтобы та разрешила своей фрейлине выйти за него. Пришлось побыть свахой. Или сватом? Королеве Венгрии, через Гаспара Аргуэльяса, хорошо знавшего латынь, я объяснил, что Вим достаточно знатного происхождения — сын барона, и законный наследник баронства! Правда, баронство отжала подлая родня, но всё может измениться, если Вим отличится в крестовом походе. К тому же, даже сейчас у парня в тамплиерском «банке» лежит весьма солидная сумма в серебре и золоте, и это только начало, так как мы с моим другом шевалье дю Шатле решили всю добычу делить поровну с нашими оруженосцами, а на добычу нам везёт. Это даже не касаясь храбрости и образованности Вима и прочих его талантов.

Вызванная королевой Паула упала на колени перед своей госпожой, умоляя позволить ей стать женой Вима. Мой оруженосец присоединился к своей пассии. Фружина оказалась девушкой доброй, не став мучить ни свою фрейлину, ни её избранника. Вильхельм ван Арнвейлер и Паула де Тольнаи были объявлены женихом и невестой. То, что Виму пятнадцать исполнится через пару месяцев, а Паула на год с лишним его старше, никого не смутило, и меньше всего их самих. В Средневековье нормальный возраст для бракосочетания, на которое, кстати, не нужно даже согласие семьи Паулы, девушка сирота — отец умер в прошлом году, мать значительно раньше, всей семьи только замужняя старшая сестра.

Впрочем, бракосочетание по воле королевы отложили до возвращения Вима из крестового похода. Фружина заметила, что на войне всякое бывает, и что ей не хотелось бы, чтобы её фрейлина стала вдовой, не успев толком стать женой. Разумно, в общем-то… Хотя для Вима и Паулы это мало что изменило. Они и так с самого Эстергома были по факту мужем и женой, а после официальной помолвки практически перестали скрывать свои отношения.

После того как закончили с помолвкой, Фружина с милой улыбкой сообщила, что израсходовала все карандаши, зарисовывая получившиеся в калейдоскопе узоры, и захотела приобрести ещё, да побольше, про запас. Алиенора, заглянувшая на огонёк, обратилась с аналогичным пожеланием. Я безропотно отдал большую часть цветных карандашей и часть обычных, получив за них аж по безанту от монаршей милости. Правда, предупредил королев, что мои запасы исчерпаны, а новых карандашей я в ближайшее время сделать не смогу из-за отсутствия необходимых материалов. Вернувшись на судно, я призадумался. Для изготовления карандашей у меня нет ни графита, ни времени. Посоветовавшись с Роландом, которого я считал компаньоном в этом деле (не купи он в Саарбрюккене графит по своей инициативе — никаких карандашей не было бы), мы решили продать секрет изготовления этих писчих принадлежностей Церкви. Святые отцы наверняка и графит быстро добудут, и производство по всей Европе наладят. Судя по тому, как расхватали мой запас карандашей две королевы, товар будет пользоваться большим спросом.

С этим предложением мы отправились к Теодвину, который в качестве легата Римского Престола в Сирии был главным церковником в армии. Кардинал-епископ Санта-Руфина, явно успевший попользоваться подаренными карандашами, мгновенно въехал в тему, сообразив, какие доходы Церкви может принести эта затея. Вслух он этого не сказал, но по его жадно заблестевшим глазам всё было понятно даже Роланду. После чего с наигранным равнодушием поинтересовался, сколько мы хотим за секрет изготовления карандашей, включая цветные.

— Тысячу безантов!

Я толкнул локтем в бок вытаращившего глаза и закашлявшегося Роланда, добавив: — Каждому!

Теодвин крякнул, поёрзал в своём стуле-кресле, но всё же согласился на запрошенную сумму. Хм, не продешевил ли, думал я, глядя, как кардинал-епископ Санта-Руфина отсчитывает деньги. Тысячу безантов он выдал наличными, всё это было затем упаковано в несколько кошелей-мешочков. Я взвесил один на ладони… М-да, килограмм, не меньше. А на другую половину суммы церковник выписал векселя архиепископу Буды и архиепископу Калочи — города ниже по Дунаю.

Вообще долговые обязательства прелатов сейчас считаются очень надёжными, ведь епископ или кардинал не способный расплатиться по долгам, не может занимать свою должность. Так как полученное золото не было добычей, делить его было не нужно. Мы с потрясённым до глубины души Роландом уплаченное кардиналом золото вместе с безантами, которые получили у архиепископа Буды, обналичив кардинальский вексель, отнесли к магистру Тамплиеров на хранение — тот как раз открыл прецепторию Ордена в Буде. Магистр при виде такого количества золотых монет только покачал головой, не задавая ненужных вопросов. Он и до этого не раз зазывал меня к себе, показав письма аббата Клерво, в которых тот писал обо мне и о предсказаниях святого Януария, и выспрашивал о будущей судьбе своего Ордена. Я рассказал всё, что знал о тамплиерах в следующие полтора с лишним века, в частности о том, что нынешнее графство, а впоследствии королевство Португалия и королевство Арагон окажутся единственными христианскими странами, где Орден Храма сумеет сохраниться, сменив название на Орден Христа и Орден Монтеза соответственно. Заодно для сравнения поведав о куда более благополучной судьбе их коллег — госпитальеров-иоаннитов.

Расстроенный магистр долго молился, а затем огорошил вопросом: не говорил ли святой Януарий, как избежать такой судьбы? Н-да, и что тут отвечать? А отвечать надо быстро. К счастью, уже были разговоры с Бернаром на эту тему. Я предложил для начала тамплиерам побыстрее развязаться с банковским бизнесом, передав его планируемым беспроцентным «христианским банкам», действующим под эгидой Церкви и государственных властей. Магистр ответил, что аббат Клерво писал об этой идее, и что он сам её тоже поддерживает. Да, не зря говорят, что Эврар равнодушен к богатствам! Пожалуй, такому идейному человеку по силам развернуть Орден на другой путь. Ещё я высказал мысль что Тамплиерам стоит обзавестись приличным островом на окраине христианского мира, и создать там своё государство, как через полтора с лишним века сделают Госпитальеры. Там им точно не надо будет опасаться христианских владык, а от прочих рыцари Храма отобьются. Эту идею магистр воспринял с большим интересом и явным энтузиазмом. Да, для нынешних времён это нечто новое. Кроме того, я посоветовал тамплиерам не увлекаться мистикой и не заводить странных и таинственных обрядов, чтобы не давать повода для слухов и сплетен, приведя русскую поговорку из будущего: «Будьте проще, и люди к вам потянутся». После этой мысли Эврар де Бар надолго загрузился, обдумывая всё услышанное.

Заодно, чтобы успокоить жабу, я попросил Теодвина выхлопотать у кайзера позволение делать и продавать карандаши в городе Ульме только семейству штойермана Отто Кунце, якобы в благодарность за помощь в перевозе по Дунаю. Кардинал согласился, и вскоре соответствующая императорская грамота с подписью и печатью Конрада III оказалась у меня. Думаю, Лотте и возможному ребёнку этого хватит — даже на монопольной торговле в одном богатом торговом городе можно озолотиться.

Хотя доход нам принесло не только золото за проданную технологию изготовления карандашей. Ещё в Эстергоме к нам пожаловал польский принц Болеслав, племянник Кайзера, пожелавший купить подзорную трубу и рупор. Кстати, как и у Гёзы, у него русская жена со звонким именем Звенислава, дочь предыдущего великого князя Киевского и всея Руси Всеволода Ольговича и четвероюродная кузина Фружины. Уже сейчас среди царственных особ в Европе сплошь родня, а что будет дальше, даже думать не хочется… Генетику, что ли, «открыть» именем святого Януария?

Рупор я оторвал от сердца, предупредив парней, чтобы об оставшихся пяти, спрятанных в вещах, не проговорились ни одной живой душе. Про трубы соврал, что не осталось ни одной (от греха подальше спрятав три последние в сундук), а принцу предложил сделать подзорную трубу самому, сказав, что это несложно. Нужны только медь, олово, «каменный лёд», то есть горный хрусталь, которого в Венгрии немало, хороший ювелир и опытный медник. И знание, как всё сделать. Я нарисовал Болеславу на пергаменте чертеж подзорной трубы с подробным описанием технологического процесса, и довольный принц, уплатив за пергамент с чертежом безант, а за рупор отдав семиссий[33], покинул нас. Похоже, он с толком использовал мои советы, так как уже в Буде я видел Болека, разглядывающего окрестности в подзорную трубу.

После этого к нам хлынул поток знатных и просто денежным крестоносцев, а также дворян и купцов из числа подданных короля Венгрии, тоже захотевших приобрести трубы и рупоры. Я разводил руками, уверяя что все трубы подарил монархам и нашему графу, Рупоров тоже не осталось, последний откупил польский принц. Но я могу продать чертежи труб и рупоров, с пояснениями, как их изготовить из подручных материалов, у обычных ремесленников. Практически все заинтересовались. На вопрос о цене я отвечал, что совсем недорого — безант за чертёж подзорной трубы, полбезанта за чертёж рупора. На вопрос, откуда такие цены, ссылался на принца Болеслава, заплатившего ровно столько за чертёж трубы и рупора. Последний, правда, был уже в готовом виде, но это я не уточнял. Не могу же я брать меньше заплаченного высочайшей особой! Это было бы оскорбительно для принца. Между прочим, после Болеслава заглянула ещё одна высочайшая особа. Борис Коломанович, блондин лет тридцати пяти на вид, среднего роста и худощавого сложения, волосы до плеч, борода аккуратно подстрижена, круглое лицо с крупным носом и упрямо сжатыми губами, внимательный и немного настороженный взгляд глубоко посаженных тёмных глаз. Родич византийского императора, женат на его племяннице. Одет как простой рыцарь, видимо, «для конспирации». Он же находится в свите Людовика «инкогнито», хотя это секрет Полишинеля. Борис тоже купил у нас «техдокументацию» на трубу и рупор, но об этом я другим покупателям не рассказывал, и ребят предупредил, чтобы помалкивали. Не хватало только поссориться с Гёзой и Фружиной! Пусть уж они между собой, без нас разбираются!

Покупатели по большей части морщились, но платили. Так что документация по каждой подзорной трубе приносила нам по девять денье с одним оболом на нос, два чертежа рупоров — столько же.

Уверен, что некоторые бесплатно делились чертежами с другими крестоносцами, или за меньшую, чем я озвучил, сумму, но, судя по количеству просителей, до такой «благотворительности» если и додумались, то немногие. А нам пришлось впрячься в работу в светлое время суток. Близнецы и Пьер чертили чертежи — у опытного охотника и бывших подмастерьев оружейника оказались хороший глазомер и верная рука. Вим и я писали описания техпроцесса. Роланд сидел на раздаче, принимая деньги и выдавая бумаги.

Оруженосцы трудились с энтузиазмом — Вим хотел получить побольше денег к своей свадьбе с Паулой, Пьеру и Ульриху серебро на подарки девушкам тоже лишним не было. Когда Роланд поинтересовался, насколько это занятие соответствует дворянской чести, я ответил, что вполне соответствует, так как это сродни составлению карт и лоций, а это дело несомненно благородное, его и царственные особы не чураются. Так что, стоило судам, на которых сплавлялась по Дунаю наша армия, пристать в одном из прибрежных городов, на берег первым делом выкатывалась толпа обеспеченных крестоносцев, жаждущих обзавестись оптикой и матюгальниками, которые опустошали лавки, торговавшие медью, оловом и «мармарошскими диамантами», а затем заваливали заказами медников и ювелиров.

Тем временем слава ВИА «Семь Самоцветов» мчалась впереди них. Уже в Буде на концерт собрались не только крестоносцы, но и здешние горожане с окрестными дворянами. Понравилось всем! Затем триумфальное шествие ВИА продолжилось в других придунайских городах Венгрии. Пакш, Калоча (где мы обналичили у местного архиепископа вексель кардинала Теодвина, полученные пять сотен безантов отдав на хранение магистру Ордена Храмовников), Апатин, Вуковар… Ребята превращались в настоящих звёзд, особенно девушки. Иоландита, которую братья и сестра чаще называли просто Йоля, и Инес выглядели настоящими принцессами. Когда несколько знатных придурков захотели заполучить девушек в постель, и были посланы, но не унявшись, позволили себе хамское поведение, то получили сотни вызовов от фанатов «Семи Самоцветов», и были вынуждены извиняться перед сестричками Аргуэльяс, так как шансов на выживание у них не оставалось. А вместе со славой и популярностью росло и состояние братьев и сестёр. Теперь они могли сами организовывать концерты, строить сцену и места для публики, покупать костюмы и прочее, включая «усилки». Ну а мне и Виму стали платить за песни, я получал свой процент авторских, и выходило вполне неплохо.

Со всеми этими делами мы и не заметили, как наше путешествие через Венгрию подошло к концу. Армия крестоносцев и венгерский двор добрались до Вуковара. Городок не крупный и не мелкий, но с замком. Собственно, Вуковар на смеси мадьярского и местного славянского наречия и означает «Волчий Замок», как объяснила Паула Виму, а он уже нам. Недалеко начинается граница Византии, проходящая по Дунаю, и объединённая армия крестоносцев собирается, готовясь к новому этапу пути до дельты Дуная.

В таверне под вывеской с кружкой и подковой, где мы засели с моими соратниками, было довольно уютно. От камина веяло теплом, мы с Роландом попивали тёплое вино с пряностями, закусывая жареным фундуком с мёдом. Вкус — специфический, но неплохо. На дворе уже сентябрь и, хотя днём тепло, по вечерам у реки становится прохладно. В общем, сидеть в таверне приятнее, чем в каюте.

Рядом грустит над кружкой Эрих. Его можно понять. У парня любовь, только в отличие от Вима с его Паулой, тут всё сложно. Началось с того, что Эрих, которого вместе с братом Аргуэльясы понатаскали насчёт светских манер, сопровождая нас в Буде, увидел одну из служанок королевы Алиеноры. И пропал! А служанка, надо сказать, была необычная, в будущем её назвали бы негритянкой или, по-политкорректному, афро-африканкой, а сейчас, в христианском мире, таких называют мавританками. Это в XXI веке в Европе от негров не протолкнуться, а нынче они тут очень большая редкость. Правда, до настоящей негритянки девушка сильно недотягивала, максимум светлая мулатка. Черты лица левантийские или южноевропейские, огромные светло-голубые глазищи, точёная фигурка, от уроженцев Африки разве что копна чёрных мелких кудрей да пухлые губы. В общем, девушка шестнадцати лет была очень красивая, так что моего оруженосца можно понять. Хотя и не ждал, что спокойного, чуть меланхоличного Эриха потянет на экзотику!

Маргит и Эржбет благодаря знанию французского зацепились языками с придворными дамами Алиеноры и смогли узнать историю девушки по имени Мари де Тигрэ. На самом деле девушка была родом из Эфиопии (или Абиссинии, как её ещё называют), а чистокровные эфиопы на негров не очень похожи. К тому же мама Мари была «френджи», то есть уроженкой Европы, которую её папа отбил у работорговцев. Те везли девушку для какого-то мусульманского сатрапа в Суакине. Белая женщина в тех местах в диковинку, а пленница была ещё и красавицей, так что папа Мари сделал её любимой женой. Хоть эфиопы и христиане, но многожёнство у них встречается, особенно в высших слоях, с ссылками на библейских патриархов и царей. Папа девушки имел зубодробительный титул, который для удобства стали переводить как граф. Он управлял довольно крупным городом с округой, имея в подчинении тысячу профессиональных воинов-дружинников, чем не всякий граф в Европе мог похвастаться.

В отчем доме девушка получила неплохое для женщины в эти времена образование, постигнув грамоту, а также выучив помимо пары тройки местных наречий ещё арабский, коптский, греческий и язык матери — «латинский» Судя по всему, один из средиземноморских языков. Когда Мари, названной при рождении Мариам, исполнилось тринадцать, папа решил выдать её замуж за соседнего князька. Перед этим девушка отправилась с одной из родственниц в монастырь на богомолье. Но на караван напали кочевники из дикого племени адалов. Большинство людей в караване погибли, немногим, включая Мариам, посчастливилось оказаться в плену. Хотя насчёт посчастливилось — это ещё бабушка надвое… Короче говоря, адалы продали девушку египетскому работорговцу, тот отвез её в Каир и продал магрибинскому купцу, который повёз Мариам Средиземным морем куда-то на запад. Куда именно её везли, девушка так и не поняла, но разразившийся шторм загнал судно купца в устье реки Эбро в Испании, к городу Тортоса.

Местный сарацинский сатрап решил выкупить у купца эфиопскую красавицу, для подарка в гарем эмира Валенсии. Но Мариам не хотелось в гарем, и она выразила решительное несогласие на хорошем арабском языке, попутно высказав всё, что думала обо всех сарацинах, включая купца, сатрапа Тортосы, а также самого эмира, и их пророка. Наш человек! Речь девушки привела оскорблённых фанатиков в такую ярость, что они отрезали ей язык. Потом решили, что этого мало, и повезли в Валенсию для показательной казни на глазах большой аудитории и лично эмира. Однако, тут Мариам наконец повезло. По дороге им встретились каталонские рыцари, участвовавшие в походе Рамона Беренгера, графа Барселонского и регента королевства Арагон, на Мурсию. Сарацины этой встречи не пережили, кроме пары-тройки успевших сдаться в плен, а Мариам была освобождена.

К сожалению, из-за отсутствия языка, девушка не могла рассказать о себе своим спасителям, несмотря на знание ими арабского. Хотя крестик на шее, цепи на руках и ногах, да и клетка, в которой её везли, кое о чём говорили. К счастью в отряде оказался грамотный священник, хорошо знавший греческий. Мариам смогла с ним объясниться с помощью записок. Пленные сарацины частично подтвердили её рассказ. После этого рыцари прониклись к мавританке большим уважением, как к знатной девице пострадавшей за христианскую веру. Освобождённую Мариам, или Марию, как стали её называть местные, отвезли в Сарагосу, ко двору регента Рамона Беренгера, и его подопечной, а также наречённой невесты, арагонской королевы Петронилы.

Когда я услышал это имя, то чуть не заржал как ненормальный. Мне вспомнился, замечательный французский фильм о попаданцах, только наоборот, из этого же XII века в будущее (хотя, они в обе стороны шастали) — «Пришельцы-2. Коридоры времени». Один из этих попаданцев упоминал некую Петронилу С Большими Сиськами. Правда, арагонской Петрониле сейчас всего одиннадцать, и вряд ли у неё есть не то что большие, а хоть какие-то сиськи, а уж о том, что было три года назад, и говорить нечего. Зато у созревшей под африканским солнцем девушки с этим всё было нормально, в тринадцать лет у неё фигурка была на все пятнадцать. Так что Рамон Беренгер не решился держать освобождённую мавританку при дворе, опасаясь слухов, из-за которых арагонская знать могла расстроить помолвку своей малолетней королевы с графом Барселонским и турнуть его из регентов — прецеденты бывали. В общем, регент быстренько отослал экзотическую девушку к родственнице Петронилы — нашей королеве.

Алиенора, в отличие от соплюшки Петронилы, сразу поняла, какой шикарный подарок упал в её руки. Служанка, которая при всём желании не разболтает секреты своей госпожи! Разве что напишет, но не отрубать же ей руки! Мари, как стали звать девушку при французском дворе, прибавив вместо фамилии название её родной провинции в Эфиопии, приняли, обласкали, и после того, как она выучила французский и латынь («латинским языком» её матери оказался провансальский, родной для Алиеноры) сделали доверенной служанкой, которая сопровождала королеву, выполняя разные поручения. Для лучшего взаимопонимания Мари и королева даже разработали систему знаков. Ещё девушка всё время носила с собой восковые дощечки, чтобы записывать то, что хотела сказать.

Вопреки тому, как это обычно бывает при дворе, новая фаворитка не вызвала зависти и враждебности у других придворных дам. Они считали, что им в жизни повезло куда больше — у них-то языки имелись! Кроме того, хоть Мари и была дочерью абиссинского «графа», её родня осталась в далёкой Африке и шансов на их появление при французском дворе не было ни малейших, как и на то, что девушка будет тянуть наверх своих родичей в ущерб местным аристократам. Да и страдания Мари за веру, принятые от «безбожных агарян», при дворе тоже вызывали уважение. К тому же девушка была умной, тактичной, неконфликтной… Возможно, этому в том числе или даже в большей степени способствовало отсутствие языка. Дамы французского двора полюбили плакаться Мари в жилетку о своих проблемах, зная, что та никому это не разболтает, а им самим станет легче на душе.

По всем этим причинам Эрих сейчас грустил в таверне, напиваясь местным красным вином, совсем недурным, кстати. Парень сильно сомневался, что сможет добиться понравившейся девушки. Ведь Мари — дочь графа, хоть и своеобразного, приближённая самой королевы, а он всего лишь новоиспечённый экюйе, вчерашний ремесленник, хоть и сумевший уже нажить немалые деньги, но не имеющий ни кола, ни двора. Правда, я обещал выделить ему, как и Виму, кусок земли из владений пожалованных нашими королём и королевой, а также монархами Венгрии и Кайзером, но до тех земель нужно ещё добраться.

Надо помочь моему оруженосцу, пока он совсем не раскис. Похоже, придётся опять побывать сватом, только теперь не у венгерской королевы, а у нашей. Вообще-то, их величества, включая и Алиенору, ко мне благосклонны после наших подношений, и особенно после того, как я снова обогатил местную кухню блюдами из будущего. Для начала я решил познакомить Конрада с борщом. Ага, тем самым, украинским, который Бог послал Альхену из «Двенадцати стульев». Так-то он должен появиться веке в XVI или около того. Причём это будет далеко не тот борщ, что известен всем в России в XXI веке. И это не считая отсутствия картошки. Его делали из растения борщевик обыкновенный (не путать с ядовитым борщевиком Сосновского, родом с Кавказа, который какие-то идиоты, или вредители, в советское время вздумали выращивать на корм скоту, и уничтожать его приходилось даже в начале третьего тысячелетия). Два вида различаются в основном цветками — у безвредного борщевика они розоватые, у ядовитого белые.

Всё это я узнал от Ольги, которой нравилось изучать историю разных блюд. Она даже как-то приготовила на пробу борщ из того самого обыкновенного борщевика по старинному рецепту. На мой вкус — очень так себе, хотя, если нет чего-то по лучше, сойдёт, как и лебеда. Но «классический» борщ из свёклы, появившийся в XIX веке, намного лучше. И всё, что для него нужно, здесь уже есть. Ну, почти всё.

Картошка, как я уже упоминал, пока остаётся в ещё не открытой Америке. Но её, как и в здешнем варианте «оливье», можно заменить репой и тыквой. А прочее всё имеется на рынке. Мясо, сметана, свёкла, капуста, лук, петрушка, укроп, чеснок, морковь… Правда, когда я в Буде отправился с Вимом и Лаци, слугой Паулы, на рынок за ингредиентами для борща, морковь там оказалась какая-то странная. На вид это были самые обычные морковки, но почему-то фиолетового, белого или красного, как ещё неизвестные в Европе помидоры, цвета. Привычных оранжевых не было вообще![34] Грешным делом я даже заподозрил, что попал не в наше прошлое, а в какой-то параллельно-фэнтезюшно-магический мир. Тут ведь и ведьмы есть, и вполне рабочие колдовские мази. Но, как следует подумав, отбросил эту мысль. Скорее всего, это какие-то местные сорта. Помнится, в детстве я объедался малиной на бабушкиной даче. И была та малина не только привычная малиновая, пардон за тавтологию, но и жёлтая, и тёмно-фиолетовая.

Накупив всё необходимое, и используя налаженные ещё в Клерво контакты с поваром нашего короля, я вышел на поваров Конрада. Те уже заценили рецепты «Салата крестоносца» и соуса «Клервез», которые их французский коллега поведал им по приказу своего монарха, откликнувшегося на просьбу царственного собрата, заодно расхвалив «изобретателя», шевалье де Лонэ, и моя идея порадовать кайзера новым невиданным супом зашла на ура. Понятно, борщом я его называть не стал (борщевика-то там не было и в помине), придумав с помощью Вима латинское название «Имперский суп» («Sorbito Imperial») — он же для императора предназначался!

Новое блюдо понравилось! И кайзеру, и обедавшим с ним знатным особам, включая его зятя Германа Баденского, и сводных братьев — маркграфа Австрии и епископа Фрейзинга, а также кардиналов Теодвина и Этьена де Бара. Смолотили всё до последней ложки, после чего…потребовали добавки!

За сие блюдо кайзер меня изволили отблагодарить снятым со своего пояса дорогим кинжалом в усыпанных самоцветами ножнах, с крупным сапфиром в рукояти. Забегая вперёд, скажу, что с тех пор «Сорбито Империаль» стал одним из традиционных угощений на императорском столе. И не только императорском. Гёза с Фружиной и Людовик с Алиенорой тоже заценили мой супчик. При этом королева Венгрии вопросительно поглядывала на представленного в качестве автора нового супа шевалье де Лонэ. В её взгляде так и читалось: «А как же мне?»

Пришлось продолжить кулинарное изобретательство. Эх, лечо бы сделать! В своё время меня этому бабушка научила. Для Венгрии было бы самое то, как-никак в будущем лечо станет национальным блюдом венгров! Увы, и с помидорами, и со сладким перцем (который в будущем ещё почему-то называют болгарским, хотя Болгария была отнюдь не первой страной в Старом Свете, куда его завезли из-за океана) европейцы познакомятся только во времена Колумба. Немного подумав, предложил венгерской королевской чете пиццу, обозвав её на латыни, после консультации с Вимом, «Королевской лепёшкой» («Tortilla Regius»). Настоящая пицца появится только в XVI веке, когда до Италии доберутся помидоры, хотя лепёшки с сыром, зеленью и прочим известны с античности. Но я приготовил с помощью венгерского королевского повара и Паулы нечто такое, что здесь ещё не видели. Фружина пришла в восторг, особенно когда я объяснил, что тут нужны только лепёшка, сыр да соус погуще, а дальше всё зависит только от фантазии поваров и их хозяев — полная свобода комбинировать разные виды мяса, всевозможных рыб и прочие дары моря, рек, озёр, всякие овощи-фрукты и прочие грибы-ягоды.

Гёзе новое блюдо тоже пришлось по вкусу. Когда я увидел, как довольный король стягивает с пальца кольцо с изумрудом и мелкими сапфирами и протягивает его мне, только вздохнул про себя, однако не забыв рассыпаться в благодарностях. Ещё один мой палец украсился перстнем. И не снимешь, иначе дарители увидят, что подарок не носится — обидятся, чего доброго.

А вот его жена удивила. Ещё когда я просил руку Паулы для Вима, проговорился, что в родной Оверни живёт девушка, на которой я хочу жениться после похода. И теперь Фружина подарила мне для моей будущей невесты красивое ожерелье из довольно крупных жемчужин. Щедрая в Венгрии королева! За пиццу — жемчужное ожерелье! И это не считая перстня от Гёзы. Узнай кто о таком в прежней жизни — охренели бы! Осталось только преклонить колено и почтительно поцеловать ручку за настоящий королевский дар.

Ну а после этого не презентовать какой-нибудь оригинальный рецепт нашей королеве было бы натуральным свинством. Пораскинув мозгами, я заказал меднику пару небольших бронзовых котелков на подставках, и к ним две горелки на спиритусе. Затем, перегнав в сделанном по заказу нашего короля самогонном аппарате черешневую настойку, получил нечто вроде кирша. Ну а дальше всё было просто. На глазах Алиеноры, обмазав котелок внутри оливковым маслом, я раскочегарил спиртовую горелку-фондюшницу, засыпал сыр, пояснив, что можно экспериментировать с разными его видами (где, как не во Франции с её сотнями видов сыров, делать это?), добавил белого вина, самопального кирша, крахмала, приправил чесночком, лучком, перцем, расплавил сыр, и вуаля — блюдо, которое я, разумеется, назвал исконно французским словом «фондю» — ну а как ещё назвать растопленный, расплавленный, тянущийся сыр — готово! Осталось только макать туда кусочки хлеба, мяса, рыбы, овощей и прочее, для чего я вручил королеве набор серебряных вилок, показав, как ими пользоваться.

Вообще-то, как рассказывал Алессандро, вилки придумали задолго до этого времени, в Китае, два с половиной-три тысячелетия назад. Ещё в античные времена вилки дошли до Египта и Рима, правда, там их использовали только на кухне, чтобы не хватать во время готовки горячие куски руками. Три века назад на Ближнем Востоке додумались до употребления вилок за столом. Вскоре этот обычай переняли и в Византии. В прошлом веке вилки появились на юге Италии. На севере «сапога» вилками станут есть в следующем веке, а во Франции первую вилку увидят только в двадцатых годах XIV века. Вообще, вилки распространялись в Европе туго, к примеру, в Англии с ними познакомились лишь в XVII столетии. Считалось что это из-за формы двузубых вилок, похожих на те вилы, которыми в аду черти поддевают грешников. Но я сразу заказал у серебряных дел мастера в Пеште привычные мне вилки изогнутой формы, с четырьмя зубцами, без всяких аналогий с разной чертовщиной. Алиеноре и вилки, и тем более фондю, очень пришлись по вкусу, во всех смыслах. Людовику тоже.

Вдобавок я поднёс королевской чете ещё одну придумку, которую в будущем называли китайским фондю, хотя на фондю это блюдо не особо походило. Тут больше подошло бы китайское название «хо го», то есть «горячий котёл». По сути, тот же котелок со спиртовой горелкой, но в нём греется не сыр, а овощной или грибной бульон. В него окунают тонко нарезанные кусочки мяса, которые сразу свариваются в кипятке, затем «купают» в соусе и едят. В получившемся в итоге на этом мясе бульоне варят пельмешки с грибами, и всё это тоже едят. Я слегка усовершенствовал рецепт, предложив макать кусочки мяса, сварившегося в бульоне, хоть в соус, хоть в тот же расплавленный сыр, а пельмени, которые я назвал «ушками» («les feuilles»), делать с самой разной начинкой — и тоже по желанию макать на вилке в фондю. Сам «горячий котёл» или «китайскоё фондю» я назвал «Котелок Королевы» («Melon de Reine»).

«Фондю» и «Котелок Королевы» имели не менее громкий успех, нежели «Имперский суп» с «Королевской Лепёшкой». Довольная Алиенора наградила меня золотой заколкой-фибулой для плаща, украшенной бирюзой, явно восточной работы. Людовик расщедрился на ещё одно колечко, с крупной розовой жемчужиной. Мать моя женщина! Вот теперь точно скоро пальцев не хватит в буквальном смысле слова.

Затем монархи угощали друг друга подаренными им блюдами, причем наши король и королева сами заказали в подарок венгерским «коллегам» и кайзеру котелки фондюшницы со спиртовыми горелками, и вилки, которые монархи уже самостоятельно додумались использовать не только для фондю. Как до меня дошли слухи уже позже, глядя на монархов, и прочая знать стала перенимать новые блюда и столовые приборы. Затем мода пошла в низы, благо и для простого рыцаря приготовление «Сорбито Империаль» или «Тортилья Региус» вполне по силам и по кошельку. С фондю и «Котелком Королевы» посложнее, тут спиритус нужен. Хотя самогонные аппараты в армии постепенно распространяются, думаю, рано или поздно и с этим проблем не будет.

В любом случае, Алиенора ко мне относится хорошо, и вряд ли негативно отреагирует на предложение пристроить её служанку за моего оруженосца. Эрих теперь дворянин, и не беден, не исключено, что и у нашего графа заслужит в походе землицу. А Мари существует при дворе на птичьих правах, исключительно милостью королевы, и её будущее выглядит довольно туманно, а за Эрихом она окажется, как за каменной стеной, парень её будет на руках носить. Во всяком случае, я был в этом уверен.

Впрочем, сначала надо выяснить, как девушка относится к моему оруженосцу. Если не сразу помолвка, то хоть ухаживания начать. Конфетно-букетный период, ага! Конфеты, что ли изобрести? Шоколада ближайшие века четыре не будет, но как делать те же цукаты или леденцы, я знаю, спасибо Ольге. Правда, для них сахар нужен, а он нынче не только дорогой, но и редкий, собака. Сахарный тростник растёт не ближе Индии. Хотя ещё египтяне и римляне придумали более простые варианты из кусочков инжира, фиников и других сладких фруктов, орехов, ягод, смешанных с мёдом или сваренных в нём, и обвалянных в кунжутных семенах. Эриху присоветовать? Думаю, девушке, даже без половины языка с уже отсутствующими вкусовыми сосо́чками (сразу вспомнилась реклама мороженого и поющие хором вкусовые сосо́чки) должно понравиться.

Пока я раздумывал обо всём этом, в таверну зашли два аристократа. Судя по покрою одежды — местные, в смысле венгерскоподданные, лет по двадцать пять на вид. Одеты в парчу-бархат, расшитые златом-серебром, дорого и с претензией. Один рослый, жилистый, светло-рыжеватые волосы по плечи, короткая бородка и подстриженные усы. Несколько смахивает на артиста, который в советском детском фильме «Королевство кривых зеркал» играл наиглавнейшего канцлера Нушрока. Худое лицо, ястребиный нос, на тонких губах презрительная усмешка, холодные голубые глаза. Второй пониже, но более широкоплечий, с типично мадьярской внешностью, скуластый брюнет с прилизанными волосами, коротко стриженной бородой и длинными висячими усами подковой, глаза тоже чёрные, горящие, как уголья. Вооружены мечами с золотыми рукоятками и в ножнах, усыпанных драгоценными камнями, за золотыми поясами такие же пафосные кинжалы. Оба смотрят на окружающих, как на солдат на вошь, и не только на нашу компанию, но и на группу дворян из свиты нашего графа, которые тоже пьют в таверне. Так-так, видели мы таких. ЧСВ, вызванное высоким положением, деньгами и связями, прёт изо всех щелей. Впрочем, плевать! Пока не лезут, вот и нечего обращать внимания на клоунов.

Не обращать не получилось. Подойдя к стойке, эти типы заказали по кувшину вина, а проходя мимо нашего стола, вдруг выплеснули в нас вино из своих кувшинов — рыжеватый верзила в меня, а его приятель-брюнет в Роланда. Ещё и довольно ухмылялись при этом! Вот ведь скоты! Я как раз надел новый костюм, пошитый в Апатине из персидского шёлка, чтобы быть с Маргит на концерте «Семи Самоцветов» при параде!

— Спокойно, Роланд!

Я схватил за плечо моего друга, рванувшегося было из-за стола, схватившись за меч.

— Эти urody явно добиваются поединка. Будем считать, что они его добились. Теперь, как благородные люди, мы должны узнать имена этих смертников. Вы кто будете, ubogie? Эрих, переведи. Надеюсь по-немецки они понимают? А то у меня с латынью пока не очень.

— Я граф Дьюла Неметуйвари, — назвался рыжеватый, выслушав перевод Эриха.

— Я граф Золтан Борши, — представился брюнет.

Значит, немецкий они знают. Ну что ж, хоть объясниться можно без проблем.

— Ну и чего вам от нас надо?

Я внимательно разглядывал обоих, придерживая Роланда.

— Нам надо было, чтобы худородные чужеземные бродяги не заглядывались на благородных венгерских дам. А теперь мне надо отправить тебя в ад! В рай-то прелюбодеев не пускают!

Граф Неметуйвари, хищно оскалившись, буравил меня взглядом. Вот оно что! Как чувствовал, что этот роман так просто мне не сойдёт. Впрочем, я ни о чём не жалею.

— А мне надо прикончить тебя, франк! — граф Борши с свирепой усмешкой поглядывал на Роланда.

— Ясно, — я отпустил плечо Роланда. — Что ж, я вас вызываю, граф Неметуйвари.

— А я вызываю графа Борши! — радостно воскликнул Роланд.

— Принято! — усмехнулся мой противник.

— На смерть? — уточнил Борши.

— На смерть! — подтвердил Роланд, взгляд которого полыхал решимостью разрубить наглеца вдоль и поперёк.

— Когда? — поинтересовался я.

— Завтра, пополудни, — ответил Неметуйвари.

— Устраивает! — вслед за мной кивнул и дю Шатле.

— Где? — спросил Роланд.

— На арене, где пели ваши испанцы, или итальянцы, или кто они там.

На предложение Неметуйвари мы с Роландом согласно кивнули.

— Оружие?

— Любое, по усмотрению каждого, — предложил в ответ на мой вопрос Неметуйвари, не встретив возражений с нашей стороны.

— Кроме луков и арбалетов! — вставил Борши.

Мы не возражали.

— В доспехах и со щитами? — поинтересовался Роланд.

— Да! — в один голос ответили оба мадьяра.

— Значит договорились.

Я поглядел в лица нашим противникам.

— Больше мы вас здесь не задерживаем, граф Неметуйвари и граф Борши. Вам здесь не рады.

Тем временем выпивавшие в таверне дворяне из свиты графа Гильома скучковались рядом, внимательно слушая наш разговор, который один из них, владевший немецким, переводил остальным. На нас они смотрели с явной симпатией, а на венгерских аристократов весьма недружелюбно. Видя, что превосходство сил не на их стороне, граф Дьюла обвёл всех презрительным взглядом, его приятель Золтан плюнул на пол, и оба, произнося какие-то экспрессивные фразы на мадьярском, явно ругательные, покинули таверну.

— Вы достойно держались, благородные шевалье! — одобрительно заметил переводчик, имя которого я не помнил. — Надеюсь, завтра вы рассчитаетесь за оскорбление с этими нахальными гуннами. Мы будем желать вам победы на арене!

Вот только этого нам не хватало — косплеить гладиаторов на глазах у воинства крестоносцев. Или это больше похоже на ордалии?[35] Но вслух я выразил благородным рыцарям благодарность за поддержку, а затем увёл Роланда в мою комнату, чтобы с глазу на глаз поговорить о делах наших скорбных.

— Что обо всём этом думаешь? — поинтересовался я, глядя на моего преисполненного энтузиазма друга.

— А что тут думать? — Роланд махнул рукой. — Приревновали к Элизе и Марго, твари! Ну, пусть только доживут до завтра! Мы их порубим, как овощи для «Имперского супа»!

— Самоуверенность — опасная штука, дружище, и многих доводила до беды.

Я попытался настроить Роланда на серьёзный лад.

— Эти двое — здоровые лбы и, судя по мозолям на руках, оружие держать умеют. А мы — не в самой лучшей форме. Уж больно наши прекрасные дамы нас измочалили с самого Эстергома.

— Это да, конечно, девчонки много сил вытянули, — признал очевидное Роланд. — И что же делать?

— Прежде всего: до поединка — никаких девок! Отдыхать и отсыпаться. Хотя этого будет недостаточно.

Покопавшись в вещах, я нашёл заказанную в Ваце серебряную ёмкость, похожую на трёхлитровую банку из прежней жизни, но с более широкой завинчивающейся крышкой. В ней я ещё с того времени настаивал корень женьшеня, из тех, что нашлись в обозе Барзаги. Налив настой в две кружки, я выпил одну сам, другую протянул Роланду. Мой друг, взяв кружку, с интересом принюхался.

— Что это?

— Настойка корня жизни. Покойный Барзаги рассказывал, что он растёт далеко на Востоке, в Китае, лечит от множества болезней и придаёт сил. Святой Януарий подтвердил это. Пей.

Выудив ложкой из настоя в банке четыре кусочка корня, я стал жевать один из них. Роланд, выпив настой, тоже начал жевать переданный ему корень.

— Ну и гадость!

— Зато полезная. Вот тебе ещё. Завтра выпьешь и съешь половину с утра, другую перед поединком. Будешь сильным и бодрым, как твой тёзка в Ронсевале.

Я протянул проглотившему разжёванный корень Роланду флягу, в которую через воронку перелил часть настоя, и оставшиеся два куска корня, завёрнутых в чистую тряпицу.

— Ему это не слишком помогло… А знаешь, Симон, — заметил Роланд, пряча в карманы флягу и тряпицу, и прислушиваясь к себе, — я и правда стал чувствовать себя бодрее. Усталость как рукой сняло, вроде как сил прибавилось, словно тогда, в Эстергоме, перед первой ночью с Элизой.

— Даже не вздумай! — я постарался говорить максимально серьёзно. — Драка завтра будет насмерть. До Святой Земли дожить хочешь? Да и Элиза твоя не дура, ей уже наверняка сообщили. Там внизу Юлишка с Ульрихом в уголке сидели, она уже, наверное, прибежала к своей госпоже с рассказом обо всём. Так что ничего тебе до поединка не светит.

— Ну ладно, — деланно огорчился Роланд. — Тогда я на судно, спать.

Вот ведь, думал я, глядя ему в спину, спать он пошёл! Если и спать, то не в одиночестве. Остаётся только надеяться, что Эржбет и правда не дура, и этой ночью ему не позволит тратить силы на любовные утехи.

В одиночестве я пробыл недолго, так как вскоре в таверну прибежала Маргит.

— Марго, как я рад тебя видеть! Не поверишь, как раз думал о тебе!

— Сегодня не дам! — решительно заявила Маргит. — И не проси! Подождёшь до завтрашнего вечера. Обещаю тебе сказочную ночь, когда ты разделаешься с этим противным Дьюлой Неметуйвари! Последнюю, к сожалению.

Она печально вздохнула.

— Это почему?

— Наш король и королева решили из Вуковара возвращаться в Эстергом.

Интересно, что Маргит, говоря о предстоящем поединке, сказала не «если», а «когда». Приятно, что девушка в меня верит.

— Да, жаль, что вы не сопровождаете нас до Святой Земли.

Я провёл рукой по груди и животу Маргит, затем спустился ниже, но тяжело задышавшая девушка оттолкнула мою руку. Похоже, и правда не даст. Хотя, ей явно хочется.

— Послушай, а что у тебя и Эржбет с этими Неметуйвари и Борши? — спросил я, разглядывая как всегда очаровательное личико Маргит. — Я бы ещё понял ревность. Но что-то непохоже, чтобы у этих двоих была к вам какая-то любовь. Кроме злобы я ничего не заметил.

— Да нет там никакой любви, — печально вздохнула девушка, — только жадность и расчёт. Они нас преследуют с тех пор, как мы с Эржбет оказались при дворе. Мой муж приходился близкой роднёй графам Неметуйвари, а это очень могущественный дом, как и род Борши. С ними сам король должен считаться. Дьюла хочет жениться на мне, чтобы заполучить всё, что я унаследовала от мужа. Кроме того, он станет опекуном моей дочери до её совершеннолетия, будет управлять её наследством, и наверняка выдаст замуж за кого-то из своей семьи, чтобы прибрать всё к рукам. У Эржбет с Золтаном Борши та же история. Эти двое предупредили, что никого рядом с нами не потерпят и будут убивать всякого, кто нам понравится. Нескольких молодых дворян, которые стали за нами ухаживать, они вызвали на поединки и убили или покалечили. Говорят, Дьюла и Золтан сильные бойцы. Особенно Дьюла. С тех пор нас все обходили стороной, мы с Эржбет уже и женщинами себя не чувствовали, пока не появились ты и Роланд. Если бы королева не держала нас при себе, это было бы невыносимо! Так они всё же сдерживаются, — на глазах Маргит выступили слёзы. — Вас они вначале не решались трогать, потому что ты и Роланд в милости у наших короля с королевой, и у ваших, и у кайзера, но теперь всё же не выдержали. Наверное, узнали о помолвке Паулы и Вима, и решили, что у нас тоже так может быть, и тогда наши богатства уплывут из-под носа. Мне страшно!

Девушка всхлипнула, я прижал Маргит к себе и стал гладить по волосам.

— Не бойся! Я никому не дам тебя в обиду. Мне плевать, какая там у этого Дьюлы могущественная семья. Мы с Роландом и до этого собирались прикончить этих типов, а после того что ты рассказала — особенно постараемся!

— Ты — мой рыцарь из легенд, — девушка улыбнулась сквозь слёзы. — Но семейства Неметуйвари и Борши очень богаты и сильны. И они ни перед чем не привыкли останавливаться. Они не простят, если вы убьёте Дьюлу и Золтана. К тому же, тогда у них не выйдет заполучить меня и Эржбет. Других подходящих женихов у них нет — прочие или женаты, или слишком молоды.

— Плевать! — отозвался я максимально уверенным тоном. — Стоянка в Вуковаре последняя в Венгрии. Послезавтра мы отплываем, и вскоре оставим пределы вашей страны. А там пусть злобствуют сколько хотят!

Мы ещё некоторое время поговорили, пока Маргит более-менее не успокоилась. Потом девушка ушла, а вскоре после этого в таверну вернулся Роланд. Судя по его расстроенному виду, Эржбет с сексом его тоже обломала. Умная девочка.

— Знаешь, Симон. — Роланд, оторвавшись от кружки с вином, наконец нарушил молчание. — Я тут подумал…. Драка завтра и правда будет серьёзная. Надо бы нам исповедаться. На всякий случай.

Ну, мне-то оно не особо и надо. Вот только в средние века исповедью манкировать не принято. Враз заподозрят в ереси, если не в чём похуже. А я не исповедовался со времён отъезда аббата Клерво из Саарбрюккена.

— Да, исповедаться не помешает, — согласился я с предложением друга. — Вот только у кого?

— Давай у капеллана Одона Дейля? — предложил Роланд. — Он к нам вроде бы хорошо относится.

— А давай!

Я не стал спорить, так как предложенная кандидатура исповедника и меня устраивала больше прочих.

Рассиживаться мы не стали, и сразу отправились к шатру капеллана. Он оказался на месте. Узнав о нашем желании исповедоваться, Одон сразу заявил, что это его обязанность, и первым увёл в свой шатёр Роланда. Пробыл он там с полчаса и вышел довольный. Похоже, груз грехов с него сняли. Затем капеллан пригласил в шатёр меня. Внутри так же аскетично, как в шатре магистра тамплиеров, сразу видно ученика Сугерия. В углу распятие и пара икон. Если у Эврара де Бара выделялось высококачественное оружие, здесь внимание обращают только пара раскрытых сундуков с книгами и свитками. Один свиток лежит на походном столике, рядом чернильница с перьями и, что приятно, подаренные карандаши, но уже порядком сточенные. Похоже, монах писал свою хронику крестового похода, когда мы пришли. Впрочем, терять время я не стал, опустившись на колени рядом с распятием и иконами.

— Благословите меня, святой отец, ибо я грешен.

— Кто бы сомневался, — хмыкнул Одон. — Господь благословит, сын мой. В каких грехах ты хочешь покаяться?

— В грехе убийства, отец мой, — я с покаянным видом склонил голову. — Вообще-то, этих грехов довольно много.

— Расскажи о них, сын мой, — благожелательно кивнул капеллан.

— Сначала в Саарбрюккене на нас с моим другом дю Шатле и нашими слугами напала шайка в два десятка разбойников, которым один подлец заказал наши головы. Бо́льшую часть мы убили, других сдали страже, их повесили. Я тогда убил с полдюжины негодяев. Потом на Рейне на наше судно напали около полутора сотен пиратов на двух судах. Одно я вместе с нашими слугами сжёг, мало кто с него спасся. С теми, что были на другом судне, мы с моим другом, слугами и командой нашего судна дрались, и всех перебили. Я тогда убил где-то с полтора десятка злодеев, а может меньше или больше, точно трудно сказать. Ещё была шайка разбойников в Швабском Лесу, на дороге из Эсслингена в Ульм. На нас они, правда, не нападали, но напали на купца, которого мы пообещали защищать. Мы дрались с ними, и перебили тех, кого не убили купец и его спутники — десятка два. Из них я убил пятерых, в том числе главаря шайки.

— Раскаиваешься ли ты в этом, сын мой? — спросил Одон, перебирая чётки.

— Да как сказать, святой отец… Если бы они нас не тронули, то и мы бы не стали с ними драться. А как начался бой — тут уж поздно думать и каяться. А та шайка на дороге вообще были конченые твари. Они похитили малолетних детей графа фон Хельфенштейна и издевались над ними. Среди награбленного в их логове мы нашли дорогие одежды, явно снятые с убитых — детские, женские, церковные… А ещё драгоценную утварь, украденную из храмов или монастырей.

Капеллан перекрестился, нахмурившись.

— Хотя, — продолжил, — там, на дороге, мы нашли покалеченного разбойника. Он раскаялся, помог нам спасти детей, и мы оставили его в живых, доставив в аббатство Блаубойрен близ Ульма, где он постригся в монахи. Туда же мы пожертвовали взятые у разбойников церковные вещи и одежды.

— Что ж, сын мой, — заговорил капеллан после недолгого раздумья. — Убить, защищая себя от напавших злодеев — это небольшой грех. Так же как защитить от них других людей. Я думаю, Господь избрал тебя орудием кары преступников, превысивших меру Его терпения, и для спасения безвинных душ. А то, как ты и твой друг поступили с раскаявшимся разбойником, говорит, что вы лучше поняли Заповеди Божьи, чем многие, называющие себя христианами. Я отпускаю тебе твои грехи, сын мой. В каких ещё грехах ты хочешь покаяться?

— В грехе прелюбодеяния, отец мой.

Видя, что монах ведёт себя адекватно, я решил не скрывать подробности своей личной жизни.

— Точнее, в грехах.

— Расскажи о них, сын мой. С кем ты грешил?

— С двумя женщинами, святой отец.

Про грех с Адель, как и Бернару, я решил ничего не рассказывать, от греха, пардон за тавтологию.

— Одна из них в Ульме, невестка кормчего нашего судна.

— Она замужем? — поинтересовался Одон.

— Вдова, — ответил я. — То есть она вышла замуж перед моим отъездом из Ульма, но после этого у меня с ней ничего не было.

— А кто вторая? — спросил капеллан.

— Баронесса Маргит де Метсенгершти, — ответил я, немного поколебавшись, ведь Лотта далеко, в другой стране, а Маргит здесь.

— О ней я наслышан, — усмехнулся Одон, — как и о баронессе де Берзифалинт. Что ж, та женщина в Ульме была свободна. Баронесса тоже вдова. А люди слабы…

Особенно на передок, мелькнула ёрническая мысль, но озвучивать её я, понятно, не стал.

— Так как вы не нарушали узы брака, освящённые Церковью, это не слишком большие грехи. Ты раскаиваешься в них, сын мой?

— Сейчас, в данный момент? Да, раскаиваюсь, святой отец, — я снова покаянно склонил голову перед монахом. — Хотя, должен признаться, это было приятно. Ведь Бог в свой мудрости создал женщин, чтобы радовать нас.

— В законном браке, с благословения Церкви, сын мой! — строго заметил капеллан. — Я отпускаю тебе эти грехи. Может быть, ты хочешь покаяться в чём-то ещё?

— Святой отец, я не знаю, можно ли каяться в грехе, который ещё не совершил. Я и мой друг дю Шатле завтра дерёмся на дуэли с графом Неметуйвари и графом Борши, которые нас оскорбили. Кроме того, они принуждают баронессу де Метсенгершти и баронессу де Берзифалинт к замужеству, чтобы завладеть их богатствами. Мы с Роландом собираемся прикончить их, если на то будет воля Божья.

— Церковь не одобряет ссоры и дуэли, — задумчиво сказал Одон. — Но вашей вины тут нет, и рыцари должны защищать свою честь. И защитить женщин — дело достойное. Я буду молиться, сын мой, за тебя и твоего друга, чтобы Господь и Святой Януарий сохранили вас и послали вам победу.

Последние слова капеллан произнес со значением. Он тоже знает о моих предсказаниях? Хотя, он же ученик Сугерия, тот вполне мог сообщить.

После этого исповедь закончилась, и мы с Роландом вернулись в таверну, где уже собрались и Отто, и семья Аргуэльяс, и даже пожаловал граф Гильом со свитой. Все выражали уверенность в нашей победе завтра, поднимая за неё тосты. Постепенно общее настроение захватило и меня. Я вдруг решил тряхнуть стариной — трубадур я или где?! — и, взяв лютне-гитару, подаренную Магдой в Саарбрюккене, начал петь подходящие к случаю песни из будущего, частично изменённые и переведённые с помощью Вима на французский.

Сначала исполнил песню «по мотивам» из фильма «Приключения Петрова и Васечкина»:

Рыцарь,  в путь! Перед тобою простирается дорога

Если хочешь стать героем, то не кисни у порога!

У тебя свои законы и, рискуя головой,

Великанов и драконов ты зовёшь на смертный бой!

Если ты подался в рыцари — надо соблюдать традиции:

Надо драться и влюбляться, смело действовать кинжалом.

Прежде чем с врагом встречаться, стоит выпить нам, пожалуй!

Песня была встречена горячими аплодисментами, особенно со стороны рыцарской части аудитории. Не меньше понравилась и чуть изменённая песня Арамиса про дуэль, из фильма «Три мушкетёра»:

Хоть Бог и запретил дуэли,

К клинку я чувствую талант.

Дерусь семь раз я на неделе…

Но лишь тогда, когда задели!

Когда вы честь мою задели!

Ведь право, я не дуэлянт,

Ведь право, я — не дуэлянт…

— А-а-а, а-а-а-а-а-а… — подтягивали на два голоса сестрички де Аргуэльяс под восхищённые охи собравшихся.

И наконец, прежде, чем пойти выспаться перед завтрашним поединком, я, мысленно попросив прощения у великого Леонида Филатова за то, что немного изменил его строки применительно к текущему моменту, спел его «Песенку о дуэлях»:

Не важно то, что вас нечаянно задели,

Не важно то, что вы совсем не из задир.

А важно то, что в мире есть ещё дуэли,

На коих держится непрочный этот мир!

Не важно, что враги в итоге не убиты,

Не важно то, что ваша злость пропала зря.

А важно то, что в мире есть ещё обиды,

Прощать которые обидчику нельзя!

Не важно то, что вас мутит от глупой позы,

Не важно то, что вы рубиться не мастак.

А важно то, что в жизни есть ещё вопросы,

Решать которые, возможно только так!

Не важно то, что для дуэли нет причины,

Не важно то, что ссора вышла из-за дам.

А важно то, что в мире есть ещё мужчины,

Которым совестно таскаться по судам!..

Под восторженный рёв собравшихся Иоландита и Инес, поднявшись, бросили свои мантильи к моим ногам. Так в Испании чествуют победившего тореро.

Глава IX

Ночью мне почему-то приснилась Ольга. Я уж, честно говоря, стал забывать, как она выглядит, а тут явилась во всей красе. Смотрит на меня грустно и качает головой с таким видом, как будто перед ней не крутой рыцарь, а нашкодивший мальчишка. Хотя, подумал я во сне, откуда ж ей знать, что я крестоносец, и попытался сказать ей, мол, Оля, а тут со мной столько всего наприключалось… Вот только супружница моя сморгнула слезинку, да и растаяла в воздухе. Не успел я опечалиться, как вместо неё материализовалась Адель. Обнажённая, она сидела на том самом ложе, где провела со мной свою последнюю ночь, и с кривой улыбочкой, словно героина Варлей в фильме «Вий», манила к себе пальцем. И я с ужасом почувствовал, что против своей воли моё тело — а вернее, бестелесная, но способная видеть и чувствовать субстанция — двигается к ней. Вот уже между нами два метра, один… Я попытался заорать, но даже этого не смог, наверное, потому, что и кричать-то было нечем. И тут я проснулся. Проснулся в холодном поту и увидел, что в щель между половинками полога, прикрывавшим вход в шатёр, пробивается полоска серого света. Наверное, светает. Повернув голову, увидел, как Роланд сопит, досматривая очередной сон. Надеюсь, он у него не такой отвратительный, что только что приснился мне. Хотя… Ведь Адель во сне, похоже, намеревалась заняться со мной любовью, но очень уж жуткая жуть исходила от неё. Так вроде всё при ней, на коже нет никаких трупных пятен, а всё равно как вспомню — так вздрогну.

Я ещё полежал, но, поняв, что уже не усну, тихо поднялся и, стараясь не разбудить друга, вышел из шатра. Солнце только поднималось над стенами Вуковара. Я потянулся, глядя, как где-то в полукилометре несёт свои голубые воды Дунай, и, поддавшись спонтанному желанию, решил искупаться. Плавать я всегда любил, недаром родился в марте, под знаком Рыб.

— Я на реку, — предупредил я вышедшего отлить в сторонке Ульриха. — Не хочешь искупаться?

— Нет, герр де Лонэ, хоть старина Курт и научил нас с братом плавать, но я не слишком большой любитель этого дела, не то что Эрих. Вот ему нравится побултыхаться в воде, особенно с тех пор как, поплавал в Рейне.

Я бегом спустился по тропке к реке. Вот и примеченный издали песчаный пляж, окружённый зарослями рогоза и осоки. И небольшой мосток, наверное, для любительниц полоскать бельё. Я скинул штаны, рубаху, сапоги… С утра водица как раз той кондиции, что я люблю: за ночь ещё до конца не остыла, набравшись вчера дневного тепла.

Боже, какая же чистая вода! Ну да, угодив в прошлое, я уже вроде бы должен был привыкнуть, что вода в нынешних реках и озёрах ещё не испоганена человеком, находясь практически в девственном виде. Но всё никак не привыкну, а потому каждый раз, оказываясь у природного водоёма, испытывал чувство некоего благоговения. Ну а сейчас, пережив первый восторг от чистоты Дуная, я понырял у бережка, а потом разлёгся на песке под встающим солнышком, раскинув руки-ноги в стороны и закрыв глаза.

Сколько так лежал — не знаю, кажется, даже слегка задремал, а проснулся от девичьего смеха. Открыв глаза и, приподнявшись на локте, увидел, как зашевелились прибрежные заросли, средь которых мелькнули светлые пятна.

Понятно, какие-нибудь юные прачки, увидели голого парня — вот их смех и пробрал. Хотя чего смеяться, хозяйство у де Лонэ если и не внушительное, но уж маленьким его точно не назовёшь… Это в прохладной воде всё скукоживается, а сейчас, на солнышке… В общем, смеяться тут было не над чем, но самая ситуация получилась пикантной.

Навскидку сейчас ещё часов девять утра, до полудня времени достаточно, чтобы легко позавтракать. К моему возвращению Роланд уже успел проснуться и как раз в данный момент заканчивал завтракать. Хорошо, не плотно, я ещё с вечера предупредил его, что нам в бою понадобится лёгкость, и завтрак должен быть, соответственно, скромным. Не нужно наполнять свой кишечник отходами жизнедеятельности. Живописал, как при открытой и глубокой ране колюще-режущим оружием из кишечника начнёт вываливаться дерьмо — на друга это произвело неизгладимое впечатление. Он даже вообще хотел отказаться от завтрака, но я напомнил, что нам понадобятся силы, и одним волшебным корнем тут не обойтись. Еда дарована нам Господом, а он — парень не промах, плохого не посоветует. Ну а до кучи желательно успеть справить до полудня нужду, чтобы и кишечник вообще был пустым.

К слову, корень мы тоже пожевали, и настойку женьшеневую выпили, лишним не будет. После чего я влёгкую перекусил, затем предложил Роланду с часок отдохнуть, и провести короткий спарринг с деревянными мечами, тем самым приводя мышцы в тонус. К тому времени к нашему «стойбищу» стали подтягиваться другие рыцари, узнавшие о сегодняшней дуэли, и к моменту, как мы принялись спарринговать, нас уже засыпали советами и пожеланиями. Хотелось послать всех куда подальше, но правила рыцарского этикета этого сделать не позволяли, иначе мы нарвались бы ещё на пяток-другой вызовов на дуэль.

В начале двенадцатого при полном параде и со всей нашей командой, включая «Семь Самоцветов», мы были в Вуковаре. По дороге мы с Роландом употребили остаток настойки, зажевав последними кусочками женьшеня. Всё же это снадобье и корень реально бодрят. То-то я чувствую себя этаким зайчиком Энерджайзером из рекламы.

Наши соперники прибыли чуть позже, когда мы с Роландом уже в нетерпении прохаживались возле арены, причём я, в отличие от возбуждённого Роланда, втайне надеялся, что соперники по какой-либо причине не явятся (понос там или ДТП — шутка), и нас автоматически признают победителями. Всё-таки эти два венгра, если верить слухам, бойцы отменные, особенно мой соперник, они с детства учились владеть оружием. Хотя мы с Роландом тоже не лыком шиты, в последнее время нам не раз доводилось вступать в смертельные схватки, и кто знает, чем всё закончится.

Но, увы, надежды мои не оправдались. Слишком уж мало был шанс, что всё обойдётся без крови. Что ж, придётся биться, и не исключено, что до смерти. Желательно до смерти наших соперников.

Публика уже практически заполнила расположенные вокруг арены трибуны. Быстро, однако, слухи распространяются. М-да, этак можно было бы и билеты продлевать, могли бы озолотиться.

А вот и наши дамы, из-за которых и разгорелся весь сыр-бор. Маргит и Эржбет заняли места в первом ряду, посылая нам оттуда полные страсти взгляды. Мы ответили улыбкой с полупоклонами.

А вот и монархи! Ну разве могли они пропустить это зрелище? Гёза с супругой, но без дитяти, снова оставшегося, наверное, с няней, Людовик с Алиенорой, кайзер Конрад III с племяшкой Болеславом… В общем, собрался весь высший свет Европы, включая святых отцов. Народу ведь что нужно? Правильно, хлеба и зрелищ. А монархи и епископы с кардиналами — такие же люди, только облечённые светской и церковной властью.

Мы с Роландом стояли у одного края арены, наши соперники расположились на противоположной стороне. Арена была размерами ненамного больше привычной мне цирковой, в общем-то, тут можно было даже биться двое на двое, как и предложил нам «рефери» — тот же самый распорядитель, что представлял в Эстергоме первое выступление семейки Аргуэльяс. Но Неметуйвари и Борши согласия своего не дали, заявив, что согласны биться только один на один и поочерёдно. Мы с Роландом переглянулись и подали плечами. Что ж, один на один — значит, один на один, нам, собственно, без разницы. Да и зрителям, судя по их реакции, тоже. Лишь бы всё быстрее началось.

