Борис Алексин

Необыкновенная жизнь обыкновенного человека

Книга третья

Том II. 1934—1941

Часть четвертая. 1934—1940

Глава первая

Пока Борис Алешкин и его семья едут в скором поезде из Владивостока в Армавир, вернемся немного назад и познакомимся с жизнью тех родственников, которые в эту трудную для него минуту, решились протянуть ему руку помощи.

Расскажем немного о жизни Сердеевых.

Мы знаем, что после женитьбы Д. Я. Сердеева на Л. П. Пашкевич (старшей сестре Кати) и рождения у них первого сына Руслана, они переехали на жительство в г. Хабаровск, где вскоре у них появился второй сын Виктор, почти ровесник дочери Алешкиных.

В Хабаровске Дмитрий Яковлевич служил в аппарате Дальневосточного крайисполкома, а Людмила Петровна сперва учительствовала, а затем работала в краевом отделе народного образования. Жили они у родственников Дмитрия, его матери и братьев, имевших по улице Карла Маркса свой двухэтажный дом.

Жизнь их была довольно трудной. В семье Сердеевых все братья, да и сама мать, были склонны к частым и значительным выпивкам. Как мы уже знаем, и сам Дмитрий выпивал основательно. На его работе это пока не отражалось, однако жену очень волновало и тревожило.

На этой почве у нее были частые ссоры со свекровью, братьями мужа, да и с ним самим.

И хотя Дмитрий Сердеев любил свою жену, любил и детей, но от приглашения на очередную попойку, проводимую его родственниками, отказаться не мог. Имелся у него и другой существенный недостаток, особенно обострявшийся после выпивки. Это ни с чем несообразная и, как правило, ни на чем не основанная дикая ревность, которой он преследовал свою молодую, общительную и интересную жену.

Вероятно, именно поэтому, когда Дмитрию Яковлевичу предложили отправиться на учебу, а она ему была необходима, так как за плечами у него не было и среднего образования, Людмила Петровна горячо уговаривала его принять это предложение. Хотя прекрасно понимала, насколько ухудшится материальное положение семьи и как тяжело ей придется, оставшись с двумя детьми. Ведь совершенно понятно, что в этих условиях оставлять у себя мать она не могла. Тогда-то и отправили Акулину Георгиевну к Алешкиным.

Людмила Сердеева была согласна на все лишения, лишь бы вырвать Митю изпод пагубного влияния его родственников. Понимала она также, что с теми знаниями, которые имел ее муж, он скоро будет неспособен к выполнению ответственной работы, а зная его способности, считала, что он вполне достоин того, чтобы занять гораздо более высокий пост, чем тот, который он занимал сейчас.

Вот таким образом и было принято решение о поступлении Дмитрия на подготовительный курс Комвуза им. Я. М. Свердлова в г. Москве.

Его приятели из Дальневосточного крайкома партии решили помочь ему материально, для чего до отправки в вуз организовали ему командировку в одну из Среднеазиатских республик на несколько месяцев. Эта командировка позволила Дмитрию заработать довольно солидную сумму.

В октябре 1933 года Дмитрий Яковлевич переехал в Москву, поселился в общежитии. Решено было, что его жена пока останется в Хабаровске, ее заработок мог быть серьезной поддержкой семье. Однако ревность Дмитрия очень скоро сделала свое дело: он потребовал немедленного приезда Милы в Москву. Пришлось подчиниться.

В ноябре 1933 года в Москве собралась вся семья Сердеевых… Жилья не было… У Людмилы Петровны не было и работы… Она и дети временно поселились у знакомых (имевших всего одну комнату) под Москвой, в Павшино. Митя продолжал жить в общежитии вуза. Единственным источником их существования в это время была его стипендия и остатки того, что он заработал в Средней Азии.

Почти каждый день он приезжал домой. И тут выявилась одна странность Дмитрия Сердеева. Оказалось, что он совсем не может переносить езды в городском транспорте: трамвае, троллейбусе и автобусе.

Года три тому назад, в период раскулачивания на Дальнем Востоке, в одном из сел при проверке принятого зерна он был контужен. На него было совершено покушение, в результате чего он упал с высоты более 6 метров, сильно ушибся головой и получил тяжелое сотрясение мозга. После травмы он болел недолго, но теперь, через несколько лет, она давала себя знать. Особенно при нахождении в тряском, дребезжащем трамвае.

Приступы головных болей, головокружение во время таких поездок доводили его до потери сознания. Естественно, что он был вынужден обратиться за помощью к врачам.

В Комвуз принимались только совершенно здоровые люди, и поэтому после первого же обращения к врачу Дмитрий Яковлевич был направлен на медицинскую комиссию. Последняя, обследовав его, приняла решение об отчислении его из числа слушателей. Был издан приказ по Комвузу, и Дмитрия направили в распоряжение ЦК ВКП(б).

Партийные кадры были нужны везде. В особенности необходимость в партийных работниках ощущалась на юге страны, где было необходимо восстановить разрушенное троцкистами и бухаринцами сельское хозяйство.

Дмитрия Сердеева, как коммуниста с большим стажем и некоторым опытом хозяйственной и административной работы, направили директором совхоза «Хуторок», в Северо-Кавказский край около Армавира. Это произошло в декабре 1933 года.

Он приехал на новое место работы, где, по существу, кроме названия и нескольких глинобитных мазанок не было ничего. В голой степи не было даже и колодцев, для питья использовали дождевую воду, собираемую в особые чаны. Дмитрий понял, что начав работать здесь, он не только не сможет обеспечить мало-мальски приличное существование семье, но, во-первых, все равно будет вынужден жить от нее отдельно (ведь школы-то там не было), а во-вторых, рискует потерять свой партийный билет.