Дальше бросали жребий, какой паре первой выходить на арену. Выпало Роланду и графу Борши.

— Помни, дружище, твой соперник — отменный боец, — напутствовал я Роланда. — Не кидайся на него сломя голову, посмотри, чего он сто́ит. Используй приёмы, которым нас обучал старина Бремонт.

«Рефери» объявил, что достойные рыцари биться будут с щитами и на мечах до тех пор, пока один из них не сможет продолжать поединок по причине серьёзного ранения либо смерти. Звучало, надо сказать, весьма оптимистично.

И вот на центр арены выходят Роланд и его соперник — граф Золтан Борши. У венгра здесь оказалось немало болельщиков, во всяком случае, не раз я услышал с разных сторон, как кто-то выкрикивает его имя. Вот интересно, Гёза, сам будучи венгром, за кого больше переживает? С одной стороны, Борши его земляк, а с другой — мы с Роландом успели стать чуть ли не друзьями королю и его супруге. Вон сколько всего надарили… Правда, получив всё же солидное вознаграждение, намного превосходящее по себестоимости все эти подзорные трубы, рупоры, калейдоскопы и карандаши. Во всяком случае, пока Гёза сохранял на лице полную невозмутимость, впрочем, как и Фружина, но уж она-то, надеюсь, мысленно на нашей стороне.

Бой начался! Оба не спешили форсировать события, ограничиваясь ложными выпадами, и народ на трибунах вскоре начал посвистывать. Видимо, этот фактор подействовал на Борши, который приступил к активным действиям, обрушив на Роланда целый град ударов. Тот только и успевал подставлять щит, который, того и гляди, мог треснуть. Это всего лишь дерево, усиленное железными полосками, и при хорошем ударе полоса могла оказаться перерубленной, а уж дерево и подавно.

Но наконец Роланд, отбившись от очередной атаки, решил взять инициативу в свои руки, и теперь уже его меч принялся охаживать щит соперника. Однако тот оказался хитрым: сделал вид, что отступает, а сам резко шагнул в сторону, пропуская Роланда мимо, и оказался за его спиной. У меня внутри всё сжалось в предчувствии беды, а уж когда Борши полоснул моего друга по спине, я подумал, что всё, кранты Роланду. Впрочем, «дощатый», как говорят сейчас на Руси, или, по-европейски, ламеллярный, а по-простому пластинчатый доспех и кольчуга под ним, вышедшие из мастерской Карла Хромого, оказались отменного качества! Недаром покойный барон фон Шарфенштейн собирался отвалить за них кучу денег, потраченных его племянничком на охмурение богатой и знатной невесты. Разрубить пластины и плотное плетение колец под ними, графу не удалось, хотя удар получился приличным — Роланд буквально пролетел несколько метров, просто чудом сумев удержаться на ногах. Упади он — и поединок можно было бы считать законченным. Народ на трибунах оживился, многие даже повскакивали с мест, тем, кто расположился сзади них, тоже приходилось вставать, чтобы увидеть происходящее на арене.

Роланд тем временем морщился, похоже, ощущения были не самые приятные, но ни щит, ни меч из рук не выпустил. Тем более что граф явно намеревался воспользоваться моментом и добить оглушённого соперника.

И вот тут Роланд меня не только удивил, но и восхитил. Может, ему и помогли мои слова о том, чтобы он вспомнил уроки шевалье Бремонта, но как раз приём из его арсенала он и использовал. А именно отбросил щит, кувыркнулся вперёд, и из нижнего положения нанёс удар лезвием по опорной ноге противника.

Та, правда, тоже была прикрыта кольчужным чулком, и перерубить металлические кольца не получилось. Но и без того всё сладилось, потому что Борши с криком повалился на опилки и дальше, стеная и обхватив ладонями колено, словно это могло уменьшить боль. Роланд, с оказавшимся сдвинутым на затылок и удерживаемым ремешком шлемом, что придавало ему залихватский вид, с красным, пылающим лицом стоял над поверженным противником и, похоже, раздумывал, что ему с ним теперь делать — добить или сохранить жизнь. Я живо представил гладиаторскую арену Древнего Рима, где укутанные в белоснежные тоги зрители поднятым или опущенным большим пальцем решали судьбу раненого. А в эпоху средневековья публика просто ограничилась криками. Насколько я понимаю латынь (а именно на этом языке в основном выражали свои мысли собравшиеся), часть зрителей требовала добить искалеченного графа, а другая часть просила его пощадить.

Роланд так и стоял бы столбом, не зная, что предпринять, но тут случилось непредвиденное. На арену вдруг выскочил Дьюла Неметуйвари и кинулся к Роланду, занося меч для удара с явным намерением размозжить ему голову. Думаю, и шлем не сильно помог бы против такого удара, потому что граф был на полголовы выше Роланда и шире в плечах, прорубил бы железо только так. И Роланд, несмотря на то, что увидел несущегося на него Неметуйвари, явно оказался в ступоре, даже не удосужившись не то что заслониться щитом (тем паче тот всё ещё валялся на опилках), но хотя бы отпрыгнуть в сторону. И я не успевал прийти другу на помощь, а мой крик: «Роланд, очнись!» просто потонул в рёве толпы.

И в тот миг, как я уже мысленно попрощался со своим другом, жить которому оставалось считанные секунды, Неметуйвари вдруг споткнулся и едва не растянулся на посыпанной опилками земле. Это, наверное, судьба — он споткнулся о брошенный Роландом щит. И эта неуклюжесть нападавшего наконец-то вывела Роланда из ступора. Он подхватил щит всё ещё катавшегося по опилкам Борши, закрываясь им от атаки вновь готового нанести удар Неметуйвари.

На арену тем временем уже, что-то крича и размахивая руками, выскочил распорядитель дуэльного турнира, но к бойцам приблизиться всё же опасался. А вот я, имея при себе щит в левой и меч в правой руке, не раздумывал ни секунды.

— Эй, urod! — окликнул я графа во всю мощь своих лёгких.

Тот повернулся ко мне, лицо его было перекошено гримасой злобы. Зрители тут же притихли, всем было интересно, чем закончится наш диалог. Или монолог, так как мой соперник всё ещё молчал, раздувая ноздри.

— Ты же вроде собирался драться со мной, нет? Или тебе твой дружок так дорог, что ты решил нарушить каноны рыцарского поединка? Уж не любовничек ли он твой, что ты так за него переживаешь?

Говорил я это на латыни, которую за время нашего путешествия по Дунаю, стараниями Вима кое-как подучил с грехом пополам. Во всяком случае, мой противник меня явно понимал. Как и зрители на трибунах, откуда послышались смешки. А вот Неметуйвари было не до смеха. На лице его, и без того красном, казалось, сейчас просто лопнет кожа, как на переспелом помидоре. Того и гляди графа хватит апоплексический удар.

— Ну да это ваши дела, — продолжал издеваться я, — а пока предлагаю тебе отведать клинка, выкованного лучшим мастеров Оверни Тибо Форжероном.

— Ах ты ублюдок! — наконец прорычал он, причём тоже на латыни. — Сейчас ты умрёшь!

И тут же принялся воплощать своё обещание в жизнь. По недавнему примеру графа Борши он обрушивал на меня удар за ударом, проверяя на крепость такой же, как и у него, клиновидный щит, только мой был украшен ликом святого Януария. Этак мне снова придётся заказывать у какого-нибудь оружейника щит и искать того, кто сможет изобразить на нём отсечённую голову епископа Беневенто.

Так, ну хватит уже, пора и честь знать! Отбив щитом очередной удар неутомимого графа Неметуйвари, я резко, сокращая дистанцию, подался вперёд, выставив перед собой щит наподобие тарана, и врезался в не ожидавшего от меня такого хода соперника. Того отбросило назад, а я наконец-то получил возможность пустить в дело свой клинок. Теперь уже настал черёд проверки на прочность щита моего соперника. Тот отступал, но медленно, по полшага, отведя правую руку с зажатым в ней мечом чуть назад.

Я интуитивно почувствовал, что он сейчас ударит снизу, а у меня грудь и живот открыты — щит я отвёл в сторону, чтобы не мешал амплитуде движений руки с зажатым в ней мечом. В самый последний момент я успел прикрыться щитом от неотвратимо двигающегося навстречу моему паху острию меча.

Вот ведь ублюдок, хотел если не убить меня, то сделать калекой, не способным иметь детей. Так-то у меня один уже всё равно имеется, вернее, появится спустя несколько месяцев на свет, но увы, незаконнорожденный, и будет считаться сыном (или дочерью) другого человека. Я же планировал в будущем наплодить детишек от законной жены, и желательно от Беатрис — я продолжал лелеять мысль, что она меня будет ждать столько, сколько понадобится.

Клинок вошёл в дерево щита так глубоко, что его остриё самым своим кончиком вышло с внутренней стороны. И с первого раза выдернуть клинок сопернику не удалось, а второй попытки я ему не предоставил, рубанув своим мечом по кольчужной рукавице. Руку я не перерубил, но Неметуйвари затряс ею, хищно оскалившись от боли.

Я сбросил щит — теперь он мне с торчавшим из него мечом только мешался — и под вопли зрителей стал наносить удар за ударом, заставляя графа отступать, прикрываясь щитом. Теперь у нас было по одному виду оружия, только у меня наступательное, а у него для защиты. Длилось это с минуту, с трибун уже доносились обидные для графа комментарии, намекающие на его трусость. Хотя, уверен, любой на его месте, оставшись без меча, делал бы то же самое. Эх, сюда бы палицу какую-нибудь, или боевой цеп, вот тогда бы я разнёс его щит в щепки за считаные мгновения.

В какой-то момент мой соперник вдруг перестал отступать, опустившись на одно колено. Неужто всё?! И тут я понял, что сделал он это неспроста — пальцы его правой руки обхватили рукоять меча. Не его меча, тот так и торчал из моего щита, и я гонял Неметуйвари с таким расчётом, чтобы тот не мог к нему приблизиться. А про меч Борши я и забыл. Сначала его щит спас жизнь Роланду, когда Неметуйвари о него споткнулся, а теперь меч мог спасти жизнь самому графу.

Мне же теперь придётся худо. Рука Неметуйвари, кажется, более-менее пришла в норму, во всяком случае, он держал «каролинг» своего дружка вроде бы крепко, и был при щите, а мой валялся метрах в пяти. Да ещё с торчащим из него мечом. У меня же кроме меча имелась только дага, сделанная когда-то из обломка моего прежнего, подаренного отцом меча. Ею при известном умении и везении отмахиваться можно, но недолго.

Вот ведь незадача, думал я, глядя, как шустро соперник вскакивает на ноги и скалится во все… не знаю, сколько у него там зубов, можем, и все тридцать два. В любом случае теперь он чувствовал себя хозяином положения. И тут же оживились его поклонники.

— Дьюла! Дьюла! — донеслось с трибун.

Вот теперь мне пришлось отступать, и куда резвее, поскольку я не был уверен, что в фехтовании на мечах смогу оказать достойное сопротивление графу Неметуйвари. Но в одном из эпизодов я оказался не столь проворен, и мощный удар мечом пришёлся мне в плечо. Он был настолько мощным, что клинок всё же перерубил кольца кольчуги и пластины доспеха, а также кожу плеча и, как мне показалось, была задета мышца. Я тут же почувствовал, как по руке струится горячая кровь, и вскоре она с моих пальцев уже капала на опилки. Вернее, только с одного, среднего, который мне хотелось показать сопернику. Но ведь никто не поймёт в этой эпохе, что значит этот жест, так что придётся обойтись без него.

Шутки шутками, а ситуация складывалась явно не в мою пользу. Рука стала неметь, я теперь даже свой щит не смогу поднять, если даже смогу к нему подобраться, хотя защищаться им, имея торчащую из него полоску стали — то ещё удовольствие. Да ещё и расторопные слуги, мать их за ногу, успели убрать с арены не только раненого Борши, но и его щит. Какого же хрена меч-то оставили, олухи?! Специально для моего соперника?

А тот явно почувствовал вкус крови, тем более что видел, как я орошаю ею усыпанный опилками пол арены. Он снова скалился, но теперь уже от предчувствия своей близкой, как ему казалось, победы. Однако я не собирался давать ему шанс разделаться со мной. Слишком многое я ещё планировал осуществить в этом далёком 12-м столетии от Рождества Христова, где только начал входить во вкус, чтобы быть убитым каким-то несчастным венгерским графом.

Солнце! Вот мой союзник. Оно находилось в зените, и до поры до времени внимания на него ни Неметуйвари, ни я не обращали. Глаза не слепит — и ладно. Но я уже несколько раз заметил, что его свет отражается от наших клинков. И сейчас, поймав снова луч, я вывернул плоскость клинка таким образом, чтобы направить отражённый свет в глаза сопернику. И у меня получилось! Тот на мгновение зажмурился, и мне этого мгновения хватило, чтобы провести разящую контратаку в практически единственную незащищённую железом часть тела — а именно в лицо. И Неметуйвари, снова «прозрев», уже не успевал уйти с линии атаки. Разве что чуть повернуть голову, отчего остриё клинка вылезло не из его затылка, а распахало ему обе щеки и, не исключено, лишило графа нескольких зубов.

Брызнула кровь, зрители ахнули при виде столь страшной раны, а мой соперник смотрел на меня полными ужаса и боли глазами, уже не в состоянии что-либо сделать. В его взгляде я видел холод смерти, которую он уже приготовился принять. И я уже было замахнулся, чтобы подвести итог нашей дуэли, но в последний момент словно чьи-то невидимые, ледяные пальцы обхватила моё запястье, а в ухо явственно прошептали: «Сохрани ему жизнь». Я опустил руку с мечом, встряхнул головой. Что ещё за глюки? Может, перегрелся на солнце?

Но мне уже и самому не хотелось ничьей смерти. Соперник и так наказан, на всю жизнь останется «человеком, который смеётся»[36]. И только сейчас я почувствовал, насколько же вымотан этим боем. Подошёл к своему многострадальному щиту, машинально отмечая, что изображения Януария придётся подновить, но в целом щит ещё прослужит. Уперев одну ногу в его поверхность, выдернул наконец меч и бросил к ногам тихо скулящего графа Неметуйвари.

— Кажется, это ваше, граф.

Затем, подняв щит, под вопли публики, по больше части восторженные, приветствующие мою победу и то, что я сохранил жизнь сопернику, вышел с арены. И тут же угодил в объятия Роланда.

— Симон, ты ранен!

— А, это? — я криво усмехнулся, покосившись на своё плечо. — Это ерунда. Надо только найти лекаря, который сумеет заштопать мою рану.

Пока моего противника уводили следом за его приятелем, царственные особы и высокопоставленные церковники спустились с помоста поздравлять нас с Роландом. Людовик и Алиенора были довольны, заявляя, что мы «отстояли честь французского рыцарства». Конрад и Болеслав тоже поздравили вполне искренне. Гёза держался нейтрально, заметив, что «витез дю Шатле и витез де Лонэ сражались достойно». При этом у меня сложилось впечатление, что никакого неудовольствия от поражения своих вассалов король Венгрии не испытывает, скорее даже наоборот. Его жена проявила больше эмоциональности, выразив свою радость от того факта, что мы живы и «почти невредимы». Оба кардинала, как и епископ Оттон с магистром Тамплиеров, тоже нас хвалили за то, что с нашими противниками мы поступили по-христиански, а Одон Дейль сказал: «Это воистину был Суд Божий!».

Затем появились посланные магистром Эвраром де Баром лекари-тамплиеры, занявшиеся моей раной после того, как Вим и Эрих стянули с меня доспехи. Храмовники, конечно, не такие спецы в медицине, как их коллеги иоанниты, не просто так прозванные госпитальерами, но тоже кое-что умеют, а со времён моих лекций по санитарии и дезинфекции с демонстрацией микробусов впитали много нового. Кстати, моя рана не первая, случившаяся в армии крестоносцев после отъезда из Эстергома. Всеми травмированными занимались тамплиерские лекари и никто не умер от «антонова огня» и не потерял конечностей, так что авторитет моих медицинских советов стал поистине железобетонным.

Для начала мою рану обработали спиритусом. С трудом сдержался от выражения эмоций вслух — материться при подошедших дамах не стоит. Затем рану зашили кривой иголкой и шёлковой ниткой, припасёнными Вимом и тоже продезинфицированными. Я зашипел. Чёрт, больно-то как! Хотя сам виноват… Вот кто мне мешал прихватить «опийное молоко», оставшееся от покойного Барзаги?

Сверху наложили повязку из продезинфицированной холстины и корпии с облепиховым маслом. Ну хоть тут всё нормально. Облепиха и правда отличное средство заживления ран, ещё по прежней жизни знаю, и маслица этого мы ещё в Ульме купили целый бочонок. После этого тамплиерские «гипохраты», выражаясь словами героя из одного советского мультфильма, ещё раз нас с Роландом осмотрели, жить дозволили, и с тем отпустили.

Оруженосцы поволокли наши щиты и доспехи, причём близнецы обсуждали предстоящий ремонт, особенно замену прорубленных графом Неметуйвари пластин. Они теперь, с одной стороны, дворяне, и работать по прежнему кузнечному профилю им вроде бы не комильфо, но с другой стороны, в походе, для себя или своего сюзерена — можно. До кучи и пострадавший в который уже раз щит придётся приводить в порядок. Хорошо ещё, что у меня запасной имеется.

Мы с Роландом тоже отправились с ребятами в таверну, желая немного отдохнуть после поединка. Правда, долго отдыхать нам не пришлось. Вскоре потоком пошли посетители с поздравлениями и выражениями восхищения. Сначала наш граф со свитой, потом маркграф Герман, герцог Бургундский с герцогиней (на этот раз командирша наших шевальерез была в мужской одежде), и ещё куча разных аристократов, многих из которых мы с Роландом вообще не знали. И всех прими подобающим образом, да всех поблагодари за проявленное внимание и добрые чувства, да никого не обхами, не дай святой Януарий… В общем, утомили.

Только к сумеркам этот поток иссяк, позволив мне и моему другу облегчённо вздохнуть. Правда, отдых снова надолго не затянулся, так как в таверне появились Маргит и Эржбет. Для начала девушки осмотрели мою рану. Она, к слову, выглядела неплохо, уже схватившись коркой. Что значит правильно сделанная перевязка! Затем они снова наложили чистую повязку с облепиховым маслом. Женщин благородного происхождения в это время с детства учат уходу за ранеными. До медсестёр будущего они, ясен пень, не дотягивают, но за сандружинниц вполне сойдут. Закончив с перевязкой, занялись лёгким ужином, а после его окончания Эржбет и Роланд остались в таверне, а меня Маргит увела в нашу каюту на «Благословении».

Ну а дальше была обещанная накануне «сказочная ночь». Маргит не преувеличила — она и правда оказалась такой. Мне даже вспомнились Шая из «Игры Престолов» с её «последней ночью на свете». Впрочем, Маргит порядочная женщина, и даже близко не стояла с этой шлюхой, да и я не карлик. Разве что ночь у нас была последняя и мы выложились на сто процентов. Маргит, памятуя о моих ранах, старалась сделать так, чтобы я не сильно напрягался, вернее, чтобы напрягалась преимущественно одна из частей моего тела. Она не отрывалась от меня всю ночь, словно хотела раствориться во мне. Или вобрать меня в себя. Всё же верно говорят, что женщины, как правило, выносливее нас в этих делах. Хотя, и я держался достойно. Может быть, съеденный днём корень женьшеня и выпитая настойка придавали сил, а может быть сказались и пряности, которыми был обильно приправлен ужин. Так или иначе, девушка осталась удовлетворена во всех смыслах. Как, впрочем, и я. Угомонились мы только к рассвету, совершенно обессиленными распластавшись на постели со скомканной простынёй.

— Ночь была сказочная, ты не обманула, — сказал я Маргит, которая, по-хозяйски закинув на меня ногу, задумчиво водила пальчиком по моей пока ещё безволосой груди. — Жаль, что она последняя. И жаль, что мы с Роландом так и не смогли избавить тебя и Эржбет от этих типов — Неметуйвари и Борши.

— Не говори глупости, — с улыбкой отозвалась Маргит. — Всё вы смогли. Мы с Эржбет говорили с королевой. Она спрашивала лекарей, те говорят, что у Золтана Борши раздроблено колено, если он и сохранит ногу, то останется хромым на всю жизнь. Ни на коня самому не сесть, ни пешим драться. А семья у него такая, что им наследник-калека не нужен, тем более что у него пятеро здоровых братьев. Наверняка они захотят устроить Золтану церковную карьеру, денег и связей у них хватит. Заставят постричься в монахи, подарят пару бенефициев[37], потом продвинут в аббаты, а там и до епископа недалеко. Хотя, как он будет уживаться в сутане, с его-то характером — даже и не представляю.

— Ну а его приятель? — поинтересовался я. — У него-то ноги-руки целы. Не думаю, что он уйдёт в монахи.

— У Дьюлы тоже всё не очень хорошо, мягко говоря, — ответила Маргит. — Ты ему выбил половину зубов, разрубил щёки и губы, разрезал язык… По словам лекарей, он так шепелявит, что его очень трудно понять. Наша королева сказала, что не хочет пугать своих придворных дам таким зрелищем, и запретила графу появляться при дворе, а также велела ему забыть и думать о том, чтобы добиваться моей руки, пока он не поправит себе лицо, заявив, что ни одна женщина не должна выходить замуж за монстра. Король её поддержал. Он хоть и не показывает этого, но доволен, что кто-то посбивал спесь с домов Неметуйвари и Борши. Уж больно много они стали себе позволять ещё со времён его отца, короля Белы. В общем, он велел, чтобы Дьюла ехал поправлять внешность, и не показывался перед ним, пока не станет похож на человека.

— А это вообще реально? Ну, поправить внешность?

Я всерьёз заинтересовался, вот уж не думал, что в XII веке существует пластическая хирургия.

— Не знаю, — вздохнула Маргит, — но говорят, у греков, и на Сицилии, а ещё у сарацинов в Иберии и в Египте есть искусные лекари, которые могут убрать подобные уродства, или хотя бы, сделать их не столь заметными. Но это очень дорого, сложно и долго. Так что Дьюла в Венгрии не скоро появится, а когда появится — я уже буду замужем.

— Тебе хочется замуж?

Не скажу, что слова девушки меня удивили, наш роман, увы, подошёл к концу, как бы нам обоим ни хотелось его продолжить, но всё же слышать такое было не очень приятно.

— Шимон, — Маргит произнесла моё имя на мадьярский лад, глядя очень серьёзно. — Я обычная женщина, мне хочется иметь семью, детей. Я очень скучаю по моей дочке. Теперь наконец я смогу привезти её ко двору из замка моих родителей. И мне хотелось бы ещё детей. Много детей. А для этого нужен муж.

Ну, строго говоря, для того, чтобы иметь детей, и даже много, женщине совсем не обязателен муж, судя по воспоминаниям из моего будущего. Хотя и здесь та же матушка графа фон Хельфенштейн могла бы подтвердить это, если бы была жива. Или Адель, не к ночи будь помянута. И думаю, не они одни. Но вслух я этого говорить не стал. Мало ли какие у средневековых женщин тараканы в голове, а скандал мне совсем не нужен. В конце концов, семья, дети — и правда абсолютно нормальные желания для женщины. И муж. Что ей, всю жизнь одной жить после нашего расставания?

— Хотелось бы мне чтобы этим мужем был ты, — продолжала Маргит. — Но семейство Неметуйвари не оставит тебя в живых. Они не простят унижения. Мне бояться нечего, я под защитой королевы, да и дело моё сторона. А вы завтра уплываете из Венгрии, точнее, уже сегодня. Так что придётся искать в мужья кого-то другого. Теперь-то выбирать я буду сама. Но кто бы это ни был, я знаю, что мне ни с кем не будет так хорошо, как с тобой. Наверное, это грешно, но с самого Эстергома, когда ты любил меня, я закрывала глаза и представляла, что попала в рай…

— Разве что в сарацинский, — улыбнулся я, желая девушку слегка поддразнить.

— Ты о чём? — не поняла Маргит.

— Да вот слышал как-то, что сарацинам их Магомет обещал. Если удостоился попасть в их рай, то выдадут каждому по семьдесят девиц. Или мальчиков — по желанию. Правда, про женщин ничего не известно. Дадут ли им в сарацинском раю по семьдесят мужчин — ну или женщин, или хотя бы кого-то одного… Этого сказать не могу.

Маргит от возмущения даже села на кровати.

— Слышала я, что эти сарацины те ещё язычники со своим многожёнством, но чтоб такое! Семьдесят девиц! Извращенцы! Семьдесят мальчиков! Содомиты проклятые! И как только Господь столько веков терпит такое непотребство и не наслал на неверных огненный дождь, как на Содом и Гоморру?! Это же надо такое придумать… Семьдесят мужчин для одной женщины! Или женщин! Да хоть одну! Это же смертный грех, если женщина ляжет с женщиной! Так в Библии сказано, нам в монастыре принцесса Софи читала. Да и вообще… Когда мой муж был жив, я не смотрела на других мужчин! И когда мы с тобой познакомились — тоже! И если снова выйду замуж — смотреть не буду! А эти… Одно слово — поганые!

Закончив этот неполиткорректный с точки зрения толерантной Европы XXI века монолог, девушка сердито махнула своей бронзовой гривой и, поднявшись, стала собирать свои разбросанные одёжки и одеваться. Я любовался таким же совершенным телом Маргит, как были совершенны жемчужины из подаренного королевой Фружиной ожерелья. К сожалению, недолго. Девушка вдруг засмущалась и потребовала отвернуться. Странный всё же народ эти женщины, думал я, пялясь в стену, и тараканы у них в головах странные. Казалось бы, что я там не видел прошедшими вечером и ночью, как и предыдущими, с самого Эстергома… И не только видел, но и так сказать осязал, причём тогда ни малейшего стеснения не было. А с утра — не смей смотреть! Причём между женщиной века XII и века XXI нет никакой разницы. В общем, загадочный женский инстинкт, как и боязнь мышей. Нам, мужикам, не понять.

Когда я, наконец, получил дозволения взглянуть на свою возлюбленную, Маргит уже надела рубашку и, натянув платье, застёгивала пуговицы. Надо сказать, что ещё в Эстергоме сначала Маргит и Эржбет с Паулой, а затем и Илонку с Юлишкой, заинтересовали наши с парнями одежды, точнее, карманы и пуговицы. Платье знатной дамы в эти времена технически невозможно надеть без посторонней помощи, да и снять без неё непросто. Там всё на шнуровках и завязках, причём многие расположены по-идиотски, с боков или на спине. Не представляю, как надо извернуться женщинам, чтобы до них дотянуться! По-моему, такое только цирковым акробаткам под силу. Мужские прикиды, к слову, сейчас тоже на завязках, но они хоть размещаются разумнее — спереди. Так что для аристократки и просто богатой женщины века так до XV–XVI как минимум, служанки никакая не роскошь, а абсолютная необходимость. Не голыми же им ходить? Всякие нужные вещи дамы носят на поясе в кошеле, напоминающем спорран шотландских горцев[38], которые довелось видеть в турпоездке на родину сэра Вальтера Скотта, Робби Бёрнса и Уильяма Уоллеса. К слову, совершенно не похожего на себя в исполнении Мэла Гибсона в известном блокбастере. Впрочем, сейчас и мужчины часто носят нечто подобное, особенно аристократы.

В общем, наши дамы очень заинтересовались карманами и пуговицами. А так как ничего сложного тут не было, немедленно начали перешивать свои платья. Причём не только руками служанок. «Какая девушка не умеет шить?» В Средневековье — никакая, включая дворянок. Да что дворянки, даже принцессы и королевы не гнушаются сшить своими ручками церковные ризы, завесы и прочие подобные вещи. Некоторые из этих изделий дожили до XXI века. В общем, Маргит и Эржбет с Паулой тоже с энтузиазмом взялись за иглу и ножницы. Проделать прорези в юбках и пришить изнутри сшитые мешочки было нетрудно. Как и сделать петли на платьях вместо завязок. Тут, правда, надо было следить за пропорциями, чтобы петли не получились разбросанными криво, но у наших подруг оказалось достаточно умения. Пуговицы они заказали по моим чертежам у мастеров-косторезов в Ваце и Буде и, пришив на платья, блеснули в обновлённых нарядах при венгерском дворе.

Ну какая женщина откажется от того, чтобы покрасоваться перед другими женщинами в чём-то новом? Само собой, новинку оценили, и к прибытию в Вуковар все дамы венгерского двора, включая королеву Фружину, а также Алиенора с её окружением, уже обзавелись обновками. Девицы де Аргуэльяс тоже.

Примеру дам начали следовать и кавалеры, в первую очередь мужская часть «Семи Самоцветов», перенимая карманы и пуговицы, но всё же не так скоро и решительно. Всё-таки наш брат тяготеет к некоторому консерватизму в одежде — разного рока фрики и извращенцы не в счёт, да и не встречал я их в эти времена. Разве что не считая урода-сокамерника в саарбрюкенской темнице, да и тот был одет вполне традиционно.

В общем, долго пришлось ребят убеждать переодеться, а теперь они уже не представляют, как жили без карманов и пуговиц.

Пока я размышлял обо всём этом, Маргит закончила возиться с платьем, накинув на плечи плащ с капюшоном. Решительно шагнула к двери, но на пороге обернулась и впилась в меня взглядом своих зелёных глаз.

— Люблю. Прощай. Не забывай! — сказала девушка, не отводя от меня взгляда.

— Люблю. Не забуду. Viszlat![39] — ответил я, вспомнив одно из немногих выученных венгерских слов, и Маргит, накинув капюшон, вышла из каюты, тихо затворив за собой дверь.

Не забуду, конечно. Как такое забудешь? Думаю, и через много лет, даже став почтенным отцом семейства и дедом многочисленных внуков, я буду вспоминать наши ночи от Эстергома до Вуковара. Хотя Беатрис я об этом ничего не скажу. Ребята тоже о таких вещах трепаться не станут. Надо только Паулу предупредить, чтобы помалкивала. Если девушка выйдет за Вима, то, вполне возможно, будет жить во Франции и познакомится с Беатрис.

Впрочем, всё это если и будет, то сильно позже. А пока перевёрнута ещё одна страница моей жизни в Средневековье. Роман с Маргит закончился. Жалею ли я? Безусловно! Мне будет не хватать наших ночей. Да и женский вопрос через некоторое время встанет ребром… Ребром Адама, из которого Бог, по библейской версии, сотворил первую женщину. Хотя, на деле и не первую. Первая жена Адама, Лилит, была сделана из огня, если верить ксендзам. Наверное, горячая была штучка… Но пожелала быть главной в семье, третируя слепленного из глины мужа, и стала первой феминисткой на нашей планете.

Вот только в те времена такого авангардизма не оценили ни на Земле, ни выше, и огненную девушку выгнали в пустыню, где ей согласно всё той же Библии оставалось только вести беспорядочную половую жизнь с нечистыми духами. Грустно всё это, мадам и месьё. Хотя, и у меня ситуация если лучше, то не сильно. Встретится ли мне до Святой Земли кто-то вроде Маргит или Лотты? Либо придётся переступить через себя и задрать юбку какой-то маркитантке, как незабвенный шевалье де Браво, которого наш граф пугал с помощью рупора в лагере у Эстергома? Впрочем, сейчас думать об этом не хочется, уж больно Маргит меня вымотала. Поразмыслю, когда отосплюсь… И с этой мыслю я провалился в царство Морфея. Бог сновидений оказался в хорошем настроении, и сны послал исключительно эротические.

Проснулся я довольно поздно, зато отдохнувшим и полным сил. Перекусил завтраком, который Эрих, добрая душа, разогрел на камбузе и принёс в каюту, после чего вышел на палубу, где дышали свежим речным воздухом сестрички де Аргуэльяс. Йоля, увидев меня, покраснела, как росшие по берегам Дуная маки, а более серьёзная и строгая Инес презрительно фыркнула: «Мужчины!», и демонстративно отвернулась, задрав нос от всей своей высокомерной девственности.

Да, неудобно как-то вышло. Мы с Маргит ночью разошлись не на шутку, а каюта сестричек через стенку из досок, так что они наверняка слышали много такого, чего девушкам-подросткам Средневековья, не знакомым с эротическими фильмами, слышать не приходится. Раньше-то девчонки, по словам Гаспара, засыпали рано, упахавшись на концертах и репетициях, да и мы с нашими подругами зажигали после полуночи. А тут и день отдыха выдался из-за дуэли, и Маргит пришла, едва стемнело, так что двойняшки, похоже, всю ночь слушали недвусмысленные звуки, оставляющие немалый простор для девичьего воображения. То-то Иоландита такая красная, а её сестра смотрела на меня, как прокурор на Бен Ладена.

Это их братьям пофиг, да и ночуют они последнее время не в своей каюте, а у придворных дам Фружины и Алиеноры, отношение которых к мужской части первого средневекового ВИА удивительно напоминает отношение девушек-фанаток в прежней жизни к «Битлам», «Скорпам» и прочим подобным персонажам. Отдаться звезде эстрады — долг, право и почётная обязанность, где-то так…

Кстати, не это ли одна из причин недовольства Инес? Девушка хоть и младшая, но, по словам её братьев, после смерти матери явно примерила роль старшей женщины в семье. Впрочем, это их семейные дела. А мне надо будет принести извинения девчонкам, но как-то поделикатнее. На дворе не XXI век, не скажешь: «Мы тут занимались сексом, извините за беспокойство». За такое в XII столетии благородные девицы запросто пощёчин надают, а мне оно надо, ссориться с их семьёй? Может, презентовать им новую песенку? И правда, почему бы нет? Надо только подобрать вещь, от которой сестрички однозначно растают, как мороженое жарким летним днём.

Ну, к примеру, написать заново текст на мотив баллады «The House of the Rising Sun», считавшуюся классической в исполнении группы «The Animals». Оригинал к этому времени не подходит, всякие там джинсы-поезда… Лучше пусть будет романтическая баллада, в облегчённом варианте. И песня про, ну скажем, несчастную любовь. Некая леди Ровена проводила своего рыцаря по имени Айвенго на войну с арабами, сидит, ждёт того у окна, тут прилетает белая голубка, а из глаз у неё — голубки то бишь — текут слёзы. Не знаю, никогда не видел плачущих голубей. У них, может, и слёзных проток вообще нет. Ну так это ж баллада, своего рода сказка, средневековые слушатели с готовностью поверят в голубиный плач. В общем, дама поняла, что её возлюбленный сложил голову на чужбине в битве с нехристями, и в отчаянии бросилась с крепостной стены, чтобы воссоединиться с любимым на небесах.

Ожидаемо девицам песня понравилась. Да и не только им, а и их братцам, и тем, кто услышал её на следующем концерте. Женщины тянулись за платками, чтобы украдкой вытереть слёзы, мужчины сурово сопели, явно представляя, как они отомстят за погибшего рыцаря и его невесту. Хех, похоже, все единодушно восприняли эту песню с заимствованными из романа Вальтера Скотта именами как основанную на реальных событиях.

Тем временем армия крестоносцев и венгерский двор уже вовсю готовились к отплытию из Вуковара, соответственно вниз и вверх по Дунаю. Ко мне присоединились Роланд и оруженосцы, все, кроме Эриха, заспанные. Наверное, их дамы тоже на прощанье показали, на что способны мадьярки. Я предложил, пока венгерские монархи со свитой не отплыли, преподнести девушкам прощальные подарки в виде калейдоскопов. Я их в Саарбрюккене сделал два десятка, пять уже ушли августейшим и высочайшим особам, а также одной сиятельной, в лице графини фон Хельфенштейн, так что осталось достаточно. Парни мою мысль горячо одобрили.

Маргит, Эржбет и Паула очень обрадовались «персидским диковинам», согнавшим грусть с их лиц. А вот Илонка и Юлишка удивили, отказавшись принять у Пьера и Ульриха калейдоскопы. Служанки заявили, что им не по чину такие дорогие и редкие вещи, которые во всей Венгрии есть только у самой королевы, да ещё у их хозяек и теперь ещё госпожи де Тольнаи. Да и своим мужьям, когда те вернутся, они никак не смогут объяснить, откуда взяли такие редкости.

Что ж, умницы, ничего не скажешь. Я отвёл расстроенных парней в сторону и посоветовал быстро метнуться по ювелирным лавкам Вуковара, купить там девушкам украшения. Не слишком пафосные, но приличные, которые Илонка и Юлишка смогут залегендировать как подарки от хозяек за верную службу. А ещё посоветовал не забывать, как женщины любят красивые тряпки.

Ребята просияли, тут же умчавшись в город, а через некоторое время вернулись с цепочками, колечками и прочей бижутерией из серебра, весьма недурной работы, украшенной некрупными речными жемчужинами, а также красивыми сердоликами, агатами и ещё какими-то камушками, в том числе зелёными, похожими на малахит. Скорее всего, это он и есть. Ещё Пьер и Ульрих подарили своим пассиям по изрядному куску шёлка на платья, из их доли «персидского наследства». На этот раз девушки и не подумали отказываться, радостно расцеловав ребят в уста.

Как там в мемуарах Брантома сказала одна из его многочисленных любовниц? «Вы славно потешили моё устье, но мои уста ревнуют». Тьфу ты, опять всякая похабщина лезет в голову, как давеча на исповеди! Не романтик вы, шевалье де Лонэ, хоть и успели здесь прослыть трубадуром.

Закончив с прощальными подарками девушкам, я вместе с Паулой взялся за подарки их королю и королеве. Вскоре после отплытия из Эстергома Маргит призналась, что она, Эржбет и Паула очень боятся кораблекрушения, тем более что девушки не умеют плавать. Такие же опасения высказывали братья и сёстры де Аргуэльяс, которые хоть и выросли в портовом городе, но умелыми пловцами тоже не являлись — так, поплескаться на мелководье, не более того. Надо сказать, что причины опасаться кораблекрушений у них были. Плавать в эти времена что по морю, что по озёрам и рекам — дело довольно рискованное.

В Европе до сих пор вспоминают гибель «Белого Корабля» у берегов Нормандии в 1120 году, о которой мне рассказывал Алессандро в прежней жизни, а здесь брат Ансельм из Хельфенштейна, который тогда был проездом в Руане и оказался почти очевидцем, и Дитер Зальцигхунд. Когда он отправлялся в своё последнее морское плаванье в Биармию, ту историю обсуждали во всех портовых кабаках, впрочем, как и при всех европейских дворах. На современников эта катастрофа произвела такое же впечатление, как на европейцев начала XX гибель «Титаника», и даже сильнее, так как, хоть жертв и было поменьше (три сотни против полутора тысяч), но жертвы эти были более высокопоставленными, а последствия гибели некоторых из них более серьёзными.

Ведь вместе с «Белым Кораблём» пошло ко дну трое одних только отпрысков тогдашнего английского короля Генриха I (правда, всего их у него было больше двух десятков) — единственный законный сын и наследник престола Уильям Этелинг, любимец всей Англии, бастард короля Ричард Фицрой, граф Линкольн, такая же незаконная дочь Матильда Фицрой, графиня дю Перш. Плюс сливки английской аристократической молодёжи, включая королевскую племянницу Люси-Маго де Блуа с мужем, графом Ричардом Честером, и с ней больше полутора десятков знатных дам, да ещё без малого полутора сотен представителей знатных семейств и высокопоставленных особ, в том числе сенешаль[40] Нормандии, судьи и прочие. Вместе с ними чуть не утонул и нынешний король Англии Стефан Тибальдин из дома де Блуа, племянник короля Генриха, но перед самым отплытием будущего монарха хватил жуткий понос, и ему пришлось сойти на берег, оказавшись на горшке вместо морского дна, как случилось с его кузенами, кузиной, сестрой и шурином. Как говорится, не знаешь, где найдёшь, где потеряешь… Мало того, вначале на «Белом Корабле», как самом шикарном из судов королевского флота, предполагал плыть сам король Генрих, но передумал, выбрав другой корабль, а на этот посадив наследника со свитой, о чём позже крайне сожалел.

Правда, в своих несчастьях жертвы крушения были виноваты сами. Оставшиеся без отцовского присмотра королевские отпрыски устроили на борту вечеринку с обильными возлияниями. Мало того, в пьянку они вовлекли весь экипаж, включая кормчего, чему те были очень рады. Какой моряк откажется от халявной выпивки? Когда все на борту изрядно приняли, наследного принца потянуло на подвиги. Захотелось ему догнать и перегнать… нет, не Америку, как одному любителю кукурузы, а отплывшего раньше папеньку-короля, прибыв в Англию первым.

И хотя по ночам в эти времена в море предпочитают не ходить, особенно вблизи берега, кормчий не решился возражать наследному принцу. Да и честолюбие наверняка его грело — он ведь был внуком кормчего, который в 1066 году перевёз Вильгельма Завоевателя в Англию, и под его командованием был лучший корабль в Англии, а может и во всём христианском мире. Так что он приказал поставить парус и грести быстрее, примерно, как на «Титанике». Как и следовало ожидать, плаванье продлилось недолго — на выходе из Сены в Ла-Манш отклонившийся от курса корабль налетел на не замеченную в темноте скалу, получил здоровенную пробоину, очень быстро перевернулся и затонул.

В такой ситуации, пьяным, даже умея плавать, не так просто спастись, а народ на «Белом Корабле», за очень немногим исключением, явно и плавать не умел. Хотя кронпринца всё же сумели высадить в спущенную лодку. Но Уильям Этелинг, надо отдать ему должное, вместо того, чтобы рвануть к берегу, не обращая внимания на утопающих, попытался спасти свою сестру Люси-Маго. К сожалению, неудачно. Лодка перевернулась и все утонули.

Из трёх сотен находившихся на борту людей выжил только мясник из Руана, прислуживавший на камбузе. Он то ли зацепился за погубившую корабль скалу, то ли ухватился за его обломок, в общем, продержался до тех пор, пока его не спасли рыбаки. От него и стали известны подробности кораблекрушения. По словам мясника, кормчий тоже смог пережить гибель корабля, но, когда увидел, что принц погиб, предпочёл утонуть. Что ж, его можно понять. Аудиенция у Нептуна, наверное, была сильно приятнее встречи с королём Англии, потерявшим единственного наследника.

Вообще, спасение этого руанского мясника вызвало огромное недоумение. Аристократы и летописцы задавались вопросом: «Почему Бог спас никчёмную жизнь презренного простолюдина, вместо того, чтобы оставить в живых принца и других благородных людей, находившихся на корабле?». Единственным объяснением, которое смогли найти, был Промысел Господа, пути которого, как известно, неисповедимы. Желающих спорить с этим не нашлось, хотя некоторые скептики выдвигали ещё версию кары свыше за разврат, которому будто бы предавались знатные пассажиры, до содомии включительно, но это скорее всего была их фантазия, вызванная средневековой психологией, объясняющей все человеческие несчастья личными грехами пострадавших.

Так или иначе, но, в отличие от «Титаника» и его жертв, по которым поахали, поужасались и переключились на другие темы (кроме семей погибших, понятно), так что на жизни ни одной из стран в начале XX века это никак не отразилось, в Англии XII столетия катастрофа «Белого Корабля» имела серьёзнейшие политические последствия. Генрих I лишился бесспорного и признанного всеми наследника трона. Адекватной замены ему не нашлось, и в стране начался династический кризис. Сам король всячески пропихивал в наследницы трона свою единственную законную дочь, Матильду Императрицу (прозванную так от того, что первым её мужем был позапрошлый властитель Священной Римской Империи Генрих V), принуждая подданных заранее присягать ей. Но большинство английской знати не хотело видеть на троне женщину, и стоило королю помереть, как лорды возложили корону Англии на королевского племянника Стефана, сына сестры Генриха Аделы, графини де Блуа, того самого, что за полтора десятка лет до того, волей постигшей его диареи, вместо Нептунова царства оказался в нужнике, из которого, как выяснилось, шёл путь к престолу.

Правда, Матильда не отказалась от притязаний на английскую корону и не признала Стефана, как и её сын от второго брака с графом де Анжу, Анри (или Генри, на английский манер) Плантагенет. У них тоже нашлось немало сторонников, включая нескольких незаконных братьев и сестёр Императрицы, так что междоусобная война в Англии не стихает тринадцатый год.

И это только самый известный случай средневековых кораблекрушений на море. А сколько происходит каждый год не столь знаменитых, но не менее богатых жертвами — только Николаю Угоднику, покровителю моряков, да морским археологам будущего известно… Хотя насчёт последних не уверен.

Плаванья по озёрам, особенно большим, тоже лотерея. Взять хоть нашу Ладогу. Не перечесть, сколько на ней погибло судов, особенно до того, как в первой половине XVIII века был прорыт канал из Невы на южном берегу озера. Реки если и безопаснее, то ненамного, особенно такие крупные, как Дунай. Достаточно вспомнить судьбу старшего сына Отто и его судна. Так что у Маргит и других девушек, как и у братьев де Аргуэльяс, есть серьёзные причины опасаться воды.

Подумав, я рассказал всем заинтересованным дамам и кавалерам о речной битве с пиратами на Рейне, и о том, как Роланд и Эрих, упав за борт в доспехах, остались живы-здоровы, благодаря спасательным жилетам, поясам и кругам. Роланд и близнецы подтвердили мой рассказ. Продемонстрировал и сами спассредства. Парни и девушки очень заинтересовались, хотя и не могли до конца поверить, что благодаря этому можно не утонуть в железе. Я попросил Эриха надеть доспехи, жилет с поясом, взять круг, и показать всё на воде, благо наши суда стояли в небольшой бухточке, поросшей по краям камышом, и с других судов их не было видно.

Мой оруженосец успешно провёл демонстрацию, которая произвела огромное впечатление и на мадьярок, и на испанок с испанцами, а также на Вима с Пьером, которым ещё не доводилось видеть это в действии, и на экипажи обоих судов. Благо дни ещё были тёплые, вода прогревалась неплохо, особенно в неглубокой бухточке. Сразу после того как Эриха, побултыхавшегося на дунайских водах, вытянули канатом на борт, девушки, включая сестричек де Аргуэльяс, завладели нашими жилетами, поясами, кругами, всех лиц мужского пола выгнали на берег, велев не подпускать посторонних к бухточке, и самим не подглядывать, под страхом «лишиться мужского естества». Последнее очень серьёзно заявила Инес, и я ей почему-то сразу поверил — остальные, судя по лицам, тоже. Да, с женской честью в эти времена всё серьёзно… Затем, судя по доносившемуся со стороны бухты визгу, писку и девичьему смеху, дамы устроили двухчасовой заплыв в индивидуальных плавсредствах, чем, судя по их виду, когда всё кончилось, и нам позволили вернуться на суда, остались очень довольны.

После этого были закуплены необходимые ткани, нитки, пробка, которую в немалом количестве везли из Италии для местных виноделов, и девушки засели за работу, изготовляя спасательные жилеты по нарисованным мной «выкройкам» с пояснениями. Сестрички Аргуэльяс делали эти комплекты не только себе, но и братьям. Последние сунулись было помочь, но были посланы… репетировать, с пояснением, что нечего лезть в женское дело, мужчины тут только всё испортят.

В целом соглашусь, хотя бывают мужчины, которые в этом ремесле не уступят женщинам, а даже дадут сто очков вперёд. Вспомнить хоть мастера Оливье в Париже, или модельеров из моего будущего. Впрочем, мужской части семейства Аргуэльяс позволили нарезать пробку кусками, по нарисованным лекалам. Этим же занялись и наши оруженосцы, а также Лаци, слуга Паулы.

Этот мужик за сорок, потерявший жену и детей от какой-то заразы и знавший Паулу с рождения, похоже, перенёс свои отцовские чувства на хозяйку, и был готов ради неё в лепёшку расшибиться. Закончив с нарезкой пробки, он под моим руководством начал делать спасательные круги. Конечно, получалось у него значительно хуже, чем у мастера столярного дела Харальда в Саарбрюккене, круги получились кривоватые и угловатые. Но свою основную задачу — держать на воде людей и грузы, они выполняли. А остальное было не так важно.

Девушки тоже справились с пошивом поясов и жилетов, и даже неплохо, учитывая, что они делали что-то подобное в первый раз. С этого момента и наши подруги, и «Семь Самоцветов» почувствовали себя на реке гораздо увереннее. А Отто и его коллега командовавший судном девушек, по имени Габор, стали выпрашивать у меня ноу-хау, чтобы изготовить для себя спасательные средства. Подумав, согласился, выдав им чертежи, за которые взял с каждого по геллеру, чисто для порядка, и поставил условие — поделиться знаниями с их командами. Оба заверили, что так и собираются сделать — ведь это безопасность для их экипажа («Стоящих людей подобрать непросто, герр де Лонэ»), а также большое преимущество в стычках с пиратами.

Паула, после помолвки с Вимом, решила отблагодарить добрую королеву Фружину, сделав для неё, а также для короля и наследного принца, пробковые пояса, жилеты и круги, и к ним «походную» колыбельку для принца Иштвана, тоже из пробки, со смещённым вниз центром тяжести, чтобы не перевернулась, попав в воду. Хотя у девушки был уже некоторый опыт в изготовлении подобных вещей, однако, она хотела, чтобы всё было не только функционально, но и красиво, и попросила моей помощи, как у «самого знающего в этих делах человека». Что ж, от Гёзы и особенно Фружины я ничего, кроме хорошего, не видел, а потому согласился помочь, но с условием что такие же вещи (кроме колыбели, понятно) мы сделаем для короля Людовика и королевы Алиеноры. Ведь как-то неудобно будет подарить венгерским монархам, и не подарить французским. Да и кайзера Конрада не мешает одарить — он же мне презентовал землю, так что по факту, являясь одновременно королём Бургундии, тоже мой сюзерен. Да и Вим кайзеровский подданный. Паула охотно согласилась с моими доводами, и мы взялись за работу, припахав Лаци и Вима в качестве переводчика.

На этот раз всё получилось гораздо лучше. Всё же Паула и Лаци несколько набили руку, да и мой опыт, полученный ещё в Саарбрюккене во время работы с Гертрудой, её дочками и будущим зятем, тоже сказался. Круги, пояса и жилеты вышли не только функциональными, но и красивыми.

Дольше всего пришлось повозиться с непотопляемой колыбелькой для принца Иштвана. Эрик по моей просьбе сковал каркас из металлических прутьев, пристроив снизу свинцовый груз для остойчивости. Лаци под моим руководством пристроил к каркасу пробку, сделав собственно колыбель, и оклеил тонкими дощечками, которые Паула расписала разными красками, а также изготовила из части моего шёлка, расшив цветными нитями, съёмный чехол на пуговицах, используя для этого оставшиеся после перешивания платьев.

К прибытию в Вуковар работа была закончена. Колыбель смотрелась отлично. Надо было только провести «практические испытания», так сказать. Для этого в колыбель уложили продолговатый тряпичный кулёчек, наполненный пареной репой, как раз по весу новорожденного младенца, застегнули страховочные ремешки, чтобы не вывалился, после чего бросили в воду вверх тормашками. Работает! Колыбель мгновенно встала на «ровный киль», словно игрушечный утёнок в ванне, с которым любила играть Ленка, когда я её купал в ясельном возрасте. «Младенец» может свободно «дышать». Затем увеличили вес «груза» до годовалого ребёнка. Плавучесть колыбели оказалась ничуть не хуже.

Ну вот и отлично! Такую штуку и правда не стыдно подарить принцу. Вещь, на самом деле, очень полезная. Опасности от воды угрожают не только взрослым принцам, вроде Уильяма Этелинга с «Белого Корабля». Помнится, старший сын Ивана Грозного, царевич Дмитрий, утонул через год после взятия Казани. Перевернулись сходни, и нянька не удержала ребёнка, уронив в реку. Вытащить живым не успели. Интересно, насколько мучительно царь, прозванный за жестокость Васильевичем, казнил эту няньку и других виновных в случившемся косяке? Хотя папаша в данном случае был виноват не меньше. Ну ладно самого, после выздоровления, понесло на богомолье, благодарить святых — дело для Средневековья привычное и нормальное. Но на фига было с собой годовалого младенца тащить?

Кстати, в этом же XII веке, только значительно позже, в 1185 году, суждено утонуть ещё одной царственной особе — восьмилетнему японскому императору Антоку Тенне. Правда, тут стихия или несчастный случай были ни при чём. Бабуля императора, повёрнутая на самурайстве, после поражения от соперничающего клана в морской битве при Данноура, решила не сдаваться и пафосно утопилась, забрав с собой на дно морское и внука. Вообще, это что надо иметь вместо мозгов, чтобы тянуть восьмилетнего ребёнка в сражение, да ещё и морское?! Откуда знаю? Да читал Пелевина, чтобы не позориться перед Ольгиными подругами-интеллектуалками, у него упоминается этот случай.

Хотя, насколько я слышал в прежней жизни от Алессандро и в той турпоездке по Дунаю, ни Гёзе с Фружиной, ни Иштвану и другим их детям опасность утонуть вроде бы не грозит. Но всё равно, наши подарки лишними не будут, слишком уж я взбаламутил здешнюю историю, мало ли как там оно пойдёт дальше? С этими мыслями я с Эрихом и Вимом, и Паула с Лаци, собрали сделанные ништяки и отправились на раздачу слонов к судам венгерских и наших монархов, а также Кайзера, стоявших рядышком, борт в борт. Видимо царственным особам было что обсудить в своём кругу.

Нас приняли с интересом, всё же я уже не раз удивлял Их Величеств. Мой рассказ выслушали внимательно, но не очень поверили, что в доспехах можно не утонуть в реке. Это было ожидаемо, и на глазах у монархов, а также подтянувшихся церковников и знати трёх государств, я предложил провести испытания. Эрих, страшно гордый тем, что на него смотрит и Мари, находившаяся рядом с Алиенорой, глотнул для сугрева спиритуса (всё же осень на дворе, хотя по мере продвижения на юг, к тёплым Балканам, сильно холоднее не становится), надел пробковый жилет и пояс вместо гамбезона, сверху натянул доспех, нацепил спасательный круг с привязанной к нему верёвкой, перекрестился — и полез в воду. Некоторое время под удивлённый гул собравшейся толпы он плавал с доовльным видом, пока наконец мы с Вимом не подтянули его к берегу, а увязавшийся с нами Ульрих не занялся переодеванием брата в предоставленной Людовиком каюте.

После этого мы поднесли заготовленные круги, жилеты и пояса Гёзе, Фружине, Людовику, Алиеноре и Конраду, а я толкнул речь о том, что рисковать жизнью в бою, для монарха и вообще любого благородного человека — это нормально и почётно, но в том, чтобы утонуть из-за того, что доспехи оказались слишком тяжёлыми — нет ничего славного. Зато теперь, с показанными средствами, христианские воины смогут безопасно для себя переправляться через реки, даже не умея плавать, спастись при крушении судна, а также участвовать в морских боях в полном доспехе, что, конечно, намного лучше, чем бездоспешными.

Ну и, разумеется, эти вещи будут полезны не только людям воинского звания, сделав путешествия по воде гораздо безопаснее для дам (поклон в сторону Фружины, Алиеноры и их окружения), да и вообще для всех людей, не умеющих плавать.

Моя речь была встречена горячим одобрением всех собравшихся. В эти времена главный страх всех, кто носит доспехи — утонуть. Страницы летописей пестрят подобными несчастьями, в том числе с самыми знатными особами. Впрочем, и те, кто доспехов не носят, тонут как минимум не реже.

Затем мы продемонстрировали и испытали на воде колыбель, в которой не утонет ни один младенец. Вим не без юмора заметил, что будь такая у Моисея, он мог бы уплыть по Нилу в Средиземное море, добравшись до благословенной Италии или Греции, вместо того, чтобы многие десятилетия бродить по пустыне. Шутка понравилась, даже кардиналы не смогли удержать улыбок. Подарок тоже изучили с интересом, особенно, конечно, королевы Венгрии и Франции со своей свитой, а также герцогиня Бургундская и её шевальерез. Женщина остаётся женщиной, даже если она в рыцарском прикиде. В общем, колыбель была принята с благодарностью, как и спасательные средства до неё.

Тут кардинал Теодвин заметил, что всё это, конечно, прекрасно, но как быть тем, кому эти замечательные жилеты, пояса и круги не достались?

На это я тут же ответил, что в изготовлении этих вещей нет ничего сложного, они вполне по силам слугам (приведя в пример Лаци), а также обозной челяди и маркитанткам сопровождающим армию. Материалы в виде пробки, которую в балканские и малоазийские провинции Византии привозят в больших количествах, грубых тканей, пуговиц, вырезанных из дерева и кости, крючков, что скуёт любой обозный кузнец, суровых нитей и кусков сети, тоже вполне доступны любому из крестоносцев.

В подтверждение я передал кардиналу рисунки и описания пробковых спассредств, попросив, чтобы Церковь распространила эти знания среди воинства Христова. Жабу, жалобно квакнувшую по поводу упущенных денег, которые можно было взять за «ноу хау», как за чертежи труб и рупоров до этого, я успокоил тем, что популярность среди крестоносцев стоит дороже, а на жилетах и прочем мы бы всё равно много не заработали. Слишком просто их изготовить, познакомившись с идеей, все быстро наловчились бы делать и без нас.

Да и вообще, в отличие от подзорных труб и рупоров, которые, конечно, полезны, но в принципе можно прожить и без них, без спасательных кругов и прочих пробковых девайсов, упав в воду в железе, фиг проживёшь, а так можно не только спастись, но и выйти на сушу готовым к бою, что в эти времена дорогого стоит. И лупить за это деньги с тех, с кем я пойду в бой, на мой взгляд — порядочное свинство. Судя по одобрительным взглядам монархов, церковников, аристократов, включая и основную массу венгров, а также других присутствующих, поступил я правильно. Даже кардинал Теодвин, похоже, простил мне кровопускание, устроенное церковной кубышке при продаже технологии изготовления карандашей (хотя, что тут прощать, уверен, что церковники заработают на карандашах даже не в разы, а на порядки больше). А как ещё понимать то, что епископ Санта-Руфина, получив мои бумаги, во всеуслышанье назвал меня «Истинным Христианином», и благословил, так же как его коллега из Меца, назвавший мой поступок достойным подражания. Епископ Фрейзинга, имеющий некоторое пристрастие к звучной латинской фразе, наградил меня меня званием «Vir Nobilissimus» (то есть «благороднейший муж» — это я и без Вима перевести смог), а капеллан Одон Дейль и вовсе обозвал «Благодетелем Человечества»!.. Ну теперь я точно загоржусь!

Монархи тоже не отстали, приступив к награждению. Эрих получил колечки, ровно пять штук. Ну, пальцев у него ещё хватит. Пауле достались три перстня от монархов мужского пола, а также ожерелье с самоцветами с шеи королевы Фружины, и золотой крест, тоже разукрашенный камушками, от королевы Алиеноры. Подозреваю, что теперь эти вещицы будут переходить в её роду от старшей женщины к младшей. Скромнее всех наградили Лаци, пожаловав по золотому семиссию. Ну да, простолюдин же. Опять вспоминается Филатов: «Вот тобе пятак на водку, и пошел отседа вон!». Да, циник вы всё же, батенька… Вообще-то два с половиной безанта для простого слуги — оч-чень нехилые деньги. В Саарбрюккене всего лишь за вдвое большую сумму близнецы с семьёй едва не угодили в кабалу к ростовщику. То-то Лаци явно доволен.

Ну а меня наградили оригинальнее. Конрад пожаловал щит, очень недурной. Подарок кайзера, кстати — уж больно часто в боях они приходят в негодность, вспомнить хоть давешнюю дуэль. Так что лишний щит будет совсем не лишним. Людовик и Алиенора выдали грамоты, которые отменяли все феодальные права посторонних лиц на землях, пожалованных мне в Королевстве Французском и герцогстве Аквитанском, вроде права гонять крупных и мелких домашних скотов через мои владения, монополии на провоз товаров и строительство мельниц, и прочее в том же духе. Ну что ж, отлично! Никакой гипотетический соседний де Пупс, о котором я говорил Роланду, не сможет отравлять мне жизнь. Фружина наградила снятыми с собственных ручек красивыми золотыми браслетами восточной работы, с рубинами и сапфирами, сказав при этом, что моей будущей супруге они должны понравиться. Тут я с ней согласен, хе-хе… Учитывая подаренное ожерелье и колечки, к концу похода у меня, наверно, соберётся для Беатрис полный комплект драгоценностей! Как его — сет? Нет, это у Ленкиных ролевиков. Гарнитур, вроде? Никогда не разбирался в этих женских цацках, хотя дарить приходилось.

А вот король Венгрии удивил, отдарившись шикарным восточным роговым луком, лучше даже того, что мне достался после победы над рейнскими пиратами, и был подарен Гилле. Что ещё больше удивило, лук был покрыт рунами, хотя к Скандинавии явно отношения не имел. Но тут я вспомнил, что руны в древности использовали и тюркские народы, жившие в центральных районах Азии. В школьные годы я увлекался филателией. Среди прочих в моей коллекции были и марки Тувы, которая с 1921 по 1944 год была независимым государством. На части тувинских марок имелись эти самые руны. Меня это тогда заинтересовало, и я постарался о них разузнать побольше. Тюркские руны в целом похожи на скандинавские, хотя и не все, да и больше их раза в полтора. Правда, открыл их для науки как раз скандинав — пленный шведский офицер, оказавшийся в Сибири в Петровские времена.

Интересно, как этот лук из глубин Азии добрался до Венгрии? На мой вопрос Гёза ответил, что, судя по дворцовым записям, позапрошлый король Иштван II взял его после победы над куманами, то есть половцами, у убитого хана, а уж как и где тот его раздобыл, у покойника узнать было нельзя.

Ну что ж, подарок роскошный, и я уже знаю, кому его передарю. Позже, когда отъедем от Венгрии. Ну не лучник я! А вот в руках Пьера этот лук принесёт куда больше пользы. И чуйка мне так подсказывает, и просто здравый смысл. Но Гёзе я этого, понятно, сообщать не стал. Наоборот, рассыпался в совершенно искренних благодарностях, как и перед другими монархами до того.

Наконец, всё было готово к отплытию. Церковники провели прямо на пристани походный молебен о даровании благополучного пути, затем все поднялись на борт, и армия крестоносцев отплыла вниз по Дунаю. Венгерские суда оставались на якоре, видимо, Гёза и Фружина с двором собирались отплыть на север позже. Я долго смотрел на Маргит, стоявшую с другими девушками на корме их судна, и махавшую платком, пока они не скрылись за поворотом реки. Прощай Маргит! Прощай Венгрия! Мне здесь было хорошо.

Правда, насчёт прощания с Венгрией я немножко поспешил. Да и слова, сказанные Маргит в Вуковаре, о том, что он будет последней стоянкой в Венгрии, оказались не совсем верными. Ниже Вуковара, в том месте, где Дунай поворачивает с севера на восток, по правому берегу показался торговый городок Илок. Наше «Благословение» миновало его без задержки, но большинство крестоносцев остановились в городе, закупаясь теперь не только горным хрусталём, медью и оловом, а ещё и пробкой с другими вещами, нужными для того, чтобы не утонуть.

А мы продолжили путь по реке. По правому борту, у впадения Савы в Дунай, проплыли грозные стены пограничной венгерской крепости Земун, захваченной, по словам епископа Оттона, двадцать лет назад у Византии тем самым венгерским королём Иштваном II, что отжал у половецкого хана подаренный Гёзой лук. А сразу за устьем Савы показался Белград, или Сингидун, как его называют нынешние византийские хозяева города. Белград, если верить словам епископа Фрейзинга, король Иштван тоже взял два десятка лет назад, и разрушил, использовав полученный стройматериал для строительства Земуна. Хотя, судя по видам Белграда с реки, будущая столица Сербии успела отстроиться.

Здесь флот крестоносцев задержался на пару дней. Французский король, кайзер и участвующая в походе знать, включая и нашего графа, вели переговоры с прибывшими послами византийского императора Мануила. Нам в этих переговорах участвовать было не по чину, но, навестив графа Гильома, я неплохо разглядел этих дипломатов.

Послы были вкрадчивые, ласковые, доброжелательные, убедительные — натуральные «лукавые византийцы» из читанных в детстве книг и виденных фильмов про Древнюю Русь. Впрочем, наверное, настоящие дипломаты и должны быть такими, а не МГИМОшными придурками, рассуждающими о международном праве и прочих благоглупостях. Недаром византийцы протянули больше тысячи лет, подкупая ближних и дальних и стравливая всех подряд между собой. И в этот раз, похоже, золотишка послы рассыпали в армии немало. Не раз видел в подзорную трубу их людей, тащивших явно очень тяжёлые сундуки.

Возможно, благодаря им, переговоры завершились к удовольствию всех сторон. Конечно, никаких официальных заявлений или пресс-конференций — не те времена. Но по армии вскоре разнеслись слухи, что предводители крестового похода обязались не высаживаться на византийском берегу Дуная, устраивая все стоянки на венгерской и валашской стороне реки, за что императорские послы гарантировали бесплатную перевозку через Чёрное море в Малую Азию на византийских кораблях, и снабжение армии на Ближнем Востоке за счёт константинопольской казны. Довольные послы отправились восвояси, а армия, оставив позади Белград, продолжила свой путь по Дунаю.

Хотя Венгрию мы вроде бы как раз покинули, но на деле находились между этим королевством и владениями Византии, вернувшей себе границы по Дунаю шестивековой давности, после завоевания Болгарии в начале прошлого века. По договору все остановки были на левом берегу, в том числе в венгерских городах Панчова и Орсова[41], где крестоносцы устроили традиционный набег на местные рынки. По правому берегу промелькнули византийские города Семендрия, Мегаполис (на самом деле небольшой городишко) и Бранитцово[42], вход в которые нам закрыт. Вообще, узнать все эти города на Дунае человеку XXI века невозможно. Я бы тоже не смог, если бы не некоторые приметные места на берегу, а главное, рассказы о прошлом этих городов, слышанные от гидов в той же турпоездке по Дунаю.

А у Орсовы река повернула, мы подошли к Железным Воротам. В этом месте с северо-востока к дунайским берегам подходят отроги Карпат, а с юго-запада — хребет Стара Планина. Дунай здесь делает петлю в северном направлении, сужаясь с двух километров до метров шестисот. Течение тут очень быстрое, а глубина реки около сотни метров. На правом берегу в этом месте находится византийский город Неаполис[43] — даже и близко ничего общего с тем Неаполем, что в Италии. На левом берегу, напротив, крепость Северин, последний венгерский город на Дунае, а дальше уже Валахия.

Между двумя городами видны остатки моста Траяна, построенного одноименным римским императором больше тысячи лет назад. Когда я с моими женщинами проплывал тут в XXI веке, от моста оставалось только двенадцать опор, да и те выглядели не очень. Сейчас все двадцать опор на месте, и смотрятся, как новенькие. Накинь пролёты из брёвен — и можно ехать или идти через реку. Странно, кстати, что никто этого не сделал. На этой переправе можно было бы озолотиться. Может быть, это потому, что берега Дуная принадлежат разным странам, и те не могут договориться друг с другом?

Мост разрушил наследник Траяна Адриан. Якобы для того, чтобы помешать набегам варваров. Как по мне, то объяснение идиотское. В то время на левом берегу Дуная в этих местах была римская провинция Дакия, какие варвары? И если бы они как-то добрались сюда, вход на мост прикрывала эта же самая крепость Северин, построенная ещё при Траяне. И даже захватив её, любой противник задолбался бы штурмовать по сравнительно узкому мосту вторую крепость — Неаполис-Кладово на правом берегу. Похоже, этот представитель ЛГБТ-сообщества на троне ни хрена не понимал в военных делах. Хотя, что взять с человека, который застроил Римскую империю храмами в честь его раба, и по совместительству гомосексуального партнёра, объявив того богом, после того как парень утопился в Ниле, наверное, устав от однополой любви.

Миновав стремнины «Железных Ворот», флот крестоносцев снова вышел на спокойную воду в широко разлившемся низовье Дуная. Виды по оба борта, честно говоря, были не очень. На правом, византийском берегу, ещё более-менее, слева вообще тоска…

Вскоре показались древние стены Видина, или Видине, если по-византийски, и сейчас хорошо узнаваемые по зигзагу Дуная в том месте, где стоит город, а также по выстроенному пару веков назад замку Баба-Вида, дожившему до XXI века. С ним связана болгарская легенда, напоминающая историю короля Лира, но появившаяся за много веков до Вильяма нашего Шекспира, которую нам с Ольгой и Ленкой рассказали в той турпоездке. Дальше через некоторое время за бортом осталась крепость Камака[44].

Но вообще заселённость берега оставляет желать много лучшего, по сравнению с тем, что было до «Железных Ворот». Селения попадаются нечасто, и чем ниже по реке — тем реже, да и те располагаются в не слишком доступных местах вроде холмов, болот, островков, и окружены частоколом, местами подкреплённым сваленными камнями. По словам Отто, причина в регулярных набегах половцев «из-за речки» на придунайские земли Византии. Н-да, неудивительно что византийцы так опасаются, в результате чего поставили условие войскам крестоносцев не появляться на их берегу. То есть, появляться-то можно, но только без оружия. Однако нашим аристократам такое западло, и византийский берег они гордо игнорируют. Хотя слуг в города всё же посылают в поисках нужных им товаров, особенно пробки, которую скупают подчистую. Думаю, к концу путешествия по Дунаю вся армия, до последней маркитантки, обзаведётся индивидуальными плавсредствами — тонуть не хочет никто. Надо было назвать, что ли. Как-недужь эти спасательные жилеты или круги. Не своим именем, чего уж… Но хотя бы, к примеру, спасательный круг Святого Януария. Оно и звучит уже как-то более солидно. Впрочем, не в названии дело, лишь бы плавсредство выполняло свои прямые функции.

На левом берегу, в Валахии, точнее в её западной части, Олтении, между «Железными Воротами» и рекой Олт, где наше войско останавливается для ночёвок и приготовления еды, с цивилизацией всё ещё хуже. Города на валашском берегу отсутствуют как класс, разве что кое-где видны развалины римских времён. В Валахии с городами сейчас вообще очень плохо. По словам Отто, есть пара-тройка на севере, в предгорьях Карпат, видимо, более безопасных в плане нападений всяких грабителей, но это и всё. Вдоль Дуная на большом отдалении друг от друга ютятся деревни, населённые болгарами, которых тут чуть ли не половина, ведь здешние земли, по словам епископа Оттона, три с половиной века принадлежали Болгарии, до её завоевания византийцами. Которые, правда, к северу от Дуная продержались недолго, и были выбиты на другой берег венграми и кочевниками, хотя, от притязаний на эти земли не отказались. А также валахами, либо, на славянский лад волохами или влахами, потомки которых обзовут себя румынами и «потомками римлян». Хотя к землякам Цезаря и Октавиана отношение они имеют очень косвенное. Провинция Дакия была римским аналогом Сибири, куда со всей империи свозили всякий сброд. Так что римляне, оставляя здешние места почти девять веков назад, во время очередного «выравнивания линии фронта» под натиском варваров, даже и не подумали переселять эти отбросы на территорию империи, бросив в Карпатах. Но это по версии болгарских и венгерских гидов XXI века, у румын, понятно, совсем другая точка зрения на эти вопросы.

В общем, бывшая римская, болгарская и византийская провинция, она же будущая Румыния, выглядит сейчас крайне убого даже на фоне Придунайской Болгарии, которая из-за половцев-грабителей и византийских налоговиков (кто из них хуже — вопрос весьма дискуссионный, если верить Отто), тоже не может похвастать цветущим видом. Деревни по берегу встречаются ещё реже, и тоже жмутся в места понедоступнее. Каменных строений вообще нет, даже не из-за недостатка камней, хотя их на берегу и правда не так много как в местах ближе к Балканам или Карпатам, а из-за дороговизны каменного строительства, которое не то что крестьянам, а и большинству местной знати не по карману. В деревнях сплошные глиняные мазанки на плетнях, у редких зажиточных жителей с добавлением дерева. Церкви точно такие же, только побольше крестьянских хижин. Монастырей вообще не видели. Отто говорил, что вроде бы на севере, в Карпатах, есть несколько, а тут только отшельники, которые так запрятались в лесах и плавнях, что фиг найдёшь.

Усадьбы здешних благородных, одних из которых называют на русский лад боярами, а других куртенями[45], попадаются значительно реже селений, и исключительно в укреплённых природой местах. Сами они тоже не впечатляют. Что-то вроде теремов в два-три этажа, окружённых деревянной же стеной, а чаще частоколом. Всё это обмазано глиной, которую, если верить Отто, в случае опасности ещё и поливают водой, чтобы не срабатывали вражеские огненные стрелы и другие зажигательные снаряды, а враги соскальзывали со стен. Да, это вам не Рио-де-Жанейро. В Западной Европе такое убожество больше трёх веков не строят, с начала эпохи викингов.

Но всё же местные аристократы по сравнению с крестьянами — даром что те свободны, в отличие от большинства европейских коллег — живут как настоящие олигархи, правда, локального масштаба. В Европе сейчас сельским жителям нигде особо хорошо не живётся. Такие специфичные исключения, как охотничья деревня Танненберг в Швабском Лесу, не в счёт. Но в Валахии в этом плане натуральный трындец! По словам Отто, со здешних селян дерут даже не десять шкур, а вдвое больше! Куртеню и боярину плати, кнезу — это что-то среднее между европейским графом и герцогом, или воеводе (в данном случае правитель средних размеров феодального владения, аналог кнеза) плати, а те платят кому-то из сильных соседей, венгерскому королю, или византийскому императору, или ближайшему половецкому хану, орды которых уже больше полувека болтаются по Валахии после разгрома печенегов, а то и нескольким, либо даже всем перечисленным — бывает и такое — вот и стараются драть побольше, чтобы и себя не обидеть.

Причём даже уплата всего сполна не означает гарантии от проблем. Кто-то может обидеться, что ему в отличие от других не заплатили, или решить, что недодали по сравнению с прочими, или счесть оскорбительным, что заплатили не только ему, налететь, всё пожечь, разорить и разграбить. А уж во время войн между окрестными властителями для их войск, проходящих через эти места, разграбить всё, до чего удастся дотянуться — это святое. И хорошо коли только разграбить. Подозреваю, местный простой народ давно бы разбежался из этих мест, да некуда. На востоке кочевники — мигом накинут аркан и определят на невольничий рынок. На севере католическая Венгрия, где православных волохов утесняют переселяющиеся на их земли мадьяры и немцы, вынуждая мигрировать на юг, в Валахию, в основном, правда, на относительно безопасный гористый север. На юге, в Византии, поборы не легче, да и с безопасностью не особо лучше. В Валахии хоть византийской бюрократии нет.

В общем, не понимаю я, как обитатели здешних сёл выживают. Разве что охотой и рыбалкой. В Валахии нет таких свирепых запретов для простолюдинов на эти промыслы, как в остальной Европе. Наверное, потому что людей здесь сравнительно немного, а всяких зверей, птиц и рыб дофига. А может и местные власть имущие поняли, что лучше позволить простому народу охоту и рыбалку, чем вообще остаться без подданных, протянувших ноги с голодухи.

Армия крестоносцев, высаживаясь по договору с византийцами на валашском берегу Дуная, вызывала панику местных жителей. Думаю, они ещё не видели такого количества вооружённых людей, и их страхи легко понять. Места эти, можно сказать, ничейные, помощи, в случае чего, не дождёшься. Византийцы хоть и считают Валахию своей провинцией, но давно уже не пытаются подкрепить эти претензии делом. Венгрия тоже претендует на сюзеренитет в этих местах, но даже в Олтении власть венгерского короля существует больше на словах. По словам Отто, восточнее, в Мунтении, как называют часть Валахии за рекой Олт, нет и этого, хозяйничают там только половецкие ханы, не обращая внимания ни на Венгрию, ни на Византию.

Так что местным есть чего опасаться. Перефразируя фильм «Чапаев»: «Греки пришли — грабят, венгры пришли — грабят, половцы пришли — грабят… И куды валаху податься?!». Хотя, грабить у местных по большому счёту особо и нечего, но всегда можно их самих продать работорговцам. А тут такая силища идёт! Это в Венгрии крестоносцев удерживали договоры Людовика и Конрада с Гёзой (хотя эксцессы всё равно случались), византийцы тоже обезопасили себя дипломатией, а насчёт Валахии никто ни с кем и ни о чём не договаривался. И грабежи крестоносцев на пути к Константинополю во время первого похода, жертвами которых становились целые города, на Балканах ещё прекрасно помнят.

Так что при появлении наших войск местные аристократы запирались в своих резиденциях и старались вступать в переговоры, выражая покорность и предлагая выкуп в обмен на безопасность. Ну а народ попроще, бросив свои жилища, просто разбегался по лесам и болотам, к большому неудовольствию подданных кайзера и нашего короля, обломавшихся с планами на грабёж. Правда, через некоторое время, когда всё более-менее успокаивалось, самые смелые и предприимчивые отваживались приближаться к лагерю, чтобы поторговать, предлагая дичь, шкуры, рыбу, овощи и женщин. Дамы подходили к вопросу без особого стеснения. По словам Отто, женщины из прибрежных селений регулярно оказывают такие услуги купцам и командам с проплывающих мимо судов.

Для здешних селянок и пара геллеров — немалые деньги. Самые богатые невесты в здешних деревнях, это те — что наиболее преуспели в древнейшей профессии, таких наперебой сватают лучшие женихи. Причём, в отличии от незабвенной Магды в Саарбрюккене, деревенские прекрасно всё знают и даже не думают осуждать, разве что священник на исповеди потребует покаяться в грехах. Судя по популярности у наших коллег по крестовому походу местных девок, заработки у них на этот раз выдались рекордные, что подтверждалось их довольным видом.

Меня к путанам, пусть и не совсем профессиональным, не тянуло, пока что хватало воспоминаний о Маргит. Вим и Эрих тоже держались, сразу видно, что у парней к Пауле и Мари настоящая любовь. Зато Роланд, Пьер и Ульрих не пропускали попавшихся им жриц Афродиты, быстро утешившись после расставания с Эржбет, Илонкой и Юлишкой. Договаривались они при помощи Вима (местное наречие имело некоторое сходство с латынью, многие могли как то объясниться по-гречески, а некоторые худо бедно знали и немецкий). На мою подначку о том, какую епитимию на них наложит исповедник за разврат, Роланд только легкомысленно махнул рукой:

— Да какой разврат? Ты же видел, как они живут. Чувствуешь себя добрым самаритянином. После одной ночи целая семья пару недель голодать не будет.

Но в целом плаванье проходило скучновато. Разве что Людовик с Алиенорой пару раз пригласили на пир. Там пришлось снова исполнить песни, спетые в таверне в Вуковаре. Благодаря графу Гильому и его свите они уже распространились в армии, точнее, её франкоязычной части. Монархи их тоже одобрили. Между прочим, на пиру у кайзера были и братья-славяне: вассал кайзера и его шурин, муж сводной сестры Конрада Гертруды Владислав II, князь Чехии, и вассал последнего Оттон (или Ота, если по-чешски) Детлеб, князь Оломоуцкий. Первый где-то возрастом под сорок, второй моложе, лет двадцати пяти. Братья-славяне тут не фигура речи — эти двое приходятся друг другу троюродными кузенами. Видно фамильное сходство, оба брюнеты, с продолговатыми лицами и резковатыми чертами, бороды, в отличие от свисавших вниз усов, коротко подстрижены. Держатся дружелюбно, и не скажешь, что всего семь лет назад воевали друг с другом, а счёты между пражским и оломоуцким престолами тянутся два с лишним десятилетия.

Началось всё с того, что отец Оты, тоже Ота но по прозвищу Чёрный, решил, что его двоюродный брат Собеслав I сел на чешский трон не по праву, и что он более достоин этого сиденья. Собеслав с этим решительно не согласился, и вышиб Чёрного даже из его удела в Оломоуце. Чёрный сбежал к предыдущему кайзеру Лотару, и жаловался, что его обижают. Кайзер потребовал Собеслава на суд в Германию, но был сравнительно культурно послан. Оставить такое без ответа Лотар не мог. Собрав войско, двинулся в Чехию, прихватив с собой Оту Чёрного, чтобы посадить на пражский престол. Но не фортануло. В битве у Хлумца Собеслав разбил немцев полностью (его бы чехам во времена Мюнхена — точно не стал бы задирать лапки перед Гитлером!). Чёрный погиб в бою, кайзер попал в плен, и с тех пор зарёкся лезть в чешские дела.

Семья Чёрного, включая Оту Детлеба, бежала в Киев, который, в эти времена, похоже, стал чем-то вроде прибежища для европейских политэмигрантов, ну прям как Лондон в далёком будущем. Сам он, кстати, женился в Киеве на сестре королевы Фружины, названной в католичестве Дюрансией. Там он прожил, пока не помер князь Собеслав, и севший на чешский трон его племянник Владислав позволил изгнаннику вернуться, возвратив Оломоуцкое княжество. О чём, наверное, вскоре пожалел, когда Ота вместе с ещё парой кузенов чешского князя поднял мятеж и попытался спихнуть Владислава с трона. Мятежники смогли одержать не очень убедительную победу, но понесли большие потери и не смогли взять Прагу, а Владик тем временем уехал к своему сюзерену, кайзеру Конраду, который явился в Чехию и заставил мятежных князей смириться.

Так что теперь у Владислава всё благополучно, настолько, что даже через десяток с лишним лет он попробует примерить королевскую корону — второй раз в чешской истории. И тоже не слишком удачно. В конце жизни его кинет Фридрих Барбаросса, убедив отречься от короны, и обещая за это утвердить наследником чешского престола его сына. Доверчивый Владислав, видимо, помня помощь предшественника Барбароссы кайзера Конрада, отрёкся, а Фридрих посадил на трон в Праге другого претендента. Окончательно чешские монархи станут королями только за пару лет до конца этого века.

Все эти подробности я узнал в прежней жизни, можно сказать на месте, во время поездки в Чехию, включая и тот самый Оломоуц.

Началось всё с расследования убийства турецкого бизнесмена в одной гостиницы. Дело мы раскрыли довольно быстро. Там была шайка из числа персонала, обчищавшая номера в отсутствие постояльцев. Турок неожиданно вернулся и увидел, что в номере потрошат его вещи. Горячий ближневосточный человек полез в драку, и получил по голове табуреткой, с летальным исходом. У этих грабителей нашлись и вещи других ограбленных гостей Северной Пальмиры, в частности пары из Чехии. Оба неплохо говорили по-русски, выучив язык в школе в советские времена. Звали их Иржи Свино́ух и Ольга Свино́ухова. Они были очень благодарны за найденные вещи, особенно за фамильные драгоценности пани Свино́уховой. У меня эта пара тоже вызывала симпатию, особенно было забавно слышать, как тёзка моей жены называет мужа Ирка.

В общем, мы с Ольгой показали чете Свино́ух интересные места в Питере, в том числе и такие, куда не водят туристов, а Иржи и его жена пригласили нас в гости, в свой родной Оломоуц. И когда пришло время отпусков, мы с Ольгой и Ленкой купили тур в Чехию, завернув и в Оломоуц, о чём ни разу не пожалели.

Ах, какие кнедлики стряпала пани Свино́ухова! Самые разные и для любых блюд чешской, моравской, силезской и словацкой кухни, которые хозяйка дома готовила божественно. Хотя и просто кнедлики с омачкой, как в Чехии называют соусы, были великолепны. Две Ольги быстро сдружились на почве любви к кулинарной истории, и затем готовили уже вместе.

Иржи тоже оказался весьма занятной личностью. В советские времена он был офицером чехословацкой армии, но вскоре после пражского «майдана» 1989 года был вынужден уйти со службы, за «невосторженный образ мыслей» — русскую литературу он прекрасно знал благодаря бабушке, которая в войну была угнана из Смоленска на принудительные работы в Рейх, но сумела сбежать и оказалась в партизанском отряде в Словакии, вместе с дедом Иржи. По всем этим причинам Иржи после изменения «тренда» отказался хаять прежние порядки и Советский Союз, восторгаться Америкой и НАТО, и не скрывал весьма критического отношения к деятелям «Пражской весны» 1968 года, объявленным «великими патриотами» и «светочами демократии», заявляя, что если бы этим «человеческим лицам» не помешали, они бы развалили Чехословакию через несколько лет, и теперь взялись за то же самое. Через три года стало ясно, что его слова были пророческими. Но тогда Иржи предложили уйти в отставку «с мундиром и пенсионом», как говорили в Российской империи. Свино́ух не стал упираться и написал рапорт об увольнении.

Вернувшись в родной Оломоуц, он открыл успешный магазинчик, торговавший вещами нужными охотникам, рыбакам, альпинистам, спелеологам, дайверам и прочим любителям активного отдыха. Кроме того, он называл себя не чехом, а моравом, утверждая, что истории и культура Моравии древнее чешской, что именно здесь работали авторы славянского алфавита Кирилл и Мефодий. Сам Иржи состоял в движении, отстаивавшем моравскую идентичность и добивавшемся автономии Моравии. От пана Свино́уха я и узнал некоторые подробности местной истории.

К моему большому удивлению, Иржи, с его не особо аристократичной на русский слух фамилией, оказался потомком древнего рыцарского рода, насчитывавшего более восьми с половиной веков, хотя и не достигшего особых высот. Первым известным его предком был некий Карел Свино́ух из Свино́ухова, участвовавший в Втором крестовом походе в войске оломоуцкого князя Оты Детлеба. А теперь вообразите, как я охренел, когда после банкета у кайзера, где я познакомился с обоими князьями из Чехии, к нам на судно заявился здоровенный парняга лет двадцати пяти (поменьше Баденского маркграфа Германа, но вполне способный поспорить с покойным Конрадом из шайки Адольфа), внешне похожий на Иржи, но в более брутальном варианте, и передал приглашение оломоуцкого князя, представившись как земан[46] Карел Свино́ух из Свино́ухова! Нет, я слышал, что мир тесен, но чтоб и времена оказались такими же!..

Я прихватил Вима как переводчика. Всё же, несмотря на его уроки, латынью я ещё владел не очень хорошо, а оломоуцкий князь, воспитанный матерью-немкой, по-немецки всяко знает. В сопровождении пана Свино́уха Древнего, если можно так сказать про предка Иржи (хотя, странно говорить такое о молодом парне!), мы отправились к его сюзерену. По дороге не без помощи Вима мы разговорились. Карел оказался фанатом ВИА «Семь Самоцветов», и очень завидовал что мы живём с ними, можно сказать, под одной крышей. Ну, отчасти можно сказать и так — крыша-то на надстройке на «Благословении» одна! Помимо увлечения музыкой, пан Свино́ух был страстным охотником — вот в кого пошёл Иржи с его магазином в Оломоуце! В Святую Землю он отправился не только за славой и списанием грехов, но и в надежде добыть шкуру льва. Вообще-то, «цари зверей» в тех местах водились, об этом и в Библии написано. Помнится, в прежней жизни читал, что последних тамошних львов крестоносцы затрофеят к концу этого века, так что, возможно, Карел и успеет осуществить свою мечту.

Эхе-хе, вот так и уничтожают люди экологию… Надо будет познакомить пана Свино́уха с Пьером. Похоже, это родственные души, только баронет из Брабанта настоящий волшебник с луком, а моравский земан, по его словам, предпочитает рогатину и длинный кинжал. Им будет что обсудить, благо немецким карел, по словам Вима, владеет неплохо.

Когда мы пришли к оломоуцкому князю, Ота сообщил что хотел бы купить у меня калейдоскоп для своей жены. Я согласился. Всё же у князя влиятельная родня на Руси и в Венгрии. Да и предок Иржи вызывает симпатию. Поставил только условием, чтобы никто не узнал об этой покупке. От желающих однозначно отбою не будет, но обиды в случае отказа мне не нужны. И что-то говорит мне, что «персидские диковины» ещё пригодятся. Князь заверил меня, что всё останется втайне, а калейдоскоп немедленно отправится в Оломоуц. За свой товар я запросил один золотой, и мы ударили по рукам. Карела князь послал к нам на судно с моей запиской Эриху, которому я приказал выдать земану один калейдоскоп.

Пока мы его ждали, я поинтересовался у князя, давно ли ему служит мессер Svinouh de Svinouhoff? Ота с улыбкой ответил, что с детства. Отец Карела был простым парнем из принадлежавшей отцу князя деревни Свино́ухово. Крестьянствовать он не захотел, продал хозяйство и попросился в княжескую дружину. В общем, как бывший разбойник Тео, ныне монах Теодор в аббатстве Блаубойрен, но отец Карела оказался куда удачливее. В дружину его взяли за большую силу, дав прозвище Свино́ух, по месту рождения, а когда случилась разборка с князем Собеславом, Ота Чёрный пожаловал ему за верность герб в виде кабаньей головы с поднятым ухом (видимо, прежний оломоуцкий князь был человеком с чувством юмора) и девизом «Бдителен и опасен», а заодно кусок земли с родной деревней.

Правда после гибели сюзерена новоиспечённому земану пришлось, прихватив семью, бежать в Киев с семейством князя, и жить в изгнании четырнадцать лет, пока нынешний князь Ота не вернулся в своё княжество, а его верный вассал, соответственно, в своё имение. В прошлом году он умер, а наследник, заскучав в родных местах, попросил князя взять его в крестовый поход.

Как интересно, значит Карел, как и я, дворянин во втором поколении. А на вид и не скажешь! Правда, ещё Дрюон писал, что второе поколение дворян больше похоже на аристократов, чем десятое.

Тут вернулся пан Свино́ух с калейдоскопом, передав его князю, и мы расстались, весьма довольные друг другом.

Гораздо чаще, чем монархи, меня приглашали на обеды и ужины наш граф и магистр Ордена Тамплиеров. Гильом, правда, зазывал и Роланда, а также братьев и сестёр де Аргуэльяс, которые были благодарны графу Оверни за помощь в начале своей артистической карьеры. Пели песни, как напрямую заимствованные у Адамо, Дассена, Азнавура, Лары Фабиан, так и «адаптированные» Вимом и Рамиро на основе моих «переводов» с русского и английского. В общем, было весело.

У Эврара де Бара всё было серьёзнее. К нему звали только меня. Мы обсуждали новые пути для Ордена Храма, после отказа от кредитно-финансовой деятельности. Я предложил Храмовникам, опираясь на их прецептории, создать международную почтовую сеть в христианском мире. О чём-то вроде почты в Европе (кроме культурной Византии) не слышали со времён падения Римской империи. Хорошо, если у тебя есть слуги или вассалы, которые по твоему приказу отвезут письма или вещи куда надо (хотя, даже тут нет гарантии что они дойдут, учитывая бандитизм на средневековых дорогах). Можно ещё послать что-то с оказией, правда, с теми же шансами на успех. А вот рыцарям Храма вполне по силам доставить почтовые отправления куда надо, и очень неплохо заработать на этом. Ещё я предложил создать в прецепториях Ордена камеры хранения, поскольку сейчас большая проблема, приехав в другой город, уберечь от кражи свои вещи. Также тамплиеры могут брать под охрану недвижимость в отсутствие хозяев, как было с землями, пожалованными мне и Роланду монархами Франции, Венгрии и Священной Римской Империи.

Эврар выслушивал мои идеи с интересом, чувствовалось, что они созвучны его мыслям. Подозреваю, потом он всё это обсуждал со своими — надо же предложить Ордену адекватную замену «банковскому бизнесу».

Кроме того, мы говорили о санитарной обстановке в армии, которая постепенна улучшалась. С великой руганью, скандалами и неохотой, но крестоносцев приучали справлять нужду в специально устроенных отхожих местах, принуждая «рублём», в смысле денье или пфеннингом, либо ливром или маркой, в зависимости от положения. Большинство участников похода ожидаемо душила жаба платить за право гадить где попало. А штрафовали за это сюзерены своих вассалов без всякой жалости. К тому же, с подачи кайзера и нашего короля, распространилась фраза: «Хочешь быть свиньёй — плати!». Даже среди тех, у кого хватало денег, становилось всё меньше желающих признавать себя свиньёй.

Ну и экскурсии к «микроскопам» с лицезрением ужасных микробусов тоже сыграли свою роль. Всё больше распространялись кипячение воды, мытьё рук, импровизированные бани, прожарка одежды от всякой живности, а также самогонные аппараты, дававшие спиритус, популярный не только в медицинских целях. Хотя аппаратами смогли обзавестись только крестоносцы побогаче, а также церковники. Последним я задвинул и активированный уголь, как фильтр для воды и средство от желудочно-кишечных проблем. После проведённых испытаний священники и монахи начали активно распространять в армии активированный уголь, который они с моей подачи назвали «угольками Святого Януария». А ещё крестоносцы активно скупали у прибрежных жителей лекарственные растения и прочие народные снадобья, тем более что стоили они гроши. Всё это привело к постепенному сокращению заболеваний в армии. Уже во время путешествия мимо Олтении это было замечено, и увеличило авторитет новых санитарных правил.

Иногда к нашим посиделкам с магистром Эвраром присоединялся его родич Этьен де Бар. Граф-епископ Меца и давний друг аббата Клерво, как оказалось, тоже был предупреждён Бернаром на мой счёт. Его особенно интересовали будущие ереси, которые должны через несколько веков расколоть Римскую Церковь. Особенно его поражало, что множество монархов и дворян отвернулись от Рима, и он задавался вопросом, почему это произошло, и как этому можно помешать. Я ответил, что главной заманухой для правителей и аристо была возможность прибрать к рукам церковную недвижимость, и что единственное средство против этого, сыграть на опережение, раздав церковные земли в лен[47] дворянам, обязав их за это защищать Церковь, в том числе и от ересей. На опасение кардинала, не откажутся ли получившие церковные лены от своих обязательств, я ответил, что феодальное право предусматривает случаи, когда вассал отказывается служить, и что на их место найдётся очень много желающих, которые, получив землицу, с удовольствием дадут ослушникам пинка.

Ещё я предложил кардиналу де Бару создать новый орден для ухода за ранеными и их охраны, добившись решения Папы, лучше всего подкреплённого церковным собором, по которому все католические властители должны признать нейтральный статус Ордена и неприкосновенность его госпиталей. Я предложил не делать орден монашеским, чтобы в него могли поступать и миряне, включая и женщин, так как не все, кто хотел бы помогать раненым, желают принять сан. Для предполагаемого Ордена я придумал название «Орден Красного Креста». У Этьена де Бара идея вызвала большой энтузиазм, он сразу сообразил, какой авторитет такой орден получит у людей воинского звания, от простого наёмника до короля. Он активно взялся за подготовку устава проекта орденского устава, чтобы представить его Папе.

Набравшись смелости, я пожаловался епископу Меца на порядки в его диоцезии, а именно в Саарбрюккене, где его подчинённый и духовник местного графа едва не сжёг меня на костре по бредовым обвинениям. Этьен де Бар был очень удивлён, и это была не игра. Похоже, брат Енох и правда действовал за его спиной. Что же за интриги крутятся в епископстве Мецском? Впрочем, в какие-то разговоры по этому вопросу кардинал-диакон Санта-Мария-ин-Космедин вступать не стал, только, сверкнув глазами, буркнул:

— Разберёмся!

Ох не завидую я тем, с кем он будет разбираться по возвращении в Мец!

На следующий день, когда Эврар де Бар пригласил меня на обед с верхушкой Ордена, я прихватил лютне-гитару, и отправился на судно магистра. Тамплиеры смотрели с интересом, всё же я стал довольно известен в армии, особенно после дуэли с графом Неметуйвари. Интересно, он уже уехал из Венгрии поправлять внешность у нынешних «пластических хирургов»? И куда? Когда трапеза закончилась, зашёл разговор о нововведениях, появившихся с моей подачи, в частности «моих» песнях. Тут уж хочешь-не хочешь пришлось взять слово:

— Я не трубадур, благородные тамплиеры, хоть некоторые меня так и называют. Просто иногда пою, когда получается. Но сегодня у меня есть песня, которую я хочу посвятить рыцарям Храма. И после благосклонной улыбки магистра, под любопытные взгляды тамплиеров, я тронул струны и запел песню Альвар «Я не вступаю в безнадёжный бой», в которой заменил некоторые слова, звучащие сомнительно для Средневековья:

«Самоубийца!» — слышу за спиной

Но знаете, на том, на этом свете ли

Я не вступаю в безнадёжный бой

Там выход был, вы просто не заметили.

Стратег? Ну да, возможно, я такой

Одно копьё на тысячу воителей

Я не вступаю в безнадёжный бой

Я собираюсь выйти победителем.

Вообще-то знаешь, план был неплохой

Немного подкачало исполнение.

Я не вступаю в безнадёжный бой

Лев не способен к саморазрушению.

Прости-прощай, я скоро за тобой

Пожалуй, не успеешь и соскучиться

Я не вступаю в безнадёжный бой

Я просто в бой, а дальше как получится!..

Когда отзвучали последние аккорды, тамплиеры, забыв свою сдержанность, вскочили с одобрительными возгласами, а Эврар де Бар, поднятой рукой восстановив порядок, сказал:

— Да, это про наших братьев. Надеюсь, шевалье де Лонэ не станет возражать, если эта песня станет нашей, то есть нашего Ордена?

Я склонил голову:

— Почту за честь, Ваша Эминенция!

Тем временем флот крестоносцев, миновав Олтению и немного не дойдя до византийского города Никополь на другом берегу, остановился у устья реки Олт, с левой стороны, где начинается Мунтения, она же восточная Валахия. Наш граф сообщил нам с Роландом, что Их Заскучавшие Величества решили развлечься и устроить большую охоту с участием всей нашей знати в здешних лесах и лугах. Мы приглашены. На мой вопрос, не стоит ли разослать по окрестностям крупные отряды, которые смогут отогнать от места охоты орды куманов-половцев, по слухам, хозяйничающие в этих местах, Гильом беззаботно ответил, что дикие barbarum не осмелятся напасть на христианских воинов, а если и осмелятся, то так будет даже интереснее.

Н-да, время придурков… И отморозков… Хотя, чего я ждал?

Я попытался зайти с другой стороны, рассказав случай с графом фон Хельфенштейном, который после не слишком удачной охоты вместо участия в крестовом походе вынужден лечиться в своём замке. Заметил, что любому крестоносцу будет очень неприятно, если вместо битв с сарацинами он убьётся или покалечится о какую-то зверушку. Напомнил, что, если пострадает король или кайзер, поход наверняка сорвётся. И предложил надеть на охоту хотя бы кольчуги, а также взять щиты и боевое оружие, рассказав, как это помогло в битве с медведем в Швабском Лесу.

Задумавшийся граф согласился, что в моём предложении есть резон, и обещал поговорить с королём, а также с маркграфами Германом Большим и Генрихом Язомирготтом, которые донесут это до их родича кайзера. Ну а мы с Роландом тоже принялись готовиться к королевской охоте.

Глава X

Вырядились мы с Роландом, а также близнецами и Пьером так, словно собирались не на охоту, а на сражение. Разве что копья не взяли — неохота с ними таскаться. У нас, как у графьёв и прочих монархов, свиты нет, чтобы ещё и копья за нами таскать. То есть свита какая-никакая есть — те же близнецы и Пьер, но на кой ляд их грузить этими палками?

Вим с нами на охоту не пошёл, заявив, что он не Немврод, как его кузен, и предпочитает интересную книгу погоне за всякими копытно-рогатыми и когтисто-клыкастыми, оставшись по собственному желанию на судне, присматривать за нашим имуществом и читать написанные мной для Зиги и Малу «сказки» по мотивам «Звёздных Войн» и «Властелина Колец».

А вот король Людовик и кайзер Конрад ограничились лёгкими кольчужками и лёгкими копьями, покрыв головы лишь подшлемниками. Мол, по такой жаре в шлемах только потеть. Гильом же к нашим предостережениям прислушался, так же облачившись в боевое снаряжение. Как и его окружение — на охоту граф взял только своих друзей и оруженосцев. У королей, естественно, свита была побольше, так что в итоге, включая ещё четверых графов и герцогов, ну и нас пятерых, разумеется, набралось с три десятка любителей поохотиться. Да ещё и Оттон навязался с нами, захотелось святому отцу развеяться. Вообще без кольчуги поехал, заявив, что его защищает Господь. Ну-ну, посмотрим, как он тебя защитит, когда на тебя пойдёт мишка.

Собственно, скакать по лесам за дичью я не собирался, пусть этим занимаются те, кто действительно испытывает азарт, убивая несчастных зверушек. В случае чего можно будет и стрельнуть в сторону бегущего мимо зайца. Роланд же и близнецы с Пьером, который прихватил подаренный ему мною восточный лук с рунами, до этого бывший подарком мне от Гёзы, собирались принять непосредственное участие в охоте.

Сначала ничего не предвещало беды. Солнечная погода располагала к прогулкам на свежем воздухе, весёлые разговоры со скабрезностями, которых в отсутствие дам и священнослужителей не гнушались даже короли, скрашивали дорогу. По пути подстрелили парочку зайцев и нескольких перепёлок. Однако серьёзного зверья всё не встречалось. Солнце миновало зенит, и уставшие охотники пришли к выводу, что охота не задалась, а значит, можно поворачивать назад. И в тот самый момент на безлесом холме, что находился от нас метрах в пятистах, появились всадники.

Их было всего пятеро, но я сразу понял, что это всего лишь передовой дозор половцев, или куманов, как их называли в здешних землях. А в том, что это они, у меня не было никаких сомнений, так как я и без подзорной трубы видел, как одеты эти всадники. А уж когда тут же поднёс к правому глазу окуляр своего «телескопа», то последние сомнения отпали. Твою ж мать, вот как чувствовал, что эта охота добром не кончится.

— Куманы! — услышал я чей-то крик.

Похоже, не я один разглядел неприятеля. Всё-таки тридцать пар глаз — это вам не хухры-мухры. Кто-нибудь да бросит случайный взгляд на холм, где показались половцы.

А тем временем на том же холме снова стали появляться всадники. И все мы будто зачарованные смотрели, как их становится всё больше и больше. В трубу я видел, что половцы вооружены в основном луками и саблями, редко у кого имелись копья, со свисавшими с наконечников красными бунчуками.

Сколько их? Десять, двадцать, тридцать… Пятьдесят семь. М-да, практически двукратное превосходство. И хотя большинство были одеты в кафтаны, нательные рубахи, штаны и сапоги, но немало было и таких, кто носил кожаные с металлическими бляхами доспехи, головы их украшали шлемы, некоторые с полумаской, скрывая верхнюю часть лица. Сразу видно, не какие-то голодранцы, а воины, привыкшие забирать чужие жизни и с неохотой отдавать свои. И все, думаю, понимали, что на уставших лошадях нам далеко от них не уйти.

Тут я неожиданно для самого себя пробился к державшимся вместе королю Франции и кайзеру Германии, и громко заявил:

— Ваши Величества, нам от них не уйти, лошади слишком устали за время охоты. Предлагаю занять оборону вон там.

Я показал рукой на противоположное от того холма, который был уже усеян половцами, возвышение. Оно поросло небольшим лесочком, среди которого виднелись руины какого-то крупного кирпичного строения. Перед ним расстилалась чистая равнина, справа овраг, небольшой, но непреодолимый для конных, да и пешим через него перебраться было бы весьма затруднительно. Слева росла непролазная чаща деревьев и кустарников, сквозь которую не было ходу ни на верховым, ни пешим, во всяком случае без топоров, которых у противника вроде бы не наблюдалось.

А сзади возвышался отвесный обрыв, являющийся частью цепи крутых холмов, тянувшейся в обе стороны, насколько хватало глаз. Так что обороняющиеся могли не опасаться нападения сзади и с флангов, а если прикрываться деревьями и остатками стен — нападающие оказывались как на ладони.

Монархи переглянулись, после чего Конрад сказал Людовику:

— Это самое дельное предложение, которое я услышал за последние несколько минут. То место действительно весьма подходит для обороны. Предлагаю немедленно занять этот холм и показать этим неверным, на что способны воины Христа.

Людовик также не имел ничего против моего плана, и вся наша толпа немедленно двинула в сторону вышеозначенного холма. Не то чтобы галопом, всё-таки хотелось сохранить достоинство, но и не шагом — риск получить в спину атаку превосходящей нас по численности половецкой конницей был слишком велик.

Монархи ехали в авангарде нашего отряда, мы с же с Роландом, близнецами и Пьером двигались почти в самом арьергарде, то и дело бросая взгляды за спину. Когда мы уже были у самого подножия холма, половцы с криками и гиканьем рванули всей толпой с косогора вслед за нами, на ходу пуская вдогонку нам стрелы. Но расстояние даже для половецких луков было великовато. Тем не менее мы прибавили ходу, и вскоре наконец достигли холма, тут же спешившись и спрятав четвероногих среди руин здания. похоже, ещё римской постройки, судя по латинской надписи над воротами. Не хотелось, чтобы шальная стрела вывела из строя чью-нибудь лошадь.

До половецкой лавы оставалось метров триста. Я снова достал трубу. Среди нападавших выделялся высокий и вроде как немолодой воин, одетый поприличнее своих товарищей. Рядом с ним скакал стройный, безусый юноша, посылавший в нашу сторону стрелу за стрелой.

Прячась за деревьями, мы взвели арбалеты, наложили стрелы на луки, а уж мечи достать, если дело дойдёт до рукопашной — секундное дело. Учитывая, что Второй Латеранский собор в 1139 году запретил использование арбалетов, в нашей охотничьей компании их было не так уж и много. У нашей четвёрки, у Людовика и Конрада, Гильома и ещё нескольких дворян. Остальные были вооружены обычными луками. Ну или не совсем обычными, если иметь в виду произведение искусства, которым был вооружён Пьер.

Лучники и начали бить первыми, всё-таки пущенная из лука стрела летит дальше, нежели пущенный из арбалета болт. Правда, некоторые арбалетчики всё же выпустили по болту, но ожидаемо те до цели не долетели. Болт — он хорош против кольчуги, когда стрела бессильна пробить железо. В принципе, наши враги не так уж и хорошо защищены, и стрела не окажется лишней.

Вот один половец выпал из седла, сражённый чьей-то меткой стрелой. Кажется, стрелой Пьера, вон как парень довольно скалится, выцеливая уже следующую жертву. От падения с половца слетел шлем, и стали видны его рыжеватые волосы. Да, читал я когда-то, что половцы в целом выглядели европеоидами, были рыжи или светловолосы и голубоглазы, но сейчас нам не до таких подробностей. Враг есть враг, подумал я, выцеливая жертву.

И тут же метрах в десяти от меня послышался вскрик. Я обернулся — один из оруженосцев Конрада, чьего имени я не помнил (а скорее и не знал), сидел на земле, прижимая руку к плечу, из которой торчало оперение стрелы. Пренебрёг кольчугой, оделся легко, вот и пожалуйста.

Несколько секунд спустя я оказался рядом с раненым. Так, что у нас тут… Стрела пробила плечо насквозь, и это радовало — не придётся выковыривать из мяса наконечник. Я обломал древко, и под короткий стон рыцаря извлёк вторую половину стрелы из раны. Из походной аптечки, с которой никогда не расставался вы последнее время, достал пузырёк со спиритусом, залил в ещё не успевшее до конца сомкнуться отверстие раны.

— Oh, mein Gott! — вырвалось у рыцаря вместе со стоном.

Я ему по-немецки сказал, что всё уже позади, после чего обмотал плечо полоской чистого льна и велел руку не тревожить. Хотя это ж левая, в правой он вполне мог держать меч, когда дело дойдёт до рукопашной. Если дойдёт… Разве что без щита теперь придётся обходиться.

Закончив оказывать помощь, я поднял с земли арбалет. Так, враги уже на расстоянии где-то полутораста метров, а некоторые и ближе, думаю, пора и попытаться какого-нибудь всадника снять с лошади. А то и лошадь подстрелить. Пеший половец — это половина воина. Один на один в бою с опытным рыцарем он вряд ли сдюжит. Щит небольшой, круглый, сабелька лёгкая, броня хлипкая, ножки кривые… Хм, в общем-то, это правда, потомственные кочевники привыкли всю жизнь проводить в седле, и наши кавалеристы в будущем, вроде того же Будённого, тоже не будут отличаться стройностью ног.

Половцы не пёрли нахрапом, предпочитая пока обстреливать укрывавший нас лесок, постоянно перемещаясь, и попасть в них было не так-то легко. Тем не менее уже несколько тел лежали бездыханными в траве, некоторые ещё корчились, по полю носились лошади без всадников, так же в данный момент никому не нужные, как и их убитые или раненые хозяева. Не до них сейчас, бой в самом разгаре.

Присев, прячась в невысокой поросли кустарника, я вскинул арбалет и спустя пару секунд выпустил болт в направлении одного из проносившихся мимо всадников. Эх, мимо! Снова принялся натягивать тетиву. Вложил болт в ложе, прицелился… С глухим стуком половецкая стрела вонзилась в ствол дерева в нескольких сантиметрах от моей головы, вибрируя древком.

Я невольно втянул голову в плечи. Вот же демоны! Хоть и была на мне кольчуга и шлем голову прикрывал, но оставались и незащищённые места. Вот так в глаз прилетит — и всё, конец твоим похождениям, брат де Лонэ. А заодно и потомки, включая… меня самого.

Либо это просто параллельная реальность, в которой может случиться всё, что угодно, но в другой реальности Семён Делоне никуда не денется.

Ладно, хорош рефлексировать. Вон братья и Роланд с ними только и успевают тетивы взводить, отправляя в сторону половцев болт за болтом. А я чем хуже?

Следующий мой выстрел оказался не в пример удачнее предыдущего. Я, правда, целил в тело того самого высокого и хорошо одетого всадника, а получилось так, что пришпилил ногу к боку лошади. Та взвилась на дыбы — раненый чудом удержался в седле — и понесла прочь. В любом случае минус один, довольно подумал я. И вероятно, я подранил их военачальника.

Однако и враги дело своё знали туго, то и дело слышались крики раненых крестоносцев. Мне уже некогда было оказывать кому-то помощь, всё потом, если кому-то из них повезёт дождаться конца боя. И если в нём победа будет на нашей стороне. А в этом я был не очень уверен, слишком уж большим было численное преимущество половцев.

Наконец, то ли исчерпав запас стрел, то ли просто решив, что нужно с нами покончить до захода солнца, которое уже касалось своим расплавленным диском верхушек деревьев, половцы, повинуясь чьему-то гортанному крику, рванули на штурм, на ходу выхватывая из ножен свои кривые сабли.

Ух ты, рукопашная! Внутри меня адреналин забурлил с удвоенной силой.

— Выстраиваемся в линию! — заорал я, беря на себя командование на глазах изумлённой публики. — Щиты и копья перед собой, закрываем Их Величества.

«Их Величества» были совсем не против, в их планы не входило так глупо сложить головы, не достигнув конечной цели нашего путешествия. А если, защищая их, погибнут десяток-другой крестоносцев, среди которых немало дворян… Что ж, Господу нашему Иисусу Христу виднее, чья душа сегодня достойна вознестись на небеса.

Ладно, сейчас не до философских рассуждений. Мы нашей пятёркой заняли правый фланг обороны, рядом с кривой берёзкой. У меня, Роланда и Пьера в руках мечи, у Эриха — топор, у Ульриха — боевой молот. Чувствую, кому-то из степняков сегодня придётся несладко.

Первая атака половцев была сделана наскоком, верхом. Но более-менее успешно отбита — несколько лошадей получили копья в грудь и шею. Две теперь бились в агонии перед нашим строем, три с кровоточащими ранами умчались прочь, невзирая на команды их седоков. А несколько половцев лежали перед нашим строем. Двое неподвижно, ещё двое катались по земле, воя от боли. Одного раненого, что был поближе, Ульрих приголубил молотом, и от вида разлетевшихся осколочков черепа и его содержимого, сопровождавшихся мерзким хрустом, меня малость замутило.

Половцы, отхлынув, стали снова пускать стрелы в нашу сторону. Мы прикрывались щитами, из-за которых наши лучники тоже пускали стрелы. У Пьера получалось лучше всех — он свалил двоих степняков.

Враги же, сообразив, что стрелами нас так просто не возьмёшь, снова предприняли атаку. Но теперь уже пешими, до них дошло, что среди кустов и деревьев на лошадях не сильно повоюешь. Посмотрим, каковы они в пешем строю.

Впрочем, строя как такового половцы не придерживались. Наш же строй к тому времени рассыпался. Виноваты оказались рыцари в центре, решившие показать молодецкую удаль перед своими монархами, и с криками: «За короля!» (так же кричали и «За кайзера!») рванувшие в атаку на врага. В общем, дальше получилось каждый сам за себя, хоть наша пятёрка и старалась по мере сил прикрывать друг друга. Впрочем, оглядываться на товарищей у меня не было возможности, так как на меня налетел низкорослый, с редкими, свисающими до подбородка усами половец. Причём в каждой руке у него было по сабле, а щит отсутствовал.

Первый удар врага принял на себя лик Святого Януария. Почти одновременно вражина полоснул саблей по ногам, и если бы не мои металлические шоссы… В общем, это был повод похвалить себя за предусмотрительность.

Тем не менее удар оказался болезненным, до перелома дело не дошло, но опираться на левую ногу стало проблематично. А во мне вскипела ярость. Слишком уж напомнило мне лицо этого половца одну уголовную физиономию из моих 90-х, когда я только начинал свою оперскую деятельность. Мужик караулил возле школ маленьких девочек, предлагал пройти недалеко, где якобы дитё получит конфету или шоколадку, заводил в подвал, после чего раздевал юных барышень и под угрозой ножа заставлял их мять пальчиками его половой орган. После эякуляции отпускал школьницу, предупредив, что, если она кому-нибудь об этом расскажет, то он придёт к ней домой и убьёт её родителей. Грозный вид маньяка заставлял девчонок держать язык за зубами. Но, как говорится, сколько верёвочке не виться… В общем, взяли мы его. Правда, до суда мужик не дожил — повесился в камере СИЗО. Понятно, что ему помогли повеситься, но это уже было не нашей проблемой.

И вот сейчас я невольно вспомнил того педофила, после чего обрушил всю свою ярость на противника. Сначала двинул его щитом, угодив верхней кромкой в тут же окрасившийся красным рот, а следом нанёс косой рубящий удар.

Я в очередной раз убедился в крепости стали своего меча. Лезвие рассекло половца от левого плеча до середины груди, застряло в кости, и мне немалых трудов стоило вытащить его обратно.

К счастью, в этот момент меня никто не атаковал, и я, наконец справившись с задачей освободить меч из туловища супостата, хромая, кинулся на выручку Пьеру. Тот мечом орудовал не столь достойно, как стрелял из лука, а тут ему приходилось отбиваться сразу от двоих. Одного я подло проткнул ударом в спину — а что делать, на войне все способы хороши. Второй успел сообразить, что сзади грозит опасность, обернулся, и в этот момент Пьер рубанул его по шее. Голова удержалась на плечах, однако горло оказалось перерублено, и хлынувший из разреза фонтан крови наглядно демонстрировал, что половец больше не жилец.

В стороне, прижавшись спиной к древней каменной кладке, Оттон разит своим боевым посохом половцев направо и налево. Не то что наносит серьёзные увечья, но благодаря длине посоха никто к нему толком из противников не сумел приблизить на расстояние удара сабли. Вылитый шаолиньский монах! А Господь, кажется и впрямь защищает прелата. Ран на нём не видно. Хотя нет, одну стрелу всё же словил, и прямо в грудь! Однако, незаметно, чтобы она причиняла епископу какие-то неудобства. Похоже, епитрахиль[48] половецкий лучник просто не смог пробить, возможно, что стрела воткнулась на излёте. Затканная золотой и серебряной нитью плотная ткань, с нашитыми кусочками металла, не кольчуга конечно, но лёгким срезнем её пробить непросто.

Взгляд мой зацепился за лежавшего неподалёку на земле крестоносца. Да это же тот самый, которому я забинтовывал простреленную стрелой руку! Сейчас тот лежал неподвижно, а земля под ним была пропитана кровью. Эх, бедолага, всё-таки нашёл здесь свою смерть.

Но предаваться унынию нельзя, человек двадцать половцев пытаются пробиться к нашим монархам, которых защищают с десяток крестоносцев, в числе которых я замечаю своего сюзерена Гильома. Его левая щека окрашена красным, щита нет, и левая же рука висит плетью. Да и Людовику с Конрадом приходится несладко, стоят спина к спине, а против них аж десяток степняков. Ещё бы, сразу два короля — весьма лакомый кусок. Вернее, сразу два. Захвативший монарха получит славу и, вероятно, какой-то материальный гешефт.

Людовику и Конраду тяжело, я вижу, что с правого запястья французского монарха капает кровь, а меч он держит в левой руке. Щит же валяется рядом, поэтому Конрад как-то умудряется своим большим щитом прикрывать и себя, и частично своего французского коллегу.

С другой стороны к ним прорубается Герман Большой. Зять Конрада оправдывает своё прозвище. Чуть ли не каждый его удар — либо труп, либо покойник в ближайшей перспективе, либо калека без одной из четырёх конечностей. Половцы уже не решаются заступать ему дорогу, бросаются с боков или спины, защищаемой двумя оруженосцами маркграфа Баденского. По соседству с ним рубится Генрих Язомирготт, но оба маркграфа ещё далековато от монархов, мы ближе.

— Ты как?

Оборачиваюсь на голос и вижу тяжело дышащего Роланда. На нём кровь, надеюсь, чужая. Рядом близнецы и Пьер, тоже перепачканные в крови. У Эриха и лезвие топора в крови, а у Ульриха боёк молота «украшен» прилипшими к нему волосами и стекающей под ноги красной слизью.

— Я нормально, а вы?

Мои ребята уверяют, что готовы биться, невзирая на раны и ушибы, после чего я веду их за собой на помощь монархам. Кричу:

— Ваши Величества, держитесь! Мы идём на помощь!

Рублю кого-то мечом, получаю удары, к счастью, кольчуга их выдерживает. Пот выедает глаза, но смахивать его некогда.

Кто-то кричит, что половцев прибыло. Успеваю кинуть взгляд назад. Твою ж мать! К врагу спешит подкрепление. Сотни три половцев, если не больше, вылетели из-за того холма, где мы впервые их увидели, и скачут сюда. Против такой силы нам не устоять, даже отступив в руины. Полуразрушенная римская вилла — ни разу не крепость. Гадство, неужели придётся умереть или сдаваться в плен?

И в этот миг я услышал звук далёкой трубы и команды на разных языках, отдаваемые в рупоры. Прибыла «кавалерия из-за холмов», прямо как в старых вестернах! Из леса, который мы так неосмотрительно покинули, выметнулись сотни доспешных всадников. Над ними плеснули знамёна. Красное с белым львом — чешского князя. Синее с орлом в красно-белую клеточку — оломоуцкого сюзерена Карела Свино́уха. Красное с белым орлом — польского принца. Полосатое, из четырёх красных и пяти белых полос, с зелёным щитком и золотым восьмиконечным крестом на нём — венгерского претендента. Братья-славяне и примкнувшие к ним мадьяры спешат спасти западноевропейских «старших братьев». Чем они и будут заниматься большую часть своей истории. Впрочем, их появление чертовски своевременно, тут не поспоришь.

Половцы, спешившие на помощь своим, видимо, поняли, что сегодня не их день и, развернувшись, стремительно ускакали в закат. Те, что дрались с нами, попытались последовать их примеру, но им ещё надо было добежать до своих коней. Под градом стрел приближающейся славянско-мадьярской конницы удалось это далеко не всем.

Окончательно прихожу в себя только тогда, когда вокруг нас лишь половецкие трупы, а один стоит на коленях, и Роланд, сам едва держась на ногах, упирает ему в горло острие своего меча.

Эрих сидит на земле, выпрямляя крепкими пальцами погнутый и немного зазубренный от удара сабли наносник на шлеме. Ульрих, устало опершись на свой молот, сетует:

— Эх, не всех добили. Десятка полтора успели сбежать. Ну ничего, зато больше не сунутся. Кстати, никто не видел пана Свино́уха?

Действительно, присоединившийся к охоте пан Свино́ух куда-то пропал. Причём я его и перед боем не видел. А у нас семеро мертвецов, двое ранены тяжело, один баюкает кровавую культю. Оказываю ему первую помощь, а потом спешу на помощь Людовику. К счастью, рана хоть и глубокая, но сухожилия вроде бы не задеты. Во всяком случае, по моей просьбе Людовик довольно уверенно пошевелил пальцами.

Снова лезу в свою сумку за спиритусом, кривой иглой, выкованной по моему заказу Эрихом, и кетгутом. Кетгут я «изобрёл» относительно недавно. Помогло то, что супруга моя Ольга была медиком, и хоть работала не в хирургии, рассказывала, из чего делается кетгут. А делается шовный материал из кишечника крупного рогатого скота, которого нам по пути — в смысле скота, ну и находящегося в нём кишечника — попадалось немало. При его изготовлении нет ничего сложного. Главное достоинство кетгута в том, что он со временем рассасывается. Вот им-то я и заштопал рану нашего короля, замотав запястье последним из своих запасов куском чистого льна.

Ловлю на себе благодарный взгляд короля, ободряюще улыбаюсь в ответ. Затем принимаюсь обрабатывать руку Гильома. Он наш сюзерен, помочь ему надо по нынешним понятиям в числе первых. Да и видели мы от графа только хорошее. Дезинфицирую рану спиритусом, потом, под ругательства графа, заливаю облепиховым маслом из взятой в седельной сумке фляжки, следом зашиваю и перевязываю. Вроде всё нормально. Троих тяжелораненых перевязываю, чтоб остановить кровь, даю выпить «макового молока» из наследства Барзаги. Надеюсь, они дотянут до лагеря, где ими займутся тамплиерские лекари. Я не медик, лечить такие раны не возьмусь.

А дальше переключаюсь на Пьера. Вражеский клинок оставил кровавую борозду на его левой щеке. При ближайшем осмотре выясняется, что рана сквозная, в прореху высовывается язык парня, и я принялся штопать Пьера, пообещав, что шрам со временем будет почти не виден. А то уж очень парень распереживался, что на всю жизнь останется уродом. Хотя кто его знает, я же по образованию не хирург, тут буквально на ходу приходится приобретать соответствующие навыки. Но всё же надеюсь, что шрам и впрямь будет не очень сильно заметен.

Роланд тем временем решил связать пленнику руки за спиной. Бросил того на землю, и в этот момент с головы половца слетел шлем, из-под которого выпросталась длинная, ниже пояса, светлая коса. Да это ж баба!

Именно это и воскликнули все, кто был свидетелем этого процесса, Отон даже перекрестился. А половчанка вырвалась из рук опешившего Роланда и встала напротив, раскрасневшись от гнева и сверкая большими синими глазами, а грудь её, хоть и, как я понял, стянутая, высоко вздымалась, отчего стало ясно, что это точно женщина.

— Не трогай меня! — выпалила она на почти чистейшем средневековом французском.

Тут удивление всех стало ещё больше.

— Ты знаешь французский? — спросил подошедший Людовик.

Ему с Конрадом всё же довелось порядком помахать мечами, но, к счастью, серьёзных ран они не получили, елси не считать порез на запястье Людовика, на котормо белела тугая повязка. И потому оба монарха были настроены сравнительно благодушно.

— Да, знаю, — насупившись, ответила пленница.