В сельском хозяйстве он разбирался очень слабо. Но, однако, достаточно для того, чтобы понять, что с теми материальными ресурсами, которыми в настоящее время располагал совхоз «Хуторок», добиться более или менее положительных результатов будет невозможно.

Он решил от этого дела отказаться и лучше вернуться обратно в Хабаровск на свою прежнюю должность, чем рисковать головой без видимой перспективы на успех.

С таким решением он и явился в Армавирский райисполком. Однако работников типа Сердеева, коммуниста с 1920 года, имевшего опыт партийной и административной работы, было не так много. Поэтому Армавирский исполком решил оставить его у себя, надеясь в последующем согласовать этот вопрос с ЦК. Тем более что Дмитрий Сердеев приехал в Армавир со всей семьей. Его назначили на должность инструктора райисполкома. В январе 1934 года проходила районная партконференция в г. Армавире, на ней Сердеева, как старого коммуниста, избрали в состав городского комитета ВКП(б), а там и в состав бюро, и вскоре он был назначен на должность второго секретаря горкома.

Конечно, после этого он получил довольно приличную по тому времени квартиру, состоявшую из двух больших смежных комнат, летней кухни и большой веранды, почти в самом центре Армавира. Как раз в это время к Сердеевым пришло известие о трагедии, происшедшей в семье Бориса Алешкина, об исключении его из партии и о разрешении, полученном им на выезд с Дальнего Востока.

Дмитрий Яковлевич и Людмила Петровна решили оказать помощь родственникам и пригласили их к себе.

Дорога до Москвы, а затем и до Армавира у семьи Алешкиных прошла без каких-либо приключений, и на 11-й день после выезда из Владивостока, ясным мартовским утром, они, встреченные Людмилой и Дмитрием Сердеевыми, выгружались на станции Армавир.

Все приехавшие: и Алешкины, и Акулина Георгиевна, на юге оказались впервые. Их удивила по-летнему теплая погода, обилие зелени на улицах города, уже распустившиеся листья на деревьях и какой-то особенный прозрачный воздух. Вместе с тем было непривычно и то, что отсутствовал запах и шум моря, к которому привыкли приморцы, кроме того, не было того городского шума, который их постоянно окружал во Владивостоке. Армавир 1934 года был городок провинциальный и тихий.

Первое время решили поселиться в квартире Сердеевых, с тем чтобы через некоторое время купить отдельный дом, пригодный для жилья обоих семей. В те годы в Армавире это было сделать не очень трудно.

Допущенные прежними руководителями Северо-Кавказского крайкома и крайисполкома ошибки и прямые нарушения указаний ЦК ВКП(б) в развитии сельского хозяйства привели к ответной реакции среди кубанских казаков и прочего населения станиц, к саботажу, срыву посевных кампаний, а это вызвало далеко не всегда оправданные репрессии. В 1932–1933 гг. на благодатной Кубанской земле возник голод, который по своей тяжести мог сравниться разве что только с голодом Поволжья 1920–1921 годов.

Все, имеющие возможность бежать из края, бежали. Тенденция к бегству охватила не только сельское, но и часть городского населения.

Правда, к весне 1934 года усилиями ЦК, коммунистов края и наиболее сознательной части населения положение удалось выправить и дальнейшее развитие голода прекратить.

Кроме того, были исправлены допущенные искривления линии партии по отношению к кубанскому казачеству, в крае началось усиленное строительство совхозов, для размещения которых были использованы пустовавшие со времен Гражданской войны так называемые удельные земли, т. е. земли, принадлежавшие лицам царской фамилии и помещикам.

Во время Гражданской войны хозяйственные постройки, имевшиеся на этих землях, были сожжены и разрушены, сельхозинвентарь растащен и частично уничтожен, а освоить огромные земельные массивы население окружающих станиц оказалось не в состоянии.

Так и зарастали они бурьяном, превращаясь в широкую, гладкую, без конца и края степь.

Советское государство нуждалось в хлебе, нуждалось в плодородной земле, поэтому и было принято решение о скорейшем строительстве совхозов в Северо-Кавказском крае…

Очень скоро стало ясно, что приобретение дома Алешкиным и Сердеевым не под силу.

Людмила Петровна, как это с ней бывало и потом, рассчитывала для покупки дома воспользоваться средствами, имевшимися у Алешкиных, но у тех денег оказалось не так много, чтобы было можно приобрести подходящее здание, а покупать какую-нибудь развалюху не имело смысла. Да, кроме того, деньги, привезенные с собою Алешкиными, таяли со сказочной быстротой.

Со снабжением в Армавире, как и в других городах Северо-Кавказского края, все еще было плохо. Для ответственных работников, вроде Дмитрия Яковлевича имелись особые распределители, где по специальным книжкам, по твердым государственным ценам выдавался приличный паек. Кое-что получала на свою и-тэ-эровскую книжку и Мила, но на семью в 8 человек этого, кончено, не хватало. Приходилось пользоваться услугами рынка. На нем уже можно было купить почти все, но цены были выше государственных в пять-десять раз.

Не прошло и месяца, как Борис и Катя поняли, что дальнейшее существование на средства, привезенные с Дальнего Востока, может кончиться катастрофой. Посоветовавшись, они решили, что хотя бы Борис должен поступить на какую-нибудь работу.

При отъезде с Дальнего Востока, по совету председателя комиссии по чистке, Борис Алешкин в Приморском обкоме ВКП(б) получил справку. В ней было сказано, что исключенный первичной комиссией по чистке из рядов ВКП(б) в августе 1933 года Алешкин Б. Я., решением апелляционной комиссии Приморского обкома 14 марта 1934 г. восстановлен в правах члена ВКП(б), и что его партийный билет, а также учетная карточка ему будут высланы по новому месту жительства.

Конечно, самым разумным в действиях Алешкина было бы отложить поездку, дождаться получения партийного билета и лишь после этого выехать. Но ждать он не мог, так как у него уже были на руках билеты на поезд для всей семьи.

Торопливость его отъезда с Дальнего Востока объясняется и тем, что он опасался, как бы руководство обкома, возвращая ему документы, не запротестовало против его выезда с Дальнего Востока. Оставаться во Владивостоке после такого сильного и, главное, несправедливого, с его точки зрения, удара ему не хотелось… Приехав в Армавир, Борис показал эту бумажку Сердееву, и тот так же, как и горвоенком, где Алешкин становился на воинский учет, посчитал его членом партии. Однако время шло, а обещанные Приморским обкомом документы в Армавирский горком не поступали, и если до сих пор Борис не поступал на работу, рассчитывая, что после получения документов горком предложит ему какую-нибудь более или менее солидную должность, то когда получение документов так задержалось, а работать стало необходимо, он попросил Дмитрия Сердеева помочь ему с устройством на любую, хотя бы и самую рядовую службу. Как мы уже говорили, правительство СССР и ЦК ВКП(б) приняли решение о скорейшем строительстве совхозов в Северо-Кавказском крае.

Для этой цели создали специальную контору «Зернострой». Контора эта руководила деятельностью нескольких строительных управлений, которые почти одновременно начали строительство необходимых помещений для центральных усадеб и участков 9 или 10 совхозов, на землях, отведенных для них в ряде мест края. По существу, это были первые крупные государственные сельские хозяйства в СССР. Они становились хозяевами огромных, по тогдашним масштабам, посевных площадей, измеряемых тысячами и даже десятками тысяч гектаров. Именно эта организация строила первые здания совхозов «Гигант», «Новопокровский», «Песчанокопский» и других. Правда, строительство ограничивалось сооружениями самых примитивных построек: для конторы, хранения сельхозинвентаря и машин, содержания скота, складов для посевного материала и минимально необходимого жилья. Но по тому времени это было довольно масштабным строительством.

Работников в конторе, как правило, не хватало. Между прочим, как говорил Дмитрий, Борис Алешкин планировался горкомом к использованию как начальник одного из строительных управлений «Зерностроя».

Его назначение задерживалось только отсутствием партийных документов. Контора «Зерностроя» помещалась в Армавире, ее начальник – старый коммунист, назначенный на эту должность ЦК, постоянно испытывал необходимость в кадрах и с нетерпением ждал документов Алешкина, чтобы оформить его назначение.

Когда встал вопрос о том, что Борис долее без работы находиться не может, товарищ Березовский, так звали начальника «Зерностроя», предложил ему работу в аппарате конторы с тем, что впоследствии он будет переведен начальником одного из строительных управлений.

Во время работы в траловом тресте, руководя деятельностью отделов снабжения, финансового и главной бухгалтерией, Борис Яковлевич, со свойственной ему любознательностью, старался глубже вникнуть в детали работы этих отделов. С работой по снабжению он уже был знаком достаточно хорошо по опыту работы в ДГРТ, поэтому обращал больше внимания на работу финансового отдела и бухгалтерии. Обладая отличной памятью и достаточной сообразительностью, Борис при помощи начфина треста Виноградова и главного бухгалтера Васильева, довольно быстро усвоил основные принципы финансово-счетной работы хозяйственной организации. Помогли ему в этом и уроки, полученные во время учения на курсах десятников Дальлеса, где преподавались основы бухгалтерии.

Поэтому и теперь в «Зернострое» Алешкин избрал деятельность бухгалтера-ревизора. Однако после нескольких поездок по управлениям он пришел к выводу, что его бухгалтерских знаний для ревизии настоящих бухгалтеров было недостаточно.

В конторе он уже успел хорошо познакомиться с главным бухгалтером, самим начальником конторы, да и с другими работниками и проявить себя с положительной стороны. Когда он стал отказываться от работы бухгалтера-ревизора, ссылаясь на свою не очень большую осведомленность в различных бухгалтерских операциях, и собирался уйти из конторы совсем, то и начальник, и главбух расставаться с ним не захотели.

В штатах конторы была вакантная должность начфина. Эту работу выполнял по совместительству гл. бухгалтер, но теперь, в связи с увеличением объема работ, а, следовательно, и их финансирования, она требовала специального человека. Эту должность и предложили Алешкину.

На этой работе ему пришлось иметь дело со Стройбанком по вопросам планирования отпускаемых на строительство средств, распределение их по управлениям, организации контроля и оперативной отчетности по их использованию.

Это дело Борису Алешкину было очень хорошо знакомо. Уже через неделю главбух говорил: «Ну, теперь за организацию финансирования строительства я спокоен. Эта работа как раз для товарища Алешкина. Здесь он нашел себя, и ни в какое управление я его не отпущу».

Между прочим, говорил он это так еще и потому, что Борис согласился безвозмездно, в качестве дополнительной нагрузки, исполнять обязанности кассира конторы.

То, что Алешкин проработал некоторое время бухгалтером-ревизором и объехал почти все строительные управления, в дальнейшем ему помогло. Во время этих поездок он успел ознакомиться с особенностями каждого управления и планировал выделяемые средства не вслепую, а с определенным знанием местных условий каждого управления, справедливо урезая аппетиты некоторых начальников.

К середине лета Борис в «Зернострое» пользовался уже довольно прочным авторитетом. Он присутствовал на всех партийных собраниях конторы, в том числе и на закрытых, как равноправный член партии.

Ни в конторе, да, по-видимому, и в горкоме никто не сомневался, что задержка в высылке партийных документов Борису Алешкину есть следствие обычной канцелярской волокиты, осложненной к тому же дальностью расстояния. На запрос Армавирского горкома из Владивостока пока ответа не было.