— Откуда же?

— Моя мать была женой французского рыцаря, который поступил в наёмники в Византию и был отправлен в пограничную крепость. Однако по дороге был убит в бою с половцами, а его вдова — моя мать — попала в плен и стала женой половецкого хана Тугоркана. А потом родила меня. И научила меня немного говорить на своём родном языке.

— Любопытная история, — покачал головой король. — Как тебя звать?

— Илга.

— Илга, — задумчиво повторил монарх. — Но почему ты выбрала путь воина? Удел женщин — рожать детей и варить еду своему мужчине.

Хм, что-то как-то вовремя наш Людовик забыл про отряд шевальерез под командованием герцогини Бургундской.

— Все сыновья отца погибли, — глухо произнесла она. — Я же старшая из троих сестёр, и решила стать воином, чтобы помогать отцу.

— А где он сейчас, твой отец?

— Был с нами, но его ранили, а больше я его не видела.

— Может быть, Господь и сохранит ему жизнь, — сказал Людовик. — А ты, Илга, отныне собственность вот этого рыцаря, который взял тебя в плен, — он указал на Роланда. — Теперь он вправе решать твою судьбу.

Я поглядел на немного растерянное в первый миг, но затем ставшее довольным лицо товарища. Тот поклонился королю и с каким-то скрытым вожделением во взгляде посмотрел на смотрящую себе под ноги пленницу, затем повернул её спиной к себе и стал связывать за спиной девушки руки. Тем временем подъехавшие к нашему королю и кайзеру, рассыпавшимся в благодарностях, князь Владислав, князь Отик, принц Болеслав и Борис Коломанович стали выяснять у августейших особ подробности случившегося, а заодно сами поведали, как сумели так удачно прийти на выручку. Если по-простому, то четыре высочайшие особы вчера неслабо набухались, встали поздно, и на охоту выехали с большим опозданием. Единственным исключением был увязавшийся с нами пан Свино́ух. По совету Бориса Коломановича, хорошо знающего эти места, его славянские друзья взяли с собой много воинов в полном вооружении, да и сам он прихватил свою дружину. Проехав по нашим следам, они увидели скакавшего навстречу всадника. Это был сопровождавший армию провансальский трубадур Жоффре Рюдель сеньор де Блай. Он тоже поехал на охоту с королём и кайзером, но мыслями был далёк от неё. Уж больно его задел громкий успех братьев де Аргуэльяс, ещё с Венгрии он пытался придумать, как ему сравняться с «Семью Самоцветами», а ещё лучше превзойти их. Погружённый в эти раздумья, он отстал от охоты и не был замечен половцами, зато сам прекрасно видел нападение из леса. Защищённый только суконным кафтаном, а из оружия имея лишь меч и рогатину, трубадур не стал включать режим «слабоумие и отвага», за что я ему крайне благодарен, и поскакал за подмогой, на наше счастье встретив славянских и венгерских охотников, которых и позвал на помощь. За это трубадур получил от Людовика золотую заколку с королевского плаща, украшенную самоцветами.

Дальше шоу с раздачей ништяков продолжилось. Эрих, Пьер и Ульрих получили… по перстню! Ну и слава Силе, не одним же нам с Роландом их носить! Это у оруженосцев свободных пальцев ещё много. Ребята, кстати, очень загордились первыми «боевыми наградами», да ещё с рук царственных особ, у которых каждый раз взамен подаренных перстней на пальцах вскоре появлялись новые. Хотя, как по мне, практичнее было бы взять землицей.

А вот мы с Роландом удостоились пожалований посерьёзнее. Наш король снял со своей шеи и повесил на мою украшенную драгоценными камнями золотую цепь. Любой «новый русский» девяностых удавился бы от зависти, глядя на такую цепуру! Надеюсь, её надо таскать не постоянно, а только по особым случаям? На Людовике я видел её всего раза три или четыре. Роланду кайзер вручил снятый с себя расшитый золотом пояс, на котором почему-то была не одна пряжка, а аж тридцать три!

Вспомнилась прочитанная книга Гумилёва, где была приведена надпись на могиле какого-то древнего степного воителя: «Моя геройская доблесть! Мой золотой пояс с тридцатью пряжками! Среди врагов убил я тридцать героев!». Интересно, пряжки на поясе Конрада тоже что-то означают?

Поинтересовавшись этим вопросом у оказавшегося рядом епископа Оттона, с сожалением рассматривавшего свой боевой посох, довольно сильно порубленный половецкими саблями, я узнал, что не ошибся — пряжки и правда были напоминанием о победах кайзера. Однако! Это похоже на то, как много веков позже монарх снимал с себя орден и награждал отличившегося героя. Когда я сообщил уже надевшему пояс Роланду о том, что узнал (понятно, без упоминаний происходившего в будущем), мой друг просто расцвёл.

Привязав наших мертвецов к лошадям, чтобы в лагере похоронить их по христианскому обычаю, мы двинулись было в обратный путь, как неожиданно впереди послышался треск, сопровождаемый ругательствами на трёх языках и, ломая молодую поросль, на поляну выбрался пан Карел Свино́ух из Свино́ухова, одной рукой прорубавший заросли мечом, а другой тащивший в поводу свою лошадь. К ней было пристроено что-то, похожее на волокушу из связанных жердей, на которой лежала туша кабана рекордных размеров. Вот это реально вепрь! И как только пан Свино́ух с ним справился?!

— Ну и тяжесть! — вложив меч в ножны, произнёс на латыни Карел. — Хорошо, что я вас встретил.

И, удивлённо оглядев нас, перепачканных своей и чужой кровью, поинтересовался:

— А что это у вас тут было?

Первым заржал кайзер, его поддержал король, через пару секунд, невзирая на некий трагизм ситуации, смеялись уже все, включая чешского князя и сюзерена самого Свино́уха. Земан только удивлённо хлопал глазами, пытаясь понять, что происходит.

Наконец, когда все отсмеялись, и оломоуцкий князь представил Карела высокому обществу, Конрад заявил, обращаясь к Людовику:

— Мой дорогой французский брат, надеюсь, вы не будете возражать против объявления королём этой охоты риттера Карла фон Свино́ух? Ведь он единственный может похвастать трофеем, достойным охотника.

— Дорогой брат, я полностью согласен, — заулыбался Людовик. — Шевалье де Свино́ух безусловно заслужил этот титул!

От других присутствующих возражений не последовало, и Карел был единодушно признан королём охоты. Выглядел он растерянно. С одной стороны, стать королём королевской охоты — большая честь для простого земана из Моравии. А с другой, он начал понимать, что, увлёкшись погоней за кабаном, пропустил самое интересное.

Конечно, ему объяснили, что к чему, и он опечалился, что ему не довелось принять участия в битве.

— Не печальтесь, пан Свино́ух, — утешил я его. — Вполне возможно, что сейчас вы находились бы среди них.

Я кивнул на одного из привязанных к лошади мертвецов, и мой собеседник тут же посерьёзнел.

— Мне умирать нельзя, пан де Лонэ, пока пани Свино́ухова не родит наследника. А то только три девчонки, куда это годится?

Хм, логично, усмехнулся я про себя.

— Что ты собираешься с ней делать? — спросил я Роланда по пути в лагерь, кивнув на Илгу.

Та ехала на одной из половецких лошадей, со связанными уже впереди руками, чтобы можно было держаться за луку седла, хотя, подозреваю, она и без седла держалась бы на этом мерине не хуже.

— Пока не знаю, — честно признался Роланд. — В первый момент, когда Его Величество сказал, что она моя, я представил себя с ней в постели. Ведь она моя собственность! А сейчас думаю, она ведь всё же ханская дочь и, если не захочет со мной разделить ложе, получается, я возьму её насильно. А мне этого не хочется.

— Понятно… А потом что будешь с ней делать? Потащишь с собой на Святую землю?

— Не знаю, — вздохнул Роланд. — Она может оказаться обузой. Может, продать её кому-нибудь по дороге?

— Это уж ты сам решай, — хмыкнул я.

Обратный путь к лагерю прошёл без всяких приключений. Чтобы утешить пана Свино́уха, сожалевшего об упущенной возможности «подраться с язычниками», я стал рассказывать ему, что можно сделать из добытого им кабана, выкладывая рецепты, которые Ольга переняла у супруги его далёкого потомка, и затем не раз баловала ими меня и Ленку, а также гостей дома. Жаль, для многих блюд нужен недоступный картофель, или брамбор по по-чешски, но хватало и таких, где можно обойтись без него.

Тут и «моравски врабец» (моравский воробей) — запечённые кусочки свинины с подливой. И «краповски меч» (королевский меч) — шашлык на шампуре напоминающем меч, из свинины, говядины, курятины с запечёнными на гриле овощами. И «канец на чеснечку» (кабанье мясо с чесноком). И «дивочак на пиве с зелим» (кабан, приготовленный с капустой, как легко понять — на пиве). И «ролада з дивочака» (рулет из кабана). Хороша «вепршовы ржизек с пепржи» (кабанья вырезка приготовленная на гриле и хорошо приправленная смесью перцев) Правда, сейчас с разнообразием перцев плохо, но, думаю, и с одним чёрным зайдёт. «Вепржова паненка з гоубовую омачкою» — это что-то вроде рулета со свининой с грибным соусом. «Вепршо кнедло-зело» — запечённая свинина в подливке, с тушёной капустой и кнедликами… Кстати, о кнедликах: эта национальная чешская еда пока неизвестна ни в Чехии ни в Моравии — её позаимствовали позже у австрийских соседей. «Старочески башта» (ассорти из запечённой свинины, копчёной шейки, печёной утки, запечённых колбасок, белой и красной капусты, хлебных кнедликов — это блюдо я обозвал просто «башта», ибо оно пока ни разу не старое и чехи о нём ничего не знают.

По уму туда надо бы добавить брамбораки — картофельные лепёшки вроде драников, но где их взять? Впрочем, там и так много всего. Ну и шпикачки, куда же без них? Как ни странно, с этим вторым после кнедликов кулинарным символом Чехии местное население познакомилось очень поздно, в конце ХIX века. Да и о других блюдах ещё не слыхали ни в Моравии, ни в Чехии. Ничего, теперь услышат. Думаю, это будет справедливо.

Карел слушал мой рассказ о том, сколько вкусняшек можно приготовить из такого большого свинства, с нескрываемым интересом, бросая многообещающие взгляды на тушу кабана, которую покорно волокли лошади. Думаю, далёкий предок Иржи любит вкусно закусить не меньше своего потомка.

Ребята, кстати, тоже навострили уши. Пьер тихонько переводил с латыни, на которой шёл разговор, на французский. Только Илга, ехавшая со связанными руками, не интересовалась этой кулинарной лекцией и думала о чём-то своём.

Вернувшись на судно, мы узнали от Отто, что пока мы сражались на берегу, прохлаждавшийся на борту Вим тоже успел отличиться. Оказывается, часть половцев, раздобыв в соседней деревне чуть выше устья Олта лодки, попыталась, зайдя с реки, атаковать наше «Благословение Господне». Но штойерман оказался настороже и, обрубив якорный канат, успел отвести судно от берега. Половцы бросились в погоню, но команда встретила их меткой стрельбой из арбалетов. Кочевники пытались отвечать из луков, но не были привычны к стрельбе с качающихся лодок, и их стрелы летели мимо, в отличие от болтов, выпущенных Отто и его людьми. А когда уцелевшие приблизились, Вим забросал их лодки горшочками с огненной смесью, взятыми в моих вещах. В отличие от близнецов и Пьера, с пращой он был на «вы», и бросал горшочки просто руками, но и так получилось неплохо, лодки вспыхивали одна за другой, вместе с многими, кто в них находился. Это окончательно сломило нападавших. Вопя «греческий огонь» на греческом языке, те, чьи лодки не превратились в пылающие костры, повернули к берегу, даже не пытаясь спасти спрыгнувших в воду с горящих лодок соплеменников. Вскоре все они отправились на дно — пловцы из сынов степи плохие.

Но и сбежавшие пережили их ненадолго. Выскочив на берег, они наткнулись на отряд немецких рыцарей, заинтересовавшихся, что делают неподалёку половецкие лошади с несколькими коноводами? Коноводы успели ускакать, бросив коней, а неудачливые лодочники были быстро порублены все до единого. Кочевники никогда не были хороши в пешем бою, а против доспешных конных рыцарей и подавно. Обобрав убитых половцев и прихватизировав их лошадей, довольные тевтоны отправились по своим делам, и не подумав поделиться с речниками, к их возмущению. Только Отто был занят другими мыслями, поинтересовавшись у Вима, откуда он взял «греческий огонь»? Наученный мною парень скормил штойерману ту же историю, что после битвы с пиратами на Рейне я поведал его кузену Дитеру — что де купили смесь в аббатстве Клерво у монахов, придумавших спиритус. По мнению Вима, Отто поверил.

Ночь половчанка провела на судне, запертая в каюте, для чего нам с Роландом пришлось на время переселиться на палубу. Ханской дочери — ханские условия. Ей даже ночной горшок поставили, чтобы могла прямо на месте справлять нужду. А перед сном ей дали умыться и накормили.

Видя, что с ней обращаются достойно, девушка успокоилась и разговорилась. По её словам, в свои восемнадцать Илга успела повоевать, с четырнадцати лет участвуя в походах папы-хана, и имела уже не такое уж маленькое личное кладбище, насчитывавшее три десятка сражённых стрелами, копьём и саблей вражеских воинов, а также «придурков» из числа соплеменников, пытавшихся похитить ханскую дочь для замужества. Сама девушка, по её признанию, поклялась, что её мужчиной станет тот, кто победит её в бою. При этом я заметил заинтересованный взгляд, украдкой брошенный Илгой на Роланда. Или я ничего не понимаю, или моему другу ломится что-то получше путан из прибрежных деревень. Везунчик, однако! Если мне, по мнению окружающих, помогает святой Януарий, то Роланд, похоже, удостоился покровительства Венеры.

Наутро прошла панихида по погибшим, которых отпел епископ Оттон. Похоронили их в освящённой земле, на кладбище той самой деревни, где половцы взяли лодки для неудавшегося нападения на наше судно. Епископ дал местному старосте и священнику по полмарки серебром, чтобы позаботились о могилах. Возможно, родня убитых захочет их перевезти в родовые усыпальницы. Те рассыпались в уверениях, что всё сделают в лучшем виде. Думаю, не врали, ведь Оттон обещал вернуться тем же путём.

А сразу после панихиды и похорон к нам заявился Карел Свино́ух, со своим слугой по имени Зденек, на вид лет тридцати и, по словам его господина, большим пройдохой, обошедшим всю Священную Римскую Империю от Умбрии до Фрисландии и от Штирии до Прованса, а также мастером на все руки, разбиравшимся и в готовке. Пан Свино́ух попросил меня научить его слугу готовить из добытого кабана все те вкусняшки, о которых я рассказывал по пути в лагерь. Что ж, предок Иржи мне симпатичен, почему бы и не оказать ему любезность, тем более что под рукой и продукты, и грамотный исполнитель, который всё сделает, только объясняй как, да следи, чтобы всё делалось правильно. Кабан, несмотря на свои размеры, пошёл в дело весь, кроме шкуры, даже из костей сварили бульон, бросив их затем собакевичу и гепарду, тут же принявшимися с удовлствием грызть мослы. Карел, я, Роланд и наши оруженосцы сняли пробу с приготовленных блюд. По общему мнению, получилось отлично, даже я мысленно признал, что если Зденек и уступает в искусстве готовки Ольге и её моравской тёзке, то несильно.

Так что Карел блеснул на обеде у своего князя, куда был зван, угостив Оту Детлеба, а также его сюзерена Владислава с его польскими и венгерским собутыльниками, тоже заглянувшими в гости к оломоуцкому князю, невиданными блюдами. Угощение очень понравилось высочайшим особам, вознаградившим земана разными ништяками, вроде оружия, сбруи и ювелирки. Я заранее предупредил Карела и его слугу, а также ребят, чтобы помалкивали о моём участии. Для всех автором новинок обогативших моравскую кухню, должен быть земан из Свино́ухова. А то знаю я Людовика с Алиенорой. Тоже захотят, чтобы я придумал для них что-то эдакое. Да и Конрад с тем же подтянется. А я уже устал «изобретать» кулинарные шедевры для царственных особ, тем более что и с ингредиентами в этой глуши напряг. Нет уж, пусть вся слава достаётся Карелу, а я лучше поживу спокойно.

После окончания пирушки у оломоуцкого князя, армия наконец погрузилась на суда и отправилась вниз по Дунаю.

А вечером Илга, не стесняясь моего присутствия, подошла к Роланду и, глядя ему в глаза, твёрдым голосом произнесла:

— Я хочу родить для отца героя-внука от франкского героя.

Роланд оказался не против, и вторая, а также последующие ночи Илги в течение полутора недель на нашем судне стали весьма бурными. Ночуя на палубе, я слышал доносившиеся из-за крепкой дубовой двери каюты крики и стоны половчанки. Интересно, с чего это она так уверена, что именно в эту ночь забеременеет?

Впрочем, ближе к концу нашего совместного путешествия Илга приоткрыла Роланду причину своей уверенности. По словам девушки, через пару-тройку дней после их с Роландом первой ночи к ней должны были «прийти женские дни», но так и не пришли. И Илга была уверена, что герой-внук для папы-хана у неё в кармане, в смысле — в животе. Задавать вопрос: «А если это внучка?» ни Роланд, ни тем более я, не стали. Зачем расстраивать девушку? Тем более что и правда ничего не известно, и если она впрямь беременна, то вполне может родиться сын.

В общем Роланд и Илга наслаждались обществом друг друга, особенно по ночам. Самооценка моего друга взлетела до небес. Это вам не путаны, не дочь трактирщика, даже не венгерская баронесса! Дочь хана — практически принцесса, пусть и из варварского племени. И вот эта принцесса сама пришла на ложе простого рыцаря из Оверни, как Джиневра к Ланселоту, или Изольда к Тристану, чьи истории стали входить в моду среди благородных! Я и ребята были рады за Роланда, Отто и команде «Благословения» было пофиг. И лишь главные (и в общем-то единственные) моралистки на нашем судне, сестрички де Аргуэльяс, которым по ночам в их каюте всё было прекрасно слышно через стенку, днём, красные как маков цвет, бросали возмущённые взгляды на дю Шатле и его пленницу (правда, кто кого взял в плен, с каждой ночью становилось всё труднее понять), осуждая на родных испанском и итальянском «бесстыжую язычницу».

Хотя Илга носила на шее золотой крестик византийской работы, и язычницей, строго говоря, никак не была. По словам девушки, её, вскоре после рождения, по просьбе матери и с согласия отца, окрестил ирландский священник, невесть какими путями добравшийся до их кочевья, где стал проповедовать, подрабатывая лекарем. Илга рассказала, что после сокрушительного разгрома более тридцати лет назад в войне с русским князем Владимиром Мономахом многие половцы несколько разочаровались в своих исконных Великих Тенгри[49], начав понемногу принимать веру оседлых соседей — русских, греков, болгар, венгров, проповедуемую заезжими греческими и латинскими священниками, причём кочевники не делали различий между теми и другими, собираясь на проповеди и моления.

По словам девушки, подавляющее большинство таких неофитов, несмотря на крещение, не забывало и старых богов, считая, что один бог — хорошо, а два, пять, десять — надёжнее. Христос-Вседержитель, конечно, круче всех, но мало ли чем он будет занят? Вон сколько народу ему молится, где тут за всеми уследить? А боги предков хоть и не так могущественны, зато всегда под рукой…Да и насчёт бесстыжей, Йоля и Инесита были не совсем правы. По словам Роланда, до первой ночи с ним Илга была девственницей. Когда дю Шатле поинтересовался у Илги, не расстроится ли её папа-хан от того, что дочь стала матерью, не выйдя замуж, объяснив, что в христианских странах в таком случае семья девушки точно очень расстроится (ну да, если дочь короля или герцога принесёт в подоле — скандал будет на весь мир, христианский уж точно!), половчанка объяснила, что не расстроится, так как у её народа другие обычаи.

Оказывается, в кочевьях к таким вещам относятся проще. Если жена родит не от мужа, тот вправе убить и её и ребёнка. Или убить ребёнка, а жену выгнать, если опасается вражды с её родом. Или выгнать обоих. В этом случае женщина возвращается в род своего отца, туда же принимают и её ребёнка, относясь к этому позитивно. Если мальчик — будет ещё один воин. Если девочка — когда подрастёт, можно будет выдать замуж и получить калым. В случае рождения ребёнка у незамужней девушки всё зависит от главы рода. Если он примет ребёнка в род (обычно так и бывает), все остальные будут воспринимать это как должное, никому и в голову не придёт высказывать какие-то претензии ребёнку или его матери. В общем, Илга была уверена, что папа-хан с радостью примет внука, рождённого любимой дочкой от такого сильного воина. Рассказывая об этом, Роланд гордо приосанился.

Так что сестричек де Аргуэльяс с их осуждением романа Илги и Роланда никто не поддержал. Реакцией самой Илги на убийственные взгляды девчонок, были ноль внимания, фунт презрения. Что ей, ханской дочери и воительнице, какие-то бахши-малолетки[50], пусть даже благородного происхождения и знающие, с какой стороны браться за клинок!

В остальном наше путешествие проходило без всяких приключений. На правом берегу всё те же редкие валашские и болгарские деревушки, с редкими усадьбами местной знати. Временами попадались половецкие кочевья, при появлении нашей армии спешившие уйти подальше от берега. Видимо, кочевое «длинное ухо» уже разнесло весть о битве у реки Олт. На левом, византийском берегу, такие же убогие селения, становившиеся вниз по реке всё реже, чередуясь с замками болгарских бояр, и иногда городами. Остался позади Никополь, следом миновали Гиалиполис, или по-болгарски Сткленград, в будущем переименованный в Свиштов. Несмотря на название, выглядит город далеко не стеклянным, да и не выжить городскому поселению в эти жестокие времена и в таком неспокойном месте без каменных стен. Дальше по правому борту остался город Руси, или Русе в будущем. В XXI веке тут проходил (или пройдёт?) мост через Дунай, первый из трёх или четырёх ниже по реке. Но пока ни о чём таком никто и не мечтает, да и выше по Дунаю мы после моста Траяна не видели никаких намёков на подобные сооружения, не считая остатков Константинова моста немного выше впадения реки Олт, построенного первым христианским императором Рима больше восьми веков назад. Мост этот сохранился хуже Траянова, наверное, потому что строили его уже во времена упадка римской цивилизации.

О всех этих мостах я задумался, стоя на палубе судна, на котором путешествовал магистр Тамплиеров. Эврар де Бар захотел обсудить со мной проект «международной почтовой компании». И тут меня осенило. Я напомнил о дефиците мостов в Европе в эти времена, и предложил магистру строить новые прецептории в местах, удобных для сооружения переправ. Ну и, собственно, строить там эти переправы. Построенные мосты позволят притянуть к прецепториям торговые маршруты, брать денежку с купцов и прочих путников, да и услуги «почтовых отделений» и «камер хранения» в прецепториях окажутся более востребованы.

Магистр моей идеей заинтересовался, но высказал сомнение в её реализации из-за огромного дефицита инженерных кадров в Европе. На это я предложил создать под крылом Ордена строительные школы или училища, обозвав их техникумами. В конце концов, кому как не ордену названному в честь Храма Соломона, самой знаменитой библейской постройки, не считая Вавилонской башни конечно, этим заниматься? Преподавателей можно нанять в Византии, сохранившей римские знания, и среди христиан Ближнего Востока, где каменное строительство традиционно процветает по причине дефицита дерева — пока не вырастут свои кадры. Учеников можно принимать даже бесплатно, но подписывая контракт с обязательством после обучения определённое время отработать на Орден.

Было видно, что магистру мои предложения нравятся всё больше, но он ещё сомневался, сказав, что ложи каменщиков будут очень недовольны тем, что их профессиональные секреты раскроют всем желающим, и могут отказаться работать по заказам Ордена. От этих слов меня как током дёрнуло! Ложи! Ну конечно! Алессандро в прежней жизни рассказывал о них. По сути, сейчас это аналоги ремесленных и торговых цехов и гильдий, объединяющие каменщиков-строителей. Только не привязанные к конкретному городу или местности, а перемещающиеся туда, где есть работа. Каменное строительство в Средневековье — дело небыстрое, серьёзные стройки длятся годами и десятилетиями, а то и веками, и именно ложи договариваются с заказчиками, заботятся о своих членах, защищают их. А так как каменщики обычно чужаки в тех местах, где работают, то ложи для них — единственная опора и гарант приличного отношения со стороны окружающих. Ну и многолетняя совместная работа сплачивает. Как и все ремесленники в эти времена, каменщики хранят свои профессиональные тайны, но благодаря сплочённым ложам у них это получается лучше всех. Чем и воспользуются в будущем другие «каменщики», которые к строительству если и будут иметь какое-то отношение, то крайне косвенное.

Проще говоря, «вольные каменщики» или масоны, которые поначалу будут гнездиться как раз в ложах строителей, заимствовав и это название и правила конспирации для своих сборищ. Вроде бы впервые они упоминаются в XVII веке, но скорее всего существовали и раньше. Те же розенкрейцеры отметились столетием ранее, если не двумя. Нет, я не помешан на «жидомасонских заговорах» и не верю во всемирное всемогущество «вольных каменщиков». Но вот то, что в их ложах несколько веков трётся очень много очень высокопоставленных и очень богатых людей, облечённых немалой властью — это доказанный факт. И чтобы они не использовали эту власть и влияние в интересах своих «братьев», по принципу «ты мне — я тебе» — разрешите не поверить! Да и вообще, на фига делать тайну из своих сборищ? Как говорила моя бабушка, та, у которой я объедался разноцветной малиной на даче, хороший человек таиться не станет.

Надо сказать, у меня есть личные причины не любить всю эту масонерию. В прежней жизни ребята из соседнего отдела как-то раз вышли на одного богатенького буратину, который на своей вилле устраивал оргии для таких же. Ну устраивал и устраивал, не первые они и не последние. Но парни выяснили, что на эти оргии они таскали несовершеннолетних девчонок, лет тринадцати-пятнадцати. Я как представил Ленку на месте этих девчонок — захотелось собственноручно перестрелять тварей! Впервые пожалел, что работаю не в ЧеКа времён Гражданской, там с этим было куда проще.

Помочь ребятам согласился с удовольствием. Уродов на вилле брали жёстко… А потом они все очень быстро отмазались. Нас же едва не выкинули со службы. Хорошо, начальство в управлении было нормальное, не сдало. Но тринадцатой зарплаты лишили, и очередные звёздочки задержали. Сказали, что мы ещё легко отделались. Я почему-то сразу поверил. Эта история меня сильно задела, и я просто из интереса постарался нарыть на этих уродов что смог — слава интернету! Среди прочего натолкнулся на упоминания об участии этих типов в масонских сборищах на Западе. Уж не знаю, это ли помогло тварям отмазаться или нет, но с тех пор я полностью согласен со словами Екатерины II: «Эта проклятая масонерия — истинная язва рода человеческого!». Императрица была дама серьёзная, просто так трепаться бы не стала. Да и возможности узнать правду у неё были сильно побольше моих.

Недолго думая, я попросил Эврара созвать верхушку армейских церковников, сообщив, что у меня имеется очень важная информация от Святого Януария, касающаяся будущего Церкви. Магистр исполнил мою просьбу, и вскоре на его судне собрались кардиналы Теодвин и де Бар, епископ Оттон и капеллан Одон Дейль. Я не стал тянуть кота за причиндалы, и с ходу изложил собравшихся новости от моего «небесного патрона». О том, что через несколько веков в Европе появится зловредная секта, которая будет поначалу скрываться в ложах каменщиков, взяв потом это название для своих закрытых сборищ, и назвавшись франк-масонами. Что секта эта будет стремиться к свержению христианских монархов и к уничтожению Церкви для захвата власти над миром. А для этого они будут насаждать содомию и прочие извращения, включая браки мужчин с мужчинами и женщин с женщинами, проповедовать разврат детям с самого раннего возраста, заставлять христиан молиться с магометанами, иудеями и язычниками, что прямо запрещено церковными канонами, заселять христианские страны сарацинами, позволяя им жить по своим законам, а христианскому населению запрещая демонстрировать свою веру, чтобы не оскорбить чувства пришельцев. И что правители большинства христианских стран будут состоять в этой секте.

Мой рассказ потряс церковников. Даже опытные и сдержанные кардиналы не удержались от возмущённых возгласов. Епископ Оттон и капеллан Дейль выразили сожаление, что богомерзкие сектанты ещё не появились, и их нельзя сразу отправить на костёр всех до единого. Магистр Храмовников не смог сдержать крепких солдатских выражений, за что тут же сам наложил на себя епитимью. Выяснив вопрос «кто виноват?», точнее, будет виноват, церковники перешли к вопросу «что делать?».

Тут у них случился некоторый затык. Ибо что можно сделать с врагом, которого пока не существует, и который появится века спустя? Видя возникшее затруднение, я попросил слова и, получив его, предложил именем Церкви отдать все ложи каменщиков под патронаж Ордена Тамплиеров, так как только они и Госпитальеры действуют в разных христианских странах и могут подкрепить свои права силой. Но у Госпитальеров несколько иная специализация, а вот Тамплиеры смогут присмотреть за строителями и их ложами, не позволяя завестись в них какому-то непотребству. А если Тамплиеры ещё устроят учебные заведения для инженеров-строителей, то ложи не смогут разводить ненужную таинственность вокруг своего ремесла. При этом ложи каменщиков не смогут сопротивляться установлению контроля Храмовников, так как они чужаки в тех местах, где работают, ни местные владетели, ни городские власти не станут за них вступаться. если это будет означать конфликт со Святым Престолом.

Высказанные идеи встретили горячее одобрение духовных особ, решивших немедленно написать письмо Папе Евгению III с изложением возникшей проблемы и просьбой издать буллу, подчиняющую ложи каменщиков Ордену Храма. Приняв решение, святые отцы взялись за сочинение письма, а меня отослали восвояси. Ну что ж, я и не претендовал. Им виднее что писать. И так неплохо получилось. Сделал будущим масонам гадость — на сердце радость! Теперь, если вся эта масонская шайка и появится, им не так удобно будет прятать свои гнёзда — в ложи каменщиков им ходу не будет. Да и масонами обозвать себя не смогут — не имея никакого отношения к каменщикам. В общем, удачно сходил в гости, ничего не скажешь.

А тем временем армия крестоносцев плыла дальше по Дунаю, лишь однажды остановившись на пару дней у устья реки Арджеш, левого притока главной европейской реки. Тут-то и появилось ханское посольство. Отец Илги предлагал за свою дочь большой выкуп. Послов — приближённого хана с тремя воинами, сначала принял Людовик, который отправил их не наше судно, договариваться о выкупе пленницы.

Приближённый хана внешне мало отличался от европейцев, как и сама Илга. Похоже, не только её отцу повезло утащить себе жену из оседлых европейских народов. У сопровождавших его воинов внешность была необычнее. При общей блондинистости и голубоглазости присутствовала и примесь азиатчины, в виде некоторой раскосинки и скуластости. В общем, они напоминали племя онкилонов из советского фильма «Земля Санникова». По словам ханского приближённого, хан прислал бы выкуп гораздо раньше, но только недавно поднялся на ноги после ранения, полученного в том бою, и смог догнать нашу флотилию.

Выслушав предложение, Роланд посовещался со мной и согласился. Обмен пленницы должен был произойти на следующее утро с участием самого хана Тугоркана.

В свою последнюю ночь Илга и Роланд зажгли не по-детски, похоже, решив оставить себе и друг другу незабываемые воспоминания. Честно, я даже опасался, что они сломают судно. Или каюту. Или как минимум кровать. Сестрички де Аргуэльяс наутро смотрели на ханскую дочь и моего друга, как Грета Тунберг на Трампа. Сама Илга выглядела несколько утомлённой, но довольной. Как и Роланд, хотя он был явно опечален расставанием с девушкой.

Хан оказался тем самым седым крепким мужиком за пятьдесят, которого я видел во время нападения на наш охотничий отряд. На этот раз он был одет в долгополую кольчугу с зерцалом на груди и с длинными рукавами, остроконечный шлем восточного типа с бахтерцом, на поясе сабля в украшенных золотом ножнах, красный кафтан, чёрные штаны, жёлтые сапоги с загнутыми носками. Лицо того же слегка азиатистого типа что и у воинов, сопровождавших посла (Илга, похоже, пошла в мать-француженку), покрыто шрамами, проницательный взгляд голубых глаз.

Увидев Илгу, он ограничился коротким приветствием на греческом — мы с Роландом оценили его любезность, выслушав перевод Вима — после чего с интересом оглядел меня, и особенно моего друга. Любопытно, догадался ли он, что его дочь за эти дни, с помощью Роланда стала женщиной и, судя по всему, матерью? Если и догадался, то ничем этого не показал.

— Я узнал вас! — заявил Тугоркан на том же греческом языке. — Вы славно дрались в том бою. Я сражался против франков и германцев — наёмников василевса ромеев и короля венгров. Но вы лучше. Не думал, что королю франков и кайзеру германцев служат такие хорошие воины. Потому и ошибся, пытаясь вас захватить с пятью с половиной десятками моих людей. Надо было сразу использовать всю дружину. Что ж, судьба и воинская удача в тот день была за вас, молодые барсы.

— Военное счастье переменчиво, великий хан, — ответил я, выслушав перевод оруженосца, так как сам в греческом был ещё не особо силён..

— Сегодня победил один, завтра другой. — поддержал Роланд.

— Тоже верно. — кивнул хан после перевода Вима, и махнул рукой слугам, которые стали подтаскивать сундуки с выкупом.

Выкуп за дочку хан доставил солидный — два сундучка с золотыми монетами, в основном безантами, хотя попадались и динары, и два с серебряными, главным образом византийскими милиарисиями, но были и дирхемы.

— Легко пришло — быстро ушло, — усмехнулся важно державшийся хан, показывая плетью на сундучки. — Ведь чувствовал, получая, что долго они у меня не задержатся.

Когда Вим перевёл эти слова с греческого, я поинтересовался, не может ли великий хан сказать, от кого он получил эти деньги и за что?

— Отчего не смогу? Смогу! Я им ничего не должен, а вот они мне задолжали. Из-за них я потерял немало хороших воинов. Семейства Неметуйвари и Борши из Венгрии заплатили за то, чтобы заполучить двух франков. Догадываетесь, каких?

Хан, зло усмехнувшись, махнул рукой, и его нукеры подтащили связанного, бледного худого человека, с незаметным лицом, светлокаштановыми волосами и бегающими тёмными глазками.

— Этот… был в вашем войске, — хан пнул связанного сапогом. — Указал моим людям ваше судно, описал вас… Я хотел казнить его мучительной казнью за всё, что случилось, но потом решил отдать вам. Вы, франки, сумеете посчитаться не только с этим ничтожеством, но и с его хозяевами!

О, а вот за это спасибо, Ваше Ханское Высочество! Или Величество? Или Ваше Ханство? Чёрт, как же обращаться к этим восточным властителям? Впрочем, неважно, подарок и правда шикарный! У нас с Роландом, конечно, силёнок маловато наказать родичей Дьюлы и Золтана за подлость, а вот если Людовик и Конрад обратятся к Гёзе с однозначными доказательствами — это другое дело! По факту, мы имеем покушение на двух монархов, один из которых сосед короля Венгрии, а другой кум. По нынешним временам дело можно оценить и как государственную измену. Скорее всего Гёза виновных не репрессирует, слишком сильны магнатские семейства, но крови из них выпьет изрядно, и наверняка много чего стрясёт — денег, земель и прочего. Надо только этого связанного типа сдать Людовику побыстрее, живым и желательно невредимым.

После этого хан со своими и Илга, попрощавшись, запрыгнули в сёдла и удалились к невысоким холмам, где их ждала большая часть ханской дружины. Вскоре все половцы скрылись из виду. А мы поспешно перетащили на судно выкуп и отвели туда же пленника, посадив его в трюм под охрану оруженосцев. Как-то не хочется мне сюрпризов в виде прилетевшей стрелы или болта. Кто знает, может, семейства Неметуйвари и Борши подослали ещё кого-то, чтобы в случае неудачи заставить своего агента замолчать навсегда? Возможно, это паранойя, но лучше, как говорится, перебдеть.

Я приказал Отто сняться с якоря и плыть к судну короля. Подойдя к нему вплотную, мы с Роландом по переброшенному трапу перебрались на палубу королевской барки, и через охрану передали просьбу королю принять нас, по делу, касающемуся заговора против Короны. После такого известия Людовик принял нас без промедления. Мы с Роландом доложили монарху об услышанном от хана, и по приказу короля передали его людям магнатского подсыла. На этот раз почему-то обошлось без наград, хотя я и не в обиде. Людовик тем временем приказал немедленно плыть к судну кайзера, видимо, собираясь вместе с Конрадом разбираться в этом деле, ну а мы, с королевского позволения, вернулись на «Благословение» в надежде отдохнуть.

И снова потянулось путешествие по Дунаю, уже подходившее к концу. Роланд хандрил в каюте, в отличие от Пьера и Ульриха перестав интересоваться путанами в прибрежных деревнях. Похоже, ханская дочка зацепила его сильнее, чем я думал. Я пытался друга утешить, напоминая, что его сын станет наследником хана — то есть кем-то вроде короля, или как минимум герцога. Роланд, вздыхая, задавался вопросом: увидит ли он когда-нибудь сына и его мать? Подозреваю, что второго ему хотелось больше.

Оруженосцы тем временем по моему приказу подсчитали ханский выкуп за Илгу. Не то чтобы я не доверял Тугоркану, но порядок должен быть во всём, а в счёте золота и серебра тем более. Подсчитанные деньги, как было решено ещё после битвы с шайкой Адольфа, когда мы приняли на службу Вима и Пьера, решили поделить на шестерых. Я заикнулся было, что Илгу захватил Роланд, значит и выкуп за неё он должен взять себе и Пьеру с Ульрихом, но дю Шатле и слышать этого не захотел, возразив, что без меня с Эрихом они бы не справились, и не факт, что остались бы в живых (кивнув на поджившую щёку Пьера), а Вим достоин доли, так как отстоял наши пожитки в бою на реке. На это возражений не нашлось, и раздел состоялся.

Всего в каждом из четырёх сундуков было по тысяче монет. По две тысячи золотом и серебром. Щедро нас оценили семейства Неметуйвари и Борши, чтоб их король Гёза покрепче за деликатные места взял! Как я заметил ещё при уплате, и те и другие деньги были в основном в византийской валюте, но нашлось и по сотне сарацинских динаров и дирхемов. Каждому досталось по 483 безанта с одной третью, и по столько же милиарисиев, а также по 16 динаров с двумя третями, и такое же количество дирхемов. Целые суммы мы, от греха подальше, тут же сдали под расписку магистру Тамплиеров. Уж он найдёт способ переправить их в ближайшее отделение тамплиерского «банка». Не раз мы уже видели, как, отделившись от армии, вверх по Дунаю поспешало судно под орденским флагом, не иначе с почтой главы Храмовников. А может быть и не только его. Надо ведь тому же легату Теодвину как то связываться с Папой, информируя о ходе кампании! А неделящийся остаток решили прогулять, устроив пир с участием команды и пана Свино́уха.

Карел с моей подачи и при помощи пройдохи Зденека продолжал обогащать моравскую кухню новыми рецептами. Нет, на охоту мы больше не ездили — вдруг мстительные магнатские семейства из Венгрии заплатили за нас не только Тугоркану?. Другие крестоносцы тоже стали осторожнее после того нападения, не отрываясь от лагеря поодиночке и небольшими отрядами. А больших охот никто не устраивал. Все торопились быстрее добраться до устья Дуная, сесть там на византийские корабли и достичь наконец Малой Азии до начала осенне-зимних штормов на Чёрном море. Но в Дунае с его притоками, старицами и лагунами водилось огромное количество всевозможной рыбы, в прибрежных камышах и зарослях не меньше дикой птицы, и всё это можно было задёшево купить у рыбаков и охотников из прибрежных деревень. В этих же деревнях, несмотря на нищету жителей, имелась кое-какая домашняя птица и прочая живность, которую пейзане были готовы продать по хорошей цене. Ну а вином вся армия закупалась в прибрежных византийских городах.

Так что на столе оломоуцкого князя регулярно появлялось что-то новенькое и необычное, радуя как самого Оту Детлеба, так и его знатных гостей. Базант на вине (фазан в винном соусе), печена короптев (запечённые куропатки), кахна з оржехи по чинску (утка с орехами по-китайски, которую я назвал просто «уткой с орехами» — откуда обычный рыцарь из Оверни может знать, как готовят в Китае?), куржечи платек (куриные филейки), печена гуса з овощем(гусь запечённый с фруктами), печена кахна(утка запечённая с кнедликами), куржечи кржиделки (куриные крылышки, запечённые с разными соусами). Птицу дополняли блюда из длинноухих, частью выращенных в хозяйстве у деревенских, частью пойманных ими же в силки. Кралик на сметане (кролик в сметанном соусе), заечи постика (паштет из зайцев), заечи гулаш (гулаш из них же). И конечно же, щедрые дары Дуная. Капр на чеснечку (карп запечённый с чесноком), традични смажены капр (традиционный жареный карп, которого я назвал просто «жареным карпом», ибо традиционным ему только предстояло стать), ужены капр з хрженовую омачкою (карп с холодным соусом из хрена), грилована штика з былинковым маслем (щука на гриле с маслом со специями), печены угор з шалвейовым маслем (угорь запечённый с маслом из из шалфея), печены кандат з гоубовою омачкою (судак запечённый с грибным соусом), печены кандат з сыровою омачкою (тоже запечённый судак, но с сырным соусом).

В общем, кулинарная слава пана Свино́уха в армии крестоносцев, грозила затмить мою. Даже кайзер со своими родичами, и наши король и королева с герцогом и герцогиней Бургундскими и другими знатными особами, изволили побывать на пирах у оломоуцкого князя, и остались весьма довольны, тоже осыпав «автора» понравившихся блюд подарками.

Упакован теперь земан был так, что иному барону на зависть. Меня он считал другом и нередко бывал в гостях на нашем судне, хотя ещё чаще общался с Пьером. Двум опытным охотникам было что обсудить, благо они могли неплохо объясниться на смеси немецкого и латыни, не нуждаясь в переводчике. Идею о банкете с нами Карел воспринял с энтузиазмом, и охотно одолжил для готовки Зденека, украсившего столы всем, что успел от меня узнать. Так что даже заглянувшие на огонёк граф Гильом со свитой наелись от пуза и набрались так, что их пришлось подвозить рекой к борту графского судна и перегружать на него в маловразумительном состоянии.

А Дунай тем временем продолжал нести нас к своему устью. Позади остались на византийском берегу крепость Тутракан, Феодорополь (в будущем Силистра, а в прошлом Дестр или Доростол), некогда бывший столицей Болгарии, и известный в истории храбрыми, но не слишком удачными битвами русского князя Святослава Игоревича с византийцами более полутора веков назад. Вичина или Битцина по-византийски — крепость на острове, когда-то резиденция правителей Болгарии и главная база их флота, хотя и византийский флот ныне её использует. Здесь кончается собственно Болгария и начинается Добруджа. Ниже Вичины Дунай ненадолго поворачивает на север. Вскоре показались один за другим Аксиуполис, Капидава — по словам Отто, сильно разрушенная нашествием печенегов более века назад, и до сих пор толком не восстановленная, Карсиус, Аррубий.

Во всех этих местах Дунай вполне доступен для крупных морских судов, и здесь грузы с них переваливают на речные суда и наоборот. Конрад и имперская часть крестоносцев пристали к берегу в этих городах, и стали пересаживаться на уже ждавшие их византийские корабли. Об этом заранее договорились с византийскими послами под Белградом, чтобы не терять время в свете приближающегося сезона штормов на Чёрном море. Французская часть армии проследовала дальше. Мы миновали заброшенную более полутора веков назад, после взятия кочевниками, византийскую крепость Диогецию, в которой по словам Отто, сейчас ютится всякий сброд, не гнушающийся и разбоем. Правда в наш адрес обитатели крепости никаких враждебных поползновений не проявляли, и вообще старались не отсвечивать, что говорило о наличии у них мозгов. А на левом берегу, между устьями впадающих в Дунай рек Серет и Прут, мы впервые после венгерского Северина увидели город. Отто сказал что он называется Малый Галич и находится под властью русских князей, точнее Галицких.

То есть, получается, это территория Древней Руси? Было бы любопытно туда заглянуть, поглядеть на предков. Надеюсь, нынешние обитатели Галичины не похожи на своих потомков-бандеровцев, и не скажут: «москаль мени не земляк», в смысле «не потомок»? Хотя, я же теперь француз, так что фанаты цеевропы должны встретить дружелюбно. Если они сейчас есть. Впрочем, времени на визит по-всякому не остаётся, и «Благословение» миновало город без задержки. Как-нибудь в другой раз, если получится. Ниже устья Прута Дунай снова поворачивает на восток, и наше путешествие по великой реке вышло на финишную прямую. Крестоносцы отдельными отрядами высаживались в Новиодуне, Эгиссосе, Приславе. В последнем городе высаживались и мы с войсками графа Овернского.

Прислав, или иначе Преславец, либо по-русски Переяславец Дунайский, городок сравнительно небольшой, но со славным прошлым. В своё время он чуть не стал столицей Руси, когда князь Святослав решил перебраться из Киева на ПМЖ в отжатый у болгар город, заявив: «Здесь середина земли, сюда стекаются все блага из Неметчины, Чехии, Венгрии, Греции, Руси!»… Так что не Пётр первым у нас затеял перенос столицы поближе к морю, далеко не он. Правда, из-за неудачной войны с Византией и гибели в бою с печенегами, планы князя не осуществились. Сам Прислав, похоже, с тех пор немного захирел, но всё ещё остаётся важным портом дунайско-черноморской торговли, по словам Отто. Здесь нам предстояло расстаться со штойерманом и его судном. Отто, по его словам, собирался идти до родного Ульма с большим караваном, так что можно было не бояться никаких разбойников ни на реке, ни по берегам.

— Позвольте вам посоветовать, благородные риттеры. — сказал Отто, когда мы причалили. — Я, конечно, не морской волк, каким был мой кузен Зальцигхунд раньше, но на реке сызмальства, и в судах разбираться научился. Если хотите удобно проехаться морем, лучше того дромона вам тут ничего не найти.

Штойерман указал на крупный корабль, похожий на галеру, хотя две мачты с парусами на нём тоже были.

— На прочих лоханках что здесь собрались, хорошо скотину перевозить, или бочки какие, но не людей.

Мы решили прислушаться к совету опытного профессионала и поговорить с начальством корабля, явно военного, судя по многочисленным, прохаживавшимся перед ним воинам, а также сифонам-огнемётам на носу и корме. Для солидности, я, по совету Роланда, повесил на себя золотую цепь с камушками, полученную от Людовика после битвы с половцами. Встречают, как известно по одёжке. Мой друг не расставался с полученным от кайзера золотым поясом. Сойдя на причал в сопровождении Вима, мы направились к дромону. Я хоть и подучил греческий за время путешествия по Дунаю, но не был уверен, что смогу на нём хорошо объясниться, потому и прихватил Вима с собой.

Подойдя ближе к кораблю, мы услышали, как переговариваются воины на палубе и на причале. А язык у них был знакомый, явно славянский. Но не болгарский и не сербский, их я наслушался во время путешествия. На чешский и польский, слышанные на пирах у оломоуцкого князя, куда меня приводил Свино́ух, тоже не походил. Методом исключения я предположил, что это русский, точнее древнерусский. Разговора воинов я не понимал, но известные всем любителям советского кино «вельми», «понеже», «поелику», иногда звучавшие среди всяких совершенно непонятных «овы», «убо», «есмя» и прочего, наводили на размышление. Кстати, вспомнил читанные в прежней жизни книги про попаданцев, которые, оказавшись в собственном теле и без диплома лингвиста, специализирующегося на древних языках, на Руси времён Рюрика или Владимира Красно Солнышко, сразу прекрасно находили общий язык с хроноаборигенами. Везучие ребята. Я вот ни фига не понимал, кроме считанных слов. Это с телом Симона де Лонэ мне повезло — сразу получил от предка интуитивное знание старофранцузского.

Тем не менее, стараясь держаться уверенно, я на греческом языке, который кое-как подучил у Вима за время путешествия по Дунаю, потребовал от воинов позвать их начальника. Один из них отправился на корабль, другие с интересом смотрели на нас, переговариваясь. Из их разговора я уловил слова «бояре» и «гривна». Ну одеты мы в шелка, так что за бояр наверно сойти можем. А гривной, похоже, назвали королевскую цепь на моей шее, то-то они так на неё пялились. Что да, то да, вещь статусная, подозреваю, не всякий боярин на Руси в эти времена, может такой похвастать.

Но долго раздумывать об этом мне не пришлось, так как в сопровождении ушедшего воина спустился по сходням начальник, отличавшийся от своих подчинённых более дорогими одеждой и оружием. Лет двадцати семи, на вид натуральный добрый мо́лодец из советских сказочных фильмов, которые я крутил Ленке в детстве на DVD. Рослый, широкоплечий, светлые кудри, такая же курчавая бородка, правильные черты лица, внимательный взгляд синих глаз (от женщин, наверное, проходу нет), уверенная манера держаться, сразу чувствуется аристократ. Судя по крепким запястьям и мозолям на пальцах, опытный рубака.

Мы поздоровались и представились. Наш собеседник тоже назвался. Звали его Глеб Велемирович, комес Варяжской гвардии Императора Ромеев. Вим, а после перевода и Роланд, прониклись. Комес по-латыни аж целый граф! Во всяком случае в западных странах. Однако, «у ромейских собственная гордость, на Европу смотрят свысока». В Византийской империи комес — средний офицерский чин, где-то между капитаном и майором. По крайней мере так принято в армии. Вообще-то в Византии слово комес с разными прибавками обозначает также ряд довольно высоких придворных и государственных должностей. Но ребят я не стал посвящать в эти тонкости, чтоб не запутывать. Сам я о них узнал ещё в прежней жизни. Как-то в студенческие годы, изучая свою родословную, загорелось мне узнать, что означали в царские времена все эти коллежские асессоры, надворные советники и прочие камер-юнкеры. Стал изучать «Табель о рангах» и увлёкся. Перешёл на чины допетровской Руси, потом добрался до византийских и римских. Третий Рим мы, или где? Значит, надо сравнить с тем, что было во Втором и Первом.

Если в республиканском и раннеимперском Риме система чинов была не сложнее, чем на Руси времён Ивана Грозного или Алексея Михайловича, где тоже не сильно заморачивались, то в поздней Римской империи был настоящий песец, рядом с которым «Табель о рангах» Петра и его наследников можно считать образцом минимализма и ясности. А уж византийцы точно поставили мировой рекорд по сложности и запутанности своей придворной, гражданской и военной иерархии. Возможно, китайцы могли бы с ними в этом потягаться, но не уверен. Повывихивав себе мозги над хитросплетениями византийской бюрократии, я начал подозревать, что империя ромеев погибла от того, что сама запуталась во всей этой веренице званий и должностей. Однако, мне теперь вот пригодилось.

Долго разводить политесы мы не стали, и попросились подвезти на свой кошт, обещая хорошо заплатить. Точнее попросился я, а Роланд кивал, пока Вим максимально точно переводил мою просьбу не греческий. Комес если и был удивлён, то ничем этого не показал, и после недолгого раздумья согласился. Чем-то мы его заинтересовали. Кажется, я догадываюсь чем. Если прикиды из шёлка могут себе позволить сынки каких-то нуворишей, то моя цепура и пояс Роланда — явно вещи весьма знатных особ. Брать плату за переезд на корабле Глеб Велемирович отказался, сказав, что ему такое невместно, он не перевозчик. Правда, вызванный им плоиархос, то есть капитан дромона, коренастый чернобородый одноглазый мужик со сломанным носом, пет сорока на вид, битый морем и жизнью и одетый в гибрид кожаных доспехов с морским прикидом этого времени, запротестовал, заявляя, что для перевозки людей и лошадей есть торговые лоханки, а его дромон — военный корабль императорского флота, и пассажирам, да ещё чужеземцам, на нём не место.

Однако, комес его быстро заткнул, отрезав, что дело плоиархоса вести корабль, а решать, кому на нём плыть, василевс поставил своего офицера, и он, комес Глеб Велемирович, уже всё решил, а шесть человек и полтора десятка лошадей дромон не утопят. Обиженный моряк отошёл, мрачно зыркая единственным серым глазом. Я поинтересовался у комеса, как такое обращение соотносится с поговоркой, что «kormchik (это слово я произнёс по-русски) на корабле первый после Бога»? Глеб на это ответил, что в море, в вопросах управления кораблём, и его подготовки к плаванью в порту, всё так и есть, тут в дела плоиархоса никто не лезет, кроме навархоса (адмирала), если корабль идёт в составе эскадры. Но если на борту есть человек, посланный вышестоящим начальством, тем более столичным, он вполне может указывать морякам, куда плыть и кого брать на борт. После этого любезного разъяснения мы отправились на «Благословение Господне» забрать наших животных и пожитки. Проходя мимо мрачного плоиархоса, я от нашего с Роландом имени сунул ему пару безантов, сообщив на греческом, что это «за беспокойство», после чего командир дромона явно повеселел и стал смотреть дружелюбнее, даже выделив тройку крепких матросов для переноски вещей. К слову, надстройка на «Благословении» уже наполовину опустела, сёстры и братья де Аргуэльяс ещё в Эгиссосе перебрались на другое судно.

Поднявшись на речную «лодью», доставившую нас из самого Ульма, мы взялись за работу. Оруженосцы и матросы с дромона перетащили на морской корабль, носивший название «Апостол Лука», наши доспехи, увязанные в тюки, щиты, специи в бочонках, остаток тканей, слитки олова и меди, и запас бумаги в сундуке, купленном в Ульме, сундук, сделанный в Саарбрюккене, с деньгами, калейдоскопами, горным хрусталём, компасами, письменными принадлежностями и прочими ценными ништяками, спасательные круги с жилетами и поясами, перенеся это в каюту в кормовой надстройке дромона. Кстати, некое подобие двух последних плавсредств из пробки, купленной в византийских городах, и резервной парусины, Отто и его команда заказали себе у женщин в лагере. Впрочем, то же самое сделала большая часть экипажей судов, что везли крестоносцев по Дунаю. Бедные болгарские и сербские виноделы в этом году, похоже, остались без пробок и, наверное, будут затыкать свои амфоры и бутыли каким-то другим деревом, заливая для верности воском. Зато сопровождающие армию армию маркитантки-путаны или путаномаркитантки (кому как больше нравится) за время путешествия от Вуковара, подозреваю, заработали пошивом спассредств больше, чем продажей алкоголя и оказанием сексуальных услуг.

Затем оруженосцы с помощью команды извлекли из трюма наших лошадок и, позволив им немного порезвиться на твёрдой земле с помощью матросов дромона, завели на него, спустив в трюм и подвесив на ремнях, чтобы не покалечились в случае качки. При этом Вим по моей просьбе договорился с моряком, исполнявшим на дромоне обязанности боцмана (надо бы узнать, как эта должность называется на греческом), вручив ему пару безантов, которые он должен был поделить с теми своими людьми, что будут убирать из-под лошадок продукты жизнедеятельности. Следом за копытными на дромон привели пёселя и гепарда. Зверёныши за время путешествия успели на сытных харчах неплохо вымахать и слегка напрягли экипаж, особенно кошак. Воины и их начальник, наоборот, смотрели с одобрением и интересом, в разговорах то и дело поминая «парда». Мы заверили плоиархоса, что звери у нас воспитанные, без хозяйского приказа никого тронут, если не трогать хозяев и их самих, и вообще, будут стеречь в каюте наши вещи.

Своё оружие мы решили перенести сами, ноближ оближ, как говорится. Перед этим мы попрощались с Отто, вручив ему в благодарность за приятное путешествие по марке серебром за нас с Роландом, по полмарки за оруженосцев и марку за всех животных и вещи. Я попросил его кланяться семье (особенно Лотте — последнее добавил про себя). Вручил ему законченные рукописи «Властелина Колец» и «Эфирных Войн» (так я назвал «Звёздные Войны») в купленном в Буде ларце, попросив штойермана доставить их графу Эберхарду фон Хельфенштейн, графине Луизе фон Хельфенштейн и их детям, Зигфриду и Амалии-Луизе вместе с моим письмом, где я советовал графу и графине напечатать книги в аббатстве Клерво. А также векселем на десять безантов в тамплиерском «банке» с просьбой выдать взамен штойерману соответствующую сумму после доставки книг в замок Хельфенштейн. Заодно я вручил Отто письмо от Эврара де Бара к начальнику тамплиерской прецептории в Ульме Георгу фон Врангелю, и ещё одно, от кардинала Теодвина аббату Ойгену в монастыре Блаубойрен, с просьбой помочь с доставкой посылки. Оба письма я заранее выпросил у кардинала и магистра. Мало ли, вдруг одного из адресатов на месте не окажется? Отто заверил что всё сделает в лучшем виде, и ларец с рукописями будет беречь как зеницу ока, до самого Хельфенштейна. Надеюсь, Зиги и Малу обрадуются «сказкам». Думаю, и не только они.

Устроившись на дромоне и выдав матросам по денье, мы послали Вима и близнецов на городской рынок, купить продовольствия для нашей компании, включая свежие овощи и фрукты, а также корм для собакина и гепарда, и фураж для лошадей. Ну и вино, которое в Добрудже пьют как воду, оно в этих местах слабенькое. По совету Глеба Велемировича решили закупиться побольше, комес сказал, что в Вифинии с едой и фуражом не очень, и до́роги они, а дальше, в турецких владениях, наверняка будет хуже. Всё это ребята доставили на корабль на ослах, нанятых с их погонщиками из местных. После окончания погрузки наших покупок и купленного плоиархосом для экипажа воины по приказу комеса поднялись на борт. Убрали сходни, гребцы налегли на вёсла, и дромон направился к устью Дуная. Мы бросили последний взгляд на судно Отто, которое вместе с другими речными судами готовилось отплыть в обратный путь, и Прислав с причалами скрылся за поворотом реки.

Плаванье самым северным рукавом дунайской дельты продолжалось недолго. Дромон миновал небольшой порт Солинас, недоступный для кочевников, так как со всех сторон его окружают рукава и протоки дельты с плавнями, добраться туда можно только по воде. Там тоже отряды крестоносцев перегружались с речных судов на морские. И сразу на выходе из бухты, где находится Солинас, мы оказались в Чёрном море, или Понте Эвксинском, как называют его в Византии, или в Русском море, как звали его совсем недавно, в прошлом столетии. Дромон на греческом означает «гонщик». Сейчас это самый сильный корабль Средиземноморья, и самый быстрый из гребных судов, хотя и под латинскими парусами на своих двух мачтах он движется достаточно ходко. Но главный двигатель всё же полторы сотни гребцов. К моему удивлению, они не были прикованы, как на римских или турецких галерах. Плоиархос сообщил, что в военном флоте империи ромеев гребцы свободны и получают жалованье. Рабов приковывают к вёслам только на купеческих судах. Ну и у сарацинов. А на дромоне гребцы и в абордажных схватках участвуют, если нужно. Кроме того, было семь десятков палубных матросов, управлявшихся с парусами и со всеми корабельными работами, стрелявших в бою из сифонов с «греческим огнём», и так же из луков с арбалетами — для стрелков вдоль борта имелись «мостовые», прикрытые щитами. Ну и при абордаже главная сила.

В следующем веке, после разграбления Византии во время Четвёртого Крестового похода, итальянцы начнут строить что-то похожее, позже этим займутся французы и испанцы, но это будет уже закат. К XV веку наступит время парусников с пушками, покоряющих океаны, а гребные суда будут тесниться в прибрежных водах. Но пока дромон царствует в Средиземном и прилегающих морях, и опасны для него могут быть только такие же, как он.

Некоторое время наш «Апостол Лука» с прочими судами ждал, когда подтянутся отстающие. Я же в это время страдал морской болезнью. Вот уж не ожидал такой подлости от нынешнего тела. В прежнем ходил с приятелями-яхтсменами по Балтике и Ладоге с Онегой, и в шторма попадать доводилось, но всегда был как огурчик. А тут вроде и ветер не особо сильный, и волны достаточно мелкие, а всё равно мутит. Да, подвёл предок, однозначно! Особенно обидно на фоне радостных морд Роланда и оруженосцев. Вот ведь железные организмы средневековые! Ничто их не берёт, ни Венера, ни Нептун! К счастью, мои страдания продлились недолго, к вечеру полегчало.

В течении пары суток собрались все, и флот направился к берегам Малой Азии. Двигались корабли в южном направлении, вдоль берега, не упуская его из виду. По словам плоиархоса, которого звали Константин Михайлаки, по-другому на Понте Эвксинском и не ходят. Только вдоль берегов, чтоб в случае чего быстро свернуть к более-менее защищённой стоянке, если такая будет поблизости. Не дай Николай Угодник, шторм утащит далеко в море, и будешь потом плыть, не зная куда, да молиться чтобы воды и еды хватило. Или того хуже, выбросит на пологий степной берег, на поживу диким кочевникам, либо на скалистые берега Кавказа, в лапы жестоких касогов, санигов, джигетов[51].

Есть, правда, одно исключение из этого правила. Если добраться до Синопа, и от него идти строго на север, держа курс днём по солнцу, а ночью по Полярной звезде, то через пару-тройку суток, в зависимости от ветра, выйдешь к южному берегу Тавриды, у города Феодосии. А если от Феодосии держать строго на юг, то так же выйдешь к малоазиатскому берегу у Синопа. Лично я не очень боялся того, что наш корабль потеряет из виду берега — на такой случай компасы в Ульме сделаны. Но светить их без необходимости пока не хотелось бы. Вот когда доберёмся до театра военных действий — придёт время предъявить эти ништяки высокому собранью, в лице монархов, прелатов и прочей знати. А пока оставалось разглядывать по правому борту виды Добруджи.