А время шло.

Пожалуй, только один Борис Алешкин почему-то был уверен, что дело тут не в волоките, а в чем-то более серьезном… Но он о своих опасениях никому, даже жене, не говорил.

Между прочим, жизнь Алешкиных в семье Сердеевых все более и более осложнялась. Видя катастрофическое сокращение денежных ресурсов, Катя старалась максимально экономить. Зарплаты Бориса едва хватало на питание, и Людмила Петровна, видя, что от пребывания Алешкиных пользы нет, а только дополнительные хлопоты и неудобства, все чаще и чаще стала высказывать неудовольствие сестре. Надо сказать, что и дочке Алешкиных Элочке приходилось несладко. Если младший сын Сердеевых – Виктор был спокойным, даже несколько неповоротливым мальчиком, почти никогда не обижавшим свою сверстницу, двоюродную сестру Элу, то старший – Руслан, характером очень походивший на отца, будучи сильнее девочки, почти ежедневно ссорился с ней.

Ссоры кончались побоями и Эла по нескольку раз в день плакала, обиженная избалованным мальчишкой.

Все это создавало трудную обстановку в семье Алешкиных, и почти ежедневно, улегшись на свою узкую кровать, стоявшую в первой проходной комнате квартиры Сердеевых, Борис и Катя советовались и искали выход из создавшегося положения. Наконец, решили. В ближайшее же время от Сердеевых переехать и поселиться самостоятельно.

Через соседку, пожилую армянку, жившую в этом же дворе, они нашли подходящую по размерам и цене квартиру – отдельную комнату, расположенную недалеко от базара, в довольно хорошем кирпичном доме.

Но… Как всегда, все неожиданно изменилось.

По решению СНК СССР, в Северо-Кавказском крае создавалась новая организация – Трест зерносовхозов. Он должен был руководить деятельностью существующих и строящихся совхозов в Северо-Кавказском крае и Донской области. Местом его пребывания был избран город Краснодар.

Контора «Зерностроя» вливалась в этот трест, как его строительный отдел. Начальнику конторы Березовскому предложили сократить часть персонала конторы, а самых необходимых работников перевести в Краснодар.

На переезд и аванс по найму квартир выделили определенные средства. В числе сотрудников, оказавшихся необходимыми, был и Борис Алешкин. Более того, ему и двум инженерам из планового отдела была поручена организация подготовки переезда конторы и найма в Краснодаре необходимых помещений для жилья сотрудников. Одновременно с этим на них же возлагалось и оборудование отведенного для стройотдела помещения в здании треста.

Посоветовавшись с женой, Борис решил принять это предложение.

В Армавире никаких высших учебных заведений не было, а в Краснодаре их было несколько. Алешкины не оставляли намерения обучить какой-либо специальности Бориса. Кроме того, дальнейшая совместная жизнь о Сердеевыми становилась уже попросту невозможной. Катя была согласна ехать куда угодно, лишь бы поскорее. Катю угнетала и ее собственная бездеятельность в Армавире, ей работу найти было невозможно, в Краснодаре, как городе краевом, таких возможностей было больше.

В первых числах августа, оставив семье немного денег, Борис вместе со своими попутчиками-инженерами, выехал в Краснодар.

Прежде чем рассказать о тех событиях, которые произошли с нашим героем в Краснодаре, нам кажется, совершенно необходимым немного охарактеризовать тех работников конторы «Зерностроя», с которыми Алешкин находился в наиболее тесных отношениях.

Начнем с начальника конторы – Березовского. Он принадлежал к типу так называемых старых руководителей, которых, кстати сказать, уже и в тридцатые годы, становилось все меньше и меньше, а теперь почти и вовсе не встретишь. Обладая безупречным политическим прошлым, являясь, безусловно, преданным партии и советскому государству, он был способным организатором, и только знаний, необходимых для глубокого серьезного руководства делом, у него не было. В прошлом – строительный рабочий Петрограда, с началом Первой мировой войны попавший на фронт, активный участник революционных боев в Октябрьские дни, а впоследствии и на фронтах Гражданской войны, он сразу же по окончании последней был назначен на какой-то ответственный пост. Благодаря напористому характеру, организаторским способностям, о которых мы уже упоминали, и твердой уверенности в том, что раз партия велит, то это сделать надо, он часто шел напролом, но добивался выполнения поставленных перед руководимым им учреждением задач и потому числился хорошим, способным работником.

А то, что за всеми этими делами ему было недосуг учиться, пока еще никого не смущало. Руководя конторой «Зерностроя», он не только не был в состоянии разобраться во всех строительных проектах и сметах, но не мог самостоятельно составить ни одного приказа и ни одного более или менее толкового доклада в центр. Его главным лозунгом было: «Душа винтом, кровь из носа, но раз требует центр построить к такому то сроку, то нужно сделать». И тут уж он был беспощаден ко всем подчиненным.

Однако для действительного руководства делом ему были нужны толковые и, главное, грамотные помощники.

Одним из таких помощников был главный бухгалтер конторы, некто Погудин. Это был действительно знающий счетное дело человек, но, к сожалению, он обладал серьезным недостатком – страдал длительными запоями. И, может быть, вследствие этого был не всегда достаточно честен. Именно поэтому он не мог долго удержаться на одном месте и переменил уже несколько учреждений, имевшихся в г. Армавире.

В вопросах счетного дела он был настоящий виртуоз. Его отчеты в Москву были всегда образцом точности и своевременности, хотя, может быть, и содержали в себе кое-что такое, что могла бы раскрыть лишь достаточно глубокая и квалифицированная ревизия. Но это пока наружу не выплывало.