Виды были так себе. Сначала болотистая дельта с тремя главными рукавами и множеством проток. Селений южнее Солинаса не видно. Если они и есть, то прячутся где-то в глубине. Наверное, боятся пиратов. Южнее дельты начинаются многочисленные лагуны, солёные и пресные, по словам командира корабля. В XXI веке тут будет полно курортов, а пока из туристов эти места навещают только нередко перебирающиеся через Дунай кочевники.

Городов нет — слишком мелководно здешнее побережье для нормальных судов, приличный порт не построить. Тут только рыбацким лодкам комфортно. Рыбацкие деревушки, кстати, попадаются на островках и косах у входа в лагуны. От угрозы с моря они защищены мелями, от угроз с суши — лагунами. Ну а если возникнет серьёзная опасность, всегда можно прыгнуть в лодки и спрятаться в лагуне среди камышей — беглецов там можно ловить годами. Так, во всяком случае, утверждают плоиархос и комес, думаю, им лучше знать.

Первым встреченным городом после выхода в море, оказалась Констанца, где в прежней жизни начался дунайский тур нашей семьи. Почти одиннадцать с половиной веков назад сюда был сослан известный римский поэт и похабник Овидий, которому в далёком будущем горожане поставят памятник (довелось его увидеть). Сослал его римский император Октавиан, уставший от оргий своей дочери Юлии, в окружении которой тёрся Овидий. Самой Юлии, кстати, досталось круче. Разозлённый папа отослал её на пустынный островок в Средиземном море, поселив в убогой хижине, велел кормить раз в сутки, из одежды выдавать только рубище, а также отказывать в косметике и сексе, что было реально жестоко. А следующий император Тиберий, бывший муж Юлии, сбежавший от неё аж на остров Родос, приказал заковать в цепи и заморить голодом, видимо за всё хорошее. Так что Овидию ещё повезло, зря он плакался в стихах и письмах на «жестокое изгнанье». Брал бы пример с коллеги Бродского: «Если выпало в империи родиться, лучше жить в провинции у моря…». Октавиан ему это и устроил. А могло быть куда хуже, как с другим знаменитым литератором, Сенекой, при Нероне. К Овидию хотя бы не являлся на дом центурион со словами: «Цезарь желает, чтобы ты умер!».

Впрочем, от римской старины в Констанце XII века ничего не осталось. Типичный средневековый портовый городок. Не слишком впечатляющая стена, не особо оживлённая гавань. После Констанцы миновали Мангалию, городок ещё менее значительный, потом Кари, ухудшенную копию предыдущего. Дальше был мыс Калиакра, с городком Тетрасида, над которым возвышается башня-маяк. Ночью на её верхушке жгут огонь, днём солому с дёгтем, предупреждая мореходов об опасности столкновения со скалистым берегом, и от отклонения от него в открытое море. Здесь, географически, кончается Добруджа и начинается собственно Болгария. А ещё в этом месте к берегу моря выходят северо-восточные отроги Балканского хребта. Кочевникам, регулярно забегающим в равнинную Добруджу, продвигаться дальше весьма затруднительно, видимо потому береговой пейзаж южнее мыса становится намного оживлённее. Города пошли один за другим.

Карвуна, Матиополис, Экрем… Где-то здесь будут Золотые Пески, на которых мы с Ольгой и Ленкой грелись в будущем. Глаза предательски защипало. Так, надо взять себя в руки!

У Варны берег снова повернул на юг. Дальше позади остались Аспрос, Навлохос, Эймос. За этим городом начинался обширный залив Бургас, или Пиргос по-нынешнему, где начинается Фракия. По его берегам расположились Месембрия, Ахелой, Пиргос, Созополь. Флот прошёл между этими городами и островами Святая Анастасия, Святой Иван, Святой Кирик, Святой Фома, на которых виднелись монастыри. Ни в один из всех этих городов на побережье корабли с крестоносцами не заходили. Моряки спешили доставить армию в Малую Азию до начала осенне-зимних штормов. Крестоносцы, от монархов до последнего обозника, возражать не собирались. Хотя, во время путешествия по нижнему Дунаю практически все в армии успели обзавестись пробковыми жилетами и поясами, а многие и спасательными кругами (кстати, вызвав большой интерес византийских моряков), но бултыхаться в холодном осеннем море никто не желал.

После выхода из залива фракийский берег постепенно стал загибать в юго-восточном направлении. Флот миновал небольшие порты Василикос, Ахтополь, Мидия. Дальше берег повернул в восточном направлении. Городов на берегу больше не было. По словам плоиархоса Михайлаки их и не будет до самого Понта. Интересно, отчего так? Нет подходящих мест для порта, или соседство Константинополя, где сходятся торговые пути с половины известного мира, не даёт подняться другим городам?

Хотя плаванье проходило без особых приключений, мы не скучали. Ребята и я проводили спарринги, к которым нередко подключался комес Глеб Велемирович. Мечом он владел отменно, нам с Роландом едва удавалось выигрывать у него одну схватку из пяти, да и то вдвоём на одного, а у оруженосцев и это не получалось, причём даже у всех вместе. Кроме того, я продолжал с помощью Вима учить латынь, греческий, немецкие и итальянские наречия. С моего согласия к этим урокам присоединился и комес Глеб, желавший подтянуть свою латынь (греческим он владел совсем неплохо, по его словам, выучив его ещё дома, на Руси), а также знание «языков франков, германцев и италийцев». По словам комеса, в Константинополе их много на императорской службе или по торговым делам, так что знания эти совсем не лишние.

Пользуясь случаем, я решил поучить у Глеба древнерусский. Это оказалось не так уж трудно. Да, было много незнакомых слов, но хватало и имевших большее или меньшее сходство с русским языком XXI века, как «шелом» (шлем), «комонь» (конь), «сребро» (серебро), «ездец» (всадник) и многие другие. Некоторые слова звучали практически как в будущем, но смысл имели совсем другой. Например, «огнище» означало не большой огонь, а домашнее хозяйство с домом, двором и прочим. А словом «задница» на Руси XII века называли имущество, движимое и недвижимое. Получается, русское выражение «боится за свою задницу» изначально не имело ничего общего с извращенцами?

В процессе учёбы разговорились. Мы с Вимом рассказывали комесу о жизни во Франции и Священной Римской Империи, о том, как пошли в крестовый поход. Глеб рассказывал о Византии и Константинополе, и немного о себе. Родился он в Смоленске, в семье боярина Велемира, служившего местному князю Вячеславу Владимировичу, сыну Владимира Мономаха и брату Юрия Долгорукого. Был он единственным выжившим из пяти сыновей. Когда Глебу исполнилось семь, князя Вячеслава пересадили из Смоленска на престол Туровского княжества. Такие перемещения на Руси с прошлого века обычное дело, из-за сложного лествичного порядка престолонаследия — от старшего брата к младшему, и от младшего дяди к старшему племяннику. Вместе с князем пришлось перебираться в Туров и его боярам, включая и семью Глеба. Через пять лет Вячеслава снова перевели в Переяславское княжество близ Киева, а Туров отдали его племяннику Изяславу Мстиславичу — брату моей хорошей знакомой, венгерской королевы Фружины). Отец Глеба с семьёй последовал за князем в Переяслав, тот самый, где через пять веков была Переяславская Рада, присоединившая Украину, точнее тогда Малую Русь, к Русскому царству. Но жизнь в княжестве на южной границе Руси, среди постоянных стычек с кочевыми ордами половцев, Вячеславу быстро надоела, и через пару лет он вернулся в Туров, выгнав племянника.

В княжеской разборке пострадал отец Глеба, получив серьёзные ранения, и прохворав полгода, скончался. Мать умерла ещё раньше, родами. Глеба, которому не было ещё пятнадцати, так что на службу, по русским понятиям, ему было рановато, с тремя малолетними сёстрами забрал дядя, брат матери, живший в Суздале и служивший Юрию Долгорукому. Там Глеб и прожил следующие шесть лет своей жизни, постигая воинские и прочие науки. Правда, в итоге выяснилось, что на Руси особых перспектив у него не имелось, при дворе суздальского князя он был чужаком. Никто из местных бояр не горел желанием поступаться ради него карьерой своих отпрысков, даже дядюшка, который ломал голову над тем, как достойно пристроить семерых собственных сыновей. В Турове была аналогичная ситуация, у тамошних бояр тоже были сыновья, по их мнению, не нуждавшиеся в конкурентах, да и подзабыли там уже ничем не знаменитого отрока, а отцовские вотчины давно разошлись по загребущим рукам. Конечно, можно было поступить простым дружинником к суздальскому, туровскому или любому другому князю. Боярского сына, отлично обученого и хорошо экипированного, охотно приняли бы везде. Но Глеб решил, что ему это невместно. К тому же, двадцатилетнему парню хотелось мир посмотреть, да и себя показать, добыв славу, почести и богатство.

В общем, как следует поразмыслив, Глеб разделил отцовские богатства, предусмотрительно прихваченные дядюшкой из Турова, на четыре равные части. Три оставил сёстрам в виде приданого, а с оставшейся подался в Киев, где из таких же мо́лодцев, охочих до приключений, собрал дружину в полсотни рыл и отплыл с ней в Константинополь, послужить «грецкому кесарю», как на Руси называли Василевса ромеев. Даже не подозревая, что такое понижение на три пункта столь же оскорбительно для владыки Византии, как на Руси назвать князя боярином. Впрочем, имевшие дело с русскими гостями византийцы давно к этому привыкли, и соблюдения политеса требовали только от послов и тех, кто поступал к ним на службу.

В Константинополе Глеба и его отряд встретили, с распростёртыми объятьями, и после проверки воинских навыков (все прибывшие имели боевой опыт, включая и Глеба, успевшего поучаствовать в стычках во время отражения набегов соседних племён на суздальские земли и в ходе ответных визитов вежливости) зачислили в Варяжскую гвардию императора.

Гвардия эта, хоть и называлась Варяжской, но настоящих выходцев из Скандинавии в XII веке там уже было немного. После того, как во второй половине прошлого века сошли на нет походы викингов, начал иссякать и поток северных головорезов, стремившихся в наёмники в Миклагард, как скандинавы называли Константинополь. Так что большинство нынешних «варягов» в гвардии были потомками северян, прижившихся в Византии. Ещё больше было «бриттов», то есть англосаксов, покинувших Англию после нормандского завоевания и подавшихся на службу в Византию. Точнее, нынешние «бритты» тоже были потомками осевших в империи выходцев с туманного Альбиона, часто полукровками. Попадались в гвардии и немцы, вернее разноплеменные уроженцы Священной Римской Империи, и франки, мои нынешние соотечественники. Но больше всего было русов, что объясняет приём, оказанный Глебу и его дружине.

Поскольку варяжские гвардейцы изначально были «варварами», им прощалось пренебрежение придворным церемониалом. По мнению византийских императоров, «неотёсанность» варягов вполне искупалась их верностью. В отличие от других византийских войск, Варяжская гвардия никогда за два с четвертью века своего существования не участвовала в переворотах и мятежах. У варягов был своего рода кодекс чести, который повелевал им сражаться за императора до конца — своего или императорского Варяжская гвардия была верна сану императора, а не конкретным личностям на троне. Они были готовы жертвовать за монарха жизнью, но только пока он был жив. Если император погибал от яда, ножа, удавившей его подушки или ещё чего-то, то варяги со спокойной совестью служили его преемнику, даже если это был узурпатор и цареубийца, вовсе не думая мстить за прежнего монарха.

Хотя в последней трети прошедшего века на репутации Варяжской гвардии появилась пара пятен. По итогам битвы при Манцикерте, когда разбитый сельджуками император Роман Диоген оказался в плену, после гибели находившихся с ним варягов, их собратья, оставшиеся в столице, поддержали соправителя Романа — Михаила Дуку, который затем схватил и ослепил отпущенного турками Диогена, умершего от нанесённых ран. Сами варяги, впрочем, не считали, что нарушили свой принцип верности монарху — ведь Михаил тоже был императором (к слову, одним из самых бездарных и неудачных в истории империи ромеев), а Роман, которому принадлежало главное слово, находился в плену. Другой раз, при преемнике Михаила, Никифоре Вотаниате, предшественнике нынешней династии Комнинов, варяги, перепившись, взбунтовались и пытались ворваться в покои старого императора, но были усмирены подоспевшими войсками. Протрезвившись, они просили у императора прощения и получили его.

Однако в целом репутация Варяжской гвардии в Византийской империи стоит высоко, и служба там считается весьма почётной. Глеб, приведя полсотни воинов, сразу получил чин аллагатора[52]. Ну, хорошо хоть не аллигатора. Странные всё же звания у этих византийцев. Поступив на службу, боярский сын ещё при прежнем императоре Иоанне II, отце нынешнего василевса Мануила, быстро отличился на войне с сарацинами, и был повышен до комеса, получив под командование подразделение в сотню штыков, точнее сабель, с интересным для русского уха названием банда. Половина этой банды сейчас находилась на нашем дромоне, другая, с лошадьми, следовала за нами на торговом судне.

Услышав об этом, я сразу подумал, что сказали бы коллеги-сыщики из прежней жизни про опера Делоне? Провалился в прошлое, и сразу пошёл по стезе криминала. Отравил женщину, хоть и ведьму, разграбил награбленное, вместо того чтобы честно сдать всё властям, теперь вот в банду попал!

Впрочем, как объяснил Глеб, название это пришло в позднеримские времена, трансформировавшись из латинского bandum, что означает «флаг». Точно, в будущем я в Европах подобное слышал! В испанском, каталонском, корсиканском и сардинском bandera, в итальянском bandiera, в португальском и галисийском bandeira…

Хотя, по словам комеса, флагов у нынешних кавалерийских банд, уменьшившихся раза в четыре за последние пару веков, по сравнению с пехотными, давно нет. Правда, насколько я знаю, война в это время почти не отличается от разбоя (на чужой территории уж точно), и сравнив банду Глеба с одноименными группировками из прежней жизни, я вряд ли сильно погрешил против истины.

При нынешнем императоре Мануиле, Глеб и его банда (вторую половину которой он тоже набрал в основном из соотечественников), продолжали отличаться на войне. Сначала с крестоносцами из Антиохии, которых Велемирыч называл «Божьими дворянами», потом с сельджуками. Банда Глеба хотя и числилась официально конницей, но русичи неплохо могли и в пешем строю, и на корабле, а в седле были с луком не хуже, чем с мечом. За всё это их ценило начальство. Комес и его люди не раз удостаивались довольно крупных денежных сумм и дорогих подарков. Глебу даже сулили пронию и чин тагматарха[53], но не срослось. Причины помрачневший комес объяснять не стал, буркнув: «Сам виноват».

Тем временем закончился фракийский берег, на котором после Мидии были видны только деревни и загородные виллы константинопольской знати. Флот проходил мимо впадения Босфора в Чёрное море. Ребята надеялись увидеть Константинополь. Но Глеб их разочаровал, рассказав, что столица Византии находится на другом конце пролива, примерно в шести льё отсюда. Так что увидеть мы смогли только две крепости построенные по приказу императора Мануила, охраняющие вход в пролив и сухопутные подходы к нему: Имрос на европейской стороне, и Йорос на азиатской, на Вифинском полуострове. Обе на высоких холмах, с толстенными, по словам комеса, стенами, и мощными круглыми башнями. Н-да, будь эти крепости здесь во времена Вещего Олега, совсем не уверен, что он смог бы добраться по Босфору до Константинополя, и приколотить свой щит на Царьградские врата. Странно только, что византийцы лишь через пару с половиной веков среагировали. Экономили для очередной растраты?

Босфор вскоре остался позади, и наше плаванье продолжилось у берега Малой Азии. На Вифинском полуострове всё те же деревушки и загородные особняки, окружённые густыми лесами, где любят охотиться императоры ромеев и придворная знать, дальше на юг невысокие горы, следом началась равнина Вифинии. Ещё немного — и перед нами появилось устье реки Саггарион. С других кораблей слышны радостные крики на разных языках, ржание лошадей, почуявших близкую землю. Ура! Наше морское путешествие подошло к концу! Флот бросил якоря, началась подготовка к высадке армии на малоазийский берег. Как говорили в рекламе одной финансовой пирамиды времён моего детства: «Ну вот мы и в Хопре!», в смысле на Ближнем Востоке. До Святой Земли осталось всего ничего — только через будущую Турцию пройти, да турку вынести с максимальным счётом!

Река Саггарион, или Сангариос, как её ещё называют, несудоходна (хотя, по словам Вима, изучавшего античных историков, в древности было иначе). Видимо, поэтому в её устье не появился порт. Есть только рыбацкая деревушка по правому берегу. Слева от впадения реки в Чёрное море, по словам Глеба, находится в нескольких льё болотистый лес, так что армию решено было высаживать на более здоровом правом берегу — лихорадок нам ещё не хватало. К высадке всё было готово. Император Византии заранее прислал отряд своих солдат в несколько сотен человек, к которому принадлежала и банда Глеба, а также лодки с рабочими из соседних понтийских городов. Те наделали плотов, и теперь, когда корабли встали на якорь, лодки брали плоты на буксир, подтягивая к борту кораблей, откуда на них перегружали людей, животных и вещи. Затем лодки тащили гружённые плоты к берегу. Шум, гам, разноязыкие крики и ругань, ржание, вопли ослов и мулов… В общем, бестолковщина. Некоторые неуклюжие крестоносцы и особо нервные копытные сорвались в воду. Но… никто не утонул. Вторые выбрались на берег вплавь, самостоятельно, первые благодаря пробковым жилетам и поясам продержались на воде, пока их не вытащили товарищи и не согрели вином. Часть вещей тоже уронили в воду, но почти всё удалось спасти, благодаря привязанным к тюкам спасательным кругам. Исключением были вещи, хозяева которых не позаботились заказать круги у обозных умельцев, либо поскупились купить пробку для них. Забегая вперёд, скажу, что всё это сильно подняло мою популярность в армии, так как пробковые спассредства, прозванные, соотвестенно, поясами, кругами и жилетами Святого Нитколая (в честь покровителя плавающих по водам), вошли в обиход после моей демонстрации в Вуковаре.

В отличие от другие мы высадились на берег в полном порядке, благодаря Глебу, организовавшему десантирование с дромона с военной чёткостью, перевезя и своих людей и нас с нашими зверьми и пожитками. Следом с шедшего вместе с нами торгового судна высадилась вторая полусотня (или аллагия) вместе с лошадьми для всей банды. Высадка армии вообще проходила довольно быстро. Крестоносцам не терпелось побыстрее оказаться на твёрдой земле, а византийские моряки спешили избавиться от пассажиров и груза, чтобы уйта от этого не слишком удобного для них берега до прихода ближайшего из осенних штормов, которые должны были скоро начаться. Так что лагерь на берегу быстро рос. Монархи и наша знать разместились в деревне, жители которой, к слову, ещё до нашего прибытия предпочли временно перебраться в деревни слева от реки, защищённые с суши заболоченным лесом — остался только священник местной церкви. Крестоносцам попроще, включая и нас, пришлось располагаться вокруг деревни в шатрах и палатках. Только обустроились — на следующий день меня выдернули к их величествам. Точнее, к нашим величествам, так как кайзер тут был не при делах.

В одном из двух-трёх домов позажиточнее, где разместились Людовик и Алиенора, я узнал новость — королева в положении. Сюрприз, однако! Помнится, кроме двух дочерей, у Алиеноры не было других детей от Людовика, все её следующие отпрыски были от второго мужа, Анри де Анжу, впоследствии короля Англии Генриха II. Интересно, отчего такие изменения? Подозреваю, хе-хе, что из-за одного попаданца, траванувшего ведьму Адель. Помнится, фаворитка Людовика XIV, герцогиня Монтеспан, участвовала в ведьмовских ритуалах, заговаривая королеву на бесплодие. Может и Адель что-то такое делала? Судя по «оборотной» мази, здешние ведьмы не такие шарлатанки, как в будущем, и кое-что действительно могут. Так что, скорее всего, Адель тоже заговаривала королеву. Не на бесплодие, а на рождение одних дочерей. У самой-то от Людовика сын родился. А стоило ведьме склеить ласты, и короля с королевой потянуло друг к другу. Считай весь поход в одной палатке ночевали, или в одной каюте. Вот и результат налицо, точнее, в животе Алиеноры. Хм, а ведь если королева родит наследного принца, а потом подарит королю ещё нескольких мальчиков, как в ТОЙ истории родила Анжуйцу, хрен Людовик с ней разведётся. И история Франции, а может и не только Франции, пойдёт совсем иначе…

Естественно, ни о каком участии в походе беременной женщины, которая к тому же, очень возможно, носит в своём чреве долгожданного наследника престола, не могло быть и речи. Даже сама Алиенора с этим согласилась, хотя, как мне показалось, и не без сожаления. Ну да, хотелось бы ей, первой в истории, въехать в Иерусалим во главе войска. Увы, теперь это светит только герцогине Бургундской с её шевальерез.

После недолгого обсуждения было решено отправить королеву и её женскую свиту в Константинополь — погостить у византийского императора. Это предложение дамы встретили с энтузиазмом. Для уроженцев Франции в XII веке, поездка в Константинополь — как для русских веке в XVIII в Париж. Даже несмотря на раскол Западной и Восточной Церкви в середине прошлого века. Хотя отчуждение появилось парой веков раньше, после иконоборческой ереси, достаточно почитать записки епископа Кремоны Лиутпранда, посланника императора Священной Римской Империи в Византии в X веке — если отбросить имена и некоторый местный колорит, полное впечатление что писал американец в Москве года так 1952. Но Константинополь для нынешней Европы всё равно остаётся эталоном шика, утончённости и цивилизованности.

Было решено, что королеву сопроводит в Константинополь капеллан Одон Дейль (давно мечтавший там побывать), с отрядом королевских министериалов и рыцарей, которые будут служить ей в византийской столице, а также шевалье Симон де Лонэ — последнее пожелание высказала сама Алиенора. На мой вопрос их величествам: «А зачем там нужен простой рыцарь из Оверни?», королева с улыбкой сообщила, что я должен удивить их царственного брата Мануила и царственную сестру Ирину с их родичами и приближёнными кулинарными новинками, а то какой-то деревенский дворянин из захолустной Моравии обошёл меня в этом деле. А заодно продемонстрировать ужасных микробусов, и вообще, показать этим высокомерным грекам, что во Франции не из сабо — то бишь дереваянного башмака — суп едят! О как! Я уже должен! Впрочем, после всех тех милостей, которыми меня пожаловали король и королева, они, наверное, вправе так думать. Ладно, не сломаюсь я от этой поездки. Тем более что самому очень хочется взглянуть на византийский Константинополь (Стамбул-то я видел) и сравнить с тем, что стало с ним в XXI веке. Мне осталось только поклониться и попросить у их величеств позволения взять с собой моего друга шевалье дю Шатле. Хотя, по уму, лучше было бы оставить Роланда с Пьером и Ульрихом, в лагере, с нашими вещами, чтобы не тащить их в византийскую столицу. но парни не простят, если я лишу их возможности увидеть град Константина — в эти времена самый прославленный и блестящий город христианского мира.

После этого встал вопрос транспорта. Корабли по мере разгрузки уходили на запад, к Босфору, или на восток, к понтийским портам, но некоторые из них ещё стояли на якоре у устья реки. Однако король не хотел и слышать об отправке Алиеноры в Константинополь морем. По его словам, моряки утверждали, что шторма могут начаться в любой момент, и Людовик не собирался рисковать ни женой, ни возможным наследником. Так что оставался только путь по суше. Надо было добраться до Юстинианова моста, через который проходит одно из ответвлений Шёлкового Пути, ведущее к Константинополю, а затем по этой дороге вдоль южного берега Вифинского полуострова, до Босфора. Однако, по нынешним дорогам путешествовать в повозке — занятие для мазохистов, даже если речь о здоровых мужиках, что уж говорить о беременной женщине. Карета Алиеноры, в которой она проехала от Парижа до Дуная, конечно, сделана максимально комфортно для этого времени, но думаю, и в ней вытрясет всю душу. В общем, я предложил поставить карету королевы на рессоры, чтобы её не трясло на кочках и ямах, и чтобы Ея Величеству, говоря дореволюционным штилем, и будущему принцу путешествовалось легко и приятно. Моё предложение Людовика и Алиенору очень заинтересовало, и я получил карт-бланш на эту работу, вместе с правом привлекать мастеров из королевского обоза — кузнецов и каретников.

Для начала мы с Вимом нарисовали подробные чертёжи новой ходовой части королевской кареты, к которым я приписал подробные пояснения. Затем я позвал близнецов, и мы обсудили всё это с практической точки зрения. Так как Эрих и Ульрих куда больше моего понимали в кузнечных делах, я предложил им стать чем-то вроде прорабов, пояснив, что как дворянам им теперь невместно махать молотом, но присмотреть за кузнецами из обоза они могут, чтоб всё правильно делали по кузнечной части, в точном соответствии с чертежами, а не как сейчас принято у ремесленников: «Мы как отцы-деды всё делаем!». Затем собрали мастеров, и я, объяснив, что от них требуется, постарался им вдолбить, что делать они должны только то что им сказано и не выдрючиваться, если хотят получить плату за свой труд. Когда некоторые стали разоряться, что де я мастер, нечего меня учить, я так вообще работать не буду, я срезал их тем, что они на войне, что король дал мне все права, и что слишком умных я могу повесить. Понятно, делать это я не собирался, но они-то этого не знали. В эти времена благородный на войне сделает с простолюдином что хочет, и в ответе не будет, тем более в чужой стране.

Так что все горластые умники испуганно замолчали. Видя, что демонстрация кнута сработала, я выставил на обозрение пряник, пообещав двойную плату (обычные расценки я более-менее знал от близнецов), если заказ будет выполнен быстро, качественно и точно, как сказано. После этого трудящиеся повеселели и энергично взялись за работу, под моим и близнецов присмотром. Кузнецы ковали стальные оси, листы, скобы и прочие вещи для рессор, а также другие детали, изгибали, отпускали, закаливали. Каретники поменяли раму королевского экипажа. Болтов не было, и не предвиделось как минимум в ближайшие годы, листы в рессорах и сами рессоры к раме и осям приходилось крепить заклёпками. Возились трое суток, на четвёрные, с великим трудом и такими же матюгами новая ходовая часть королевской кареты была готова, ещё сутки на неё ставили кузов. Когда всё было готово, карету запрягли. Сначала в ней проехался король, потом к нему присоединилась королева. Их величества остались весьма довольны плавным ходом модернизированного экипажа, хотя ехал он по обычному средневековому просёлку. Мне возместили расходы на материалы и на плату мастерам, а заодно прирезали землицы, так же как близнецам и Виму, которых я представил как своих помощников, без которых я ничего не смог бы сделать.

После того как карета была готова, Алиенора стала собираться в дорогу. Женщины всегда тратят много времени на сборы, а если женщина ещё и королева, тут о быстроте и мечтать не приходится. Так что выехали мы на следующий день, направляясь из деревни на берегу по правому берегу Сангариоса в южном направлении. Помимо королевских министериалов и рыцарей, королеву сопровождала и банда Глеба Велемировича. Довольно скоро мы переехали вброд мелкий ручей, потом, через некоторое время оказались у речки Галлос. Тут пришлось переправляться на пароме, взгромоздив на него выпряженную карету, а потом запрягая её обратно. Затем мы продолжили путь и к закату добрались до Юстинианова моста, названного в честь построившего его более шести веков назад византийского императора, запомнившегося в истории не слишком удачной попыткой отбить у варваров запад Римской империи, а также опустошившей Европу с окрестностями чумой, тоже названной его именем. Мост этот дожил до XXI века, хотя сейчас он сохранился гораздо лучше, имеются арка и часовня, разрушенные в будущем. По этому мосту мы переехали на левый берег Сангариоса, и оказались в городке Агриппион, где и заночевали с разной степенью удобства. Лучше всего, конечно, устроились королева и её дамы, включая эфиопку Мари, которым оказал гостеприимство местный градоначальник, предоставив свою резиденцию.

На следующий день мы снова двинулись в путь, к концу дня добравшись до Никомедии. Город этот находится на восточном конце Никомедийского залива, и имел славное прошлое. Со времён императора Диоклетиана, больше восьми с половиной веков назад, тут полвека находилась восточная столица Римской империи, которую Диоклетиан всячески украшал, строил и перестраивал, свозя со всей империи колонны, статуи и прочее «архитектурное излишество». В общем, по словам римского же историка: «безумствовал, пытаясь уподобить Никомедию Риму». Потом Никомедию так же раскулачил для украшения Константинополя император Константин, живший здесь шесть лет, пока на Босфоре не был построен город его имени. Всё это я вычитал в прежней жизни в купленной Ольгой любопытной книге «Люди императорского Рима». С тех времён Никомедия веками понемногу приходила в упадок, из замечательного здесь оставалась разве что резиденция митрополита Византийской Церкви. Особенно городу не повезло в конце прошлого, XI века, когда во время войн между византийцами и сельджуками он несколько раз переходил из рук в руки и был разрушен, а выжившие жители разбежались. Оживил город предыдущий император, поселивший здесь сербских переселенцев четверть века назад, здесь и сейчас славянская речь слышна чаще греческой. Об этом нам рассказал Глеб, много раз бывавший в этих местах.

Переночевав в Никомедии, мы выехали дальше, вдоль берега залива. Миновали византийские крепости Либисса, Тарарион, Акритос, Пендикион, прикрывающие подступы к Босфору с востока. Чем дальше на запад, тем чаще попадались загородные дома константинопольской элиты, да и вообще южный берег Вифинского полуострова оказался населён гуще северного. Может от того что Мраморное море безопаснее от нападений? Наконец, к вечеру показались стены Халкидона. Этот город находится в юго-западном углу полуострова, там, где Босфор сливается с Пропонтидой — будущим Мраморным морем, и знаменит Четвёртым Вселенским церковным собором, собранным здесь почти семь веков назад. С тех пор, как и Никомедия, город изрядно захирел из-за соседства Константинополя, спасают его только Шёлковый Путь, выходящий здесь к Босфору, да местопребывание митрополита. В его резиденции мы и устроились на ночь, собираясь на другое утро добраться до соседнего городка Хрисополь. Тот находился на восточном берегу Босфора прямо напротив Константинополя, откуда путников регулярно перевозили через пролив в столицу Византии.

А ночью случилось неожиданное. Я находился в предоставленной мне комнате (всем благородным эконом находившегося в отъезде митрополита предоставил отдельное помещение) и, слегка перекусив сыром, холодной телятиной и разбавленным вином, собирался завалиться спать, но вдруг услышал, как в дверь кто-то скребётся. Стоило мне открыть дверь, как в комнату скользнула закутанная в плащ с надвинутым капюшоном женская фигура, тут же закрыв за собой дверь и задвинув засов.

Хм, а плащик-то знакомый! Если не изменяет память, его носит Мари, служанка королевы и невеста Эриха. Да, мой оруженосец добился своего! Уж не знаю, что ему больше помогло, серенады, которые он пел на стоянках, беря уроки музыки у братьев и сестёр де Аргуэльяс, или самодельные «конфеты», приготовленные с помощью Зденека, слуги Карела Свино́уха (кстати, выяснилось, что, несмотря на урезанный язык, вкусовые ощущения девушка всё же различает, и поднесённые Эрихом сладости ей нравятся), или ещё что, но после долгой осады эфиопская крепость сдалась.

Несмотря на проблемы Мари с речью, это не помешало ей и моему оруженосцу объясниться в любви после высадки в Малой Азии, и уже в первый день нашего путешествия, точнее наступившей за ним ночью в городе Агриппион, парень оказался в спальне дочки абиссинского «графа», где пробыл до утра, понятно, не о поэзии беседуя. На следующий день Эрих сиял как начищенный безант, да и жёсткий взгляд Мари заметно потеплел, особенно когда она смотрела на своего первого парня (Эрих не без гордости признался мне, что до него у девушки никого не было), хотя, по понятным причинам она реагировала более сдержанно, чем мой оруженосец. Эрих, как честный человек, сразу попросил меня, как своего сюзерена, выхлопотать для него у королевы руку её служанки. Я не стал отказывать, тут же обратился к Алиеноре с соответствующей просьбой, благо та не могла нарадоваться на свою карету, и была очень благодарна мне, близнецам и Виму. Видимо, европейские дороги в начале похода её порядком достали. Кстати, не только её. Придворные дамы, тоже ехавшие в королевском «дормезе» (места там хватало), пищали от восторга. Мари со своей стороны, наверное, тоже написала королеве просьбу насчёт Эриха на своих восковых дощечках.

В общем, королева дозволила помолвку своей служанки и моего оруженосца. Обряд провели в Никомедии, в резиденции митрополита. Свадьбу решено было отложить до окончания похода. Алиенора, как раньше Фружина в Венгрии в случае Вима и Паулы, высказалась в том смысле, что на войне может случиться всякое, и вообще, пусть пока жених добывает славу и богатства — и первое, и особенно второе пригодятся для будущей семейной жизни. Я, Роланд, Ульрих и Вим с Пьером поздравили Эриха и Мари. Правда Пьер, верный своим лесным манерам, заметил, что Эриху особенно повезло с будущей женой — она при всём желании не сможет ругаться и закатывать сцены. Эрих решил, что де Лер насмехается над несчастьем, случившимся с его невестой, и парни едва не поссорились. Однако мне удалось их успокоить. Пьер, будучи парнем добродушным, не стал лезть в бутылку и извинился за свои «лесные ухватки», пояснив, что и в мыслях не имел ничего обидного, а просто вспомнил своих приятелей-охотников в родных местах, и слуг в отчем замке, которые, когда их пилили любимые половины, мечтали о немой жене. Эрих, остыв, ответил, что «Мари не такая», и что у них «всё будет по-другому». Что ж, хочется верить. Во всяком случае, ночь в Никомедии Эрих и Мари тоже провели в одной постели, можно сказать, на почти законных основаниях и, судя по их переглядываниям по приезде в Халкидон, собирались повторить.

И вот в моей комнате, ночью, оказывается синий плащ Мари, явно скрывающий его хозяйку. На дворе уже совсем не лето, и хоть мы фактически уже на тёплом Ближнем Востоке, но с гор и с северных берегов Чёрного моря начали задувать холодные ветра, так что теплолюбивая эфиопская девушка утепляется. И правильно делает. В эти времена куча народа мрёт от банальных простуд. Лекарств от них практически нет, даже аспирина. Читал в прежней жизни, что ацетилсалициловая кислота, из которой его делают, содержится в коре ивы, но как её оттуда добыть — хрен знает! Впрочем, в данный момент меня больше интересовал вопрос, что понадобилось «мавританке» в моей спальне. У неё же с Эрихом вроде всё отлично. В любом случае, я не настолько низко пал, чтобы спать с любимой девушкой и невестой моего оруженосца, более того, боевого друга. Хотя, отсутствие женщины после расставания с Маргит, уже чувствуется, это да…

Я уже открыл рот чтобы попросить девушку покинуть комнату, и тут ночная гостья сбросила плащ.

— Ваше Величество?! — обалдело спросил я, понимая, что ко мне пришёл Полярный Лис во всей своей красе. — А где Мари?

— Не очень-то вежливо, мессер рыцарь, интересоваться служанкой, когда к вам пришла госпожа, — улыбнулась Алиенора, оставшаяся в ночной рубашке. — Но я отвечу. Мари сейчас в комнате своего жениха. И они, поверьте мне на слово, времени зря не теряют, в отличие от некоторых.

Я сглотнуд застрявший в горле ком.

— Ваше Величество, вы здесь, в таком виде… А вдруг кто-нибудь увидит? Ваша честь…

— Не беспокойтесь за мою честь, мессер де Лонэ, — продолжала улыбаться королева, — Никто не увидит, а если бы и увидел — на меня не подумает. Мари любезно одолжила мне свой плащ, надев похожий, купленный в Никомедии.

Ну, хорошо хоть Эрих в случае чего поймёт, что его невеста в эту ночь никак не могла оказаться в моей спальне!

— Государыня, — я пытался оттянуть неизбежное, понимая, что шансов нет, — Признаюсь, я потерян. Королева Франции, у меня, в такой час… Чего вы хотите от простого бедного рыцаря, Ваше Величество?

— Ну, положим, вы далеко не простой, и совсем уж не бедный, Симон де Лонэ, — усмехнулась Алиенора. — А чего я от вас хочу, доблестный мессер рыцарь… Если не ходить вокруг да около, и не играть словами, я хочу насладиться вашим телом.

В памяти прозвучали первые строки песни:

Слова любви вы говорили мне

В городе каменном,

А фонари с глазами желтыми

Нас вели сквозь туман…

Изольда, блин! Только вот я ни разу не Тристан. Ёбушки-воробушки, что же делать-то? Соглашаться? А если узнают? Тут простым топором по шее или петлёй не отделаешься! Вот уж о чём никогда не мечтал, так это повторить судьбу героев-любовников из Нельской башни, столь ярко описанную у Дрюона! Мало того, что казнят весьма неприятным способом, так перед этим ещё изувечат, отрезав самое дорогое! Сейчас не галантный осьмнадцатый век, когда можно было безопасно спать с замужними королевами — Салтыков, Понятовский, Орлов, Мальбрук, Годой, Актон, Мунк, Ферзен, Данила Бабкин не дадут соврать! Хотя и тогда эксцессы случались, вспомнить хоть Струэнзее… Отказаться и вытолкать Алиенору из комнаты? Ещё хуже! Ни одна уважающая себя женщина такого не простит. Ярость даже обычной оскорблённой женщины XXI века может быть весьма опасна, а уж ярость отвергнутой средневековой королевы… Тут проще самому повеситься, и для верности параллельно зарезаться — почти безболезненно выйдет.

— Ваше Величество, — я тянул время, в отчаянной надежде что королева передумает, — но зачем вам это? У вас всё замечательно с королём, скоро вы подарите наследника французскому трону.

— Да, сейчас всё замечательно, — подтвердила Алиенора, — но ещё недавно было иначе. Вы ведь слышали про эту мерзавку Адель? Не отпирайтесь! Мало кто из бывавших в Париже о ней не слыхал, во всяком случае из благородных. А ведь я и моложе, и красивее её! Король годами пренебрегал мной ради неё, я решила с ним немного поквитаться. Мне это нужно, чтобы уважать себя! К тому же я хочу узнать, каково это — иметь и мужа, и любовника. Правду ли говорят, что это лучше, чем с мужем? Сейчас самое подходящее время. Я в положении от короля, значит, ни от кого другого забеременеть не смогу. Так что я могу безопасно доставить себе удовольствие, не навлекая подозрений насчёт законности моего сына. Или я не красива и не нравлюсь вам, мессер рыцарь?

Надо же! А я всегда думал, что Брантом привирает, рассказывая в своих мемуарах о даме, которая дала слово чести мужу, что все её дети будут только от него. Слово она сдержала, занимаясь сексом с любовниками, лишь когда была беременна.

Я всё же попытался отмазаться от лестного звания любовника королевы по формально-юридическим причинам:

— Ваше Величество, вы королева всех женщин и прекраснейшая из королев. Любой отдаст жизнь за ночь с вами, как некогда за ночь с Клеопатрой Египетской. Но как быть с моей честью и долгом верности королю?

— Вы умны и куртуазны, мессер де Лонэ, но ответьте — что приказал вам король, отправляя в этот вояж?

— Следовать за Вашим Величеством до дворца императора ромеев, и выполнять все ваши пожелания.

— Ну так выполняйте! — Алиенора движением руки распустила шнур на вороте рубашки, другой рукой смахнув её с плеч, и та, скользнув по груди и бёдрам шёлковым водопадом, упала к её ногам. — Ваша королева желает, чтобы вы любили её!

— Государыня! — я в последний раз попытался воззвать к благоразумию, королевы, чувствуя, что теряю над собой контроль при виде её прекрасного, обнажённого тела. — А вы не боитесь, что мы можем навредить принцу в вашем чреве?

— Не боюсь! — уверенно ответила королева. — У меня только третий месяц. Я говорила с опытными дамами, они сказали, что беременные женщины могут заниматься этим до пяти месяцев, если мужчина будет осторожен, и даже до семи, если женщина будет осторожна.

С этими словами, шагнув из сброшенной рубашки, Алиенора обняла меня, впившись поцелуями, и с неженской силой толкнула в сторону кровати, на которую мы и завалились.

А-а, будь что будет, думал я, срывая с себя одежду с помощью ловких женских рук. Пусть идёт как в поговорке. Миллион, если на российские рубли, я здесь уже награбил, и даже превысил. Теперь будем любить королеву!..

— Надеюсь, мессир рыцарь, я могу рассчитывать на ваше благородство, и на то, что ни одна живая душа никогда не узнает о том, что здесь было этой ночью?

Алиенора, надев рубашку после бурного секса, накинула поверх неё плащ Мари.

— Ваше Величество…

Поднявшись с кровати и завернувшись в одеяло, я поднял правую руку:

— Клянусь моей рыцарской честью и спасением души, я никогда и никому не скажу на слова о том, что здесь было, даже на исповеди! Так что придётся мне век-другой побыть в чистилище.

— Я вам верю, мессер де Лонэ. — кивнула королева, направляясь к выходу, где она обернулась и, весело блеснув глазами, добавила:

— Знаешь, а мне понравилось!

После чего надвинула капюшон и вышла из комнаты.

Я запер за ней дверь и в изнеможении рухнул на смятую, влажную постель, ещё хранящую запах прекрасного женского тела. Понравилось ей! Я думаю! Почти целую ночь работал, не покладая рук!.. Хотя, не совсем рук. Не покладая, в общем… Глаз не сомкнул, украшая корону Франции ветвистыми рогами. Впрочем, Алиенора тоже себя показала. Какая женщина! Тайфун, цунами, землетрясение, извержение вулкана… Даже Лотта и Маргит по темпераменту ей уступают. Да и Адель, если уж на то пошло. Так и тянет спросить Людовика: «Чего ж тебе было надобно, собака?». Нет, однозначно без колдовства там не обошлось. А мне надо держаться подальше от Алиеноры. Один раз могут и не заметить, но после нескольких таких ночей нас спалят без вопросов! Придворные народ ушлый и наблюдательный, особенно византийские! Да и наша государыня может захотеть заткнуть мне рот радикально. Щедрой порцией яда, или клинком натравленного придворного бретёра. Одного, или даже двух-трёх я, может быть, и смогу прикончить, но пропускать через себя весь двор — дело безнадёжное. Наверняка там найдутся умельцы вроде подлюшного маркиза Альфонса, а то и круче, такие как Глеб. Нет, провожу королеву с её цветником к императорскому двору — и надо валить в армию. Там безопаснее… Ладно, об этом будет время подумать завтра, а пока надо хоть немного выспаться.

Утром после завтрака совершенно невозмутимая Алиенора вместе с довольной Мари погрузились в «дормез». Королева держалась так, что я сам чуть было не засомневался: а была ли эта ночь? Засомневаться мне помешали только саднящие царапины и укусы, которые Вим утром помогал смазывать спиртом и облепиховым маслом, а затем, за завтраком, задумчиво разглядывал придворных дам Алиеноры, видимо, гадая, какая из них оставила на мне эти отметины. К счастью, он не подозревает, что тут надо брать куда выше. Все прочие, похоже, также ни сном, ни духом об этой ночи. Ну и слава святому Януарию! Будем надеяться, что она станет единственной и последней, и что для королевы это был своего рода сеанс психотерапии, дабы избавиться от комплексов, вызванных «браком втроём» с ведьмой Адель.

Покинув гостеприимный дом митрополита, мы выехали из Халкидона и направились вдоль Босфора на север. Спустя недолгое время показался Хрисополь — городок ещё менее значительный, чем Халкидон, живущий, по словам Глеба, переправой через пролив. Здесь посланные вперёд министериалы королевы и люди нашего приятеля комеса уже наняли суда. На них погрузили королевский экипаж с прочим скарбом и животных, затем погрузились люди, включая меня и ребят, суда отчалили, и устремились к большому городу, видневшемуся на той стороне Босфора. Ну здравствуй, Константинополь!

Глава XI

Переправа через Босфор была недолгой. Пролив даже в самом широком месте не дотягивает до четырёх километров, уступая таким рекам, как Амур, Обь, Лена, Инд, Амазонка, на которых в прежнем будущем мне довелось побывать. Глеб предложил зайти в залив Золотой Рог, вход в который в случае опасности закрывает плавучая цепь, чтобы затем высадиться в Влахернской гавани, от которой недалеко до одноименного дворца, где проживает император. Но Алиеноре захотелось и Константинополь, столицу Византии посмотреть и себя показать, вместе со своим пока уникальным выездом на рессорах. Поэтому наши суда свернули южнее и, обогнув юго-восточный край Фракийского полуострова, где некогда размещался древний Византий, вышли из Босфора в Мраморное море, или Пропонтиду по-нынешнему, направившись в Софийскую гавань — она же гавань Юлиана. Та находилась в удобной бухте, закрытой от всех ветров кроме южного, у юго-восточной стены Константинополя, где мы благополучно причалили и стали готовиться к высадке.

Вскоре прискакали посланцы императора Мануила Комнина, первого своего имени. Иоанн Каматир, логофет дрома (что-то вроде министра иностранных дел), блондинисто-рыжеватый верзила с светлыми глазами. С ним эпарх[54] Константинополя, плотный лысый мужик с цепким взглядом глубоко посаженых чёрных глаз. Напоминает «насяльника» одной питерской стройки, где в прежней жизни довелось расследовать массовое смертоубийство среди гастарбайтеров. Шесть трупов и вдвое больше раненых — таджики и киргизы не поделили рабочие места. В итоге Равшанов и Джамшутов кого закрыли, кого депортировали в родные палестины, а «насяльника» отмазался и нанял молдаван. Этому, судя по всему, тоже палец в рот не клади. С ними десяток сановников рангом пониже, в том числе пара-тройка смутно знакомых. Точно, я их видел среди византийских послов у Белграда! Разодеты все в шелка и парчу, увешаны золотыми цацками с драгоценными камушками, словно в гей-клуб собрались. Впрочем, в эти времена такие прикиды для знати как раз признак крутизны.

Посланцы императора рассыпались в политесах перед королевой, изъясняясь на добротной латыни. Узнав о желании Алиеноры проехать через город до Влахернского дворца в карете, эпарх и Каматир отослали большую часть свиты, дабы подготовить этот проезд и приём во дворце. Сами изъявили желание сопровождать королеву франков, на что та милостиво изъявила своё согласие. Тем временем слуги сгрузили на пристань королевскую карету, животных, вещи, свита Алиеноры тоже высадилась. Как и люди Глеба, наши оруженосцы вывели на берег лошадей с навьюченным скарбом, а также Тагира и Борея на поводках. Звери были немного шокированы шумом и многолюдством средневекового мегаполиса, и старались держаться ближе к Виму и Пьеру. Наконец Алиенора и сопровождавшие её дамы, включая и Мари, заняли место в «дормезе». Не поместившимся пришлось осваивать присланную императором карету, роскошную, но явно не такую комфортную в плане езды по булыжной мостовой. Мужская часть свиты забралась в седла, и наш кортеж двинулся вдоль городской стены на восток, к ближайшим воротам Святого Лазаря. До альтернативных ворот Святого Емельяна, к западу от гавани, расстояние вдвое больше, да и находятся они совсем в стороне от намеченного королевой маршрута.

Путь был недолгим, и через полчаса, миновав находящиеся по ту сторону стены дворец Вуколеон и дворец Юстиниана, затем проехав в ворота, у которых стража, отогнав местный и приезжий люд, приветствовала королеву звуками букцин и ударами наручей по умбонам щитов, мы въехали в Константинополь.

Что я могу сказать… Стамбул XXI века при всех технологиях будущего выглядит неопрятным и уродливым ближневосточным базаром по сравнепнию с византийским Константинополем, где повсюду чувствуется благородный отпечаток уходящей античности. Уходящей, но так и не ушедшей. Едва мы въехали в город, как справа и слева показались две красивые церкви — святого Лазаря и святого Марка. Их названия подсказал ехавший рядом Глеб. Дальше по правую руку появились Акрополь и ещё не изуродованная минаретами и прочим турецким «творчеством» Святая София. Главный храм столицы выходит на площадь Августейон — обширный четырёхугольник, окружённый двумя рядами великолепных колонн с портиками — тех самых, которые сначала Диоклетиан свёз для своей Никомедии, ограбив все города империи, а затем Константин использовал с толком для своего города. Посреди площади на беломраморном основании высокая бронзовая колонна, увенчанная конной статуей императора Юстиниана. В левой руке держава, правой император указывает на восток. В западной части Августейона находится Милий — точка отсчёта всех дорог империи ромеев. Выглядит он как двойная триумфальная арка, накрытая пирамидальной крышей на арочных пролётах. Под ней в центре мраморная колонна — собственно Милий, с обозначениями расстояний до разных городов империи (большинство из которых давно принадлежит другим государствам). За колонной статуи Константина и его матери святой Елены, с крестом в руках, за ними статуя греческой богини счастья Тихе.

За Святой Софией дворец патриарха. Как по мне — довольно скромный на фоне императорских. К нему примыкают библиотека, бани Зевксиппа, главное городское заведение такого рода, а также преторий — место где происходят судебные заседания и оглашаются указы имперской и городской власти. Здесь же находится и тюрьма для обычных, негосударственных преступников. С левой стороны возвышался целый комплекс дворцов: Магнавра, за ним Большой Императорский дворец, он же Священный дворец, особой частью которого Магнавра и является. На Августейон выходит дворцовый вход, именуемый Халка. Это, по сути, дворец в дворце, с железными воротами, выходящими на площадь. Учитывая, что неподалёку Августейон граничит с Ипподромом, регулярно заполняющимся буйными толпами — предосторожность совсем не лишняя. Там же находится один из императорских тронов.

За Халкой ешё один дворец в дворце — Дафна. Самая древняя часть дворцового комплекса, построенная ещё при Константине, в IV веке. Оттуда высокая галерея ведёт на Ипподром, в Кафизму — помещение, где располагаются император и его семья во время игр и торжеств. В дворцовый комплекс, занимающий юго-восточную оконечность города, входят также виденные нами из-за стены по пути из гавани к воротам Юстинианов дворец и дворец Вуколеон, построенные с рядом других зданий при Юстиниане и Василии Македонянине. Всё вместе это называется Палатием. С VII века и до нынешнего десятилетия Палатий, особенно Халка, Магнавра и Большой Дворец, был центром империи и придворной жизни, там происходили все дворцовые церемонии, выходы императора, собрания сановников, приёмы и пиры.

По словам Глеба, бывавшего в дворцах Палатия ещё при прежнем василевсе, там прекрасно, особенно в Большом дворце, в который ведут ворота из серебра с изображениями Христа и Девы Марии, и в Магнавре, где находится самый роскошный из императорских тронов: с двумя львами из золота перед ним, рычащими благодаря встроенной механике, парой золотых павлинов по бокам от трона, тоже с механической начинкой, способных распускать усыпанные драгоценными камнями хвосты, а также с золотым деревом за тронном, на котором сидят механические птицы из золота и эмали, услаждающие слух радостными трелями.

Увидеть бы всё это! Судя по загоревшимся глазам парней, слушавших рассказ комеса, они мечтали о том же самом. Увы, нам в другую сторону. Нынешний император, сев на трон, вскоре перебрался в Влахернский дворец на другом конце города. По мнению Глеба — подальше от Ипподрома с его буйными завсегдатаями, способными и на мятеж при удобном случае.

Ипподром примыкает к Палатию и Августейону с запада. Если представить Колизей в Риме, абсолютно целый, без всяких разрушений, с неотгрызенным боком, богато украшенный колоннами, скульптурами, барельефами и прочим «архитектурным излишеством», не заброшенный, а активно используемый — получится что-то похожее. Но не совсем. Северный конец Ипподрома не скруглённый, а прямой. Кроме того, как в России Поэт больше чем поэт, так и в Константинополе Ипподром больше чем спортивное сооружение. Это ещё и центр общественной жизни столицы. Здесь происходит большинство значимых для города событий. Здесь же константинопольская толпа, «чудище обло, огромно, озо́рно, стозевно и лайяй», как говорят с церковного амвона, собравшись и почуяв за собой силу, бывало свергала императоров и «выкрикивала» новых. Или, при неудаче, заливала Ипподром своей кровью. Такое тоже случалось не раз.

Миновав Ипподром, наш кортеж выбрался на Месу, главную улицу Константинополя, которую скорее можно назвать проспектом, протянувшийся через весь город на северо-запад, от Августейона до Харисйских ворот, или иначе Адрианопольских, в Стене Феодосия, к западу от Влахернского дворца. Ближняя часть Месы, от Августейона до форума Константина, называется Аргиропратия — название говорит за себя. Если золото — отличительный признак императорских жилищ, где есть Золотые Палаты и прочее, то тут не привыкли экономить серебро. В прилегающих кварталах живёт знать, а также богатые купцы, ростовщики, ювелиры. Дома в городе, к слову, чаще всего двухэтажные, но встречаются и три этажа, и четыре и даже пять, которые я в этом времени ещё нигде не видел. Только колокольни церквей и монастырей выше. Построены из камня или кирпича (дерево, по словам Глеба, дороговато), крыты черепицей.

Сам форум Константина — древнейшая площадь в районе Месы, построен при основателе города. Овальной формы, украшен многочисленными бронзовыми статуями. Кого здесь только нет! Слон, дельфин, бегемот, Палладиум (статуя Афины-Защитницы), Фетида, Артемида, Суд Париса… И всю эту красоту переплавят после захвата города в 1204-м «крестоносцы» Четвёртого «крестового похода» да венецианские торгаши. Право слово, скоты!

В центре порфировая колонна высотой 34 метра, на ней статуя императора Константина в виде Аполлона. Колонну поставили в 330 году от Рождества Христова, в честь основания города. Как рассказывал Алессандро, через три года статую и верхушку колонны повалит ураган. Восстанавливать их не будут, на укороченной колонне Мануил велит пристроить крест. А жаль — со статуей колонна смотрится лучше. С севера и юга форум окружён двухъярусной колоннадой с портиками, выходы на Месу обозначены двумя арками. Слева в портике часовня Пресвятой Богородицы, построенная в последней трети IX века в память об избавлении от нашествия русов, флот которых разметала разразившаяся после соответствующего молебна буря. У часовни главное в Константинополе место торговли церковной утварью.

Вообще, форум Константина самый дорогой и бойкий рынок города. По свидетельству Глеба, здесь торгуют ювелиркой, мехами, шёлком, льном, одеждой, кожей, сбруей, свечами. Нищих тут тоже рекордное количество — у кого просить, как не у обеспеченных горожан и гостей столицы? Сейчас правда, их не видно, наверно стража, выстроенная по пути кортежа, загнала всех в боковые улицы, чтобы не оскорбляли своими лохмотьями, а также реальными и мнимыми увечьями взор проезжающей королевы. Но и без них на площади полно зевак, сбежавшихся поглазеть на августейшую гостью и её свиту.

А поглазеть есть на что! Впереди местные глашатаи с трубами, громко требующие освободить дорогу царственной гостье. Слышны крики «Регайна тис Галли́я», то есть «королева Франции». За ними банда Глеба и он сам, вместе с нашей компанией. Следом две кареты, «дормез» и императорская колымага, с Алиенорой и придворными дамами, затем королевские рыцари, вырядившиеся как можно более попугайски, и за ними министериалы в лазурных и красных коттах с золотыми французскими лилиями и таким же аквитанским львом. Далее телеги со слугами и вещами королевы и её свиты, и замыкают всё конные стражники эпарха, следящие, чтоб никто не отстал.

Помимо аборигенов, тут немало людей западноевропейского вида, которые держатся особняком. Глеб заметил, что это купцы из Венеции, Генуи и Пизы, населяющие целые кварталы на севере города, близ входа в Золотой Рог, от ворот святой Варвары до ворот Перамы, сравнительно недалеко от форума Константина. Либо франки, то есть выходцы из Западной Европы, на императорской службе. Хотя, эти часто предпочитают одеваться на местный манер. Между здешними греками и латинянами, как ещё называют в Византии западных европейцев, явное отчуждение, нередко переходящее в ненависть греков к успешным конкурентам, и пренебрежительное высокомерие западников, уверенных, что у них всё схвачено наверху и можно без проблем наживаться за счёт местных — о чём латинянам придётся весьма и весьма пожалеть через четверть века, если я правильно помню рассказы Алессандро. Да и на нас часть аборигенов поглядывает довольно враждебно — мы для них ещё одни латиняне.

Миновав форум Константина, мы двинулись дальше по Месе, точнее, той её части, что называется Артополия, то есть «хлебное место». Запах свежей выпечки тут и правда веет отовсюду, да и этот район города зовётся Арториан, то есть «Хлебный». Остался позади примыкающий с севера форум Феодосия, похожий на Константиновский, но менее шикарный — наверное, у последнего императора единой империи, отбивавшегося от затоплявших римские пределы волн варваров было не так хорошо с деньгами.

Дальше путь вывел нашу процессию на четырёхугольный форум Тавра — самую большую площадь Константинополя. Часть Месы за ним называется Филадельфий, хотя при чём тут братская любовь — совершенно не понятно. Такие же торгаши и ремесленники. Справа начинается идущий параллельно Месе акведук Валента — циклопическое сооружение, построенное предшественником Феодосия, погибшим в разгромной для империи битве с готами. Похоже, строить у этого императора получалось куда лучше, чем воевать.

Проехали Амастрийский форум, тоже прямоугольный, но сильно меньше Тавра. За ним Меса, уже не имеющая каких-то особых названий, постепенно сворачивает на север. Слева осталась церковь Маркиана, и вот проехав северный конец акведука Валента, мы въезжаем на ещё одну площадь, с куда более примечательным храмом. Церковь Апостолов, которую сами византийцы считают одними из чудес света. Храм и правда хорош. В отличие от монументальной Софии поражает лёгкостью и изяществом. И эту красоту турки, едва захватив город в 1453 году, сразу разрушат, построив на этом месте уродскую мечеть. Хотя сами они считали её красивой, но с тем что я сейчас вижу — и близко не стояло! Да и вообще, из нынешних достопримечательностей Константинополя пять с половиной веков турецкого владычества переживут чуть ли не одна София, да колонна Константина, и то изуродованные. Вот же твари! Вот что за мания у этих арапов, турков и прочих — непременно уничтожить то, что было до них?! Или как минимум испоганить.

И дело тут даже не в религии. Служил я с казанскими татарами — нормальные, культурные ребята. У нас в отделе был белорусский татарин — вообще, не зная, и не догадаешься, что он не из бульбашей. В мусульманском Иране сохранили Персеполис, в мусульманской Индонезии — Боробудур. Слишком откровенные, на взгляд местных правоверных, изображения заслонили ширмами, типа нам это не подходит. Но туристам-иностранцам за отдельную плату показывают. Похоже, сказываются тысячелетние традиции древних культурных стран. А дикарь везде дикарём останется, куда ни посели. И пустынный это дикарь, степной или горный, вроде афганских бармалеев взорвавших древние статуи Будд в Бамиане — разницы особой нет. Впрочем, если этот поход пройдёт удачно (к чему пока всё идёт), эти османские поганцы Константинополя и не понюхают. Надеюсь.

За Апостольской площадью начинается Стена Константина, первоначально окружавшая город, до того, как Феодосий построил свою. С тех пор ворота в Стене Константина не закрывают, кроме чрезвычайных ситуаций. Проехав стену, мы направились дальше по Месе, мимо района с знакомым названием Ливадия слева, и другим, по имени Эвдон — справа. По правую руку возвышаются две цистерны — Бона и Аспара. Ну, это их местные зовут цистернами. А вообще, это здоровенные здания, как бы не с дворец величиной. Здесь запасают на случай осады или засухи воду, как дождевую, так и идущую по трубам из речки Ликос, текущей через город. Константинополю её нужно много. Рядом с цистерной Аспара видны монастыри Паммакалист и Хора — последний считается в столице самым почитаемым, круче разве что монастыри Афона.

Наконец мы доезжаем до церкви святого Георгия слева от Месы. Дальше только Харисийские ворота, но нам туда не надо. Кортеж сворачивает вправо, и едет вдоль стены Феодосия. По правую руку от нас проплывает дворец Константина Багрянородного, правившего Византией пару веков назад. При этом императоре русская княгиня Ольга, первая женщина на русском троне, приезжала в Константинополь креститься. Хотя осталась недовольна мелочным высокомерием византийцев, и когда посол Константина требовал военной помощи, ответила:

«Когда ваш царь постоит у меня на Почайне столько, сколько я стояла у него в Су́де — пришлю ему войско».

Ещё один изгиб стены, и перед нами появляются Калигарийские ворота, а чуть дальше — цель нашей поездки, Влахернский дворец. Влахернский дворец, или же Златоверхий, как его ещё называют местные, построенный шесть с половиной веков назад, выглядит более защищённым, нежели императорские дворцы, виденные на другом конце города. В той же Франции или Германии его смело назвали бы замком, но таких крупных замков я ещё не видел. Сам он имеет довольно странную форму, напоминая латинскую букву «игрек», она же «ипсилон», если на греческом, либо трёхлучевую звезду — эмблему фирмы «Мерседес». Окружает его стена из крупных каменных блоков, построенная частью при императоре Льве III Исавре больше трёх веков назад, частью при нынешнем Мануиле. Последняя, по словам Глеба, особенно толстая. Башен, квадратных и многоугольных, тут больше, чем на городских стенах.