Березовский не привык стесняться в средствах, и, хотя его зарплата в 300 рублей, по тому времени была достаточно значительной, ему ее не хватало. Как умел Погодин покрывать расходы начальника, превышающие эту зарплату, ни Березовский, ни кто-либо из его подчиненных не догадывался. Конечно, главбух не стеснялся в изыскании дополнительных средств и для себя, и для своих друзей. В число друзей вскоре попал и Алешкин. Оклад последнего составлял 120 рублей, но, как он сам знал, получая по распоряжению главбуха различные суммы в виде авансов, отчета по которым никто не требовал и которые затем каким-то никому не ведомым образом исчезали в дебрях бухгалтерских проводок, фактически в месяц Борис получал около 160 рублей.

Точно также повышался заработок и других нужных людей. К числу их, прежде всего, следует отнести руководителя планово-производственной группой инженера Яковлева. Этот высокий, еще совсем молодой человек, окончивший строительный институт в Москве несколько лет тому назад, впервые руководил производственной работой такой крупной строительной организации, как «Зернострой». Он был способным человеком и, опираясь на нескольких помощников, инженеров и техников, входивших в его группу, в том числе на инженера-инспектора Афанасьева был царем в составлении проектов, планов и смет, которые для каждого управления разрабатывались в конторе «Зерностроя».

После передачи этих документов на места Яковлев и Афанасьев часто выезжали туда, чтобы проконтролировать ход строительства. Оба они были выходцами из нэпманской среды и, в отличие от Березовского, хотя и знали хорошо строительное дело, смотрели на ход строительства совхозов без особого энтузиазма. Они исполняли свою работу более или менее добросовестно только потому, что получали хорошую зарплату и хороший приварок к ней, как говорил Яковлев. Их командировки на места, после одного-двух дней действительно серьезной работы, превращались затем в веселые пикники. Оба они были женаты, но, считая свое пребывание в конторе временным, также, впрочем, как и существование самой конторы, жен пока держали в Москве. Детей ни у того, ни у другого не было.

Вследствие сказанного, оба эти молодых человека, почти ровесников Бориса, вели свободный, холостяцкий образ жизни, требовавший дополнительных средств, которые «добросердечный» Погудин изыскивал, принимая и сам посильное участие в частых попойках, устраиваемых друзьями. Пока контора находилась в Армавире, и Борис ежедневно после работы возвращался в общество жены и дочки, он от этих попоек успешно уклонялся, хотя и был на них неизменно приглашаем.

Но именно с Яковлевым и Афанасьевым Алешкину и пришлось ехать в Краснодар в качестве разведывательно-организационной группы.

Перед этим в Краснодар ездил сам Березовский и начало организационным мероприятиям своего отдела, в котором он дирекцией треста уже был утвержден начальником, успел положить. Он добился утверждения штата отдела, составленного Погудиным и Алешкиным, получил в свое распоряжение несколько автомашин, в том числе одну легковую, и помещение для отдела. Договорился он в тресте и еще об одном деле, которое, однако, пока держал в секрете и рассказал только Алешкину.

Частые появления на улицах Армавира и даже в некоторых учреждениях главбуха «Зерностроя» Погудина в пьяном виде, его скандалы и дебоши в квартире уже стали известны и в горкоме партии, и в горисполкоме. Руководители этих организаций потребовали от Березовского увольнения Погудина с занимаемой должности.

Мы знаем, что Погудин был одним из основных людей, которые помогали Березовскому в руководстве строительством, поэтому расставаться с ним ему очень не хотелось. Переезд в Краснодар давал возможность выполнить требования партийных и советских организаций.

В «Зернотресте» Березовский поставил вопрос о необходимости замены главбуха. В тресте подходящий человек нашелся. Это был некто Романовский, знавший счетное дело так же хорошо, как и Погудин, и, как впоследствии выяснил Алешкин, умевший делать всякие бухгалтерские махинации с авансами и счетами с не меньшей ловкостью, чем его предшественник. Он, хотя и не отказывался от попоек, временами устраиваемых все теми же приятелями, но никогда не напивался и всегда держался «в рамках».

Говорили, что Романовский якобы в прошлом офицер, далее служивший в белой армии. По строгой выправке он действительно походил на бывшего военного, однако достоверно о нем никто ничего не знал.

Забегая вперед, можно сказать, что когда Погудин узнал о том, что его в Краснодар не берут и что он поедет туда только для того, чтобы сдать дела новому главному бухгалтеру, он напился до безобразия, ходил по улицам возле «Зерностроя» и громко кричал. Ругая Березовского, он заявлял, что раз его так оскорбили, то он этого не простит и это дело так не оставит. Что все махинации конторы он раскроет. Что сам сядет в тюрьму, но потянет за собой и всю контору. Поскольку эти крики были пьяными криками вообще без указания конкретных лиц, да, кроме того, к пьяным дебошам Погудина в Армавире уже привыкли, никто на них внимания не обратил.

Ну а если бы кто-нибудь по-серьезному занялся проверкой бухгалтерских документов ликвидирующейся конторы «Зерностроя», он, вероятно, открыл бы немало любопытных фактов. Кое о чем догадывался, а кое-что знал и Борис Алешкин, но после разговора с Дмитрием Сердеевым, посоветовавшим ему о виденном и слышанном помалкивать и не в свои дела не вмешиваться, он промолчал. Между прочим, Сердеев сказал:

– Если будешь все рассказывать да раскапывать, ни на одном месте не удержишься.

Борис и сам заметил, что в окружающем его мире все как будто немного изменилось. Как-то уменьшилась былая принципиальность отдельных большевиков и все, в том числе и члены партии, стали отдавать внимание не только выполнению своих служебных, производственных и партийных обязанностей, но и своему личному благополучию. Они старались при каждом удобном случае улучшить свое материальное положение и, по-видимому, не всегда праведным путем.