Из них самая впечатляющая — полигональная башня Ираклия, воздвигнутая больше пяти веков назад одноименным императором, который сейчас считается одним из четырёх величайших героев христианского мира вместе с Константином Святым, Карлом Великим и освободителем Иерусалима от сарацин Готфридом Буйонским. Ираклию тоже довелось освободить Иерусалим от захвативших его в начале VII века персов, тогда ещё не принявших ислам, победив затем в четырёхвековой борьбе Римской, а затем Византийской империи с Персией, и заставив надменного шахиншаха просить о милости. К сожалению, на новоиспечённый халифат сарацинов его не хватило. Здоровье было уже не то, и силы империи оказались истощены в долгой войне, да и на наследниках Ираклия природа отдохнула.

Это всё Глеб рассказывал нам подъезжая к дворцу. Ребята слушали его с большим интересом, да и я тоже, хотя кое-что знал об этом из прежней жизни.

Четырёхэтажный дворец стоит на холме с крутыми склонами, на которых построены многочисленные террасы, поддерживаемые мощными стенами и сводами. Наш кортеж, кроме стражников эпарха, въехал в ворота под названием Гиролимни, по словам Глеба. Внутри дворцового комплекса были сады с ажурными беседками и статуями, а также многочисленными фонтанами и искусственными ручьями в алебастре. Дворы выстланы драгоценным мрамором. Дворцовая крыша покрыта позолоченными медными листами. Дорого-бохато!

Перед дворцом выстроились императорские гвардейцы, приветствуя августейшую гостью, и группа роскошно одетых придворных, посланных встречать королеву. Каматир и эпарх, ехавшие рядом с королевской каретой и, похоже, развлекавшие её хозяйку рассказами о достопримечательностях Константинополя, спешились, как и ехавший с ними капеллан Одон, и помогли Алиеноре покинуть экипаж. За королевой потянулось её женское окружение, среди которого особенно выделялась «мавританка» Мари.

Мы тоже спешились, как и Глеб с его людьми, и свита Алиеноры. Тем временем благообразный человек лет под тридцать, с тёмнокаштановыми, убранными в аккуратную причёску волосами, тонкими длинными усами и ухоженной вилообразной бородой, в парчовом прикиде расшитом золотом, от имени императора Мануила и императрицы Ирины пригласил королеву чувствовать себя как дома в императорском дворце. Глеб сообщил, что это кузен императора, сын его дяди Исака Комнина, Андроник Комнин.

Знакомая личность. Заочно, само собой. Я с интересом поглядывал на будущего последнего Комнина на константинопольском троне, сыгравшего, по рассказам Алессандро в прежней жизни, весьма негативную роль в истории Византии. Хотя талантами этот персонаж не обделён, но непомерные амбиции сильно превышают его способности. Да и вообще он мне не нравится. Достаточно вспомнить что этот тип спал со своей племянницей Евдокией Комни́ной, чтобы позлить её брата Иоанна, которому Андроник завидует. Недаром его назвали, в смысле назовут «Константинопольским Нероном». Впрочем, и сам император Мануил, недалеко уйдя от кузена в этом плане, состоит в амурной связи с сестрой Евдокии Феодорой.

Церемонии, к счастью, надолго не затянулись, и Алиенора отправилась отдыхать в отведённые ей покои. Там же разместились её придворные и слуги, а также капеллан Одон и трубадур Жоффре Рюдель. Сеньор де Блай набился в свиту королевы, желая побывать в Константинополе, на зависть семейству де Аргуэльяс. «Семь Самоцветов» тоже хотели увидеть столицу империи Ромеев, но плотный концертный график не позволил им покинуть лагерь крестоносцев. Испанско-итальянский ВИА в армии нарасхват, представители знати разыгрывают по жребию очерёдность выступлений, на которых царит неизменный аншлаг. Особенно безумствуют итальянцы, во главе с маркизом Гульельмо де Монферрато, или Вильгельмом, как зовут его другие вассалы в окружении кайзера Конрада.

Персонаж этот интересен тем, что стал одним из очень немногих участников Второго крестового похода, участвовавших и в Третьем, оставшись в истории как Вильгельм Старый. Правда, сейчас ему до этого далеко, маркизу едва за тридцать. Денег на концерты он не жалеет. Итальянцы во все времена любили пение, а Аргуэльясы, можно сказать, земляки, да и песен на итальянских наречиях у них много, в основном стараниями Рамиро и помогавшего ему с переводами Вима. Маркизу особенно полюбилась «Cavaliere io saro» — похоже, Вильгельм натура романтическая, другой через четыре с лишним десятка лет после эпичного провала, вряд ли отправился бы в семьдесят шесть лет снова на Ближний Восток. В общем, братья и сёстры де Аргуэльяс плотно заняты и никак не могут вырваться в византийскую столицу, а довольный провансальский трубадур явно намерен блеснуть при императорском дворе. Надо, кстати, поблагодарить его за помощь, приведённую во время памятной охоты на берегах Дуная. Песню из будущего ему подарить, что ли? Правда, окситанским я не владею (хотя родное овернское наречие Симона де Лонэ, имеет с ним немало сходства, будучи чем-то переходным к северофранцузскому языку), и песен на нём не знаю. Но думаю, мессеру Жоффре вполне зайдёт и песня на французском.

Рыцарей и министериалов Алиеноры разместили в казармах гвардии, службу в покоях королевы они будут нести посменно. Туда же отправился и Глеб со своей бандой. Лошадей и «дормез» отправили в дворцовые конюшни. Королевская карета, кстати, византийцев явно заинтересовала. На конюшне, рядом с нашими лошадками, по категорическому требованию императорских сановников пришлось разместить Тагира и Борея, в отдельном закутке. Благо наши копытные давно привыкли к запаху гепарда и пёселя, и не боятся их. Местные царедворцы заикнулись было, об отправке зверят в дворцовый зверинец, в клетку, но тут уж мы с ребятами встали насмерть, и отстояли относительную свободу для наших питомцев. Ну а нас шестерых, с пожитками, согласно желанию Алиеноры, поселили в четыре соседних комнаты, в покоях где разместилась королева со свитой. Мне и Роланду по отдельной комнате, кстати, как и капеллану Одону с трубадуром Рюделем, оруженосцы разместились по двое.

Часа три королева и её приближённые отдыхали и прихорашивались, а затем посланцы Мануила пригласили Алиенору на приём в её честь. С другими сопровождали королеву и я с Роландом. Не знаю, как другие дворцы Константинополя, но Влахернский изнутри оказался роскошным. Стены и потолки в великолепных мозаиках, там, где их нет, всё покрыто золотой краской, повсюду выставлены всякие драгоценные редкости, висят гобелены и завесы из дорогих тканей с богатой вышивкой. Шикарно одетые дворцовые слуги, блистающие надраенным вооружением караулы гвардейцев, тех самых «варягов», или, по-здешнему, «варангов», сослуживцев Глеба. Сама Алиенора сохраняла невозмутимое лицо, чего нельзя сказать о большинстве её свиты. Глядя на них, вспомнилась «Алексиада» тётушки Мануила, Анны Комни́ны, описывавшей посещение дворца её родителя, императора Алексея, крестоносцами Первого Крестового похода. Те бродили по императорской резиденции с вытаращенными глазами, норовя всё потрогать руками. Так мы и пришли ко входу в триклиний, то есть зал Ирины, построенный при нынешнем императоре, и названный в честь его матери. В нём нас ждали Мануил с супругой и их двор.

Войдя в триклиний Ирины, мы увидели императора и императрицу, сидевших на двух тронах, соответственно повыше и пониже. Мануил — рослый мужик под тридцать, с тонкими чертами лица, напомнившего венгерского короля. Мать Мануила, Пирошка Венгерская, в Византии Ирина, двоюродная бабка Гёзы, так что фамильное сходство не удивляет. Думаю, король Венгрии будет выглядеть очень похоже через десяток лет. Мануил смотрится значительнее нашего Людовика, но не дотягивает в этом плане до Конрада. В кайзере есть нечто львиное, а его византийский коллега скорее смахивает на барса или леопарда. Императрица Ирина, в девичестве Берта фон Зульцбах, сестра второй жены Конрада, императрицы Гертруды умершей в прошлом году. В том же году и тридцатитрёхлетняя Берта-Ирина вышла за императора Ромеев, после трёх лет пребывания в монастыре, где она жила после смерти отца нынешнего монарха, которому поначалу предназначалось. Византийские летописцы-современники считали её некрасивой.

Ну, не знаю… По мне, не модель, конечно, но и не уродина. Выглядит моложе лет на пять. Тёмнокаштановые волосы, большие карие глаза, круглое лицо с классическими чертами, без всяких следов макияжа. Как рассказал Глеб, императрица не красится по религиозным соображениям, считая это греховным, чем резко отличается от других дам византийского двора. Совсем неглупо, кстати, учитывая, что средневековая косметика содержит чуть ли не всю ещё не открытую таблицу Менделеева — семейства Медичи и Борджиа с синьорой Тофаной отдыхают. Она вообще не любит роскошь и предпочитает скромные платья, хотя сейчас на ней богатый шёлковый наряд, украшенный золотом и жемчугами. Всё же официальный приём, ноближ-оближ, как сказали бы в будущем. По словам комеса, подданные в основном уважают и даже любят Ирину-Берту за благочестие и доброту, хотя многие не одобряют её западное происхождение. Император тоже ценит супругу как верную и умную помощницу в государственных делах, что, впрочем, не мешает ему изменять жене с племянницей Феодорой, и не только с ней. Тем не менее, как рассказывал Алессандро в прежней жизни, Мануил сильно горевал, когда императрица умерла через двенадцать лет.

На нашу королеву византийские монархи смотрят с доброжелательным интересом, особенно императрица, пока церемониймейстер, или как там его называют по-здешнему, громко, на весь зал, представляет царственную гостью: «Алиенора, регайна тис Галли́я, дукина тис Аквитания!». Интересно, нашу королеву назвали «Регайна», что на греческом королева и есть, а не «василисса», то есть царица, или императрица, как именовали в будущем греки королев «из вежливости». Византийский двор верен себе, повелительнице Франции мягко и незаметно указали её шесток — чуть пониже императорского. И это при том, что ещё при папе нынешнего Людовика курия вассалов французской короны в ответ на притязания императоров Священной Римской Империи постановила: «Король Франции — Император в своём королевстве!». Но у Алиеноры никакого недовольства не заметно, хотя греческий она знает. Наверное, не поняла, в чём тут соль, не так хорошо она знакома с местными нюансами. Я бы о них тоже не догадался, не поживи до этого в информационном обществе.

На королеве сходятся взгляды собравшихся в зале. Справа царедворцы, старающиеся переплюнуть друг друга роскошью одеяний. Слева — придворные дамы, напоминающие яркостью прикидов тропических птиц. На женской стороне, а также, намного реже, и справа, видны странные мужики в не менее попугайской одежде и без бород, что для Византии этих времён очень необычно. Бороды разной длины тут носит всё мужское население, кому возраст позволяет.

Впрочем, назвав этих персонажей мужиками, я, похоже, несколько погорячился. Судя по всему, это не кто иные, как евнухи. Византийская придворная достопримечательность, кроме Константинополя, их, пожалуй, ни при одном христианском дворе не найти.

Бр-р, гадость какая! Никогда не был фанатом Вариса из «Игры Престолов», и Армии Без Яиц, служившей блондинистой Маман Драконов. Я в принципе не понимаю, как без этой важной части мужского организма из них могли вырастить крутых вояк. Там же весь гормональный баланс нарушается, и совсем не в лучшую сторону. Нет, существовали, конечно, капиджии, охранявшие гарем османских султанов, но это было, скорее, полицейское формирование. В истории той же Византии и мусульманских стран встречаются полководцы-евнухи, из которых самым знаменитым был Нарзес при Юстиниане, но все успешные представители этой братии явно больше работали головой, нежели клинком.

Вообще непонятно, зачем нужны эти типы при дворе… Если для того, чтобы охранять нравственность женщин из императорской семьи — так это у них не очень выходит. У императриц и принцесс в Константинополе романы с посторонними мужиками бывали ничуть не реже, чем у царственных дам в других христианских странах, где евнухов и в глаза не видели. Да что там христианских, такое случалось и в гаремах мусульманского Востока, Индии, Китая, откуда пошло это паскудство. Если думали, что евнухи, не имея семьи, будут верны только василевсу-кормильцу, то опять промахнулись. Бесчувственные, бессовестные, подлые, продажные, думающие только о наживе и власти… Вся история Византии пестрит участием евнухов в заговорах и интригах. Собственно, это, по понятным причинам, у них и выходит лучше чего-то иного. Даже среди императоров хватает отравленных евнухами. На месте Мануила давно бы вышиб их из дворца на фиг, как последний китайский император Пу И в двадцатых годах XX века, уличив в воровстве. Помнится, в фильме Бертолуччи «Последний император» был забавный эпизод: все выгоняемые из дворца евнухи несли лаковую шкатулку, в которой, по словам одного из придворных, хранили своё «бесценное сокровище». Интересно, у их здешних собратьев такие шкатулки есть?.. Тьфу! Чёрт знает, что в голову лезет!

Ближе всего к трону стоят родичи императора, в том числе уже знакомый нам Андроник, а также группка из трёх девушек и двух парней — все на мужской стороне. Девки все как на подбор красивые, фигуристые, с шикарными иссиня-чёрными волосами, большими комниновскими серыми глазами и очень белой кожей. В гареме какого-нибудь мусульманского сатрапа за них заплатили бы по весу золотом, а то и драгоценными камушками. К счастью, византийцы пока ещё не пали так низко, чтобы отдавать своих принцесс в гаремы естественных врагов. Старшей лет двадцать, может, чуть больше, младшим где-то семнадцать-восемнадцать. Старшая и младшая одеты как замужние женщины — в Византии их наряд несколько отличается от незамужних, по дороге в Константинополь успели насмотреться на различия. Средняя как раз в прикиде незамужней девицы, и держится с таким видом, словно это она здесь самая главная, вызывая неприязненные взгляды императрицы. Все три в традиционной для дам византийского двора боевой раскраске. На их фоне Алиенора и её женская свита смотрятся скромняшками. А вот в будущем девки такое заценили бы.

Рядом с девушками пара парней, похожих на них семейным сходством, один лет девятнадцати, другой мелкий, где-то лет одиннадцати, но уже видно, что тоже вырастет кросавчегом, как говорила Ленка. Старших при них не видно, скорее всего их и в живых нет. Исходя из увиденного и на основании рассказанного в будущем Алессандро — а здесь Глебом — можно сделать вывод, что это известные в византийской истории XII века братья и сёстры Комнин, племянники и племянницы Мануила, дети его брата Андроника, умершего несколько лет назад. Нахальная восемнадцатилетняя девка — видимо, Феодора Комнина, любовница императора. Недолго тебе осталось тут красоваться, милая. Выдаст тебя дядюшка-любовник через пару лет за моего знакомого, маркграфа Генриха Язомирготта, единоутробного брата кайзера Конрада, и станешь ты маркграфиней, а ещё через шесть лет герцогиней Гертрудой Австрийской. Две другие — явно её сёстры, Мария и Евдокия, последняя — любовница Андроника. Хотя, ею она вроде бы станет через три года, схоронив первого мужа.

Парень постарше — их брат Иоанн Циклоп. Впрочем, пока оба глаза у него целы, своё прозвище он получит примерно через год, лишившись одного окуляра на турнире. Опасно сейчас участвовать в турнирах!

«Эх яблочко, да с голубикою

Подъезжай, Иоанн — глазик выколю!..»

Блин, а это-то откуда полезло?! Хорошо хоть, не вслух. Вообще, жалко, конечно, парня. Помочь бы ему сохранить глаз… А как? Предупредить? Не поверит. Да и поверив, от турниров не откажется — мужчине и воину сейчас такое невместно. Или присоветовать маску на шлем, защищающую глаза? Правда, тогда он не получит высокие титулы протосеваста[55] и протовестиария[56] в виде компенсации от императора. Во всяком случае, в ближайшие годы не получит. Но думаю, молодому парню глаз всё же дороже.

Младшеклассник рядом, явно брат Иоанна, Алексей, тоже будущий протосеваст, а через три с лишним десятилетия регент при будущем несовершеннолетнем наследнике Мануила, Алексее II. Ну и любовник его матери, второй жены Мануила, причём их роман начнётся ещё при жизни нынешнего императора. Впрочем, это их личное дело, я и сам не без греха (не думать про ночь с королевой в Халкидоне!). Хуже то, что эта парочка в итоге доведёт государство до переворота и резни, а в итоге до смены династии тридцать восемь лет спустя, и в конечном счёте всё придёт к краху Византии в начале следующего века. Правда, и сами жестоко поплатятся после воцарения Андроника, и этот потенциальный герой-любовник, и его пассия, сейчас отдыхающая в колыбели в Антиохии. Особенно первый, которого «Константинопольский Нерон», перед тем как убить, ещё и изуродует.

Пока в голове мелькали все эти мысли, Алиенора приблизилась к тронам, с которых поднялись Мануил и Ирина-Берта, приветствуя «дорогую сестру», а императрица ещё и обняла королеву. Тем временем Император толкнул небольшую речь о том, что для него «честь оказать гостеприимство христианнейшей королеве Франции, пока её царственный супруг сражается за освобождение Святой Земли от врагов Христа», и что к её услугам всё, чем располагает василевс ромеев, включая лучших придворных лекарей. Берта-Ирина добавила, что она и её супруг будут рады стать крёстными будущего принца или принцессы, «если дорогая сестра не возражает». Алиенора не возражала, с милой улыбкой поблагодарив византийских монархов. Тем временем по знаку Мануила слуги поставили кресло слева от императорского трона — справа находился трон императрицы. Придворные разразились приветственными криками. Только красотка Феодора смотрела на всё это с недовольным лицом. Ну да, ей-то, несмотря на близкое родство и амурные отношения с императором, «табурет», как говорили — точнее будут говорить при французском дворе времён Ренессанса и «галантного века» — не светит.

Усевшись, монархи некоторое время поговорили на латыни о всяком-разном. Королева рассказывала о путешествии, причём во время разговора её «коллеги» пару раз смотрели с интересом в мою сторону. Император и императрица описывали достопримечательности Константинополя, которые стоит поглядеть, особенно разные святыни. Например, одежды Богородицы, хранящиеся по соседству, во Влахернской церкви, точнее, в пристроенной к ней часовне, со странным для русского слуха в XXI веке названием Айя-Сорос. Святыня эта, по словам летописцев, не раз помогала защитить Константинополь, вызывая, после соответствующих религиозных обрядов, стихийные катаклизмы, разносившие полчища врагов угрожавших столице империи: персов, аваров, болгар, арабов, русичей Аскольда и Дира… Интересно, а почему не защитила от «грабителей-крестоносцев» и венецианских торгашей в 1204-м? Или она только против нехристей работает?

Через некоторое время приём завершился, и Мануил пригласил присутствующих отобедать чем Бог послал. После этого их величества проследовали в трапезную, куда за ними потянулись византийские придворные, а также свита Алиеноры, включая и нас с Роландом. Все расселись согласно рангу, меня и дю Шатле усадили в дальнем кольце, видимо, решив, что простым рыцарям и этого хватит. И начался пир!

Основу стола, который перед трапезой попрыскали благовониями, составляли растительные продукты, фрукты и орехи. Много белого хлеба, рыбы и мяса в самых разных видах. Самым изысканным блюдом считались фазаны и пулярки, зажаренные на углях и начинённые рыбой. Да и зайчатина считалась деликатесом, а охота на зайцев считается излюбленным занятием местной знати. Из больших глиняных плошек можно было черпать ложкой янтарный мёд, доставляемый, как я выяснил, из Африки. Десерты также включалив себя мёд, а ещё молоко. И, конечно, вина… Наиболее качественном было вино из Палестины, а ещё ценился мускат из Киликии, также присутствоваший на столе.

Изыски византийской придворной кухни явно впечатлили гостей, включая и главную гостью. Но и у нас нашлось чем удивить хозяев. Первым удивлением для культурных византийцев стали вилки у всех «латинских варваров», причём более удобные, чем двузубые, использовавшиеся аборигенами. Кроме того, ещё во время отдыха после приезда Алиенора отослала своих поваров на дворцовую кухню. И вот теперь слуги королевы и её приближённых внесли в пышущих жаром посудинах «Имперский суп», в девичестве борщ, за которым последовали на прикрытых крышками блюдах пиццы… Пардон, «Королевские лепёшки» с разнообразной начинкой. А также «Салат крестоносца», некогда родимый «Оливье», и некоторые другие блюда из мяса и рыбы, приправленные соусом «Клервез», которому уже не носить гордое имя майонеза. Кроме того, гости, включая и нас (спасибо Мари, предупредившей Эриха!), получив от слуг или оруженосцев спиртовки, посуду и прочее, включая продукты, необходимое для фондю и «Котелка королевы», на глазах поражённых византийцев начали прямо на столе готовить невиданные блюда, угощая всем перечисленным обитателей Влахернского дворца.

Гордые ромеи, включая императорскую чету, кулинарные новинки явно заценили. Даже Андроник расплылся в удовлетворённой улыбке Чеширского Кота, и с лица Феодоры исчезло недовольное выражение. Кстати, насчёт императорской племянницы-любовницы с её братьями и сёстрами я угадал верно. Об этом мне сообщил сидевший рядом со мной и Роландом византийский придворный по имени Григорий, имевший чин папия[57]. Я, когда он представился, чуть не поперхнулся — «папия» русско-французское ухо, ещё не слишком привычное к греческому, восприняло как «папика». Да и внешне этот невысокий мужик за тридцать, с курчавой светлокаштановой бородой и такой же шевелюрой, одетый в шёлковую хламиду синего цвета и таскающий на себе недурную кучку ювелирки, судя по его виду, не дурак вкусно поесть и вообще не чурающийся радостей жизни, похож на подобных персонажей виденных в будущем. Только делового костюма, навороченной иномарки, мордоворота-телохранителя и юной модели-содержанки с ногами от ушей рядом не хватает.

Так вот, этот Григорий, будучи, насколько я понял, довольно мелкой придворной сошкой, тем не менее прекрасно знал всех при дворе, и в благодарность за угощение новинками «франкской» кухни, которые «папик» (как я его прозвал про себя), наворачивал за обе щеки, рассказывал нам про всех лиц, имеющих к чему-либо отношение, и об их взаимосвязях. Тем более что французским он владел довольно свободно, как и латынью, окситанским, верхненемецким наречием, армянским, арабским, персидским и языком русов. Слушать его было интересно и мне, и Роланду, хотя бы в плане избежать разных косяков, которые могли случиться по незнанию во время пребывания при ромейском дворе и вообще в Византии, о порядках в которой Григорий тоже немало порассказал.

Нашу познавательную беседу прервала Алиенора, представившая императорской чете и всему высокому собранью шевалье Симона де Лонэ как изобретателя всех новых блюд, с которыми сегодня познакомился константинопольский двор. Пришлось вставать и раскланиваться. Улыбаемся и машем… Император в знак своего восхищения подарил плащ из плотного жёлтого шёлка с серебряным орнаментом по краю. Ярковато, но красиво. А от императрицы мне перепали чётки из самоцветов. Ну, хоть не очередные колечки, которые уже напяливать некуда. Почти как у Филатова:

«Что медаль? Большая честь… У меня наград не счесть.

Весь обвешанный как ёлка. На спине и то их шесть!..»

Затем наша королева с милой улыбкой подложила мне свинью, сообщив, что шевалье де Лонэ обещал ей придумать новые вкусняшки, специально для «любезного брата Эммануэля и дорогой сестры Ирен» — имена византийских монархов она произнесла на французский лад. Ну, положим, не то чтобы обещал… Ея Величество просто высказала мне соответствующее пожелание, а я не стал возражать, отделавшись поклоном. Впрочем, спорить с царственными особами, а тем более публично опровергать их слова — дело неблагодарное, так что лучше всё-таки изобрести что-то для Их Византийских Величеств, которые явно заинтересовались услышанным и выразили надежду, что я смогу их приятно удивить за ужином.

Вот ведь, не было печали!.. Что же мне придумать? Пораскинув мозгами, решил сделать торт «наполеон» и впридачу к нему эклеры и профитроли. Как их готовить, я знаю — спасибо Ольге, под её чутким руководством у меня вроде бы неплохо получалось.

После окончания пира, когда народ понемногу начал расходиться из трапезной, я в сопровождении Роланда, а также «папика» Григория, тоже заинтересовавшегося процессом и предложившего свою помощь как переводчика (греческим, несмотря на уроки в пути, я всё ещё владел не слишком хорошо), а также человека, хорошо знающего придворные тонкости, отправился на дворцовую кухню. На всякий случай прихватил по дороге Вима — всё же с «папиком» я только что познакомился, и доверять ему не собирался, зная придворное коварство, особенно вошедшее в летописи византийское. Добравшись до кухни, я обратился к местному главному повару — мужику гренадерских статей, от которого вкусно пахло свежей выпечкой, что сразу настраивало на позитив. Кочевряжиться он не стал, без возражений предоставив место в своём царстве, тем более Григорий подтвердил, что я действую по воле Василевса. Похоже, до кухни уже докатился из трапезной слух об успехе новых блюд, и это разожгло профессиональное любопытство главповара, попросившего дать ему возможность следить за готовкой.

Я ответил, что это подразумевается, так как в дальнейшем готовить новые вкусняшки придётся ему, и попросил дать мне толковых помощников из его подчинённых. Таковые были немедленно предоставлены, со строжайшим приказом точно и старательно исполнять все мои пожелания. Затем доставили продукты.

К счастью, всё необходимое имелось в наличии. Мука, сливочное масло, молоко, яйца, соль — всё это есть, и даже сахар нашёлся, тростниковый, понятно, при всей своей редкости и дороговизне. Хотя, было бы странно, если бы не нашёлся. Всё же Константинополь сейчас крупнейший центр мировой торговли и богатейший город христианского мира, и останется таковым ещё как минимум полвека, и византийский двор пока что самый богатый и блестящий в Европе, да и за её пределами входит в первую десятку, и вряд ли с конца. Впрочем, даже не будь сахара, я всегда могу сделать фруктовый, выжав сок арбузов, дынь, груш и прочих персиков, профильтровав через льняные тряпки и выпарив на огне — этому меня ещё в детстве бабушка на даче научила, правда, без экхотических для наших краёв персиков, но какая разница — фрукт он и в Африке фрукт. Вот без ванили грустно. Ещё больше трёх веков ждать, пока её откроют вместе с Америкой.

Ладно, в отличие от меня, в этом времени никто больше про ваниль не слыхивал, кроме ацтеков, или кто там сейчас держит шишку в Мексике. А о чём не знаешь — о том и не сожалеешь. Думаю, нынешние лакомки «мои» рецепты и так заценят. Вон, и коньяка для пропитки нет, но вино его вполне заменяет.

С этими мыслями я начал распоряжаться на кухне. Часть поваров посадил взбивать яйца, другие стали по моим указаниям варить сироп, третьи готовили слоёное тесто для коржей и заварное тесто для эклеров и профитролей. Последнее — тоже новинка. Без одного русско-французского попаданца пришлось бы ждать его появления лет четыреста, пока до него додумался бы повар Катрин де Медичи, забыл, как его…

Когда были готовы масляный крем двух видов и заварной крем, лично промазал коржи, посыпал растёртым в пудру сахаром, потом повара поставили торты трёх видов в печь. Пока они готовились, показал, как делать эклеры, а то ждать их появления в начале XIX века слишком долго. Проблема была с наполнением, но Вим прихватил из моих вещей серебряный шприц, заказанный ещё в Ульме у «Сизого Носа». Это был, конечно, не совсем привычный шприц, изготовлен он был из металла, но сбоку в него было вделано длинное узкое стеклянное «окошко» с делениями. Правда, полых иголок не было, и я сильно сомневался, что они появятся в этом веке и даже в следующем. Но шприц заказал. Мало ли, вдруг пригодится? И пригодилось, хоть и не для того, ради чего заказал.

Главповара шприц крайне заинтересовал, и он выпросил его у меня заимообразно, для готовки, пообещав вернуть на следующий день, заказав замену. Тем временем торты испеклись, и их, вынув из печи, спустили в погреб, где хранился лёд, а в печь отправили эклеры, украшенные фруктово-ягодным вареньем, дроблёными орехами и самопальной глазурью.

Следом я стал учить местных кулинаров делать профитроли. Ещё одно ограбление французской кухни, только конца XVI столетия. Тут и начинка разнообразнее, помимо крема допускаются овощи, грибы, дары моря, мясо, да и с соусами можно экспериментировать. Увлеклись не только труженики котла и плиты, но и Роланд с Вимом, и «папик» Григорий. Приготовленные эклеры тоже отправили охлаждаться, а профитроли поставили в печь. Пока они готовились, я решил в виде бонуса научить местных греков «Греческому салату». Где, как не на греческой земле, на родине феты (хотя, сейчас этот сыр называют «просфатос», то есть «свежий»), запустить его в оборот? Правда, сами греки в будущем звали его «деревенским», но я решил, что салатик будет «греческим» — так престижнее, и к хозяевам уважение.

Конечно, без помидоров и сладкого перца это не совсем то, но, кроме меня, этого никто не знает. Можно ведь и поэкспериментировать, как англосаксы в будущем, с листовым салатом, обычным луком и ещё много чем. Во всяком случае, Роланд, Вим, главповар и Григорий импровизированный «Греческий салат» (который я так и назвал, к полному одобрению присутствующих) съели с удовольствием, после чего «папик», поддержанный главповаром, авторитетно заявил, что «блюдо хоть и простовато, но достойно императорского стола». Вим и Роланд согласились. К тому времени приготовились и профитроли, а торты и эклеры охладились, так что можно было снять пробу. Мы с Роландом после императорского пира только слегка поклевали, но Вим, Григорий и главповар навернули неплохо, причём последний, закатывая глаза, назвал приготовленные блюда «едой ангелов», с чем согласились остальные. Хм, вообще-то, «едой ангелов» в будущем звали другое кондитерское изделие. Его рецепт я тоже знаю от Ольги, но делать не стану. Хорошенького понемножку, а то, чего доброго, сядут на шею, и не отделаешься от них.

Осталось только правильно обозвать «изобретённую» выпечку. Эклеры и профитроли я так и назвал, отдав дань их создателям в будущем. Сложнее было с тортом «Наполеон». Ну не называть же его именем Буонапартия, о котором ещё почти шесть с половиной веков никто в мире ничего не услышит! Правда, читал я в своё время в старом советском журнале «Наука и жизнь», найденном на бабушкиной даче, о тёзке знаменитого корсиканца, по имени Наполеоне из города Лоди, чуть ли не предке того, знаменитого. Этот Наполеоне тоже воевал со всеми, до кого мог дотянуться, пока объединившиеся враги его не разбили и не засадили пожизненно в железную клетку. В общем, почти точно повторил судьбу императора Буонапартия, врнее, предвосхитил. И жил этот Наполеоне вроде бы в этом же XII веке, только, если не путаю, в его конце. Пока о нём ничего не слышали даже Аргуэльясы, которые немало знают об итальянских делах. Нет, название «Наполеон» сейчас не актуально.

Можно назвать Mille feuilles, «Тысяча лепестков», как его и называли в будущем во Франции, с момента создания в 1733 году, между прочим, за три с половиной десятилетия до рождения Бонапарта на Корсике, которая тогда и французской ещё не была. Но поразмыслив, я решил, что это название тоже не катит. В конце концов, прежние блюда, презентованные царственным особам, и назывались соответственно: Кайзеру — «Имперский суп», королеве и королю Венгрии — «Королевская лепёшка», Алиеноре и Людовику — «Котелок королевы». Вот и здесь надо бы отметить византийских монархов, для которых я трудился на кухне. Хотя, что тут раздумывать? Назову в честь гостеприимного хозяина — торт «Эммануэль», то есть Мануил на французский лад! Моё решение было единодушно одобрено ребятами, «папиком» Григорием и поварами. После этого мы с Роландом и Вимом покинули кухню и отправились к себе.

Между прочим, во Франции имя Эммануэль совершенно одинаковое у мужчин и женщин. Это могут подтвердить слабая на передок главная героиня знаменитого одноименного эротического фильма и президент Франции в XXI веке, по сравнению с которым его тёзка из упомянутого фильма — очень порядочная женщина, она-то со всеми только по любви. Хорошо, что Мануил не знает таких тонкостей, а то вряд ли пришёл бы в восторг от подарка. Эта мысль меня развеселила, и я начал напевать вслух:

«Melodie d’amour chante le coer d’Emmanuelle,

Qui bat coeur a corps perdu.

Melodie d’amour chante le coer d’Emmanuelle,

Qui vit corps a coeur decu…»

И в тот самый момент, когда я пел песню Дассена, нам навстречу попался трубадур Жоффре Рюдель! Сеньор де Блай сразу вцепился в меня как клещ: «Что де это за песня?» Пришлось вести его в свою комнату и, взяв лютню Магды, исполнить песню из будущего. Провансалец был очень впечатлён. Заодно исполнил ему «Tombe la nege» Адамо. Восхищение трубадура было не меньше. И тогда я предложил ему обе песни, упирая на то, что я просто могу побренчать струнами под настроение, а он настоящий Маэстро, и что сочинить песню — даже не полдела, намного важнее правильно подать её публике. В общем, трубадур немного посомневался, но желание заполучить шедевры победило, и Жоффре рассыпался в благодарностях, объявив себя моим должником. На это я возразил, что именно я, а также мой друг дю Шатле и наши оруженосцы обязаны ему возможностью продолжать поход, ведь без той помощи, что он привёл на берегу Дуная, мы бы сейчас были в лучшем случае в плену у куманов, а скорее всего и вовсе мертвы. Эти слова окончательно успокоили щепетильность трубадура и сеньор де Блай откланялся, предвкушая свой триумф.

Среди всех этих дел подошло время ужина, и позвав Роланда, я отправился в трапезную со свитой королевы. На дворцовой кухне успели поработать на славу. За ужином на столах появились торт «Эммануэль», эклеры, профитроли, «греческий салат». Царственные особы остались довольны, и наша и местные, как и их придворные. Императрице особенно пришёлся по душе салатик, Мануилу — торт имени себя, а Алиеноре — эклеры. Интересно, это как-то связано с беременностью, когда женщины часто хотят странного? Андроник уминал профитроли, как и капеллан Одон Дейль. Красотка Феодора с братьями и сёстрами тоже заценили кулинарные новинки. И как ей за фигуру не страшно? Да и прочим дамам? Хотя, с теперешними перманентными постами…

Жоффре Рюдель, присевший рядом, так же отдал должное вкусняшкам, как и «папик» Григорий. Наевшись, Их Императорские Величества подозвав меня, изволили поблагодарить за кулинарные новинки. Я ответил, что старался, заметив, что мне очень помогли главный повар дворцовой кухни и папий Григорий, добровольно содействовавший с переводами. Ну а что? Если им перепадут какие-то вкусняшки (помимо моих, хе-хе), мне не жалко, а во дворце будут люди, настроенные дружелюбно, что может принести пользу. «Папик», подозванный к императору с императрицей, и удостоенный от Мануила звания миртита[58], а от Ирины-Берты колечка с голубым топазом, просто сиял. Хотя, с новым титулом он уже не папик, но про себя я решил и дальше его так называть. Надеюсь, и главповара без награды не оставят, мужик он неплохой, к тому же настоящий профи.

Со мной, к счастью, обошлись без ювелирки. Землю император тоже жаловать не стал, и слава Святому Януарию. Что бы я с ней делал?! Я и с землёй, пожалованной в Венгрии, не знаю, как быть! Мануил поступил поумнее, пожаловав мне за тортик полуторалитровый золотой кубок, наполненный безантами, и три таких же серебряных, но украшенных самоцветами, заполненных милиарисиями, за другие блюда. Вот такой подарок мне по душе! Возни большой нет, а по цене выходит не меньше любого колечка, пожалованного до этого монархами Франции, Священной Римской Империи и Венгрии, а скорее и дороже, особенно если считать с кубками! Ирина-Берта подарила снятый с шеи образок своей небесной покровительницы, святой Ирины, золотой, с самоцветами по краю, освящённый на Афоне и в Иерусалиме, в Храме Гроба Господня.

А от Алиеноры я ничего не получил, возможно, потому, что формально новые вкусняшки были придуманы не для неё. А может быть, королева решила, что заплатила мне авансом прошлой ночью.

Впрочем, я не в претензии, Мануил и так оказался весьма щедр. Подарок его жены на мой вкус выглядит непонятно. Окружающие смотрят на образок с завистью, «папик» Григорий мне шепнул, что такой дар Василиссы — великая честь. Ну, ему виднее, он тут живёт.

Возвращаемся в трапезную, где ужин закончился, и начался концерт. Сначала выступил придворный хор, певший на греческом, в основном песни религиозного содержания. Песни были красивые, особенно «Агни Парфене» и «О деспота», но на мой вкус медленные и длинноватые. Следом выступил Жоффре Рюдель, который реально отжёг, спев «Эммануэль» и «Tombe la nege». Шедевры из будущего вызвали бурный восторг и греков, и латинян, включая Мануила с супругой, и нашу королеву. Трубадура три раза вызывали на бис, осыпали ювелиркой и деньгами. Сеньор де Блай был откровенно счастлив. В собственных глазах он наконец сравнялся с семьёй де Аргуэльяс, и даже обошёл их, покорив самый блестящий двор христианского мира! Наконец, концерт закончился, и все потянулись по опочивальням, как и мы с Роландом. Открыв сундук, пересчитали подаренные Василевсом деньги — получилось под сотню безантов золотом, и ребята разошлись по комнатам, а я стал готовиться завалиться спать. И в это время в дверь постучали.

Первая мысль была о том, что это Алиенора захотела продолжения давешней ночи. Блин, она что, с ума сошла? Нас же спалят на раз, это императорский дворец, здесь в каждой стене не только уши, но и глаза! Я решил не открывать и не откликаться. Не станет же королева ломиться и поднимать шум… Постучит и уйдёт. А я завтра, в случае претензий с её стороны, отмажусь тем, что де напился как свинья, спал и ничего не слышал. А чтобы избежать домогательств в отношении моего комиссарского… пардон, рыцарского тела — переберусь из дворца к Глебу, в его городской дом, благо он меня на самом деле приглашал.

Пока я обо всём этом думал, в дверь снова постучали, и уже сильнее, явно не женской ручкой, после чего послышался мужской голос, произнёсший на латыни:

— Именем Василевса! Открывай!

Ну, слава Святому Януарию! Похоже, Алиеноры тут нет. Правда, встаёт интересный вопрос: зачем императору Византии понадобился среди ночи скромный рыцарь из Оверни? Что ж, откроем — узнаем, теперь от этого никак не отвертеться. Кстати, голос знакомый, не Каматир ли это часом?

Открыв дверь, я и правда увидел логофета дрома. Да не одного, а в сопровождении десятка мордоворотов из Варяжской гвардии, грамотно распределившихся в коридоре. Шестеро блокировали входы в комнаты Роланда и оруженосцев, ещё четверо стояли по бокам входа в мою комнату, поддерживая Каматира, кстати, в обычном дворцовом прикиде, хотя с кинжалом и спатой на поясе. Оглядев меня, Каматир объявил на не очень хорошем французском:

— Божественный Василевс желает видеть тебя, рыцарь. Следуй за мной. Оружие оставь здесь, всё равно в императорские покои с ним хода нет.

Н-да, что-то мне не очень нравится такой политес… А ну как после встречи с Мануилом (или перед ней — хотя, по словам Иоанна, не факт), меня отведут в дворцовую тюрьму Анемас, виденную во время приезда во дворец — трёхэтажную башню в форме неправильного прямоугольника, подпирающую дворцовый комплекс с запада? Она была построена из здоровенных каменных блоков и названа в честь Михаила Анемаса, византийского полководца, потомка последнего эмира Крита, захваченного не без помощи русичей почти два века назад, точнее, его крестившегося сына. Тот Анемас устроил заговор при деде нынешнего императора, Алексее, и был посажен в недавно построенную тюрьму, прозванную в его честь. Ему ещё сильно повезло. Василевс сначала хотел ослепить Михаила, но императорские дочки во главе с писательницей Анной Комниной упросили папу этого не делать, а через несколько лет убедили и вовсе амнистировать, дав свободу опальному военачальнику.

Но сделать я ничего не могу. Гвардейцы все доспешные, не говоря уж о некоторой разнице в весовых категориях, да я, вздумай сопротивляться, надеть доспехи просто не успею. С мечом и кинжалом, в одних шелках, я против этих мордоворотов много не навоюю. Скрутят или вообще пришибут. Знание ногорукомашества из будущего тут тоже не поможет. Это только в китайских/японских/корейских боевиках «крадущиеся тигры» и «затаившиеся драконы» ударами рук и ног раскидывают во все стороны средневековых воинов в полной экипировке. В реале удары конечностями по доспехам приведут только к серьёзному повреждению этих самых конечностей без особого вреда для доспешных противников. И ребята не помогут. Двери открываются в коридор, их легко заклинить ножами в петлях. Да и звери на конюшне. Придётся подчиниться. В конце концов, ни перед империей Ромеев, ни перед её властителями я вроде бы ничем не провинился. Да и Мануил едва ли захочет ссориться с королевой и королём Франции, хватая их вассала ни с того ни с сего. Он, похоже, заинтересован дружить с крестоносцами. А ребята наверняка всё слышали и в случае чего поднимут кипеш, дойдя до самой Алиеноры.

Я кивнул, и последовал за Каматиром и державшим в руке факел декархом. Уже в коридоре я громко сказал:

— Роланд, Вим, я к императору. Думаю, вернусь через некоторое время.

— Будем ждать, Симон, — откликнулся Роланд, а оруженосец подтвердил. Эриха в его комнате не было, после концерта он куда-то усвистал, явно к своей эфиопке-мавританке.

Затем мы двинулись по дворцовым переходам. По бокам держались ещё четверо гвардейцев, аккуратно взяв меня в «коробочку», остальные замыкали шествие. Да уж, тут не рыпнешься. С некоторым облегчением заметил, что ведут меня к восточной стороне дворца — значит, тюрьма отменяется, по крайней мере пока. Миновав дворец, мы добрались до входа в опочивальню императора. У императрицы имеется своя, что, наверное, удобно для Мануила, когда тому приспичит потащить в койку ту же Феодору. Меня завели в комнату, напомнившую приёмную в офисах будущего, только интерьер куда роскошнее. У входа в опочивальню нас остановил караул гвардейцев, у которых Иоанн потребовал вызвать примикирия священной опочивальни Макселла[59]. Один из слуг, отиравшихся здесь же, привёл шикарно одетого мордатого мужика с цепким взглядом, обменявшегося с Каматиром приветствиями и лёгкими полупоклонами. Интересно, однако. Чином сиятельный Никифор, как его назвал Иоанн, повыше логофета дрома, насколько я понял из объяснений «папика» Григория, но Каматир ещё к тому же севаст и родич императора, и стоит к августейшей особе так же близко, если не ближе. На слова Каматира: «Нам назначено» Никифор, с любопытством оглядев меня, кивнул, и открыл дверь опочивальни.

Иоанн сдал гвардейцам свою спату с кинжалом, и провёл меня в императорскую спальню, точнее предбанник. Кровати не видно, а видны столик с кувшином, тремя стеклянными кубками, и тарелочками с какими-то печеньками, орешками, а также инжиром, финиками и прочими фруктами, да тройка кресел, в общем, как это называется, будуар, что ли… Хотя, этого слова пока не знают и ещё очень долго не узнают. В одном из кресел сидел Мануил, меланхолично обгрызая шарик из семечек, зажаренных в меду. Император после нашего поклона мазнул свободной рукой в сторону одного из кресел.

— Садись, Иоанн.

Затем внимательно оглядел меня:

— И ты присаживайся, рыцарь. Угощайся, — он указал на столик.

Что ж, с монархами в это время спорить не принято. Я сел в кресло, налил из кувшина вино в один из кубков и зажевал инжиром. Мануил ждал, пока я закончу, а сам покончил с шариком из семечек, запив глотком вина, кстати, очень недурного, похожего на аликанте. Хотя императору плохого не подадут.

— Ну а теперь не будем тянуть вола за хвост.

Меланхоличный вид бесследно растворился, сейчас передо мной сидел настоящий владыка Ромейской империи.

— Скажи-ка, Симон де Лонэ, о чём тебе рассказал святой Януарий? Он же является тебе во снах?

Император говорил на неплохой латыни, временам вставляя в свою речь французские фразы. А меня посетила мысль, что никогда ещё Штирлиц не был так близок к провалу. Провал фактически произошёл. Хотя, чему я удивляюсь? Если меня расшифровали Сугерий и Теобальд, то чем глупее Мануил с Каматиром? Византийская разведка была одной из лучших в мире Средневековья. Вряд ли византийцы смогли бы пережить жестокие века Переселения Народов и восхождения Халифата, если бы не умели узнавать планы и тайны своих врагов, а также стравливать их друг с другом или ещё с кем-то. Хотя, в смутные времена предыдущего столетия было немало утеряно, и разведка ромеев несколько сдала, но она всё ещё на достаточной высоте. Окончательно всё спустит в канализацию в этом плане бездарная династия Ангелов[60], которая ухитрилась даже не заметить как венецианцы больше года натравливали крестоносцев Четвёртого крестового похода на Константинополь, о котором те крестоносцы поначалу и не помышляли. Не лучше были и Палеологи, при которых от прежнего профессионализма и могущества византийской разведки не останется и воспоминания.

Но пока до этого не дошло, и наверняка у Мануила, точнее Каматира, которому это положено по должности, имеются «доверенные лица», (как выражался в будущем адмирал Канарис), в ближайшем окружении Папы Евгения III, и очень может быть, что Бернара де Клерво, Сугерия и Теобальда, играющих весьма видную роль не только в церковных делах. Тем более что нравы в средние века на этот счёт удивительно простые. Это во время войны сливать инфу врагу за деньги или даром — однозначная измена. А в мирное время обменивать известные тебе секреты на золотые кругляши от нейтрала, не говоря уж про союзника — дело вполне допустимое нынешней моралью, и вовсе не постыдное. И я очень сомневаюсь, что о моих консультациях со Святым Януарием во всей РКЦ знают только семь человек. Или девять, если кардинал Теодвин и епископ Отто тоже в курсе. Как сказал, точнее скажет почти через восемь веков один соотечественник двух последних: «Что знают двое — то знает и свинья». А тут знающих побольше. И для того, чтобы потратить церковные денежки на транспорт и снабжение для направления крестового похода по другому маршруту, тот же Евгений и Бернар скорее всего должны были поделиться «инсайдом» с видными людьми в верхах Церкви и Ордена Цистерцианцев. Вот утечка и случилась. И хорошо, если только к византийцам.

Все эти мысли промелькнули мгновенно, пока я готовился ответить.

— Ваше Величество, — начал отвечать я на латыни, в трудных случаях переходя на французский при помощи Каматира, работавшего переводчиком. — Не стану отрицать, святой Януарий являлся мне в снах, и говорил… хм, многое говорил. Но подтвердить это я не могу, так как святой являлся только мне. Так же как никто не может это опровергнуть, ведь никому неизвестно, о чём он мне говорил.

— Кое-что известно, — буркнул Мануил. — Например, предсказание полной неудачи этого вашего похода.

Ага, значит я не ошибся, течёт от церковников.

— Это верно, — кивнул я, — поход должен был завершиться полным провалом, если бы войско Христа проследовало порознь через ваши владения. Кайзер Конрад уже выступил бы из Никеи на Дорилей, Иконию и Гераклею Кибистру, и как раз сегодня, 25 октября, был бы наголову разбит у Дорилея султаном Месудом. А наш король, пойдя с остатками войск кайзера от Никеи через Адрамит, Эфес, Смирну, Пергам, Лаодикею, Колоссы, Атталию, уже без кайзера, который бросил бы поход, попал бы в засаду у горы Кадмус, и тоже потерпев 7 января следующего года поражение от Месуда, едва смог бы отступить. А потом, с трудом добравшись до Сирии, вместо того того чтобы идти с местными христианами на самого опасного врага — Нураддина Занги, зачем-то пытался бы взять Дамаск, совсем неудачно, и ничего не добившись кроме больших потерь, бесславно покинул бы Святую Землю. Но благодаря предупреждению Святого Януария поход пошёл совсем иначе, и теперь можно надеяться на победу в ближайшем будущем.

Уфф, спасибо Алессандро и памяти опера за эти подробности! Гид из Алессандрии вообще из всех крестовых походов больше всего интересовался Вторым, считая, что именно тогда крестоносцы упустили свой шанс утвердиться на Востоке. Все дальнейшие крестовые походы, по мнению Алессандро, уже были обречены на неудачу, так как их руководители думали о своих интересах, а не о Святой Земле. Ну и я из его рассказов кое-что запомнил.

— Как можно изменить будущее? — удивился Мануил. — Разве не Господь решает, что будет?

Ага, император, как известно, большой любитель богословских споров. Но против демагогических приёмов XXI века он вряд ли что сможет.

— Будущее не предопределено. — ответил я максимально уверенно, глядя в глаза монарху. — Бог создаёт множество путей, но человек сам решает, по какому пойти. И сам отвечает за свой выбор. В этом его Свободная Воля, данная Свыше. Ведь если бы не человек выбирал свой путь, за что бы он потом отвечал? А значит, люди могут воспользоваться предупреждением о возможном будущем и пойти другим путём. Praemonitus, praemunitus[61], как говорили древние. Так и в Библии. Тень Самуила явилась Саулу и предсказала поражение и гибель. Саул мог не вступать в бой, используя другую тактику. Но он выбрал то, что выбрал.

— Логично, — кивнул Мануил. — Хотя это необычные мысли. Любопытно, что скажут об этом наши богословы? И я склонен верить, что это в самом деле предупреждение Святого Януария. Не думаю, чтобы нигде не учившийся бедный рыцарь из захолустной местности в королевстве Франков, разбирался в Малоазийской географии, да ещё мог рассуждать на философские темы. Расскажи мне подробнее о том будущем похода, которое благодаря твоему предупреждению уже не состоится.

Ну что ж… Император хочет подробностей? Их есть у меня! Некоторое время я выкладывал Мануилу и Каматиру то, что помнил о Втором крестовом походе:

— Вот такое будущее нас ждало, Ваше Величество, — сказал я, заканчивая рассказ. — А как оно изменится — зависит и от вашей империи. Ваш союз с султаном Месудом изрядно поспособствовал провалу похода. А ведь именно из Анатолии государству Ромеев грозит главная опасность, смертельная, я бы даже сказал. Такая же, как та, что семь веков назад постигла Рим от Алариха и Гейзериха, и даже больше, ведь те варвары всё же были христианами, и ограничились грабежом. И на втором месте не воинство Христа, а венецианцы, лицемерно зовущиеся вашими вассалами. На третьем сицилийские норманны, и только после них Венгрия и ваши балканские соседи. Я так думаю, а не карой ли свыше будет то, что случится с Константинополем и Империей через пять с половиной десятилетий? Карой государям, которые ради своекорыстных расчётов отказались от победы над врагами Христа?

— Не так всё просто, рыцарь, — мрачно ответил Мануил. — Я бы с удовольствием уничтожил султанат Персов, с которым воевал в прошлом году, если бы мне не грозили удары в спину от тех, кто называет себя христианами. Достаточно вспомнить, что творили в империи ваши крестоносцы во время первого похода. Теперь, слава Святому Януарию, этого вроде бы удалось избежать, но сильно лучше от того не стало. Этот наглец Рожер Сицилийский грабит берега империи и вступил в союз с египетским халифом, мерзавец! И что-то я не слышал особого осуждения этого разбойника и отщепенца в закатных странах! Сербские князья без конца поднимают мятежи. Венгрия тоже ждёт удобного случая, чтобы урвать кусок. Империя едва успела оправиться от войны с гуннами два десятилетия назад. Мой покойный родич Бела, даром что слепой, но сумел прибрать к рукам Боснию. Провинцию Империи со времён Республики в Риме, возвращённую при Болгаробойце! Нынешний их король ещё молод, но его сербской мамаше и её братцу Белошу, палатину Венгрии и бану[62] Хорватии палец в рот не клади. Когда гунны не воюют с империей сами — натравливают диких куманов из-за Дуная на наши владения! И как тут воевать с врагами Христа?

Ответ на жалобы императора у меня уже был готов.

— Честно говоря, ваше величество, я удивлён. Не ромеи ли издавана славились умением стравливать разные народы и привлекать их к себе для своей пользы? Ещё в языческом Риме задолго до Цезарей, говорили — Divide et imperia[63], а главное — умели это делать. Как и ваши предшественники на троне империи много веков. Фортуна вам улыбается. Наш король и кайзер готовы сломить силу сельджуков без всяких усилий и расходов с вашей стороны. Разве что от вас нужны обозы с продовольствием и фуражом на границе, и охрана для них, чтобы выдвигать навстречу нашей армии во время перехода через Анатолийские пустоши от Вифинии до Киликии. Ну и надёжные знающие проводники, а также шпионы, вовремя сообщающие о том, где враги Христа, и что они затевают. По мне, небольшая цена за то чтобы потом легко вернуть малоазийские земли, захваченные пришельцами из Туркестана в прошлом столетии.

Кстати, в следующем году куманы устроят большой набег на придунайские земли вашей империи. Думаю, тут не обошлось без тарисов[64] короля Рожера, которому надо будет отвлечь Ваше Величество от высадки в его королевстве. Вы можете заранее разузнать их планы и заманить в ловушку. А там истребить или заставить служить, забрав на службу лучших воинов и отправив их в Азиатские провинции. С морем куманы совсем не дружат, и вернуться в свои кочевья без вашего позволения не смогут. Можно привлечь и молодёжь из кочевий, победнее, не имеющих средств на выкуп невесты. Думаю, в империи хватает девиц-бесприданниц и молодых вдов, которые, получив небольшое пособие от императора, пойдут и за кумана-язычника. Тем более что не все там язычники. А уж их дети точно будут крещёными, а внуки уже станут настоящими ромеями. Властители сельджуков, даже подписав мир с империей, не удерживают своих кочевников от набегов на ваши приграничные владения, где они истребляют христиан или угоняют в рабство, или просто разоряют и оттесняют вглубь имперских земель. Так что земля вроде бы и ваша, на на деле принадлежит вашей империи только на словах, и сарацины готовы её заселить при первом удобном случае, сделав своей. Такие фокусы будет особенно успешно проворачивать султан сельджуков Кылыч-Арслан, второй этого имени, наследник нынешнего Месуда, который сменит родителя на троне в Иконии через девять лет. И готовясь к войне с вами, будет смеяться над глупыми ромеями, которые соблюдают подписанный лжемир, и сидят сложа руки, ничего не делая, и веря в клочок пергамента с печатями.

— Божественный, он говорит правду, — вмешался Каматир, отвлекая своего гневно засопевшего повелителя. — Неверные делали такое и при вашем царственном родителе, и при вашем великом деде, да и в ваше царствование продолжают. И в султанате Персов, и в восточных эмиратах, и бейликах. Такова манера всех магометан. Они сидят тихо только когда боятся. Я докладывал вашему Величию.

— Помню! — помолчав и успокоившись, ответил Мануил, — Что ж, мы ещё увидим, как у этих поганцев выйдут их хитрости!

— Фот и я о том ше, Фаше Фелишестфо!

Набравшись нахальства, я взял кувшин и сам налил себе вина, промочив пересохшее горло и зажевав какой-то печенюшкой, начинённой смесью варенья и орехов. Ну а что, «западный варвар» я или где? Византийцы сами нас так называют. А мы, «варвары», к церемониям не приучены.

— Не одни сарацины знают толк в набегах и малой войне, пусть она и не объявлена. Лёгкая конница куманов для таких дел самое то! Они смогут разорять сарацинские деревни и грабить купцов на дорогах, сокращая доходы вражеских правителей, а также истреблять кочевья неверных, подрывая военную силу врагов и уменьшая их способность нападать на вас. А значит, уже вам будет легче осваивать ваши азиатские земли. Прежний царь Грузии Давид саблями куманов освободил свою страну от сарацин. Да и теперь поселенные на отвоёванных землях потомки тех куманов — опора его преемников. Что мешает ромеям поступить так же? Главное, не дать сельджукам оправиться, наступать на них без передышки, пока вся Анатолия не вернётся под власть христиан. В прежние века, когда между вашей империей и Халифатом сарацин находились горы Тавра, ваше государство никто не мог пошатнуть, и малоазийские земли были главной опорой вашего государства, давая изрядную долю доходов в казну, и лучших воинов в ваши войска.

— Вот теперь и я верю, что с тобой говорит святой Януарий, Симон де Лонэ. — усмехнулся Каматир. — Не то что во Франции — в Константинополе не так много найдётся людей, которые разбираются в грузинских делах. Да и наша история на Западе не слишком известна.

— Юноша высказал очень неглупые мысли Иоанн, не находишь? — Мануил впервые улыбнулся. — Я думаю, а не взять ли его на службу? Сначала побудет при тебе, а там и заменит…

Император расхохотался, глядя на обескураженного логофета дрома. Хм, а может, и не такая уж это и шутка, учитывая любовь монарха к западноевропейским наёмникам.

— Я не соглашусь, Ваше Величество. Я принёс оммаж моему графу Гильому и нашему доброму Королю. Меня и во Франции неплохо кормят. Да и дворцовые интриги — ну совсем не моё. Я в них утону, как муха в патоке.

От моих слов Каматир явно приободрился, а Мануил снова стал серьёзным.

— Что ж, это честно. Завидую моему брату Людовику. Верные люди — украшение всякого государя. Тогда ответь мне, Симон де Лонэ… Как мне освободить земли империи в Азии, захваченные неверными, когда, когда враги грозят нападением и с севера, и с запада?

Ну, вот он и наступил, исторический момент. Как там говорил персонаж старого французского фильма, на вопрос, что это такое?.. «Ничего хорошего в нём нет, но, если удастся его пережить, можно попасть в историю». Я в историю вряд ли попаду, не думаю, что Мануил и Каматир станут трепаться об этом разговоре, а обо мне и говорить нечего, но шансы его пережить у меня есть, и неплохие. Надо только правильно построить разговор.

— Не стану скрывать, Ваше Величество, опасность велика. Святой Януарий предупредил меня, что года через полтора сербский князь Урош и его брат Деса, дукс Травунии поднимут восстание, сговорившись с королём Венгрии и королём Сицилии. Король Рожер пообещает им поддержку с моря, в король Гёза пошлёт на помощь Урошу и Десе их брата Белоша с венгерскими войсками, Деса отнимет у вашего верного вассала, князя Зеты Радослава, все владения, кроме Котора. Бедный князь этого не переживёт, а его наследника Михаила спасут только ваши войска, разбив ещё через год и Уроша, и Десу, и венгров, заставив сербских князей смириться, а короля Гёзу заключить мир после разорения его земель. Выиграет от этого только король Сицилии, снова избежав вашего вторжения в его королевство после того, как ваш флот вместе с венецианским вышибет норманнов с Корфу через пару лет. Кстати, пока вы будете возиться с Корфу, Рожер пошлёт адмирала Георгия Антиохийского с флотом на Константинополь. Столица ему будет не по зубам, но в Пропонтиде он пограбит. А Деса с помощью Венгрии через три года свергнет брата, который больше не захочет ссориться с ромеями, и снова отделится от империи, так что вашему величеству придётся возвращать трон Урошу, и заставлять Десу сдаться и просить пощады, а венгерского короля снова мириться. Но король Гёза ещё потянет руки к Далмации, несмотря на вассальную присягу вашей империи. И после него вашему величеству и вашим преемникам придётся воевать и с его сыном, крестником нашего короля, и со вторым сыном, что сменит брата, до самого конца этого века. Будет много войн с венграми, много сражений, далеко не всегда удачных, будут потрачены огромные деньги из вашей казны, а выйдет в итоге пшик и даже хуже… Да и с Сербией будет не лучше. Их князья продолжат грызню между собой, требуя поддержки от империи, а тот, кто её не получит, обидевшись, будет обращаться к любому вашему врагу. Так что через три с половиной десятка лет Сербия окончательно отпадёт от империи и начнёт захватывать ваши земли.

Откуда мне известны такие подробности? Нет, не от Святого Януария. Виновата всё та же турпоездка по Венгрии в прежней жизни, во время которой мы посетили в Будапеште Королевский Замок. Гид хорошо говорил по-русски, отлично знал историю своей страны, и был слегка повёрнут на обидах, нанесённых соседями мадьярам за их многовековую историю. Причём, в отличие от многих его соотечественников, которые хорошо помнят неприятности от славян, греков, турков, монголов, забывая о немцах и других западных европейцах, этот был «объективен», доставалось от него всем. Вот он и рассказал среди прочего про этот ключевой момент в истории Венгрии, когда она едва не стала частью Византии. Рассказывал он очень увлекательно, а тренированная профессиональная память позволила запомнить не так уж мало.

— Ну так что же делать? — хмуро спросил владыка Ромеев, выслушав мой рассказ. — Сам видишь, я не смогу бросить большие силы против султана персов и прочих эмиров, и беев в Азии. Это даже не вспоминая Рожера с его пиратами.

— Ваше Величество, как говорят русы, что служат в вашей гвардии, «всякому овощу своё время».

— Ты выучил поговорки русов от комеса, с которым плыл из Преслава, а потом ехал сюда?

На эти слова Мануила я только наклонил голову, что можно было понять, как угодно.

— Ваше Величество, позвольте спросить, вы играете в шахматы?

— Играю иногда, — Мануил был откровенно удивлён моим вопросом. — Неужели и ты играешь?

— Иногда, Ваше Величество. Скажите, вам приходилось жертвовать фигуру, чтобы выиграть партию?

— Бывало такое. Но при чём тут шахматы, рыцарь?