Даже Дмитрий Сердеев, бывший когда-то для Бориса Алешкина, если и не эталоном коммуниста, то, во всяком случае, положительным примером, во время совместной жизни в Армавире показал себя далеко не безупречным.

Он курировал пивзавод, и иногда ему привозили оттуда пиво, или с консервного завода – ящиками же консервы, и Борис не видел, чтобы Дмитрий за эти приношения расплачивался.

Такое же мздоимство, в виде всевозможных угощений и подарков со стороны подчиненных конторе управлений, имело место и в «Зернострое». И ни Березовский, ни другие руководители-коммунисты, не говоря уже о беспартийных, этими знаками внимания не гнушались.

Кроме того, у Бориса Алешкина еще были свежи воспоминания и о совсем еще недавней его жизни. Ведь он, собственно, именно он, открыл махинации Семенова и Ситина в Тралтресте. Он возбудил против них уголовное дело, и ему же это дело поставили в вину. Больше всех пострадал он, тогда как все остальные руководители треста остались в стороне и, по существу, отделались легким испугом.

Так стоило ли вмешиваться и ковырять все злоупотребления, имевшиеся в конторе «Зерностроя», тем более что их еще не так-то просто будет и доказать. Алешкин решил, что не стоит.

Вопрос о его партийности повис в воздухе, а при попытке вскрыть те или иные злоупотребления «Зерностроя», он нажил бы новых врагов и, конечно, не улучшил бы своего положения, а, может быть, пострадал бы еще больше. Да и «Зернострой» уже почти перестал существовать, и Алешкин махнул на все рукой.

Выше мы описали немного Яковлева и Афанасьева, а именно они оказались спутниками Бориса в начале переезда конторы в Краснодар.

В их задачу входило совместно с новым главбухом оборудовать помещение стройотдела «Зернотреста», как теперь будет именоваться «Зернострой», мебелью и необходимым канцелярским инвентарем. В Армавире у «Зерностроя» своего почти ничего не было, поэтому контора нуждалась в самых простейших вещах. Кроме того, им нужно было подыскать квартиры для переезжавших сотрудников. Всего было необходимо 8 квартир.

Березовскому квартиру дал трест, главбух Романовский – краснодарец, квартиру имел, для остальных нужно было что-то подыскать. Рассчитывать на помощь со стороны руководства «Зернотреста» не приходилось.

В тот период времени было в Краснодаре довольно трудно с работой, в особенности для служащих, и поэтому аппарат треста, укомплектованный в основном жителями Краснодара, не очень-то приветливо встречал приезжих, а начальник отдела кадров треста прямо сказал:

– Все это блажь Березовского, можно было бы отлично обойтись и теми служащими, которые живут в Краснодаре, а своих «зерностроевцев» уволить.

Но так как стройотдел имел собственный финансовый план, финансировался совсем из других источников, чем трест, он мог иметь некоторую самостоятельность. Да и в своей оперативной работе, по крайней мере, еще в этом году, он продолжал оставаться подчиненным Москве. А «Зернотрест» пока выступал перед ним в роли заказчика. Поэтому Березовский смог отстоять то, что он наметил.

Если с оборудованием отдела дело продвигалось быстро и просто, благодаря имевшимся для этого средствам, то с подысканием квартир было значительно хуже.

На переезд конторы в Краснодар распоряжением Москвы была выделена довольно значительная сумма, половина ее, составившая 2,5 тысячи рублей, была вручена Алешкину наличными деньгами.

В первый же день приезда, при посещении управления «Зернотреста», Борис разыскал Романовского, бродившего по комнатам и коридорам треста.

Борис представился ему и сообщил, что их группа в составе 3-х человек приехала в Краснодар, чтобы провести подготовительные работы к переезду конторы.

– Ну а деньги-то, деньги у вас есть?! – нетерпеливо спросил Романовский.

– Ну конечно, есть, пока у меня 2,5 тысячи рублей. Но есть еще чековая книжка с подписанными товарищем Березовским чеками, и как только нам откроют в Краснодарском отделении Стройбанка счет, мы сможем получить по этим чекам деньги, – ответил Алешкин.

– Ну, тогда живем, – повеселел Романовский, – об открытии счета мы договорились еще тогда, когда сюда приезжал Березовский и его подпись в банке уже имеется. Это вопрос нескольких дней. Теперь не пропадем.

После этого Алешкин и Романовский осмотрели те две комнаты на первом этаже здания, где помещался «Зернотрест», отведенные для стройотдела. Одна из них – угловая, поменьше, предназначалась для кабинета начальника, другая – большая, проходная – для размещения всего стройотдела. Сразу же они наметили, кто где будет сидеть и составили план приобретения мебели и канцелярских принадлежностей, которые должны были обеспечить продуктивную работу отдела, как выразился Романовский.

Одновременно он заявил, что в настоящее время сидит без денег, и попросил у Алешкина аванс в счет зарплаты в сумме 200 рублей. Взяв соответствующую расписку, Борис выдал просимую сумму и договорился с Романовским о совместном приобретении нужного инвентаря. Ведь сам он не знал ни города, ни магазинов. А его два спутника под предлогом поиска квартир с утра закатились куда-то в неизвестном направлении. Зная их легкомысленное отношение к порученному делу, Борис не сомневался, что раньше 12 часов ночи он с ними не встретится. Тем более что оба инженера по случаю переезда получили солидные авансы в счет подъемных и были, что называется, при деньгах.

Романовский после получения аванса сделался очень любезен и с удовольствием обещал Алешкину помочь ему во всем.

Кстати, об авансе, – расписку Романовского на 200 рублей Борис приложил к кассовому ордеру, как оправдательный документ. Когда же при дальнейшей выплате по ведомостям он не заметил, чтобы с Романовского этот аванс вычитался, и решил ее поискать, то в бухгалтерских документах не нашел никакого следа. Очевидно, что и Романовский, не хуже Погудина, умел маневрировать всякими бухгалтерскими проводками… Контора «Зернотреста» занимала одно из крыльев большого здания, стоявшего недалеко от центра города, на его главной улице – Красной.

До революции в этом здании находилось Управление атамана Кубанского казачьего войска. В этом же доме жил и он сам.

Это было большое трехэтажное здание, имевшее форму широкой буквы «П», отделенное от улицы, заросшей высокими тополями, с палисадником, и имевшим с противоположной стороны большой двор. После окончания Гражданской войны здесь перебывало много самых разнообразных учреждений, а ко времени, описываемом нами, т. е. к середине 1934 года, центральную часть его занимал Адыгейский облисполком, (в это время Краснодар был центром Адыгейской Автономной области), в одном крыле находилось отделение Госбанка, а в противоположном разместили «Зернотрест».

Как мы уже говорили, для стройконторы выделили две комнаты в первом этаже. Рядом с ними помещался буфет, Красный уголок и две комнаты отдела кадров. Около последних постоянно толпилось множество народа. Проходил набор рабочей силы для вновь строящихся совхозов. Несмотря на то, что в некоторых из них были только начаты первые строительные работы, им уже предстояло в этом году посеять озимую пшеницу и начать работы по подготовке к весенне-посевной компании 1935 года.

Еще когда Борис шел из квартиры, где они временно остановились, по улице Красной в поисках здания «Зернотреста», он обратил внимание на странное сочетание учреждений, расположенных на этой улице. Помимо театра, гостиницы и нескольких больших магазинов, почти беспрерывно по дороге встречалось много маленьких пивных, магазинчиков по продаже вина и юридических консультаций. Такое странное сочетание его очень удивило, о чем он и сказал Романовскому. Однако тот только посмеялся.

Для приобретения мебели и прежде всего сейфа, на котором настаивал Борис (ведь до сих пор все имевшиеся у него деньги он вынужден был таскать в стареньком портфеле), они поехали на трамвае на так называемый Сенной базар. Там находилось много мебельных магазинчиков. В большинстве из них продавалась подержанная мебель.

В одном из этих магазинов заведующий оказался хорошим знакомым Романовского. Тот с ним пошушукался, и они сравнительно недорого приобрели всю необходимую для отдела мебель. В том числе и небольшой несгораемый шкаф, состоящий из двух отдельно запиравшихся помещений и имевший в качестве подставки массивную деревянную тумбу.

Отложив приобретение канцелярских принадлежностей на следующий день и наняв для перевозки купленного двух ломовых извозчиков, а также и несколько грузчиков, Алешкин и Романовский вернулись в здание треста.

К 4 часам вечера этого же дня помещение стройотдела, в том числе и кабинет начальника, в котором поставили даже диван и повесили зеркало, было обставлено большей частью подержанной, но вполне приличной мебелью. Новые письменные столы весьма внушительных размеров имелись только для начальника отдела и для главбуха. Для всех остальных были куплены более или менее одинаковые, однотумбовые канцелярские. Стулья были самые разнообразные, но достаточно прочные и удобные. У одной из стен поставили несколько шкафов для хранения всевозможных чертежей, проектов и бухгалтерских документов. Столик Бориса размещался напротив стола главбуха, а за ним стоял и желанный сейф, в который Борис сейчас же запер все остававшиеся у него деньги. Их было около полутора тысяч.

Закончив расстановку мебели и удовлетворившись внешним видом полученным конторой, Борис и Романовский присели отдохнуть. После некоторого молчания Романовский предложил:

– Знаете что, товарищ Алешкин, зачем вы будете тратить время на приобретение всей канцелярской мелочи. Мне пока делать нечего, и я с этим делом управлюсь сам, а вы лучше займитесь подысканием квартир.

Борис согласился и выдал Романовскому по его просьбе еще дополнительный аванс в сумме 100 рублей.

После этого они вместе прошли на телеграф и отправили Березовскому телеграмму, в которой сообщили о готовности помещения отдела и возможности переезда конторы.

Глава вторая

Рекомендуя Алешкину заняться вопросом подыскания квартир, Романовский предупредил, что он уже пытался принять некоторые меры по получению квартир в зданиях Коммунхоза, но там ему ответили категорическим отказом. Теперь единственное, на что придется рассчитывать, так это на наем частных квартир. Этим он и посоветовал заняться и Борису и его спутникам.

Одновременно он дал адреса нескольких лиц, неофициально занимавшихся маклерством по подысканию квартир, и заметил, что без их услуг не обойтись.

Сказал он также, что по разрешению Березовского оплату этих посредников отдел возьмет на себя, так же как и обязательную выплату стоимости снимаемых квартир вперед, за половину, или даже за целый год, как это здесь принято. Конечно, в последующем выплаченные суммы будут удерживаться со служащих ежемесячно.

Все это Борис сообщил своим спутникам, явившимся домой порядочно навеселе около одиннадцати часов ночи. Они решили, что с завтрашнего дня начнут заниматься этими поисками.

Между прочим, друзья рассказали о том, как весело они провели день. Оказалось, что основательно закусив и выпив в одном из кафе, они тоже явились в трест, но так как Борис Алешкин и Романовский в это время уже уехали за мебелью, закрыв комнаты стройотдела, то они вынуждены были провести время в буфете.

Буфетчица, молоденькая веселая толстуха, очень понравилась Яковлеву. Менее чем через полчаса после знакомства они уже болтали о разных пустяках самым непринужденным образом.

Афанасьев, оказавшийся в одиночестве, хмуро потягивал сухое вино и сердито поглядывал на веселую парочку.