— Сейчас объясню, Ваше Величество. Как говорил один умный человек: «Если людей занять их собственными делами, в чужие они не сунут нос».

— Верно, — кивнул император, — человек этот и правда умён. Кто таков?

— Один придворный, — я слегка поклонился. — Его нет с нами.

Ну не объяснять же, что Пьера Карона де Бомарше, придумавшего эти слова для Фигаро, не будет ещё веков шесть!

Впрочем, Мануил, судя по взгляду вверх, всё понял «правильно».

— Так вот, — начал я, глядя на слушавших Василевса и Каматира, — чтобы Венгрия не мешала и отказалась от союза с норманнами, королю Гёзе надо бросить хорошую кость. И даже не одну. Занявшись их поеданием, он не сможет нарушить мир с вами. Такой костью сможет стать уступка Сербии венграм. А ещё признание за ними захвата Боснии и Сирмии. Ваша империя от этого потеряет не слишком много, — усмирение постоянных восстаний в этой горной стране, и войны с венграми за за эти земли, обходятся вам дороже чем доходы от них, не говоря уж об отвлечении сил от более важных мест. Если вы пожертвуете эту фигуру королю Венгрии, ваши проблемы с сербами станут его проблемами, и надолго. Занятые грызнёй друг с другом, ни сербы, ни венгры не смогут угрожать вашим границам, особенно если в этот костёр тайно подбрасывать дрова. А вы сможете, собрав все силы, разгромить более опасных врагов. Конечно, за эту уступку надо взять цену, чтобы венгры не сочли это слабостью и ценили её дороже. Их король должен признать за империей ромеев Зету, Травунию, Хум, а также венгерскую часть Далмации. Князь Хума Завид давно в ссоре со своими братьями Урошем, Десой и Белошем, его сыновья Тихомир, Страцимир и Мирослав, тяготеют к вашей империи, они охотно станут вассалами Вашего Величества в Травунии, Хуме и Далмации. Разве что их младший брат Стефан Неманья очень хитёр и ищет где бы урвать побольше, ради чего готов сговориться с кем угодно, — спасибо штойерману Отто за характеристику сильных мира сего на Балканах, на основе его личных впечатлений и рассказов перевозимых купцов! — Решать Вашему Величеству, но, если не хотите, чтобы он занял трон князя Сербии и Дукли, собрав все сербские земли в свои руки, и начав тянуть их к вашим, я бы посоветовал вытребовать его в Константинополь, заложником верности его семьи. На что его старшие браться охотно согласятся. Если император его возвысит и пожалует собственное княжество где-то в Азии или на берегах Понта, этот человек принесёт много пользы, как и его будущий старший сын, который должен был бы стать сербским королём. А другой его сын должен стать самым знаменитым сербским святым. Так что этот Неманья должен пожить ещё лет двадцать пять-тридцать. Иначе ТАМ не поймут.

Я указал пальцем вверх.

— А ещё, у Уроша, Десы, Белоша, как и у Тихомира с с Страцмиром, не будет наследников, только у Мирослава родятся двое сыновей. Если женить их, как и потомков Неманьи на ваших родственницах, и воспитать при вашем дворе, вы сможете влиять на сербских князей в интересах вашей империи. Кроме того, после победы над куманами в следующем году, вы сможете поделить с Венгрией Вапахию. Им земли к западу от реки Олт, вам — к востоку. Когда-то эта земля была римской провинцией Дакией и слыла житницей империи. Забрав её, вам будет легче защититься от набегов barbarum из степей на северных берегах Понта. Вместо длинной границы по Дунаю от моря до Савы будет короткая, по дунайскому низовью от дельты до реки Сирет, а потом по ней и её притоку Путна до Карпат. которую куда проще и дешевле защитить крепостями и флотом, и кочевники уже не смогут разорять ваши земли по берегам Дуная. Насколько это полезно для казны, говорить не стоит.

Мануил и логофет дрома с интересом переглянулись.

— Что скажешь, Иоанн? — поинтересовался император у приближённого.

— Звучит интересно, Божественный, — осторожно ответил Каматир. — Мы и правда смогли бы обезопасить наши европейские фемы на некоторое время и развязать себе руки против магометан или норманнов, уж не знаю, кто из них хуже. Но через какое-то время гунны усмирят сербов, как усмирили прежде хорватов, а ещё до того влахов в Трансильвании. А усмирив и усилившись после этого, с удвоенной жадностью протянут руки к землям империи.

— Ты всегда был голосом разума. — усмехнулся император и, закинув в рот инжир, запил его вином, после чего с хитрецой глянул на меня. — Что, рыцарь, не так всё просто?

— Для тех, кто не знает, Ваше Величество, — сдаваться я не собирался. — Но тот, кто предупреждён, может изменить судьбу, заставив её служить себе. Король Гёза проживёт ещё пятнадцать лет, и вряд ли за это время успеет усмирить сербов. Вашей империи это не удалось за почти век. Тем более что он ещё будет вмешиваться в дела Руси, чтобы помочь родичам своей жены. И у него есть братья, герцог Ласло и герцог Иштван. Конечно, шестнадцать и четырнадцать лет не тот возраст, когда большинство людей думают о власти, но вскоре обоим герцогам разонравится, что герцоги они только по имени, что в их владениях правят королевские чиновники, а сами они только получают доходы, да и то не все. Через десять лет к вам прибежит герцог Иштван, после неудачного мятежа против брата, кстати, со своим дядей Белошем. А ещё через три года в Константинополе окажется и герцог Ласло. Правда, несмотря на симпатии к империи и вам лично, Ваше Величество, жениться на на вашей племяннице Марии, дочери вашего брата, севастократора Исака, он не захочет, и выберет дочь польского князя-принцепса Эдиту. Не самый удачный выбор, надо сказать. Из наследников она родит ему только дочь Марию, которая выйдет замуж за сына венецианского дожа. Странно, и чего это королей Венгрии тянет к Венеции? Дочь Иштвана Святого тоже стала женой венецианца, подарив мадьярам не самого удачного короля. Вы могли бы опередить этих торгашей и заполучить руку принцессы для кого-то из Дома Комнинов. А вот его брат Иштван с Марией обвенчается, но детей у них не будет, уж не знаю, по чьей вине. Так что не советую. Решать Вашему Величеству, но из дочек вашего брата принцу больше бы подошла ваша племянница Ирина, которую уже хоть сейчас под венец, или ваша племянница Анна, или Феодора, которой сейчас два годика. Все они имели детей, а Феодора даже и сына от вашего кузена Андроника.

— Вот поганец! — не выдержал Мануил. — Мало ему баб! Решил племянницу в постель затащить, наплевав на церковные законы, невенчанно! Их же не венчали?

— Кто бы осмелился, Ваше Величество? — мысленно я удивлялся лицемерию императора, особенно после того, как днём повидал его любовницу, она же племянница, и тоже Феодора. — Церковные законы строги. Под отлучение попасть никто не хочет. Хотя, надо сказать, племянница ваша тогда уже была вполне взрослой дамой, вдовой иерусалимского короля, правда, детей в этом браке у неё не было.

— Его это не оправдывает. — проворчал монарх, — А насчёт другой жены для принца Иштвана, я подумаю. Спасибо, что предупредил.

— Всегда рад услужить, Ваше Величество. Чем смогу… Но вернёмся к Венгрии. После смерти Гёзы через пятнадцать лет, вы согнали с трона его сына Иштвана III, и заменили своим вассалом Ласло II, а когда его отравили в следующем году, посадили на венгерский трон мужа вашей племянницы Иштвана IV. Но ничего не вышло. Примас Венгрии, Эстергомский архиепископ Лукаш оказался человеком очень упорным, ухитрившись поссориться с пятью королями подряд и даже с Папой, не боясь ни тюрьмы, ни казни. Из людей такого склада прежде выходили святые мученики, только они в политику не лезли. Обоих ваших ставленников он отказался короновать и отлучил от церкви вместе с заменившим его на коронации архиепископом Мико из Калочи, сейчас он ректор капитула в Буде. Кстати, Лукаш через три года приедет в Париж, и шесть лет проучится в Сорбонне, потом пару лет будет епископом в Эгере. Кроме того, венгерским вельможам не понравится зависимость от вашей империи, особенно семействам Неметуйвари и Борши, и они поднимут мятеж, перейдя на сторону изгнанного короля Иштвана.

Ну вот, сделал маленькую пакость родне Дьюлы и Золтана за их подлости. А может и немаленькую, кто там знает, как всё пойдёт у Мануила через полтора десятилетия. Самое интересное, что практически не соврал. Тот гид в Будапеште говорил, что против византийского ставленника Иштвана IV поднялась чуть ли не вся местная знать. Фамилии Неметуйвари и Борши он правда не упоминал, но учитывая какие это активные ребята, лезущие во все дырки, в стороне они явно не остались.

— Мятежники собрали большое войско, и вместе с немецкой армией разбили вашего будущего родича под Секешфехерваром, взяв его в плен и посадив на трон молодого короля Иштвана III, бежавшего к кайзеру Фридриху.

— Как Фридриху? — удивился Мануил. — Наследник кайзера Конрада его старший сын, Генрих Беренгар, а не младший, Фридрих.

— Нет, ваше величество, это другой Фридрих. Не младший сын кайзера Конрада, а его племянник, герцог Швабии.

Да-да, знаменитый Фридрих, пока ещё не Барбаросса. Хотя бородку уже носит, но так, ничего выдающегося. Он тоже участвует в походе. Видел я его рядом с Конрадом, но пообщаться не довелось, о чём не жалею. Рослый атлетичный парняга лет двадцати пяти, и правда рыжий, привлекательное лицо, большие серо-голубые глаза, в общем, из тех, про кого говорят «бабам нравится». Ну, им виднее, а вот мне этот будущий монарх не понравился. ЧСВ у парня с Монблан. Держится так, словно он не герцог и даже не будущий кайзер Священной Римской Империи, а без пяти минут император всего мира. На всех, кроме царственных особ, пожалуй, смотрит с видом: «Все гавно, один я д’Артаньян!». Хотя, это место уже занято, хе-хе. Маркиз Альфонс, наверное, и сейчас ищёт шевалье из Гаскони. Так что, опоздали вы, ваше будущее императорское величество… Хм, а может и не будущее, и не императорское? О, какая мысль! Ну, теперь только не ошибиться!

— А как же мой брат Конрад и король Генрих Беренгар? — не выдержал император, и Каматир тут же навострил уши.

— Увы, Ваше Величество, кайзер Конрад проживёт всего лет пять. Это будет большая потеря для Вашего Величества, так как Кайзер побывал в Константинополе после похода, вы с ним подружились и договорились о союзе против сицилийского короля. А его старший сын умрёт через три года в Риме. Не то от лихорадки из окрестных болот, не то от яда, Святой Януарий этого не уточнял. Его младший брат Фридрих, герцог Франконии, ещё мал. Электоры решат вместо восьмилетнего ребёнка выбрать кайзером его взрослого кузена. Откровенно говоря, жаль, что так выйдет. Я слышал, что юный король человек благородный, и правитель из него вышел бы лучше Фридриха Швабского, который за без малого четыре десятка лет своего царствования, ухитрится сделать своими врагами всех соседей и множество подданных. Да и вашей империи он вредил и в Италии, и в Венгрии, и на Балканах, а отправившись в конце жизни в крестовый поход, грабил ваши владения, грозил захватить Константинополь и заставил платить унизительную дань.

— Дань?! — Мануил, вскинувшись сверкнул глазами, на лице Каматира тоже возмущённое выражение. — Ты в своём уме, рыцарь?! Пока я жив, такого позора не будет!

— Так это не при вас будет, Ваше Величество, — я развёл руками. — У империи бывали и неудачные времена.

«И неудачные правители», додумал я про себя.

— Потому я и говорю… Как жаль, что старший сын кайзера Конрада умрёт так рано.

— Да, очень жаль, — согласился император. — Но что здесь можно сделать? Божья воля…

— Вообще-то, кое-что сделать можно, Ваше Величество. Святой Януарий не просто так предупреждал об опасности. Если наследник Кайзера будет держаться подальше от Италии, и особенно от Рима, местная зараза наверняка обойдёт его стороной, и итальянские отравители до него не доберутся. Если молодой король переживёт 1150 год от Рождества Христова, то вы сможете договориться с Кайзером, о браке его наследника с вашей дочерью.

— У меня нет дочери, — отозвался заинтересованный Мануил.

— Будет, — я ответил с максимально уверенным видом. — Через без малого четыре с половиной года. Правда, Кайзер умрёт на месяц раньше, но о предстоящем рождении принцессы Марии он будет знать, и договор подписать успеет. А если его будут пользовать некоторыми снадобьями, возможно, он и дольше проживёт. Бог даст — застанет и рождение вашей второй дочери Анны, через семь лет.

— Что за снадобья?

— Корень Жизни, Ваше Величество, он же женьшень. Растёт в Китае. У меня есть такой, достался по случаю от персидского купца. Думаю, если заказать его собратьям, привезут за хорошую цену. Этот корень, настойки из него и прочее, чудеса творят. Впрочем, есть кое-что и поближе, В Британии, Ирландии, Альпах, Пиренеях, Карпатах, Рифейских горах[65] и Золотых горах[66] в Азии, растёт Золотой корень, иначе Розовый Корень или Rhodiola rosea. Он мало чем уступит корню жизни, — спасибо бабушке, увлекавшейся всякими лечебными растениями, и выращивавшей их на даче с моей помощью и своими пояснениями, — Я вообще посоветовал бы обратиться к всяким травникам и знахаркам. Они конечно не читали труды учёных лекарей древности, но хорошо знают то, что создал Господь, и что реально помогает. Хотя, шарлатаны среди них тоже встречаются нередко. Тут надо выбирать тех, кто дожил до преклонных годов и у кого выжили в большом количестве дети и внуки.

— Он верно говорит, Божественный, — вставил Каматир. — В детстве я сильно заболел, лекари от меня отступились и предложили звать священника. Но моя матушка была умной женщиной, без предрассудков. Она велела позвать старую деревенскую знахарку. Таис её звали, до сих пор помню. Она за неделю подняла меня на ноги своими травами. В её деревне вообще мало детей — да и взрослых — умирало от болезней.

— Вот-вот! — кивнул я. — Его светлость прав. Настоями и другими снадобьями можно укрепить здоровье и сопротивляемость болезням, особенно у детей, которые умирают во множестве от всякой ерунды, вроде простуды. А ведь это будущие подданные, которые платят налоги, и воины или матери воинов. Да что далеко ходить, ваша вторая дочь, Ваше Величество, умрёт в четыре года, если ничего не сделать. Но если позаботиться о её здоровье — этого, скорее всего, удастся избежать.

Конечно, я не знал, от чего умерла маленькая Анна, и Алессандро это было неизвестно, но вряд ли там было что-то жутко смертельное, наверняка обычная ангина или что-то такое.

— Я добуду эти корешки, — серьёзно пообещал Мануил. — И знающих травников с знахарками отберу. А ты расскажешь мне и императрице всё что знаешь о лечении.

— Непременно, Ваше Величество, — я склонил голову. — Хотя знаю я не слишком много.

— Всё это прекрасно, — заметил Каматир. — Но если Генрих Беренгар, несмотря на все предосторожности, всё же умрёт через три года, что делать с герцогом Фридрихом Швабским? Не хотелось бы, чтобы он занял трон.

— Мне тоже, — нахмурился император, — но тут можно лишь надеяться на Всевышнего. В конце-концов, не один Генрих Беренгар может умереть молодым.

Ого! Такие намёки делают в присутствии тех, кому-либо полностью доверяют, либо не собираются оставлять в живых. Каматир несомненно относится к первым, а вот насчёт меня есть сомнения.

— Ваше Величество, — я поспешил вставить свои пять денье, — зачем беспокоить Бога там, где люди могут справиться сами? Как говорил при жизни один мудрый германский барон: «Отбросов нет! Есть кадры!»

— Мудрые слова, — Мануил перевёл взгляд на приспешника. — Твоему секрету[67], Иоанн, подошёл бы такой девиз. Так что ты хочешь предложить, рыцарь?

Так и знал, что Василевс заценит слова начальника разведки II Рейха Вальтера Николаи.

— Чего хочет любой государь, Ваше Величество? Разумеется, удачно передать корону своему наследнику. Вот только у кайзера Конрада с этим проблемы. В его государстве монарху нужно одобрение знати, чтобы занять трон. То ли дело у нас, где сын короля становится королём, никого не спрашивая. По правде сказать, наш король действительно бо́льший император в своём королевстве, чем кайзер в своей империи. Наверняка, кайзеру Конраду хотелось бы, чтобы после него трон с гарантией занял его старший сын, или младший, если что-то случиться, и чтобы ни родня, ни знатные вельможи не смогли оспаривать у его сыновей корону. Если вы, Ваше Величество, сможете договориться с кайзером о браке ваших детей, то сможете и посоветовать, как сделать его трон наследственным. Для этого кайзеру надо договориться с Папой. Камень преткновения тут власть над Римом, на который претендуют и Святой Престол, что им фактически владеет, и западные императоры, считающие его своим, как наследие первых цезарей. Как говорится, два медведя не уживутся в одной берлоге.

— И как ты предлагаешь разрубить этот гордиев узел? — Мануил смотрел мне в глаза, не отрываясь, Каматир тоже не сводил взгляда. — Ведь берлога и правда одна, а медведей два.

— Не разрубить, а развязать, Ваше Величество. Рим, к счастью, разрубил на две части сам Господь, пустив между ними реку Тибр. Если есть два медведя и одна берлога — почему нельзя разделить берлогу, сделав из одной две? По одну сторону Тибра будет Патримония Святого Петра под исключительной властью Папы. По другую можно будет создать Римскую Республику, как было ещё до Цезарей, которая станет вассалом Кайзера, так же, как имперские города в Германии и вольные комуны в Италии. Благо такая республика уже фактически существует, осталось только принести оммаж кайзеру, да самим горожанам выбрать, кто где будет жить — римляне Папы на одном берегу, римляне Империи — на другом. Нечто подобное бывало, точнее будет, в том будущем, о котором мне рассказал Святой Януарий. Один король Франции через полтора с лишним века захватит враждовавшего с ним Папу, и заставит его преемников семь десятилетий проживать не в Риме, в городе Авиньон, на реке Роне, принадлежащем сейчас графу Тулузскому и графу Прованскому. Папы поселятся в половине, откупленной у графов Прованса, а другой половиной будет владеть король, получив её вместе с Тулузским графством в середине следующего века. И оттуда будет присматривать за понтификами, заставляя их выполнять свои пожелания. Только когда Франции станет не до них из-за тяжёлой войны с Англией, Святой Престол переберётся обратно в Рим. Правда, не все кардиналы захотят уезжать, и продолжат выбирать Пап в Авиньоне, отчего в западной Церкви случится раскол, который затянется на полвека с лишним. А в Авиньоне ещё больше двух с половиной веков на одном берегу жили французы короля, а на другом — французы Папы. Кроме того, через семь с лишним венков один король Сардинии, завоевав всю Италию, отнимет у Папы Рим, сделав своей столицей, и оставит Римским понтификам один Ватиканский дворец, где они продолжат править как суверенные государи. Хотя, «государь дворца» — это, конечно, звучит смешно. Но это, как говорится, уже совсем другая история.

Я перевёл дух, и снова потянулся к кувшину с вином, налив кубок и опустошив его. Эх, не нажраться бы раньше времени. Здешнее вино — штука коварная.

— Главное, Ваше Величество, что с Римом похожее можно сейчас провернуть ненасильственно, и ко всеобщему удовольствию. Время самое удобное. Папа, изгнанный из Рима, согласится получить обратно хотя бы половину города, что гораздо больше дворца, тем более что на его владения за пределами Рима никто покушаться не будет. Кайзер будет рад иметь под своей рукой половину Рима, где он будет хозяином, хоть и опосредованно, как сюзерен, не спрашивая Папу, с которым не придётся вести борьбу за власть над Вечным городом. Римские горожане будут рады из мятежников превратиться в легитимное государство, признанное Святым Престолом и находящееся под защитой Империи. И чтобы Папа легче согласился уступить половину своего города, Кайзер Конрад может передать ему титул Римского Короля, который всё равно существует только на словах, когда монарх Священной Римской Империи находится не в Риме. А он не может там долго находиться, чтобы не потерять власть в сердце своих владений — в Германии. Кроме того, кайзер может признать Папу соправителем в Италии. Было же такое в Империи Цезарей? Даже в христианские времена. Достаточно вспомнить Святого Константина и его родственников, или Феодосия и Грациана. Думаю, Кайзер Конрад охотно пойдёт на такую сделку. Он никогда особо не интересовался Италией, а Римом и того меньше, даже не приехал туда, чтобы короноваться императорской короной из рук Папы, как делали все его предшественники. А вот для Папы титул Римского Короля будет очень важен. Он подкрепит его притязания на земли, окружающие Рим. За это Папа поддержит превращение трона Кайзера в наследственный, по нисходящей линии от отца к сыну, либо при его отсутствии, к другому ближайшему родичу, без одобрения электОрами. Для этого нужно решение Рейхстага. Кроме своих сторонников среди знати, кайзер Конрад может получить поддержку имперских городов, дав им грамоты о вольностях, и увеличив их число. Ещё кайзер может призвать в Рейхстаг представителей рыцарства, от разных округов своей империи. Договорившись с Папой, кайзер получит и поддержку прелатов, а также аббатов владетельных монастырей, которые по приказу Святого Престола проголосуют за реформу, под страхом лишения своих диоцезий и патримоний. Все вместе это даст нужное большинство в Рейхстаге для принятия решений.

— Macte![68] — Мануил сжал правую руку, подняв в верх большой палец. — Верно говорят: устами младенца…Кто бы мог подумать, что решение проблем, над которыми два с половиной века тщетно бились государи со времён императора Франков Карла и Оттона Первого, с опытнейшими и учёнейшими дипломатами и политиками, предложит юный рыцарь, младший сын бедного дворянского семейства в сельской глуши, в Оверни, о которой в нашей столице и не слышал почти никто! Что скажешь, Иоанн?

— Это и правда остроумный план, Божественный, — склонил голову Каматир. — Достаточно простой, но логичный и вполне осуществимый. Достойно удивления, что никому до этой ночи не пришло в голову что-то подобное. Правда, возникают вопросы. Во-первых, какое место в этом плане у Фридриха Швабского? Зная его амбиции, вряд ли он смирится с потерей шансов занять трон своего дядюшки Конрада. А во-вторых, какие выгоды получит наша Империя от таких перемен на Западе? Есть ли ответы на эти вопросы, Симон де Лонэ?

— Есть. С герцогом Фридрихом всё совсем просто. Плох тот герцог, что не мечтает стать королём. Кайзер Конрад может договориться с племянником, так же как с Папой. Фридрих уступит Швабию Генриху Беренгару, и получит от Кайзера Итальянское королевство. Кроме того, кайзер Конрад ещё и король Бургундии. Он может поделить это королевство. Были же Нижняя Бургундия и Верхняя Бургундия больше двух веков назад? Почему король Конрад не может отдать племяннику южную часть, по левому берегу Роны, с столицей в Арле? Назвав королевством Арелат, к примеру? Разумеется, взяв оммаж имперской Короне с короля Фридриха за оба королевства. Два королевских венца вполне заменят Фридриху один императорский. Тогда новоиспечённому королю станет не до императорского трона и прочих вещей, не касающихся его напрямую. Будет он усмирять могущественных вассалов между Роной и Альпами, вроде графов Прованса и Савойи, а также своих подданных в Италии, особенно вольные города, как Милан, Флоренция и прочие, точнее правящих ими торгашей, которые уже привыкли быть сами себе хозяевами и не захотят добровольно подчиниться власти короля. Этого занятия ему хватит на всю жизнь и ещё его наследникам останется.

— Ну а вашей империи это поможет решить проблемы с Венгрией через полтора десятилетия, и с Сицилийским Королевством. Кайзер Генрих Беренгар, или же Фридрих Младший, не суть важно, став зятем Вашего Величества, наверняка не даст убежища и помощи наследнику короля Гёзы. Хотя, в любом случае с Кайзером придётся делиться. И не только с ним. Чтобы русские не помогали венграм, можно отдать их князьям Карпатскую Русь, захваченную Венгрией полвека назад. Поляки тоже наверняка потянут руку за своим куском. Решать Вашему Величеству, но по мне стоило бы сделать из Словацких земель герцогство и посадить там вашего родственника Бориса Коломановича, который принесёт оммаж польскому князю-принцепсу, но с помощью вашей империи и своей русской родни, сможет быть самостоятельным и защищённым и от кайзера, и от венгров, от которых словаки рады будут избавиться, ну и поможет вам держать Венгрию под контролем. А когда к началу следущего века Польша разделится на незавмисимые уделы, наследники герцога Бориса смогут забыть об этом вассалитете и, став королями, примкнуть к вашей Империи для защиты от немцев. Правда, его должны убить через семь лет, в бою с венграми. Но если вы, Ваше Величество, договоритесь с королём Гёзой о Сербии, думаю, принц Борис сможет дожить до лучших времён. Впрочем, у него в любом случае останутся два сына. Главная причина вашей неудачи с Венгрией будет в том, что такой кусок другие соседи не дадут вам проглотить в одиночку. Нынешний монарх Венгрии ещё и король Хорватии. И если в Венгрии его братья могут по обычаю оспаривать корону у его сына, то в Хорватии и Боснии Иштван III может остаться королём, принеся оммаж Кайзеру, предшественники которого уже два с половиной века точат зубы на эти земли. Возможно, тогда его не отравят в двадцать пять лет, и наследника он успеет родить, вместо двух умерших в малолетстве.

— А его братьев, Белу, что родится в следующем году, и Гёзу, тремя годами младше, советую взять на воспитание в Константинополь. Тем более что они и так будут здесь жить. Принц Бела, которого его брат отправит сюда через шестнадцать лет заложником мирного договора, так понравится Вашему Величеству, что вы объявите его через два года после приезда наследником престола, деспотом и женихом вашей дочери. Он и правда человек способный и станет сильным королём. Хотя, когда у Вашего Величества через четыре года после того, родится сын от второй жены, вы передумаете, разжаловав принца Белу, или Алексио, как его назовут в Константинополе, из деспотов в кесари, и отмените помолвку.

— И за кого же выйдет замуж моя дочь? — спросил император.

— За Райнеро ди Монферрато, Ваше Величество, сына нынешнего маркиза Вильгельма, который находится в армии Кайзера. Жених, конечно, для императорской дочери не очень, но вам вроде бы понадобится поддержка его семьи в итальянских делах. Самого Райнеро вы возвысите в кесари, в империи он хорошо приживётся, и его примут как своего, но детей у него и вашей дочери не будет, уж не знаю кто тут виноват. А принц Белу вы жените потом на сводной сестре вашей второй жены, Марии Антиохийской, дочери принцессы Констанции и Раймонда де Пуатье, Агнессе де Шатильон. И зря, надо сказать. Если кто и будет достоин вашего трона, так это венгерский принц, который, наследовав брату через два с половиной десятка лет, отгрызёт от вашей империи изрядные куски. Не сразу, правда. Перед тем как отпустить короля Белу в Венгрию, вы возьмёте с него клятву не нападать на ваши владения. Клятву он сдержит, хотя, подозреваю, не столько из чувства чести, сколько просто опасаясь воевать с Вашим Величеством. Зато при ваших преемниках он развернётся! Ещё и брата Гёзу будет держать в темнице много лет, и даже свою мать туда отправит, а потом выгонит из страны. Решать вашему Величеству, но принц Гёза что в Венгрии, что в Хорватии будет для вас безопаснее брата, да ещё женившись на вашей родственнице.

— Я подумаю о том, как быль с этими принцами, рыцарь. — Мануил поглядывал мрачно, но держал себя в руках, — А что это за сводная сестра моей второй жены? Де Шатильон? Это что такое?

— Да есть в нашей армии, точнее среди бургундских дворян, некий Рено де Шатильон. Младший брат сеньора де Донзи. Не голодранец, но не сказать что очень далеко от этого ушёл. Вообще, дрянь человечишка, хотя смел, это не отнимешь, а наглости хватит на всех христианских королей и ещё на пару-тройку сарацинских султанов останется. После этого похода он будет служить наёмником у короля Иерусалимского, пока через шесть лет не женится на Констанции Антиохийской, став там принцем.

— А как же Раймонд де Пуатье? — удивился Каматир.

— Так убьют его через пару лет в битве с Нуреддином Занги, — я пожал плечами — Неудачной, кстати. А Рено сделает ход конём, точнее амурчиком, обаяв бедную вдовицу. Откажется принести оммаж Вашему Величеству, и через три года разграбит Кипр, обращаясь с жителями хуже, чем сарацины, и отослав покалеченных в Константинополь, в знак презрения. Придётся вам вправлять ему мозги мечом. Затем он будет грабить уже сарацин, пока не попадёт к ним в плен на полтора десятка лет. Выкупится, но Констанция к тому времени давно умрёт и из Антиохии его попросят. Но он снова выгодно женится, на овдовевшей наследнице Трансиордании, Стефании де Милли, снвоа будет грабить сарацин, наплевав на мирный договор, чем вызовет войну с египетским султаном, который из-за дурости Рено разобьёт христиан и захватит Иерусалим через сорок лет. А самому Рено, взяв его в плен, отрубит голову. Жаль, что не на сорок лет раньше. Никто не нанёсёт христианам в Святой Земле столько вреда, как этот тип.

— Рено де Шатильон, значит? Я запомню, — император выглядел спокойно, хотя явно сдерживал себя. — Итак, Хорватию и Боснию — кайзеру, Словакию — Польше, Карпатскую Русь — русским… Что же останется от Венгрии?

— Да Венгрия и останется, Ваше Величество. Вместе с сербами, которых лучше оставить вассалами ваших вассалов, чтобы те и другие не отвлекались на всякие глупости. Ещё можно создать полунезависимое княжество в Трансильвании, уравняв там волохов с нынешними хозяевами края, венграми, которых меньше, так что это княжество будет больше смотреть на вас чем на Венгрию.

— Ну а ты что скажешь, Иоанн? — император повернулся к логофету дрома. — Выйдет толк из этих советов?

— Выйдет, Божественный, — уверенно ответил Каматир. — Разделённая Венгрия, состоящая из враждующих княжеств, будет в руках Василевса. И если даже допустить, что в будущем империя ослабеет, затруднения ни с гуннами, ни с славянами, не грозят. Откровенно говоря, меня куда больше беспокоят сицилийские норманны, что уже воюют с нами. Есть ли у нашего молодого рыцаря что сказать на этот счёт?

— Кое-что имеется. А насколько сказанное подойдёт — судить вам.

Если поверили с Венгрией, должно и остальное прокатить, подумал я.

— Эта война притихнет через пару лет, после того, как вы вместе с венецианцами вернёте Корфу, а Георгий Антиохийский с сицилийским флотом, летом 1149 года от Рождества Христова совершит свой провальный Константинополь, только разграбив несколько прибрежных деревень, да постреляв по вашему дворцу из баллист и скорпионов.

— Наглец. — усмехнулся Мануил, — Но за предупреждение спасибо. Посмотрим, что выйдет у этого Георгия. Он мне сильно задолжал, разграбив шёлковые мастерские в Фивах и уведя мастеров в Палермо. Надо будет вернуть должок и ему, и его хозяину.

— Насчёт первого могу только пожелать успеха Вашему Величеству. А вот со вторым советую обождать лет шесть с половиной. Для империи куда важнее покончить с сельджуками в Анатолии, особенно с Иконийским султанатом. Сейчас самое лучшее время для этого, такой удобный момент уже никогда не повторится. А главная опасность вашей империи грозит с этой стороны.

— Тебе хорошо советовать! Но как я могу бросить все силы против султана персов, даже разгромив куманов и договорившись с гуннами, если, если этот сицилийский грабитель постоянно грозит нападением? — раздражённо поинтересовался владыка ромеев.

— От этой беды есть средство, Ваше Величество, — я твёрдо выдержал взгляд Мануила, не став опускать глаза. — Война, как я говорил, притихнет через пару лет, хотя мир с Сицилийским королевством будет подписан через одиннадцать лет. Но вы можете уже к началу следующего года заключить перемирие с королём Рожером лет на шесть и избавиться от этой опасности, направив его в Святую Землю. Для этого вам надо договориться с Папой, он сможет надавить на короля Сицилии, своего вассала, как сюзерен.

— Каким образом? — спросил Каматир. — Рожер хоть и принёс оммаж Папе за своё государство, но при этом не стеснялся воевать со своим сюзереном, поддерживая антипапу, не побоялся даже анафемы, захватил в плен, отнял фьефы Римского Престола в Капуе, Неаполе, Апулии, Абруцци, Марке с большей частью Беневенто. Не думаю, что он послушается приказов Папы.

— Да пусть не слушается, — я постарался пожать плечами с максимально равнодушным видом. — В этом году бесславно провалится так называемый «крестовый поход» герцога Саксонии и Баварии, с маркграфом Ангальта, пфальцграфом Рейнским и прочими германскими вельможами, на славян-вендов. Точнее, он уже провалился. Этим знатным господам понадобится где-то поправить свою подмоченную репутацию и пополнить отощавшую казну. Если король Рожер не согласится выполнить волю Папы и отправиться в Святую Землю, тот вправе отнять у непокорного вассала его королевство, и отдать достойнейшему — тому, кто сможет отвоевать его у мятежника. Генрих Лев мечтает надеть на себя корону, неважно какую, он с радостью согласится отобрать у короля Сицилии его трон. Да и его сотоварищи не откажутся поживиться за счёт богатых земель Южной Италии. Особенно если Папа объявит Норманна отступником от христианского дела, ссылаясь на его союз с египетским султаном, мусульманскую гвардию и покровительство магометанам, которые в Сицилийском королевстве могут занимать даже высшие должности, да и вообще, живут как у Магомета за пазухой. Но король Рожер отличный полководец, и ему служит талантливый адмирал. Справиться с ним будет для германцев очень непросто, если вообще получится, и в любом случае это затянется на несколько лет. Всё это время у вашей империи будут развязаны руки в Азии. И кто бы ни победил в этой войне, король Рожер или Генрих Лев, он так ослабеет, что будет для вас не опасен.

— Ну а если король Сицилии всё же подчинится Папе, и уйдёт в Святую Землю, владения Вашего Величества тоже будут в безопасности. Король Рожер наверняка предложит германским вельможам идти с ним, чтобы прибыть в Сирию «в силах тяжких». С королями Иерусалима у него плохие отношения из за скандального развода Балдуина I, двоюродного прадеда нынешнего короля, с матерью короля Рожера, которую мало что выгнали, так ещё и приданое не вернули. С Антиохийским княжеством не лучше, ведь он претендовал на трон принцессы Констанции и пытался помешать силой её браку с Раймондом де Пуатье. Так что остаётся только присоединиться к нашему королю, с которым он дружен, и к кайзеру, а зная честолюбие короля Рожера, ему будет выгодно стать третьей равновеликой стороной похода. Для этого ему понадобятся немцы. Не тащить же в крестовый поход мусульманскую гвардию? Генрих Лев сотоварищи тоже будут рады добраться до Святой Земли даром, на королевских кораблях, и не будучи в подчинении кайзера Конрада. А там война тоже протянется несколько лет, особенно если воинство Христово не ограничится уничтожением Нураддина Занги с Сирийскими сатрапами, и возьмётся за завоевание Египта, которое у Вашего Величества и Иерусалимского короля не получилось через два десятилетия, когда подрос будущий наследник Занги, великий правитель сарацинов и завоеватель Иерусалима, Салах эд Дин, или Саладин, который сейчас в малолетнем возрасте обретается при дворе Занги. Так что с Египтом тоже не стоит тянуть, Ваше Величество. В этом случае король Рожер тоже будет занят не меньше шести с лишним лет, которые будут у вашей Империи для отвоевания Анатолии у магометан. Это та задача, которую нельзя оставлять на потом.

— Ты так и не объяснил, Симон де Лонэ, почему нельзя оставить на потом, и что будет через шесть с лишним лет? — император воззрился на меня недоверчивым взглядом.

— А через шесть с лишним лет король Рожер умрёт, в феврале 1154 года от Рождества Христова. Его наследник Вильгельм, смелый и сильный воин, но человек ленивый, не любит быстрых решений, если его не вынуждают к этому, не имеет опыта управления чем-либо, да и не желает его иметь. Отец только в следующем году сделает его герцогом Апулии, но это ничего не изменит. Став королём, Вильгельм свалит все государственные дела на своих министров, особенно на «визиря» Майоне да Бари, сына низкорожденного торговца, выбившегося в чиновники в городе. Этот «визирь», который возвысится ещё при короле Рожере, став со следующего года вице-канцлером, а затем и канцлером, продолжит устранять знать с государственных должностей, и не будет допускать знатных людей к королю, за что они возненавидят и его, и короля. Он разгонит и греков, покровительствуя мусульманам, евреям и калабрийцам. Поссорится и с горожанами, отбирая прежние вольности. В общем, наживёт столько врагов, что, когда через тринадцать лет один барон убьёт его в Палермо, это станет всенародным праздником. Королю даже придётся простить убийц. А сам король Вильгельм все двенадцать лет своего царствования будет проводить праздно в своих дворцах, между гаремом и разговорами о науках и искусствах. Всё это так не понравится знати, особенно норманнам, что те через год с небольшим после его воцарения поднимут восстание во главе с претендентом на корону, кузеном короля по матери, Робертом де Басунвилем, графом Конверсано, которому король Рожер завещает графство Лорителло, и который потребует трон, предъявив фальшивое завещание нынешнего короля, а также будет просить помощи у Папы и Вашего Величества.

Я сделал паузу и глотнуд вина. Да-а, хорошее, это вам не портвешок «три топора», который мне по молодости довелось попробовать. Я продолжил:

— Вы пошлёте севаста Михаила Палеолога с войском, но тот умрёт через год после начала войны, после первых побед в Апулии. Его сменит севаст Иоанн Дука, но поссорится с графом Лорителло, который его бросит. Затем от него сбегут наёмники, которые потребуют прибавки, но ничего не получат, хотя Ваше Величество пошлёт с армией много золота. Куда уж оно денется — этого и Святой Януарий не знает. В итоге Дука попадёт в ловушку осаждая цитадель Бриндизи. Король Вильгельм сначала подавит мятеж сицилийской знати в Бутере. Эти дураки, подняв восстание, не будут ждать нападения! Затем уничтожит по частям ваш флот. Интересно, кто посоветует послать в Италию всего десяток кораблей против полутора сотен? А ещё раньше поручить командовать флотом перед вторжением в Италию Константину Ангелу? Который, поверив предсказателям, обещавшим ему победу, наплюёт на приказ императора и нападёт на превосходящий силой сицилийский флот, потеряв почти все корабли и попав в плен. Красавчик не заменяет способного флотоводца, а победа над знойной вдовицей, даже если она дочь одного императора, сестра другого и тётка третьего, и победа над вражеским флотом — совсем не одно и то же. Потом король, быстро подойдя из Калабрии к Бриндизи, окружит вашу армию, и в мае 1156 года от Рождества Христова, уничтожит. Затем без боя возьмёт все занятые вами крепости, брошенные вашими гарнизонами и людьми графа Лорителло, а Бари, где местные греки добровольно перейдут на вашу сторону, ему сдаст некий граф, переметнувшийся от Басунвиля к королю, который разрушит город, кроме нескольких церквей. После этого король нападёт на Папу Адриана, который через семь лет сменит Папу Анастасия, преемника нынешнего Святейшего Отца, избранного полутора годами раньше. Папа вмешается в эту войну через полгода после вашей империи, вернув Кампанию, Абруцци и другие земли которые король Рожер захватил у Римского Престола за последние двадцать лет. На сторону Папы перейдут бароны в соседних землях, изгнанный королём Рожером принц Капуи Роберт вернёт своё княжество под власть Рима. Но всех их король быстро разобьёт, принца Капуи захватит и ослепит, пленных баронов будет бросать в ямы с ядовитыми змеями, а их жён и дочерей отдаст в бордели. За это подданные назовут его Вильгельм Злой.

— Он вообще склонен к варварской жестокости, когда его отрывают от дворцовой «сладкой жизни». Ну а Папе он навяжет в том же году унизительный мир, заставив отказаться от всех захваченных фьефов кроме Беневенто, в обмен на оммаж на словах. Граф Лорителло ещё пару лет продолжит бегать от Абруцци до Апулии, дурачок, пытаясь продолжать сопротивление, но поздно будет метаться. Он ничего не достигнет и умрёт в изгнании, пережив Ваше Величество на два года. Через год после мира с Папой, летом, король пошлёт больше полтора сотен кораблей и десять тысяч войска, грабить Эвбею и Альмиру, а на следующий год его «визирь» подпишет мир. Так закончится последняя попытка вашей империи вернуть земли в Италии. К тому времени Сицилийское королевство потеряет почти все завоевания короля Рожера в Африке. Восставшие сарацины частью перережут христиан в Триполитании и Тунисе, частью выгонят в Махдию, которая, не получив никакой помощи, сдастся халифату Альмохадов через двенадцать с небольшим лет. Королю будет плевать, а его «визирь» сосредоточится на делах Италии, точнее примирении с Римом и пакостях кайзеру Фридриху, который теперь, возможно, кайзером не станет. Решать Вашему Величеству, но по мне стоило бы прийти на помощь христианским владениям в Африке, когда там через девять лет зашевелятся сарацины, и предложить им перейти под руку вашей империи, аз уж их короля они не интересуют.

— Подумаю! — бросил хмурый Мануил, — Невесёлые вещи ты мне рассказал, рыцарь. Куда ни ткни, везде дураки, бездари и воры! Что тут можно сделать? Некоторые властители казнили приносящих дурные вести. Я этого делать не стану и даже буду тебе благодарен, если услышу совет, как избежать этих несчастий.

Ну что же, мне советов не жалко, спасибо Алессандро, с которым я немало потрепался об этих делах в интернете, и во время его приездов в Питер к реконструкторам. Ох, сколько выпивки и закуски мы умяли с «витязями», «рыцарями» и прочими «викингами» у костра после бугурта! Ольга ещё тогда ругалась… М-да…

— Ваше Величество, есть такая поговорка: «Хочешь что-то сделать хорошо — сделай сам». Думаю, вам стоит, разделавшись с сельджуками к моменту смены короля на Сицилии, самолично возглавить высадку в Италии. Уверен, у Вас и воевать получится лучше, чем у Палеолога, не говоря уж про Дуку, и Роберт де Басунвиль не рискнёт в Вашем присутствии показывать свой гонор — император это ему не севаст., при всём уважении к светлейшему Каматиру. Да и наёмники вряд ли решатся требовать лишнее от властителя Империи. Хотя, всё же стоит оставить запас золота и серебра на такой случай. А после выплаты, в первом же бою поставить этих мерзавцев в самое убойное место, и подпереть надёжными войсками, с приказом убивать всех, кто побежит, без всякой жалости. Будет урок всем прочим. Кроме того, лучше заранее сговориться с Басунвилем, чтобы не спешил со своим восстанием до того, как ваши войска высадятся в Италии. Пусть изображает верного вассала короля Вильгельма и постарается со своими приспешниками заранее занять побольше укреплённых мест, или подготовить их внезапный захват. Взятые крепости и города в Италии стоит охранять только вашими людьми, подобрав надёжных, и не доверяя это местным, особенно из знати.

— Ещё стоило бы обратить внимание на пару людей в окружении короля Рожера. Канцлер Асклетин будет командовать войсками короля Вильгельма на континенте в начале войны. Весьма неудачно, надо сказать. «Визирь» Майоне да Бари обвинит его в некомпетентности и чуть ли не в измене, а король Вильгельм через полгода с небольшим, сгноит Асклетина в темнице, лишив всего имущества. Если предупредить Асклетина о кознях фаворита и планах короля, можно будет тайно переманить канцлера на вашу сторону. Выступив со своим войском из Кампании, он сможет именем своего государя занять крепости в Калабрии, и передать их Вашему Величеству, пока король Вильгельм будет сидеть в Палермо. Король лишится плацдарма для наступления на континенте. Особенно если часть ваших сил высадится на Сицилии, и поддержит мятежных баронов в Бутере. Тут важно лишить короля Сицилии его морского могущества. Сделать это можно через другого приближённого короля Рожера — адмирала Филипа из Махдии, который через пять лет сменит умершего Георгия Антиохийского. Через год он без боя займёт Бону (*примечание: Аннаба в Алжире), и защитит город от Альмохадов. В Палермо его встретят как героя, но затем канцлер Майоне и другие приближённые короля, обвинят в вероотступничестве и казнят. Майоне уже при новом короле унаследует должность верховного адмирала. Если предупредить адмирала Филипа о планах его врагов и предложить службу Вашему Величеству на достойных условиях, он сможет изрядно сократить сицилийский флот. Корабли ведь деревянные, парусина и канаты тоже хорошо горят. А если ещё приказом адмирала завезти в порт и погрузить на борт кораблей смолу, масло и прочие вещи которые трудно тушить, у короля Вильгельма будут большие трудности.

— Ты шельма, и твои советы не имеют ничего общего с рыцарством, но всё же они хороши, и похоже, могут привести к успеху! — усмехнулся император. — А ты как думаешь, Иоанн?

— Я считаю их просто замечательными, Божественный! — Каматир не скрывал восторга, — Если бы этот молодой рыцарь служил Вашему Величию, я бы сказал, что он рождён для моего секрета.

— Спасибо за похвалу, — я включил режим «скромность». — Но моих заслуг тут мало. Обо всём мне рассказал Святой Януарий, а зная, как будет, не так уж трудно придумать, что нужно делать. Но главное не это. С завоеванием Сицилии вашей империи не справиться самостоятельно. Как и с Венгрией, этот кусок трудно проглотить в одиночку. Вашему Величеству понадобятся союзники. Перефразируя слова древних: разделяй владения врага с его врагами, и спокойно властвуй в своей части. Один союзник уже известен — это Папа, который и так будет участвовать в этом деле. Со Святым Престолом лучше договориться заранее. Пусть забирает свои бывшие фьефы в Капуе и остальной Кампании до Салерно, окрестностях Беневенто, Абруцци, Марке и Пескаре. Можно уступить ему и права на Неаполь, который всё равно уже лет триста подчинялся вашей империи только на словах. За это можно получить от Папы признание сюзеренитета империи над Амальфи и Гаэтой. Эти города очень заинтересованы в сохранении своей самостоятельности и защите от сухопутных соседей и особенно морских конкурентов. Достаточно вспомнить разграбление Амальфи пизанцами больше десятка лет назад. За протекторат империи они уцепятся как утопающий за соломинку, и при этом усилят ваш флот в Италии. Так же и с Анконой, которую через три года добровольно присоединит к империи Михаил Палеолог, собрав там армию для войны с Сицилийским королевством. Этой республикой некогда владел Римский Престол, и там не отказались от своих притязаний, хотя реализовать их смогут только века через четыре. В обмен на владения норманнов на юге, вы можете добиться от Папы его прав на Анкону, с условием что он получит их обратно, если республика выйдет из под власти империи, так же как с Гаэтой и Амальфи. Это чтобы местные торгаши не зазнавались, как венецианцы.

— Другим союзником Вашего Величества сможет стать Фридрих Швабский, если станет королём в Нижней Бургундии и Италии. В будущем Вы всячески мешали ему, поддерживая Венецию и прочие итальянские города, но ничего не добились. От вашей вражды с Фридрихом выиграют только те самые города и больше всего венецианцы. Ваша политика в Италии зайдёт в тупик, а эти итальянские торгаши отплатят империи самой чёрной неблагодарностью. Решать Вашему Величеству, но куда выгоднее пригласить племянника Кайзера к разделу Сицилийского королевства, предложив ему Сицилию. От такого куска он точно не откажется. Только не забудьте забрать себе Мальту с соседними островами, и как следует их укрепить. Тогда ваша империя сможет контролировать пути из восточной части Средиземного моря в западную. Не мне объяснять, как это полезно. К тому же, Фридрих сможет привлечь к завоеванию Сицилии Геную и Пизу, которые всегда были лояльны императорам Священной Римской Империи, и которым он и так покровительствовал в будущем, заплатив за поддержку их флотов торговыми привилегиями.

Мануил задумчиво отпарвил в рот сушёный финик, а я сдела ещё глоток. Чтоыб промочить горло, да и вкус вина очень уж нарвился. После чего прлодолжил:

— Хотя, и Вашему Величеству никто не помешает привлечь к захвату Апулии и Калабрии венецианский флот. Это же так приятно, когда враги уничтожают друг друга…А чтобы в Венеции не зазнавались, и не требовали для себя чего то исключительного, можно уравновесить их давними конкурентами из Анконы и Рагузы, которые тоже с радостью будут верными вассалами империи чтобы защититься от соседних сербских князей и венецианцев. Главное, не лезть в их внутренние политические игры, и не грабить. Возвращаясь к Фридриху Швабскому. Он довольно успешно воевал в будущем в Италии, хотя и громкие неудачи у него случались. Если он высадится на Сицилии одновременно с восстанием местных баронов, ему будет нетрудно справиться с королём Вильгельмом, который не сможет вмешаться в войну на континенте, и руки Вашего Величества будут развязаны. Штауфены и так будут стремиться завладеть короной Сицилии, и в конце этого столетия добьются своего, отняв трон у Отвилей.

— А не захочет ли Фридрих, завладев Сицилией, протянуть руки к моим владениям в Италии, как сделали норманны в прошлом веке? — задумчиво поинтересовался Мануил.

— Не думаю, Ваше Величество. Ему ведь придётся покорять своих новых подданных по обе стороны Альп, а это надолго. В любом случае Штауфены для вашей империи будут лучше норманнов. Они ни разу не нападут на ваше владения, пока будут сидеть на сицилийском троне. А вот наследник короля Вильгельма, тоже Вильгельм, почему-то прозванный Добрым, и его незаконный кузен Танкред, граф Лечче, которому сейчас двенадцать, и который сменит Вильгельма II на троне, через тридцать восемь лет захватят Иллирию и Македонию, попытаются завоевать Константинополь, и варварски разорят Фессалонику, устроив резню жителей и осквернив святыни. В общем, как ни посмотри, немцы будут получше норманнов, хотя бы потому что их больше будут занимать собственные проблемы.

В разговор снова вмешался Каматир:

— Допустим… Ну а что делать с династией Отвилей? Тот же Роберт де Басунвиль захочет себе корону Вильгельма. И Папа, как сюзерен Сицилии, его в этом может поддержать. К тому же, у Вильгельма есть сводный брат Симон, бастард Рожера. Если они сбегут и потом, с чьей-то помощью попытаются вернуть свои владения, проблем будет много.

— Думаю, с Папой вы сможете договориться. Папа Адриан IV будет очень стремиться к воссоединению Западной и Восточной Церквей. Обещайте ему это. Пусть святые отцы с обеих сторон изучают и обсуждают этот вопрос. Дело это небыстрое. Договорятся — хорошо. А не договорятся… Ну, значит, не договорятся. Роберта де Басунвиля, Ваше Императорское Величество, — я наклонил голову в сторону Мануила, — пообещает сделать королём в обмен на вассальную присягу. Ну так сделайте. Главное, не уточнять, где именно он будет королём. В следующем году король Рожер объявит себя королём Африки. Вы можете отдать его африканские владения Басунвилю и его сторонникам из числа апулийской знати, они там будут очень кстати, когда начнутся восстания сарацин и и наступление Альмохадов. К тому же, у Роберта не будет наследников, и после него его Африканское королевство отойдёт к императору как сюзерену, став провинцией вашей империи, как было до сарацинского завоевания пять веков назад. Что до короля Вильгельма и его брата Симона, который в следующем году станет герцогом Таранто, то это тоже решаемо. Если они выживут на этой войне — что вполне вероятно — предложите им хороший кусок взамен потерянного королевства. Враг легче покоряется если его не загонять в угол и оставить шанс. С помощью венецианцев, рагузинцев, анконцев, гаэтанцев и амальфийцев, а может и пизанцев с генуэзцами, кто знает, вы сможете завоевать сарацинский эмират на Мальорке. Альмохадам будет не до их формального вассала, они будут заняты войной с христианами в Испании. Король Вильгельм сменит один остров на другой, и свой дворец в Палермо на эмирский, похожий как две капли воды, да ещё получит гарем эмира в дополнение к собственному, и принеся оммаж Вашему Величеству, сможет там бездельничать так же, как и на Сицилии. Да ради такой перспективы он первый бросится на штурм Мальорки!

Пока я это говорил, Мануил и Каматир не смогли удержаться от ухмылок.

— Ну а герцогу Симону, если переживёт Сицилийское королевство, тоже можно предложить вассальный трон. Рядом с Мальоркой есть остров Менорка. Герцогом Таранто быть хорошо, а королём Менорки ещё лучше. Надо лишь принести оммаж императору Ромеев.

— Уверен, Симон уцепится за такой шанс руками и ногами. Он ведь будет с королём Вильгельмом не в лучших отношениях, и через тринадцать с лишним лет устроит заговор, захватив своего сводного брата и пытаясь посадить на трон его малолетнего сына. Король Вильгельм чудом сохранит трон, благодаря вмешательству духовенства и горожан, возмущённых погромами и побоищами, которые устроят мятежники, хотя и лишится наследника, получившего в суматохе стрелу в глаз, бедный ребёнок…Так что Ваше Величество сможет играть на противоречиях между братьями. Ваша империя получит опору в западной части Средиземного моря. А если вы ещё позаботитесь отобрать у Альмохадов Геркулесовы Столпы в Гибралтаре и Сеуте с Танжером, то сможете держать в руках Mare Nostrum[69], и неважно, кто ещё будет владеть его берегами.

— Всё это замечательно, — помолчав сказал император. — Но скажи, рыцарь, почему ты назвал венецианцев врагами? Ведь Венеция — вассал Империи.

— Ваше Величество, не гневайтесь за откровенность, но венецианцы такие же «вассалы» для вас, как король Рожер для Папы. И даже меньше. Норманны хоть не наживаются за счёт папских владений. А венецианцы, впрочем, как и генуэзцы с пизанцами, относятся к вашей империи как к корове, которую они доят, не заботясь о том, чтобы её кормить. Они даже получили в Вашей столице, на севере Константинова града, собственные кварталы, где чувствуют себя хозяевами. Вам, конечно виднее, но вообще-то, это довольно позорно и унизительно, да и небезопасно, особенно в случае войны.

— Думай, что говоришь, рыцарь! — яростно сверкнул глазами Мануил, — Венецианцы мне помогают в войне с Рожером. Так же как помогали моему отцу и деду! Они платят пошлины в казну, как и пизанцы с генуэзцами.

— Прошу простить, Ваше Величество, но я говорю не от себя, а то, что услышал от Святого Януария. Венецианцы, конечно, вам помогают, но только ради себя. Для них выход из Адриатики, попавшей целиком в руки норманнов — как нож острый. Но при этом они всегда готовы повернуть оружие против вашей империи, если им что-то не понравится. Так было при вашем родителе, когда он попытался повысить пошлины на их купцов. Так будет и при вас, через двадцать четыре года, когда венецианцы настолько обнаглеют, что устроят в Константинополе резню с генуэзцами и пизанцами, спалив их кварталы. После чего откажутся платить компенсацию и штраф в вашу казну. А когда Ваше Величество выгонит их из империи, начнут войну, которую будут вести до конца вашего царствования. А дальше будет только хуже…

— Хватит намёков, рыцарь! — Мануил, отпив вина, вперил в меня мрачный взгляд. — Рассказывай подробно. И о магометанах в Азии, и об италийских торгашах с прочими латинянами, и о моей семье, и о том, что ждёт Империю. Но не вздумай солгать или умалчивать! В тюрьме Анемас есть умельцы — разговорят даже немого.

При упоминании об «умельцах», позвоночник слегка похолодел, вспомнились Баварец и подручные в Саарбрюккенском замке, думаю, у здешних палачей квалификация повыше. — Ваше Величество, под пытками, конечно, кто угодно признается в чём угодно. Но только когда тот, кто допрашивает, знает, что он хочет услышать. А того, что мне сообщил Святой Януарий, не знает никто, кроме меня. Я могу сказать что угодно, и никто не поймёт, правду ли я говорю или нет. Так что бесполезно грозить мне «умельцами» в Вашей тюрьме. Я и так расскажу всё что знаю о будущем Вашей империи. Но прошу набраться терпения, ибо печален будет мой рассказ.

После этого я начал выкладывать то, что знал об истории Византии в XII веке и в следующих столетиях. Вид у слушавших меня Мануила и Каматира был мрачнее тучи. Во время моего рассказа о преемниках императора Комнин не удержался от ругательств на нескольких языках, после рассказа о смене династии ругаться как сапожник начал и Каматир. Ну а когда я дошёл до Четвёртого Крестового похода, захвата и разграбления Константинополя и раздела империи Ромеев, Мануил не выдержал, швырнув в стену свой кубок, разлетевшийся сотнями стеклянных брызг!

— И ты, франк, не боишься рассказывать мне о том, что творили в Империи твои земляки?! — прорычал император, сжимая кулаки.

— Не боюсь, Ваше Величество, — я постарался взять в кулак всю волю, не отводя взгляд от разъярённого монарха. — Во-первых, это ещё не случилось, и вы можете сделать так, что и не случится. Во-вторых, это не мои земляки. Никто из Оверни в этом участвовать не будет, как и наш граф, и наш король. А за шампанцев, бургундцев, пикардийцев, нормандцев и фламандцев я не в ответе. Не говоря уж о том, что там и саксонцы с эльзасцами отметятся, и итальянцы. А в-третьих, все эти «крестоносцы» будут не более чем орудием в руках венецианцев. Но будь их, эти торгаши нашли бы кого-то ещё. Вашим преемникам надо было следить за портами и вообще за происходящим в Европе, за всеми этими воителями-путешественниками, и их венецианскими кредиторами. Они и поживятся больше всех. Венецианского дожа назовут «владыкой трёх восьмых Ромейской империи».

— Тр-рёх восьмых?! — проскрежетал нынешний владыка империи Ромеев и, схватив услужливо поданый Каматиром кубок, которым логофет дрома так и не воспользовался, но успел наполнить вином, осушил одним махом. — Что ж, мы посмотрим, сколько тысячных останется у этого «владыки» от его гнусного городишки в вонючей лагуне! Если останется…

На лице Мануила появилось такое зловещее выражение, что, будь я венецианцем, тут же начал бы готовиться к переезду куда-то подальше, в Шотландию там, или в Норвегию.

— А ведь можно не ждать почти четверть века, Ваше Величество. Венецианцы могут задраться с генуэзцами и пизанцами гораздо раньше. Сразу после того, как вы с союзниками завоюете Сицилийское королевство. Даже если война продлится те же три года, что и в том будущем, о котором говорил Святой Януарий, у вас будет ещё четыре года, чтобы разделаться с Венецией, до того как умрёт король Гёза и настанет черёд Венгрии. Тем более, что для этого вы сможете привлечь обиженных пизанцев и генуэзцев с анконцами и рагузинцами, которые будут рады уничтожить конкурентов, а также с будущим королём Фридрихом, который с удовольствием избавится от своих главных недоброжелателей и вдохновителей Лиги городов, которая будет направлена против него. Вы сможете поделить с ним венецианские владения: ему всё, что на континенте, вам — острова, которые можно заселить благонадёжными людьми, греками и славянами, устроив там базу вашего флота.

— Неглупо, неглупо, — немного успокоившийся император смотрел на меня с любопытством. — Ты, латинянин, советуешь, как уничтожить твоих братьев?

— Я рыцарь из Оверни, Ваше Величество, служу моему графу и Короне Франции. Торгаши, тем более чужеземные, мне не братья.

На самом деле, причина, конечно, не в этом, но Мануилу такие подробности знать незачем. Когда мы с Ольгой были в Италии, в Венеции нас обокрали в отеле, а когда мы стали возмущаться и требовать компенсацию — хозяева отеля нас просто выставили. Вызванная полиция и не подумала призвать их к порядку, словно так и надо. Хотя, узнали, что я вроде как их коллега. Было это после присоединения Крыма и отделения Донбасса от Укрорейха, так что у венецианских полицаев так и читалось на мордах: «Сатрап Кровавого Мордора». Ничего, Мануил и компания покажут их предкам Кровавый Мордор! Себя я бы, может, и простил, но эти уроды Ольгу выталкивали!

— Как бы нам не сменить понос на золотуху, — подал голос Каматир. — Что делать, если Генуя и Пиза, разделавшись с венецианцами, зарвутся так же, как они?

— Все эти итальянские торгаши между собой совсем не дружат, мягко говоря, сиятельный Каматир, — подняв кубок, я поприветствовал собеседника и, отхлебнув, продолжил. — Генуя и Пиза с начала следующего века будут воевать до самого его конца, когда генуэзцы полностью разобьют пизанцев, так что те уже не поднимутся, и отнимут у них все заморские фактории и все владения на Корсике и Сардинии. Почему это не может случиться раньше, после избавления от венецианцев? Причём можно устроить так, чтобы никто не мог победить, подкидывая помощь тем, кто будет проигрывать. А когда те и другие ослабят друг друга, можно будет натравить на них ту же Гаэту и Амальфи у которых с ними давние счёты, и которые их добьют. И тогда отменить те торговые привилегии что они получили в империи, и поделить с королём Фридрихом или его наследниками Сардинию с Корсикой, на которые у Вашего Величества есть права сюзерена, хоть итальянцы о них и не всоминают.

Мануил снова помрачнел.

— Хорошо, об этом ещё будет время подумать. Рассказывай дальше.

— Ещё одно, последнее сказанье, Ваше Величество. — начал я рассказ о последних двух с половиной веках существования Византии….

— …вот так закончилась история империи Ромеев, Ваше Величество, — подытожил я рассказ о взятии турками Трапезунда в 1461 году.

На Мануила было страшно смотреть. Лицо императора потемнело, глаза метали молнии. Правой рукой он сжал с хрустом раскрошившийся кубок, не обращая внимания на текущую из порезов кровь. Бледный Каматир бросился промывать раны императора, схватив протянутую мною фляжку со спиртом. Василевс, прошипев какое-то ругательство, выхватил целой рукой фляжку у Каматира, перевязавшего его шёлковым рушником, и хлопнул пару больших глотков, мгновенно покраснев, вытаращив глаза и закашлявшись. Зато смог взять себя в руки. Правда, языка это не касалось:

— …Твари! Какие твари!!! И те, и другие! Улыбались, кланялись, дары подносили! Ненавижу!!! Ничего, будет вам Константинополь!.. Будет вам мечеть в Софии и квадрига в Венеции! Кровью умоетесь! Иоанн, и ты, рыцарь — вы мои свидетели перед Господом! Я приношу страшную, кровавую клятву, что турок в Анатолии больше не будет! Ни одного кочевья, ни одной самой вшивой деревеньки не оставлю по эту сторону Тавра! А кто крестится — расселю по европейским фемам, раскидав по семье на деревню!

— Вот это правильно, Ваше Величество! Вот это то что надо, Ваше Величество! — поддержал я, прожевав что-то вроде козинака и запив вином из своего кубка, оставшегося на столике в одиночестве. — А то есть при Вашем дворе некий протостратор сельджукского происхождения, Алексей Аксухос, муж вашей племянницы, который будет не слишком удачно воевать в Италии, Киликии и Венгрии, а через двадцать лет будет ослеплён за участие в заговоре, и закончит жизнь в темнице. Среди прочего, ему предъявят фрески в его дворце, прославляющие победы иконийского султана Кылыч-Арслана, второго этого имени, сына нынешнего султана Месуда. Это когда Ваше Величество будет воевать с сельджуками! Сколь турка не корми, он смотрит в лес, в смысле, в свою Turetchinu. И папаша его, мегадоместик Иоанн, хоть и верно служил вашему родителю, не забыл, кто он родом, и связь с той стороной не порвал.

— Этой семье я обязан троном! — хмуро отрезал Мануил. — Но ты прав, нет у них ни уважения, ни истинной верности. Наказывать их не стану, но глаз не спущу! Опаснее твари есть! Ангелы, бездарные мрази! Так всё просрать! Я им устрою ангельский чин! Кантакузин, мерзавец! Платить туркам позволением грабить земли империи! За такое мало живьём в смоле сварить! Палеологи, подонки! Что ни делали, всё через задницу! Каталонская компания! Отдать империю на разграбление орде чужеземных проходимцев, да ещё по своей же дурости! Подождите, вы у меня вернётесь к истокам! В империи старьёвщиков[70] не хватает! Да что там чужие, свои не лучше. Кузен Андроник… Я же его любил как брата. Как ты сказал, буду ему всё прощать всю жизнь… Вот чего ему не хватало?

— Некоторые люди так устроены, Ваше Величество, что им сколько ни дай — всегда мало, — я постарался говорить максимально серьёзно. — Ваш кузен не один такой. Вспомнить хоть его братца Целеписа, который предал не только вас, перебежав к султану Месуду, но и христианскую веру, чтобы жениться на султанской дочери. А ещё зависть вместе с непомерным ЧСВ.

— Чем-чем? — не понял император.

— Чувством Собственного Величия, — пояснил я. — Вот чем он хуже вас, Ваше Величество? Тоже Комнин, тоже внук императора, да ещё его отец старший сын. Остроумный красавец, прекрасно образован, красноречив, с мечом тоже совсем неплох, нравится народу своими авантюрами, и вообще, замечательнее как личность. Ну, это он так считает. При этом его зависть к Вашему Величеству постепенно перерастёт в болезнь. Захватив власть и придя на вашу могилу, он будет глумиться над Вашим Величеством, и обещать отомстить вашей семье за свои обиды, реальные или мнимые, Бог весть. Причём не своими руками. Вашу вторую жену казнят по приговору вашего сына, несмотря на протесты первенца Андроника, Мануила, вашего крестника, которому сейчас два годика. Вашего сына задушат тетивой лука наёмники вашего кузена, и выбросят в море вместо похорон, а Андроник поместит в церкви картину, на которой в образе земледельца наступает ногами на вашего наследника. Правда, главного убийцу потом тоже зачем-то ослепит. Вашу дочь и зятя отравит какой-то евнух по его приказу. Кстати, не могу понять, как в христианском государстве можно терпеть такую мерзость, словно у магометан или язычников! Да даже Юлиан Отступник прогнал евнухов со всех должностей и велел им служить рабами. Это, конечно, ваше дело, но я бы это непотребство разогнал из дворца к демонам! Кучу денег сэкономите. Пользы от них никакой, кроме вреда, если не вспоминать Нарзеса. Но это было давно… Вернувшись к Андронику, Ваше Величество. Человек он всё же талантливый. Из вашей семьи, пожалуй, самый талантливый после вас. И сев на трон, сделал для вашей империи немало полезного, хотя позже сам всё и испортил. Недаром в первые годы его царствования народ узурпатора обожал. Наверное и вы по той же причине щадили его так так долго. Надеялись, что он станет опорой государства. Но ошиблись. Слишком уж много было у него тараканов в голове, и с годами их становилось всё больше.

Мануил покряхтел, но промолчал, а я продолжил:

— Впрочем, он не один такой. У дочери вашего брата, севастократора Исака, Ирины, и Андроника Дуки Каматира, родича сиятельного Каматира, через восемь лет родится сын Исак, который по матери будет зваться Комнин, как его отец назвался Дукой. Когда ему стукнет девятнадцать, Ваше Величество соизволит назначить его губернатором Тарса. Не стоило этого делать. Император, конечно, может назначить кого угодно и кем угодно, но родство с монархом далеко не всегда заменяет таланты, да и просто порядочность. Через пару лет этот Исак захочет повоевать с Киликией, будет разбит их царём и взят в плен, но сумеет так обаять своего победителя, что в Киликии «горемычного пленника» женят на армянской принцессе. Возможно, по этой причине в Константинополе не спешили его выкупать. После шести лет плена его передадут принцу Антиохии, который в следующем году его отпустит за обещание выкупа от императора Андроника, после просьбы его тётки по матери, Феодоры, иерусалимской королевы, и поручительства двух родичей и друзей в Константинополе. На деньги, собранные для выкупа, он наберёт наёмников и через год заявится на Кипр, присвоив себе титул деспота, обманет местных чиновников и захватит власть на острове. Поставит через год своего патриарха и заставит короновать его императором. Ваш кузен Андроник ответит казнью его друзей-поручителей и этим ограничится. Столичный узурпатор Исак Ангел пошлёт отбивать Кипр флот под командованием старца и слепца. Гений! Кипрский узурпатор станет союзником короля Сицилии, внука нынешнего короля Рожера, и сицилийский флот разобьёт флот Ангела. Самозванный император Кипра окажется жестоким тираном и грабителем, и переплюнет зверствами Андроника. К счастью, киприотам не очень долго придётся его терпеть. Через шесть лет мимо Кипра будет плыть в крестовый поход король Англии. Шторм пригонит судно, на котором будут королева Англии и сестра короля, к берегам Кипра. «Император» Исак решит их захватить в плен ради выкупа.

— Ой дурак! — Каматир закрыл лицо руками. — Мне стыдно что у меня будет такой родственник!

— Мне тоже, — с каменным лицом ответил Мануил. — Так чем же всё кончится?

— Для самозванного «императора» — ничем хорошим, Ваше Величество. Король Англии быстро завоюет Кипр и возьмёт узурпатора в плен. Исак, сдаваясь, возьмёт с короля рыцарское слово, что тот не заключит его в железо. Король слово сдержит, надев на него цепи из серебра. Потом увёзёт с собой в Святую Землю, а уезжая через полтора года восвояси, подарит рыцарям-госпитальерам. Через два года бывший император и им надоест, рыцари его отпустят, и он уедет к Иконийскому султану, просить войско, чтобы повоевать за константинолольский трон. Но ничего не добьётся, и через пару лет его прикажет отравить очередной узурпатор Ангел, брат предыдущего.

— Да, не везёт мне с родственниками, — печально заметил император. — Скажи, Иоанн, ты сильно огорчишься, если я расстрою будущую свадьбу моей племянницы Ирины с твоим родичем Андроником?

— Буду счастлив, Божественный, — очень серьёзно ответил Каматир.

На несколько минут в помещении повисло гнетущее молчание.

— Как мы дошли до такого? — нарушил тишину Мануил. — Неужели моё царствование основано на песке? Что же делать? Отчего всё так будет? Что скажешь, рыцарь? Говорил ли Святой Януарий что-то о том, как избежать этого позора?

Всё, клиент дозрел, можно впаривать то, что надо, и ковать железо, не отходя от кассы!

— Говорил, Ваше Величество. Слишком многие ваши предшественники, как и преемники, разоряли своё государство, вместо того чтобы обогащать его. Тот, кто тратит с убытков, а не с доходов, неизбежно разоряется. Вспомните времена варварского нашествия на Запад империи, и падения Рима. Жители империи по большей части и не сопротивлялись варварам, добровольно подчиняясь их вождям, ведь варвары и представления не имели о тех поборах, что драли с подданных имперские власти. То же самое повторилось в ваших балканских провинциях при Юстиниане и его наследниках, когда славяне и прочие варвары «без страха селились на земле империи, как бы на своей собственной», а подданные империи убегали к ним за лёгкой жизнью. И не только на Балканах так было. Можно прочесть у Прокопия из Кесарии об Италии, опустошённой сборщиками налогов и откупщиками, и ставшей лёгкой добычей для новых варваров, о разорённой Сирии и Африке, с заброшенными деревнями и обезлюдевшими городами, которые веком позже легко завоевали сарацины. Жители сами открывали им городские ворота, чтобы платить халифам меньше чем своим императорам. Конечно, их потомкам пришлось пожалеть о глупости своих предков, когда магометане стали устраивать резню и принуждать менять веру, но было поздно.

Я сделал скорбное выражение лица, что, по моей задумке, должно было усилить эффект от моих слов.

— Тогда нашлись умные императоры, которые поняли, что, обдирая шкуру, шерсти больше не получишь. Ваша империя усилилась и смогла вернуть часть потерянного. Но после Болгаробойцы властители снова начали разорять страну. И кончилось тем же. Сельджуки, победив при Манцикерте, за считанные годы захватили почти всю Анатолию. Как за четыре с половиной века до того, подданные империи им не сопротивлялись, говоря: «Лучше турок с саблей, чем откупщик с пером!». Да и когда ваши предшественники, Ваше Величество, стали отбивать малоазиатские земли, тамошние христиане встретили власть империи без восторга, предпочитая магометанскую. Мало людоедских налогов, так ещё сборщики дерут себе даже больше чем собирают в казну. Откупщики отдают в казну безант, с народа берут десять. Ну и какое хозяйство всё это выдержит? Ещё и землю раздают знати. Крестьяне платят уже не императору, а динатам[71], и служат вельможам а не государству. А результат? Пустая казна и армия без людей.

— Странно всё это слышать от рыцаря, — усмехнулся Мануил. — Разве твой король и королева не пожаловали тебе феоды? Как и кайзер, и король Венгрии?

— Пожаловали, — вопрос императора меня не смутил, на форумных срачах были дискуссии и поострее. — Но у меня земли немного, и я понимаю, что не смогу её защитить от сильных врагов, таких, как тот граф, с которым я дрался в Венгрии, без поддержки моего короля. А знатный и богатый вельможа вроде того же герцога Фридриха Швабского — сможет. Ну, по крайне, он в этом уверен, и чем богаче и сильнее, тем больше уверен. Хотя против по-настоящему сильного врага, вроде какого-то сарацинского султана, или, уж простите, Вашего Величества, и герцогу не устоять. Но он в это не верит. Таким как я нужна власть короля, а таким как герцог, или эти ваши Ангелы, или Палеологи с Кантакузинами, не очень-то и нужна, особенно если они ничего с неё не имеют. Или, тем более, должны чем-то для неё жертвовать. Чем больше у таких земель и доходов, а значит и воинов, которые служат только им, а не государю, тем больше у них соблазна зажить независимыми царьками в своих владениях. В вашей Варяжской гвардии служат потомки Англов, бежавших с их острова восемь десятилетий назад, после завоевания Англии нормандским герцогом Гийомом Бастардом. Английские лорды тогда не пришли к своему королю Гарольду, встретить завоевателей, решив по тупости, что им в их владениях ничего не грозит. И их король был разбит и погиб, а Гийом Нормандский, сев на его трон, и укрепившись на нём, изгнал самоуверенных лордов из Англии, отобрав их земли. Львиную долю забрал себе, а прочее поделил между своими баронами из Нормандии. Так что если и жаловать землю, то лучше небольшими кусками десятку или сотне воинов, получив отряд, который придёт, когда позовёт государь, чем отдать всё одному зажравшемуся вельможе, который будет раздумывать: идти ли ему, и если идти, то что за это потребовать?

— Не думай, что я этого не знаю, — помрачнел император. — Но как быть без налогов? Для защиты империи нужны войска, флот и крепости, а их не может быть без денег. И денег нужно много. А откуда взять деньги, если не от налогов? Что до земель, то если их не давать, а тем более отбирать, знать меня свергнет. И воинов в армию не даст, как с Андроником случится. Но мой отец с дедом не просто раздавали земли, а жаловали пронии, вроде ваших ленов и феодов, за которые прониары обязаны служить. И я так же делаю. А воины, про которых ты говорил, в империи были. Они назывались стратиотами и несли службу вместо уплаты налогов со своих земель, но при прежних императорах, ещё до моего деда, их разорили войны.

На слова Мануила я пожал плечами:

— Во Франции, да и других христианских государствах, вассалы тоже обязаны служить за свои лены. Но далеко не всегда они это делают, и заставить их можно только силой. И чем больше лен у вассала, тем чаще это бывает, и тем труднее его заставить. Да и служить за свой лен вассал обязан лишь сорок дней в году. А на сорок первый вправе наплевать на своего сюзерена и отправиться домой либо ещё куда, или сюзерен должен платить за службу. Ваши прониары через несколько поколений привыкнут считать пожалованные им пронии своей исконной собственностью, и перестанут понимать, почему они должны служить, ничего за это не получая. Особенно если пронии и прочие подобные владения будут большие, и их хозяева сами смогут жаловать вассалам землю за службу, собирая свои армии, с которыми смогут сопротивляться своему государю. А с вашими стратиотами не надо было экономить по дурному. Чётко определить, с какого участка такой воин сможет снарядиться в поход без вреда для хозяйства, не допускать их дробления и перехода к посторонним людям, службу нести посменно, чтоб было время на хозяйство. Ну и снабжать за счёт казны оружием, доспехами, упряжью, животными — в долг, с расплатой из военной добычи.

— Так что же делать? — владыка ромеев плеснул вина в поднесённую Каматиром пиалушку из китайского фарфора с цветным рисунком. — Ты дал неплохие советы по делам с моими соседями. Может быть, святой Януарий подсказал, как исправить дела внутри империи?

— Советы есть, Ваше Величество. А вот насколько они придутся ко двору… Вашего кузена Андроника народ встречал как мессию, потому что он положил конец налоговому грабежу. Даже его враги напишут что «сборщики налогов от одного имени Андроника разбегались, как от волшебного заклинания», что при нём «подданные, отдав кесарю кесарево, были в безопасности, так как руки сановных грабителей были связаны императором», что он назначил в провинции преторов для разбора судебных дел и надзора за чиновниками, положив им большое жалованье, отменив обычай когда чиновники кормились за счёт местного населения, что всего за три года его царствования «население во многих местностях увеличилось», что увеличилась торговля и выросли доходы казны, хотя налоги были снижены, что «жалобщикам он был всегда доступен», что Андроник говорил: «Нет таких злоупотреблений, которые император не может исправить, если действительно захочет», и он же писал наместникам в провинциях: «То, что вы притесняет и обираете подданных, это и Богу неугодно, и мне нестерпимо». И говорил вельможам: «Или не обижайте людей, или не живите». И он действительно казнил казнокрадов, вымогателей и лихоимцев из чиновников, без всякой жалости.

— Он плохо закончил, — заметил Мануил, — ты сам рассказывал.

— Да, но отношение народа к нему изменилось только под конец, когда он явно повредился головой, расплодил доносчиков и стал казнить кого попало, по малейшему подозрению, а ещё потому, что он проигрывал войну с норманнами, поручив её вести неподходящим людям. Он думал, что всего можно добиться жестокостью.

— А ты чем предлагаешь добиваться? — император бросил на меня скептический взгляд.

— Страх необходим, Ваше Величество, иначе люди перестанут быть людьми. Я таких встречал. Но важнее свой интерес и возможность самому устраивать свои дела. Рим и при Республике, и при Цезарях был велик, пока Империя опиралась на самоуправление муниципиев, и пришёл в упадок, конда муниципии разорили налогами, сдирая шкуру с лучших людей на местах, так что никому уже не хотелось брать управление в свои руки. И пришли варварские вожди, которые плевали на законы империи и ничего не платили в казну. Жадные правители остались без денег и без подданных, а затем и без власти. Умные государи следуют примеру Рима времён расцвета. Король Людовик VI, отец нашего нынешнего государя, стал давать городам грамоты о вольностях, и король Людовик VII это продолжил. За эти грамоты и вольности города готовы платить изрядные деньги. Вольные комуны сами управляют своими делами, судятся своим судом, сами содержат чиновников, сами собирают налоги и расплачиваются с королевской казной. Они же за свой счёт собирают ополчение и наёмные отряды, защищая себя от врагов и помогая своему сюзерену на войне. Такие же вольности покупают у своего короля английские города. Некоторые из них купили очень задорого хартии, запрещающие даже шерифу вмешиваться в городские дела. На Пиренейском полуострове города покупают у своих государей аналогичные грамоты-фуэрос. Так же и в Германии с имперскими и вольными городами.

— Кто мешает Вашему Величеству предложить городам Вашей Империи покупать такие же грамоты с вольностями? Купцы и ремесленники охотно скинутся, чтобы избавиться от произвола и вымогательства чиновников. К тому же, города сами будут защищать себя, и поддерживать порядок в округе, избавляя Вашу казну от расходов. А в Италии и деревни выкупают вольности у своих сеньоров, и создают свои комуны и их союзы. Возможно и у ваших paysans появится желание купить хартию. Для прекращения произвола и вымогательств чиновников на местах, надо отобрать у них право судить, так же, как и у вельмож. В Англии уже пару веков судят присяжные, выбираемые для каждого сословия, в Германии шеффены, в Сицилийском королевстве boni homini[72]. Если и у вас так будет, меньше станет жалоб на продажных и несправедливых судей. Да и жалобы на тех же латинских купцов исчезнут, когда горожане сами будут решать, кому, где, и чем торговать, и какие пошлины за это платить.

— А как же грамоты, мои, и моих предшественников, данные латинским купцам, с правом льготной торговли? Слово каких-то городских простолюдинов дороже императорского?

— Ничуть, Ваше Величество. Вы им что обещали? Льготную торговлю в империи? Так империя — это не только города. Если этим чужеземным купцам хочется торговать на льготных условиях, пусть торгуют на обочине дороги, никто им не мешает. А если им удобнее торговать в городе, пусть подчиняются его правилам, изложенным в городской хартии. Это тоже императорское слово. Ваш кузен Андроник, помирится с венецианцами, освободив захваченных в Ваше царствование, и обещав компенсировать разграбленное имущество. Девять десятых процента в год! Полной расплаты эти торгаши дождались бы только в конце следующего века. При этом никаких привилегий, полученных от Вашего Величества и ваших предшественников, он венецианцам не вернёт, и они утрутся. Вообще, позволять иноземцам разорять собственным подданных, разрешая чужим торговать выгоднее чем своим — верный путь к банкротству. Чем больше процветает своих ремесленников и купцов, тем больше налогов в казне. А чужеземных купцов никогда не будет так же много как своих налогоплательщиков, и от них никогда не получить столько же сколько от своих, особенно если и налоги они будут платить льготные. Да и не денутся они никуда. Слишком уж удачно расположена ваша империя, здесь сходятся торговые пути с половины мира. Нигде больше нет такой выгодной торговли. Между прочим, всем купцам, и вашим, и иноземным, очень понравится, что ваш кузен отменит «береговое право» и прикажет вешать грабителей любого звания на мачтах ограбленных кораблей. Так что и заплатив больше здешних, иноземцы внакладе не останутся. Покровительственные пошлины, так это называется. Кстати, довольно глупо давать чужеземцам в своей стране такие права, каких не имеют свои подданные. Это не только разорительно для народа и казны, но и вызывает недовольство л людей считающих себя оскорблёнными. Вашего кузена Андроника горожане принимали с радостью, потому что он принёс им освобождение от засилья латинян.

— Удивительно слышать такое от латинянина, не находишь, Иоанн? — поинтересовался Мануил у Каматира.

— Я здесь проездом, Ваше Величество, меня со здешними латинянами ничего не связывает.

— Предлагаешь устроить такую же резню в Константинополе, как Андроник? Сам же рассказал, убитых чуть ли не полсотни тысяч, ещё несколько тысяч продали в рабство персам.

— Это ваш кузен конечно перегнул, Ваше Величество. Но потому и не надо доводить народ до озверения. Никому не понравится, когда чужаки у тебя дома тебя же обирают, оттесняют на обочину, да ещё и смотрят как на ничтожество. И реакция последнего лавочника тут не отличается от реакции вельможи. Взять тех же воинов-латинян, нанявшихся на службу, Вашему Величеству. Зачем они в столице? Их же наняли защищать империю от врагов? Ну так и отправить их в пограничные крепости, там они никого раздражать не будут. Хотя, с наёмниками связываться вообще опасно. Вспомните, как при Манцикерте наёмники-латиняне предали императора Диогена. Если уж нельзя обойтись без наёмников, лучше нанимать единоверцев — русов или аланов. Первые давно служат в Вашей гвардии, и отторжения у Ваших подданных не вызывают, хоть и «варвары». А если непременно хочется набрать гвардию наёмников с Запада, так есть ирландцы из Гибернии, валлийские лучники из Камбрии, воинственные скотты из Шотландии, альпийские горцы из земель между Швабией, графством Бургундским, Савойей, Ломбардией и Тиролем. Ребята они простые, непритязательные, верные, и подраться не дураки.

— Армия империи уже больше полувека состоит по большей части из динатов и прониаров с их дружинами. — заметил логофет дрома, — Для противовеса им и нужны наёмники.

— Есть способы получше, сиятельный Каматир. Нынешний граф Анжу, и претендент на английский трон, Генрих Плантагенет, став королём Англии, предложит всем вассалам короны, по желанию, вместо участия в войне платить налог — «щитовые деньги». На них он будет нанимать отряды рыцарей и стрелков, которые будут ему служить где укажет король и сколько укажет. Так намного надёжнее. В той же Англии ещё Вильгельм Завоеватель обязал всех дворян, от кого бы они не держали землю, приносить оммаж короне. В общем, или служи, или плати. У Церкви обширные владения, и по закону их нельзя ни делить, ни отчуждать, но можно обязать монахов содержать отряды, которые в военное время пополнят армию, а в мирное будут охранять дороги и селения, уничтожая разбойников Города, имеющие хартии вольностей, как вассалы короны, тоже могут присылать своё ополчение, или вносить известную сумму. Этих денег и на флот хватит. Кстати, по нему тоже есть вопросы. Ваши дромоны с огнемётами хороши, но у вас почему-то забыли «ворона»[73], с которым Рим завоевал господство на море.

— Для этого нужны панцирные пехотинцы, а их очень мало и на корабли особо они не идут, — покачал головой Мануил. — Все боятся утонуть.

— Теперь этого можно не бояться, Ваше Величество. Вся наша армия уже обзавелась спасательными пробковыми поясами и жилетами святого Николая. В них и в полном рыцарском вооружении не утонешь.

— Слышал о таких, Иоанн докладывал, — кивнул император. — Надо будет попробовать. Но вернёмся к армии и к средствам на неё.

— Похожее на Англию есть и в Сицилийском королевстве, там тоже все рыцари приносят оммаж королю, и эта присяга выше, чем оммаж баронам или церкви. Большинство держат от него землю, часто сдавая в аренду свободным поселянам и получая чистый доход, вместо забот о хозяйстве, так что могут всё время посвящать службе. Король Рожер, хоть вы его и не любите, Ваше Величество, всё же великий правитель. Он лишил силы свою знать, запретив им жаловать лены вассалам и отчуждать их без королевского позволения, приравнял к измене собирание вооружённой толпы, неисполнение королевских приказов. Так что его бароны не могут создавать свои армии, и взбунтоваться им трудно. Потому и власть короля Сицилии сильнее чем у любого христианского государя. Семь лет назад, в Арриано, он утвердил Ассизы[74] с законами своего государства. Интересное чтение, рекомендую. — в той жизни Алессандро давал читать отрывки из этого труда, уже здесь появилось подозрение: А не попаданец ли Рожер? Уж больно всё опережает эти времена, словно взято из эпохи Ришелье и Людовика Солнца — «Государство это я».

— Если я заведу такие порядки, знать меня убьёт, — серьёзно отозвался император. — Или мне придётся их всех перебить, как попытается Андроник. Хотя, и у него не вышло, да и оставлять империю беззащитной не хочется. Не хочу, чтобы что-то похожее на падение Фессалоники случилось при мне.

— Есть более человечные способы, Ваше Величество. Вы можете издать закон, о том, что землевладения людей благородного звания наследуются поровну всеми сыновьями и дочерями, включая и признанных бастардов. Одно дело — большая латифундия размером с наше графство, и совсем другое — полдюжины или десяток, если не больше, кусков этой латифундии у разных хозяев. Все младшие сыновья и бастарды, которым сейчас не светит наследство, все дочери и их мужья, которым приходится довольствоваться приданым, будут в восторге прославлять доброго императора. Внутри знатных семейств начнётся такая грызня, что они ничего не могут возразить Вашему Величеству. А ведь у этих сыновей и дочерей тоже будут наследники, а у тех свои — так что их владения раздробятся до такой степени, что ни о каком сопротивлении императорской власти нельзя будет и мечтать. Кроме того, даже жалуя землю знати, можно не жаловать её одним большим куском, а разбрасывать небольшими кусочками по разным провинциям, как делал в Англии Вильгельм Завоеватель, распределя владения своих баронов по десятку-другому графств. На таких лоскутах трудно поднять мятеж.

— Остроумно. Но как они будут снаряжаться на службу с этих раздробившихся земель?

— Могут снарядить кого-то вскладчину, как у нас, во Франции, делали землевладельцы со времён Карла Мартелла. Или могут просто платить в вашу казну «щитовые деньги» и сидеть дома. А могут наняться в императорские войска на казённый кошт, если склонность к службе есть. И пусть делают карьеру сами, а не благодаря богатству и могуществу своего рода.

— Что скажешь, Иоанн? — поинтересовался император.

— Это просто здорово, Божественный! — заявил Каматир. — Правда, есть одно затруднение. Ещё в языческом Риме войска, служившие за деньги, охотно участвовали в мятежах своих полководцев. Да и в христианские времена мало что изменилось. Со времён Исаврийской династии и до царствования Василевса Алексея в фемах не прекращались мятежи стратигов. Как бы снова не вляпаться в то же болото.

— Что скажешь, рыцарь? — повернулся ко мне Мануил.

— Эта проблема решается просто, Ваше Величество. Святой Януарий открыл мне, что через два с лишним века в Китае будет мудрый император, который разделит власть в провинциях. Управлением гражданскими делами, сбором налогов и прочим в том же духе, занимается один человек, военными делами — другой, судебными — третий. На эти должности император будет назначать людей, которые враждовали, не могли сговориться и следили друг за другом. Даже сыновья и внуки императора не получат всю власть в своих уделах, только что-то одно из трёх. И пока потомки этого императора не откажутся от мудрых законов своего предка, эта династия будет крепко держать власть — почти три века. Кроме того, для присмотра за этими провинциальными правителями, можно создать в провинциях собрания из выборных от городов, землевладельцев в приходах, духовенства, которые будут проверять расходы и доходы, и избирать комиссии которые будут участвовать в сборе налогов. Такие провинциальные собрания появятся у нас во Франции и некоторых германских землях, века через три…

— Интересно, очень интересно, — протянул Мануил. — И почему это никому раньше не пришли в голову такие мысли? Всё это и правда может изменить империю. Вот только где взять столько верных и умных людей?

— Они под руками у Вашего Величества. Сколько в империи сирот, до которых никому нет дела? Их можно собрать в Константинополе и устроить для них приюты. Разместить их можно в Большом дворце. Он всё равно оставлен, императорский двор туда уже не вернётся. Дворец будет только ветшать, а потом разрушаться. А так принесёт пользу, дав крышу императорским учебным заведениям и приютам. Один, для мальчиков, назвать именем Святого Константина, другой, для девочек, именем Святой Ирины.

— Девочек? — удивился император.

— Ну да, Ваше величество, — кивнул я. — Воспитанники приюта не всегда будут детьми. Им понадобится создать семью. А девочек можно учить не только домоводству, но и разным ремёслам, вроде вышивания и живописи, а также лекарскому делу, травничеству, акушерству. Этот приют смогут курировать Императрица и принцессы. Больших затрат всё это не потребует, а когда дети подрастут, можно учить их тому, к чему душа лежит и способности есть. Кого в ремесленное училище — потом пойдут в императорские мастерские или откроют своё дело и будут платить налоги. Кого — в военную или морскую школу, после обучения можно будет получить грамотных и верных командиров для армии и флота, а не назначенных за высокий род, толстый кошелёк или просто за то, что нравится. У кого тяга к наукам и искусствам — пойдут в университет. Ну а у кого талантов не окажется, тех можно поселить на пустующих землях, например, отвоёванных у магометан в Анатолии. Туда же можно поселить переселенцев из малоземельных местностей на Западе. А ещё можно запретить вывоз рабов из Чёрного моря черед Босфор и Дарданеллы. Придётся торговцам свой «живой товар», купленный у кочевников и горцев на Кавказе, сбывать в Константинополе по дешёвке. Казна империи сможет их выкупать и тоже селить на отвоёванных землях — пусть отрабатывают свою свободу. Это будет богоугодный поступок. Ведь продавать единоверцев как скотину, особенно врагам Христа — грех и мерзость перед Господом! Не за это ли, в частности, Бог покарает Константинополь через пятьдесят семь лет? А чтоб удержать население в тех местах, и привлечь местных христиан, заставив отвернуться от сельджукских правителей, можно ввести льготы для всех христианских жителей этих земель. Ваше царствование длится уже четыре с половиной года — на этот срок можно отменить налоги для новых поселенцев. Сельджуки хозяйничали в Анатолии семь с половиной десятилетий. Ровно настолько можно наполовину скостить налог для христиан в тех местах.

— Казна разорится, — возразил император.

— Не разорится, Ваше Величество, а наполнится. Как наполнится при вашем кузене. Беря помалу во многих местах, можно взять больше, чем содрав много в одном. Чем ниже налоги — тем больше расцветают торговля, ремёсла, земледелие. Множество плательщиков компенсирует малый размер налогов.

— Поглядим, попробуем, — покачал головой Мануил. — Только вот что, рыцарь… Ты сказал мне, сколько проживёт моя жена, сколько — младшая дочь. Но ты не сказал, сколько проживу я.

Я посмотрел в глаза императора.

— Ваше Величество, вы правда хотите это узнать? Я бы такого для себя не хотел.

— Мне это тоже нужно не для удовольствия. Но я хочу! — Мануил смотрел твёрдо.

— Как пожелаете. — я вздохнул и опустил взгляд. — Сентябрь 1180 года от Рождества Христова.

Несоклкьо секунд прошли в молчании, слышщно было, как жужжит муха, летая над сладкими угощеньями.

— Спасибо, рыцарь, — наконец вымолвил владыка Ромеев.

Держался он хорошо, тем самым вызвав у меня уважение.

— Я тоже хочу узнать! — не утерпел Каматир.

— Вы переживёте своего императора, Сиятельный. Но ненадолго. Регентша и её любовник-протосеваст сразу понизят вас до эпарха, а когда через год вы присоединитесь к заговору принцессы Марии и кесаря Райнеро, бросят в темницу. А узурпатор Андроник, заняв столицу, прикажет казнить вас, как врага юного императора Алексея II.

После моих слов Каматир слегка побледнел, но удержал себя в руках. Тем временем Мануил встал с кресла, Каматир и я поспешили сделать то же самое.

— Что ж, Симон де Лонэ, я доволен тобой. Разговор наш приятным не назовёшь, но пользу от него я вижу большую. За предупреждения о врагах и друзьях, за рассказ о том, что ждёт нас и окружающий мир будущем, и за твои советы ты достоин награды. Пронию жаловать не стану, для тебя это станет обузой, ты ведь в Империи не останешься, да и завистников будет поменьше.

— Спасибо, Ваше Величество! Впервые встречаю такого понимающего государя! — я не удержался от радостной реплики, и только потом сообразил, что прервал монарха! Как бы оскорбление Величия не схлопотать!

К счастью, все обошлось. Мануил и Каматир, переглянувшись, расхохотались.

— Каков, а, Иоанн? Радоваться, что не получил пронию! Расскажи кому из наших — не поверят! — и отсмеявшись, император снова обратился ко мне. — За всё, по совокупности, я жалую тебе пятнадцать литр золота[75].

Так, если я правильно помню рассказ Вима, это будет почти пять кило золота. Четыре килограмма и девятьсот двенадцать грамм, без одной четверти. А если на монеты, то 1080 безантов. Очень недурно за одну ночь разговоров. Упомянутый в разговоре с Мануилом остров Кипр Ричард Львиное Сердце, отжав у узурпатора Исака, продаст тамплиерам за двадцать тысяч.

— Кроме того, — продолжал император, — надеюсь, ты и впредь не будешь от нас скрывать, если узнаешь от Святого Януария что-то, касающееся империи.

— Не сомневайтесь, Ваше Величество, — я поклонился. — Как только — так сразу, какие бы растояния и преграды не пролегалим между нами.

— Вот и отлично! — удовлетворённо кивнул Мануил, потирая ладони. — Твоя жизнь мне дорога, рыцарь. Тебя ждёт война, а так как я теперь союзник твоего короля и кайзера Конрада, то решил послать с тобой моих гвардейцев, которые будут охранять тебя в бою. Ты их знаешь, это банда, которой командует комес Глеб Велемирис. Хм, странные всё же имена у этих славянских варваров… Чтобы ты мог ему приказывать, я даю тебе чин тагматарха. Вот грамота.

Император протянул мне кусок пергамента, исписанный красными чернилами, с золотой печатью на шёлковом шнурке, который я с поклоном принял.

— Покажешь комесу и его офицерам, но вообще, старайся её не демонстрировать без лишней необходимости. Кроме того, для экстренных случаев, я жалую тебе сан магистра. Он конечно значит теперь не так много, как раньше, но любой имперский чиновник в провинции всё же примет тебя с уважением и не отмахнётся без очень веских причин. В грамоте на имя Магистра де Лонэ, сказано, что ты имеешь право моим именем требовать помощь от местных военных и гражданских властей в Азии, в разумных пределах, конечно. А чтобы у них не было сомнений, что ты говоришь от моего имени, держи этот перстень. Его и грамоту тоже не показывай без нужды.

Мануил протянул мне вторую грамоту, подобную первой, только печать побольше, да чернила золотые, и снятый с пальца массивный золотой перстень с алмазом и императорской монограммой, выложенной рубинами, сапфирами и изумрудами. Опустившись на левое колено, я принял императорские подарки. А ничего так стеклорез! Вот я и в чинах вырос. Глеба обошёл, и с Эвраром де Баром сравнялся. Я же теперь тоже магистр, хе-хк… Правда, без Ордена. Может, свой основать, сразу приняв в него ребят? А если серьёзно, то немного неудобно перед Велемирычем и магистром Тамплиеров. Они годами воюют, а я за одну ночь взлетел… Так что прав Мануил, грамоты и императорский перстенёк лучше не светить без крайней необходимости.

— Теперь ступай! — Мануил снова опустился в кресло. — Думаю, излишне напоминать, что о сказанном здесь, кроме нас троих, никто не должен узнать.

— Ваше Величество, — я тоже поднялся на ноги. — Я никому не скажу ни слова даже на исповеди. Но я не могу поручиться за стены ваших покоев.

— За них не бойся, в этих стенах ушей нет, — император усмехнулся и, когда я шагнул к выходу, остановил меня вопросом:

— А скажи мне, рыцарь, почему ты решил предупредить нас о грозящих опасностях, и подсказать, как из них выбраться?

— У вашей империи есть заслуги перед Верой Христовой. Если бы вместо Империума были разрозненные враждующие государства и племена, разделённые войнами, границами, языками, Апостолы и Отцы Церкви не смогли бы так быстро научить столько стран учению Христа. Сравните, насколько медленнее и тяжелее христианство укоренялось в странах, не входивших в Империю. А ещё, без союза с вашей Империей воинство Христа не добьётся победы, равно как и наоборот. Кроме того, империя ромеев сохранила мудрость древних времён. Без этого в Европе сейчас царила бы тьма дикости. И наконец, от падения вашей Империи христианскому миру будет только хуже. Поэтому вам дали шанс. А насколько вы будете его достойны — зависит только от вас.

Поклонившись, я вышел из покоев и, сопровождаемый взглядами гвардейцев у дверей, слуг, подпиравших стены, и примикирия Никифора, сидевшего в кресле, побрёл к своим покоям. Добравшись, я успокоил ждавших меня ребят, после чего, запершись в своей комнате, разделся и завалился на кровать. Спать хотелось зверски, но у меня ещё хватило сил проанализировать случившееся.

Итоги рандеву с императором неоднозначные. С одной стороны, вроде как сделал карьеру в Византии и поднял недурную сумму в золоте. А с другой… «Он слишком много знал». Одна надежда — Мануил правитель умный, и не станет резать курицу, несущую золотые яйца инсайда. Собственно, прикомандированная банда Глеба и императорские грамоты с колечком тоже неявно намекают, что Мануил предпочитает видеть меня живым. Хочется в это верить. С этой мыслью я окончательно провалился в сон.

Константинополь, Влахернский дворец. 26 октября 1147 года. Перед рассветом.

Когда за французским рыцарем закрылись двери, император махнул рукой логофету дрома на соседнее кресло:

— Садись, Иоанн. Выпьем за Святого Януария и его предупреждения.

— Святого ли? — спросил Каматир, присаживаясь и разливая вино.

— Разве могут быть сомнения? — Мануил поднял брови. — Надеюсь, ты не думаешь, что деревенский парень может иметь такие знания, которые он показал, и так рассуждать о государственных делах? Да ещё придумать все эти «подзорные трубы», «микроскопы», жилеты и пояса святого Николая, самогонные аппараты для изготовления спиритуса, и прочее, о чём докладывали наши люди в армии крестоносцев.

— Нет, я так не думаю, Божественный, — ответил Каматир, отпив вино следом за монархом. — Но эти откровения могут быть и от кого-то снизу…

— Это вряд ли, — император захрустел сладким плодом рожкового дерева. — Ты сам докладывал, что он бывает на молебнах, исповедуется, причащается. Хотя дерзок он конечно, дерзок… Другой уже загремел бы в Анемас за оскорбление Величия. Но не в этом дело. Не думаю, что общавшиеся с ним Сугерий, Примас Франции, Бернар из Клерво, да и кардиналы, сопровождающие крестоносцев, не раскусили бы козни Дьявола. Они хоть и латиняне, но в таких делах хорошо разбираются. К тому же, все богословы сходятся на том, что враг рода человеческого не может знать будущее, и способен только на смутные догадки. Нет, слова этого рыцаря — явно предупреждение свыше. Очень ценное и своевременное предупреждение, надо сказать. Теперь мы точно знаем, кто из наших врагов насколько опасен, какие у них есть уязвимые места, и когда будет удобный момент чтобы нанести им смертельные удары. И если зная это, мы не сможем разделаться с ними поодиночке, используя против друг друга, с каждым в свой час — фоллис[76] нам цена. И мне как императору, и тебе как моему самому доверенному помощнику.

— Великая честь, Божественный, — Каматир склонил голову. — Я сделаю всё, на что способен, и постараюсь сделать сверх того.

— После того, что мы узнали, я могу тебе доверять, Иоанн, — усмехнулся Мануил. — Теперь тебе известно, что без меня и ты недолго проживёшь. Кстати, всё, что здесь услышал, подробно запиши. Только имена замени условными обозначениями, потом скажу какими.

— Запишу, Божественный. Хотя, у меня прекрасная память, я ничего не забываю.

— И всё равно запиши. Мало ли, вдруг что-то забудем. Это ведь планы на десятилетия.

— К счастью, Господь дал нам немало времени, Божественный.

— Будем молиться, чтобы его хватило на избавление империи от внешних угроз, и на то, чтобы изменить государство изнутри. Страшно подумать, сколько всего придётся сделать, и сколько будет недовольных!

— Довольных добрым Василевсом, заботящимся о подданных, полагаю, будет всё же больше.

Логофет дрома обменялся улыбками с владыкой Ромеев.

— Да уж! — потянулся довольный, как объевшийся сметаны кот, Мануил, хрустнув суставами. — Начну торговлю вольностями. Похоже, это ходовой товар. Слишком задирать цену для моих добрых подданных не буду, но и своего не упущу. В конце концов, избавление от такого зла как сборщики налогов, откупщики и судейские, не может быть дешёвым. Да и денег в казне на все дела понадобится много. Кстати, раздобудь-ка мне эти «Аррианские Ассизы» Рожера, о которых говорил де Лонэ. Интересно будет почитать, что этот грабитель там напридумывал.

— Непременно раздобуду, Божественный. Есть в королевском архиве в Палермо один человек. Дерьмо, вообще-то, но почерк как у художника! Копиями приторговывает…

— Ну и отлично. Глядишь, и правда полезное вычитаю… Прониаров и динатов тоже облагодетельствую. А то как-то несправедливо что наследство только одному! Не по-христиански! Надо всем поровну!

Император и логофет дрома переглянувшись, рассмеялись.

— Ты-то чего хохочешь? — успокоившись, спросил Мануил, — Это же коснётся и твоей родни, и тебя.

— Если родня окажется настолько глупой что не сумеет обеспечить каждого из своих наследников достойным состоянием, то мне её не будет жаль, Божественный. А у меня пока только одна дочка, ей и её будущему мужу хватит.

— Счастливчик! — вздохнул император. — А мне первую дочку ждать ещё четыре с половиной года. Про сына даже вспоминать не желаю — чтобы не оскорблять Святого Януария богохульствами.

— Я так понимаю, брака с Марией Антиохийской не будет? — кротко поинтересовался Каматир.

— Правильно понимаешь! — Мануил отхлебнул вина и снова захрустел сладким рожком. — Дура и шлюха на троне — многовато для одной империи. Что-то одно — ещё куда ни шло, но не всё сразу. Да ещё вместо наследника родит настоящее ничтожество! Кстати, ты на досуге подумай, за кого из наших врагов можно пристроить эту девку, когда подрастёт? Этот франк сказал, что она вырастет редкой красоткой, если подкинуть ещё золота — должен клюнуть кто угодно.

— Непременно подумаю, Божественный. Кстати, а что будет с её матушкой Констанцией, когда она овдовеет через пару лет?

— Чего точно не будет, так этого бургундского бродяги, как его, Шатильона… Мы спасём бедную Констанцию от этого разбойника и охотника за богатыми вдовушками. А Констанции и наследнице Трансиордании, Стефании, найдём приличных мужей в империи, из рода Комнинов. В конце концов, по отношению к принцессе Антиохии это мой долг как сюзерена, да и Трансиорданию можно вернуть под руку империи, раз уж иерусалимскому королю и его баронам до неё дела нет. Тем более что моя племянница станет там королевой.

— Я всё понял Божественный, — кивнул Каматир. — Дочка графа Триполи тоже идёт лесом ливанского кедра?

— А другого ничего не остаётся. Уж не знаю, что там случится — любовник, болезнь, сглаз — но сватовства к ней теперь не будет. Ссориться с её братцем я не хочу. Наследников у него не предвидится, а девке можно прислать в мужья кого-то из моей родни, раз вытащить её из Триполи не получится. Будущий граф Триполи в вассалах империи, не помешает. Да и вообще, все эти дела с невестами не горят. У меня жена жива и здорова, и должна ещё двух дочерей родить.

— Да, время есть, Божественный, двенадцать лет ещё…

— Да, двенадцать, — император, пригорюнившись, вертел в руке очередной рожок. — Бедная Берта. Её, наверное, смерть младшей дочери подкосила. Может быть, если Анна выживет благодаря травам и прочим снадобьям, и жена проживёт дольше?

— Кто знает, на всё воля Всевышнего. Но о наследниках в любом случае надо думать заранее. И об их будущей матери. У короля Франции есть дочь, Мария. Через двенадцать лет ей будет четырнадцать. Этот франк сказал, что сыновья у неё будут. Быть может…

— Нет, Иоанн, нет! Не хочу рисковать с императрицей-латинянкой, не стоит оно того. Если уж Берте с её ангельским характером многие не могут простить латинское происхождение… Придётся искать среди единоверцев. У грузин, армян, алан, русов… Надеюсь, наследники будут получше, чем от этой идиотки из Антиохии. А если нет, то и правда последую совету этого Симона де Лонэ, и оставлю трон принцу Беле, женив на старшей дочери. Надо только вытребовать его у Гёзы малолетним, и воспитать по-своему. Скажем, как цену невмешательства, когда он через девять лет сцепится со своим братцем Иштваном. Это ведь молжет и раньше случиться.

— Безусловно может, Божественный.

— А если Анна выживет, выпишу из Италии Райнеро ди Монферрато, и женю на младшей. На всякий случай.

— С семейными делами и с латинянами в Святой Земле решили. А что с прочими соседями, Божественный?

— Согласно очерёдности, Иоанн. Первым будет султанат персов. Когда крестоносцы разобьют султана Месуда, его государство станет лёгкой добычей. Особенно если братья султанского наследника Кылыч-Арслана, Мелик-Шах и Довлат сцепятся с старшим братцем. Помнится, Месуду пришлось в своё время изрядно повозиться с его братьями.

— Приложу все усилия, Божественный.

— Покончив с персами, возьмёмся за Данишмендидов[77]. Их государство разделилось на две части, завоевать его будет нетрудно. Особенно если крестоносцы помогут, за фьефы в Равнинной Киликии, да и Киликийские Армяне наверняка захотят свести счёты с давними врагами, тут и этот ишак Торос мешать не решится, чтобы не слететь с трона… Ну а после Данишмендидов, вместе с грузинами и Капаном, быстро сотрём всю сельджукскую мелкоту на востоке. Тем более что большую часть этих беев и эмиров Нураддин Занги погонит против крестоносцев. Думаю, на всё про всё шести лет нам хватит., чтобы ни одного обрезанного пса не оставить от Пропонтиды до Малого Кавказа. А там придёт время Сицилийских пиратов и грабителей. Все же, хороший план предложил этот рыцарь, сам бы лучше не придумал. Теперь главное, чтобы всё у Конрада с Папой и с племянником Фридрихом получилось. А после — Венеция…

На лице императора заиграла плотоядная улыбка, похожая на оскал вампира.

— От городишки хоть что-то останется? — поинтересовался Каматир, протянув руку к тарелке на столике, и после кивка монарха зацепив печенюшку.

— Да как сказать… Тамошних «патрициев» продам магометанам. Возьму грех на душу. Торговцам евнухами, если точнее. И даже приплачу, чтобы увезли в Аравию или ещё дальше. Ведь эти торагши в Венеции всё решают коллективно? Так пусть и отвечают все вместе. Их баб отдам за моих солдат. Подберу мужиков погрубее, им понравится. За исключением семейства Дандоло. Эти отправятся в самые грязные портовые бордели, какие можно будет найти от Синая до Геркулесовых Столпов. Мужской части семейства перед этим тоже отрежут всё лишнее. Простолюдинов поселю в Анатолии, отдам в па́рики[78] прониарам. Земли на материке, по берегам лагуны, отдам Фридриху, не жалко. А на островах поселю колонистов с побережья Эпира, и построю верфь для флота. Ну а там, с Божьей помощью, и с Венгрией решим. Все ходы нам заранее известны, благодаря Святому Януарию и Симону де Лонэ.

— Это меня и беспокоит, Божественный, — признался Каматир. — Слишком много этот франк всего знает, в том числе о тайнах империи и её будущем, об Августейшей фамилии и даже особе Василевса. И контролировать его мы никак не можем. Неизвестно, что он расскажет и кому. Может быть, его…

— Иоанн, Иоанн, — покачал головой император. — Не ты ли мне говорил, что не нужно торопиться там, где нельзя отыграть назад? Вот скажи: много ли ты знаешь ещё людей, которые разговаривают со святыми?

— Ни одного, Божественный. — смутился Каматир.

— Ни одного… Вот и я тоже, Иоанн. И мне очень интересно: что ещё скажет этому рыцарю Святой Януарий? Отчего-то я уверен, что Симон де Лонэ его ещё увидит. Кстати, перечитай Библию, Иоанн. Все, кто поднимал руку на пророков, плохо кончили. Мне не хочется оказаться в их числе.

— Я всё понял, Божественный, — покаянно склонил голову логофет дрома. — Прошу простить мою недлогадливость. Я прикажу моим людям следить за этим рыцарем и беречь его жизнь.

— Вот так-то лучше! — одобрительно улыбнулся Мануил. — Раз уж тебя обуяла жажда деятельности, займись теми, кто на самом деле представляет опасность для трона и империи, и кого назвал рыцарь. И это не Ватацесы и не Ласкарисы[79].

— Палеологи? Кантакузины? Ангелы? Или…

— Палеологи подождут. Лет девять… Cеваст Михаил хорошо послужит в Италии, не хочу наносить ему бесчестье. Но и повышать и обогащать никого из его рода не буду. Вот когда он умрёт, наступит время отодвинуть эту семейку от трона, столицы и власти, так чтобы больше никогда не приблизились. Пока следи за каждым их дыханием и копай всё что сможешь накопать. Кантакузин в том будущем спас для империи Сигидунум после измены Андроника. С ним тоже подождём. Пусть повоюет с персами, поглядим, будет ли он так же удачлив как с их сородичами гуннами, а уж там решим… Но никому из его семьи карьеры тоже не видать, с них так же глаз не спускай. Так что — Ангелы. Подготовь всё побыстрее. Срок — пара дней, лучше один. Нет, излишняя жестокость ни к чему. Взрослых — по монастырям, детей в незнатные служилые семьи в провинции, в столицу не допускать, по службе не продвигать без моей санкции. Молодых девок выдать за простых воинов в провинциальных гарнизонах. Всё имущество конфисковать.

— Будет исполнено, Божественный!

Каматир, поднявшись с кресла, отвесил владыке ролмеев глубокий поклон.

— Отлично Иоанн, отлично! — Мануил допил вино из фарфоровой пиалушки. — Ты спрашивал про этого рыцаря: «Может быть, его…» Нет, не его. А вот насчёт дражайшего кузена Андроника — ответ утвердительный! Это именно тот случай, когда стоит поторопиться.

Конец второй книги

Понравилась книга?

Не забудьте наградить автора донатом. Копейка рубль бережет: https://author.today/work/167854

Примечания

1

В продолжении «Амальгамы» Торин написал ещё и роман «Тантамарески», так вот там как раз через зеркало в человека могла вселяться чужая душа.

2

Steuermann — «кормчий» (нем.).

3

Священная Римская Империя в 1147 году состояла из трёх королевств: Германии (включавшей также Австрию, Голландию, Бельгию, Люксембург, восточную Францию и восточную Швейцарию), Бургундии/Арелата (юго-запад Франции и запад Швейцарии), Италии (север и центр Апеннинского полуострова) — эти королевства имели свои отдельные власти и общего монарха.

4

Ретиарий — разновидность римских гладиаторов, почти или совсем не имевших защиты, был вооружён сетью и трезубцем. В бою старался запутать противника в сеть и обездвижить, а затем добить трезубцем.

5

Грот-мачта — на паруснике с несколькими мачтами самая высокая мачта в центре корабля. Фок-мачта — в носовой части, перед грот-мачтой. Бизань-мачта — в кормовой части, за грот-мачтой.

6

Кливер — косой парус между бушпритом и фок-мачтой. Стаксель — косой парус между грот-мачтой и фок-мачтой, или между бизань-мачтой и грот-мачтой. Трисель — парус, крепящийся к гафелю — косому рею, прикреплённому сзади к бизань-мачте.

7

Треугольный парус, крепящийся к косому рею, наклонённому спереди.

8

Люгерный парус — прямоугольный, вытянутый вверх парус на скошенном рее, сдвинутом назад. Гафельный парус — трапециевидный парус между гафелем и гиком, реем в нижней части мачты, скошенный вверх. Шпринтовый парус — аналог гафельного, но с прямым гиком. Бермудский парус — треугольный парус крепящийся к мачте и гику.

9

Ах ты мерзкая свинья! Я отомщу тебе за Конрада! (нем.)

10

Прецептория — местная резиденция ордена тамплиеров. На региональном уровне подчинялись командорствам, подчинённым верховному начальству ордена.

11

Гуфа — мера земли в средневековой Германии, 7,5-10 га.

12

Свинская собака (нем.).

13

Дурак! (нем.)

14

В Античные времена и Средневековье сутки делились на шесть страж по четыре часа — времени на которое ставили часовых. Пятая стража была с 16:00 до 20:00.

15

Имперский камеральный суд — высший суд в Священной Римской Империи. Состоял из вассалов короны и юристов, назначенных императором.

16

Баннер — рыцарское знамя, вручавшееся рыцарю, имевшему собственный отряд из вассалов. Отличалось от обычных рыцарских и дворянских знамён отсутствием косиц.

17

Геллер — серебряная монета в средневековой Германии, аналог французского денье = 1,7 грамм серебра. 150 геллеров составляли 1 марку = 255 грамм серебра = 0,5 германского фунта.

18

Были в средневековой Европе такие монастыри. И в XII веке, и даже в XIII в некоторых обителях монахи и монахини жили под одной крышей. Окончательно их разделили к XIV веку, после повсеместного насаждения целибата и участившихся скандалов. Те же Бокаччо и Чосер писали «по горячим следам».

19

Ломбардцами в средневековой Европе называли выходцев из Италии, далеко не только из Ломбардии — купцов, банкиров, ремесленников.

20

Бертильонаж — метод опознания преступников по их антропометрическим данным с помощью рисунков и подробных описаний и измерений, придуман французским криминалистом Альфонсом Бертильоном в конце XIX века, отдалённый предшественник фотороботов.

21

Грибоедов, «Горе от ума».

22

Экюйе — младший дворянский титул во Франции. Им обозначали оруженосца, и в дословном переводе оно означало «одевающий». Кроме того, так назывались лично независимые дворянские дети, не имевшие возможности обмундировать и снарядить себя самостоятельно. Служба оруженосцем была единственной возможностью для шевалье завоевать право на владение фьефом или бенефицием.

23

«Красивый», «вид», «смотрю».

24

Сержантами в XI–XV веках называли конных воинов, по большей части недворянского происхождения, вооружённых хуже рыцарей, но лучше лёгкой кавалерии.

25

«Beauseant» — название боевого знамени тамплиеров и боевой клич ордена.

26

Vitez — в западнославянских странах и в Венгрии то же, что ritter в Германии, knight в Англии, cavaliere в Италии, chevalier во Франции, caballero в Испании — то есть рыцарь.

27

Оммаж — формула вассальной присяги в феодальной Европе в Средние века.

28

Главный герой не ошибся — королевский титул за польскими монархами закрепился только в 1296 году.

29

Ишпан в средневековой Венгрии — управитель королевского замка с округой, назначенный королём, имел административные, военные и хозяйственные полномочия.

30

Палатин — в Венгрии с XI по XIX век второй по значению сановник после Примаса, что-то вроде вице-короля.

31

Эннен — женский головной убор в Европе XIV–XV веков, в виде остроконечного конуса, иногда с усечённым верхом и, обычно с куском ткани свисавшим с конца, в дальнейшем имел два или даже три конца, напоминавшие рога.

32

Каро́ль или каро́ла — популярный в Европе XII–XV веков танец, танцоры двигались с с песней хороводом за запевалой, держась за руки и составляя разные фигуры. В аристократическом варианте дамы и кавалеры часто держались не за руки, а за платки, что давало больше простора в танце

33

Семиссий — византийская золотая монета, равна половине безанта.

34

Главный герой не знает, что оранжевую морковь вывели в Голландии в XVII веке.

35

Ордалия — судебный поединок в средневековой Европе.

36

«Человек, который смеётся» — название романа Виктора Гюго. Главный герой романа Гуинплен был изуродован компрачикосами, рот его открывался до ушей.

37

Бенефиций — в средневековой Европе земельное владение (или иной источник дохода), за которое получивший обязан нести определённую службу — в данном случае церковную.

38

Спорран — часть горского костюма в Шотландии, кошель величиной с небольшую сумку, висит на поясе, часто имеет украшения цветов клана.

39

Прощай! (венг.)

40

Сенешаль — во франции в IX–XII веках управляющий двором короля или крупного феодала, часто командовал войском, впоследствии — наместник короля в ряде провинций до позднего Средневековья, позже, до конца XVIII более почётный ранг военного коменданта.

41

Ныне Панчево и Оршова, соответственно, находятся в Сербии и Румынии.

42

Теперь Смередево, Велико-Градиште и Браничево в Сербии.

43

Ныне Кладово в Сербии.

44

Сейчас Оряхово в Болгарии.

45

Куртенями в Валахии и Молдавии в Высоком и Позднем Средневековье называли мелкопоместных дворян, аналог шевалье во Франции и риттера в Германии.

46

Земаны в средневековой Чехии — дворяне невысокого ранга, служили в дружине монарха или крупного феодала.

47

Лен, или феод — условное владение, за которое получивший обязан нести службу, в основном военную, сюзерену, от которого получено владение.

48

Епитрахиль — часть облачения священника в католической и православной церкви, широкая лента из плотной ткани, расшитая золотыми или серебряными нитями, иногда с нашитыми металлическими крестами и образами, носится на шее на манер шарфа.

49

Тенгри (небесные духи) — языческие божества кочевых племён в степях Евразии в Средневековье.

50

Бахши — у кочевых народов Евразии аналог европейских бардов и менестрелей.

51

Касоги, саниги, джигеты или зихи — племена Западного Кавказа, предки черкесов.

52

Аллагатор в Византии X–XIV веков — командир аллагиона, или аллагии, конного подразделения в пятьдесят всадников, сначала входившего в состав банды — кавалерийского эскадрона.

53

Тагматарх — в Византии командир тагмы, в IV–VIII веках аналога пехотного батальона, в VIII–XIII веках аналога кавалерийского полка.

54

Эпархом в Византии называли столичного градоначальника.

55

Протосеваст — при Комнинах византийский придворный титул шестого ранга, выше севаста и ниже куропалата, жаловался родственникам императора и иноземным правителям.

56

Протовестиарий — византийское придворное звание и должность шестого класса, при Комнинах ниже паракимомена и выше доместика трапезы, отвечал за императорский гардероб и организацию придворных церемоний.

57

Папий — при Комнинах один из низших византийских придворных титулов.

58

Миртит — один из низших придворных титулов в Византии, между папием и мегамиртитом.

59

Примикирий священной опочивальни (не путать с другими византийскими чиновниками разного ранга, имевшими в названии должностей слово «примикирий») — одна из высших придворных должностей средневизантийской эпохи, постельничий. Заботился об императорской спальне и находившимся в ней имуществе, ведал доступом «к телу» монарха.

60

Ангелы (по-гречески Ангелос) — византийский знатный род, в 1185–1204 занимавший трон Византийской империи.

61

Praemonitus, praemunitus — Кто предупреждён, тот вооружён (лат.).

62

Бан в Хорватии и Боснии с XII века — полунезависимый наместник венгерской короны, заменявший монарха в его отсутствие, аналог вице-короля.

63

Divide et imperia — Разделяй и властвуй (лат.).

64

Тарис, или тари — золотая монета Сицилийского-Норманнского королевства весом 0.9 грамм в XI–XIII веках. В XIII–XVIII веках — сицилийская серебряная монета.

65

Рифейскими в античные и средневековые времена называли Уральские горы.

66

Золотые горы — Алтай.

67

Секрет — государственное или придворное ведомство в Византии, аналог министерства или департамента.

68

Macte! — Сделал! (лат).

69

Mare Nostrum, «Наше море» (лат.) — римско-византийское название Средиземного моря.

70

Фамилия Палеолог происходит от слова «старьёвщик».

71

Динаты — крупные землевладельцы-вотчинники в Византии.

72

Boni homini — «добрые люди» (лат.).

73

«Ворон» — штурмовой мосток на римских кораблях, со стальным шипом на конце, перебрасывающийся на палубу вражеского корабля, втыкаясь шипом, и использующийся для абордажа.

74

Ассизы — свод законов в ряде средневековых государств Европы и в Иерусалимском королевстве.

75

Литра — византийская мера веса, разновидность фунта = 327,45 граммов.

76

Фоллис — мелкая медная или бронзовая византийская монета.

77

Данишмендиды — турецкая династия, правившая в Центральной Анатолии, к северу от Киликии и Сирии, в 1071–1178 годах.

78

Па́рики в Византии в XI–XV веках — аналог крепостных крестьян.

79

Ватацесы и Ласкарисы — знатные византийские фамилии, в 1204–1259 гг. занимали трон Никейской империи.

Content

Геннадий Марченко
Крестоносец. Византия

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Примечания