Просидев в буфете до его закрытия и так и не заметив, как за это время в их отдел была выгружена и расставлена мебель, и как Борис Алешкин и Романовский, покончив с делами и передав ключи уборщице, ушли обедать в ближайшую столовую, оба приятеля и их новая знакомая отправились ужинать в ресторан, где и проболтались до 10 часов вечера. Проводив даму до дому и взяв с нее обещание, что они встретятся в этом же ресторане на следующий день, они направились к дому. Настроение у обоих было приподнятое, особенно у Яковлева, он чувствовал, что это знакомство может обернуться приятным приключением и потому был весел. Конечно, в этом веселье было повинно и «Шато-Икем», которого за вечер они осушили не одну бутылку.

Афанасьев был в менее радостном настроении, но и он был веселее, чем днем. Марина, так звали буфетчицу, обещала на следующий вечер прийти с двумя подругами, из которых одна, «она в этом уверена», непременно понравится Васе – так звали Афанасьева.

– Ищите третьего, что б веселее было.

Оба приятеля, явившись домой, разбудили уже спавшего Бориса и стали настойчиво его уговаривать, чтобы он принял участие в завтрашней вечерней пирушке. Чтобы отвязаться от них, он согласился.

Оба приятеля спели хором: «Красотки, красотки кабаре» и тоже улеглись спать. Их теперешний дом, или квартира, была снята Березовским в свой первый приезд, как временное пристанище для всех «зерностроевцев», вынужденных какое-то время находиться без жилья. Это была большая, темная, изолированная комната бывшей барской квартиры, перешедшей в ведение Коммунхоза. Квартирой владела старая безобразная женщина, которая, сдавая эту комнату неприхотливым, нуждающимся во временном жилье, имела от этого дополнительный доход. На следующее утро ребята получили от Романовского адреса двух маклерш, и приятели отправились к ним. Эти женщины встретили трех незнакомых молодых людей недоверчиво. Первое время они обе категорически отрицали всякую свою причастность к делам найма квартир, но затем, узнав, что их адреса дал Романовский, а также и то, что их труды будут щедро оплачены, стали податливее. Однако они заявили, что в настоящий момент ничего подходящего нет, что они будут искать, и когда что-либо появится, то одна из них сообщит об этом Романовскому.

Они заранее предупредили, что на это потребуется несколько дней. Очевидно, они хотели выгадать время, может быть, для того, чтобы проверить благонадежность новых клиентов и исключить возможность подвоха со стороны милиции, а, может быть, и действительно им нужно было искать подходящие квартиры.

Часа в два дня трое наших знакомых были в стройотделе, где за своим огромным столом, на котором уже красовался массивный чернильный прибор и лежали новенькие счеты, восседал Романовский. Борис познакомил Романовского с Яковлевым и Афанасьевым.

Главный бухгалтер заявил, что Березовский с остальными сотрудниками, Погудиным, следующим для сдачи дел, и вместе со всем имуществом конторы выедут через два дня и, таким образом, будут здесь не ранее понедельника. Следовательно, всем им пока делать нечего и нужно целиком отдаться поискам квартир. Затем он передал Борису счета на купленные канцтовары и попросил новый аванс – 100 рублей.

Увидев открывающуюся кассу и Яковлев, и Афанасьев стали причитать, что пребывание в Краснодаре обходится очень дорого и что у них все полученные ранее деньги, подошли к концу. По разрешению Романовского Алешкин выдал и им по 50 рублей.

После этого все пошли обедать. Яковлев забежал в буфет, чтобы предупредить Марину о предстоящей вечерней встрече.

Сытно пообедав и сопроводив кушанья довольно обильным возлиянием, Романовский пошел домой, а три друга вышли в один из многочисленных скверов и уселись на лавочку, чтобы проветриться.

Делать было нечего, и Борис спросил о том, как же они проведут вечер. Яковлев и Афанасьев переглянулись, а затем последний сказал:

– А ты что же, забыл? Посидим в ресторане, закусим, выпьем, а потом пойдем погуляем. Туда подойдет наша новая знакомая, может быть, и подруг приведет.

Борис заметил:

– Ну, это скучно! Давайте лучше пойдем в оперетту, видите, вон афиша! Сегодня в горсаду в летнем театре «Сильва» идет, пойдем, купим билеты, пригласите и своих знакомых… А?

Ребята заколебались.

– А что, если они не пойдут? – спросил Афанасьев.

– Ну не пойдут, так и шут с ними. Мы и одни можем пойти.

Такое предложение явно не устраивало ни Яковлева, ни Афанасьева, они предпочитали провести время в ресторане, тем не менее, не желая спорить с Борисом, они согласились. Через полчаса купили билеты в 3-й ряд партера. Однако Яковлев, покупавший билеты, купил их на 6 человек. После этого приятели пошли домой, чтобы немного отдохнуть.

Улегшись на кровати, они моментально заснули.

Яковлев вскочил, когда уже было без пятнадцати минут семь, растолкал своих друзей, и кое-как приведя себя в порядок, они отправились в путь.

Оказалось, что их появление было своевременным. Когда ребята поравнялись с рестораном, то с другой стороны улицы к нему уже подходила Марина со своими подругами. Это были молодые миловидные женщины, лет 20-ти-22-х, только уж чересчур раскрашены, как подумал Борис.

Чтобы не мешать входящим и выходящим из ресторана, образовавшаяся группа молодых людей отошла в сквер, расположенный напротив. Яковлев прямо спросил:

– Вот что, девушки, давайте не церемониться. Есть хотите?

– А что? – отозвалась на правах старшей Марина, две другие только вопросительно посмотрели на него.

– А то, что есть билеты на «Сильву». Съездим в горсад, посмотрим оперетту, а потом поужинаем. Ну, как? Идет?

Все женщины радостно воскликнули: «Идет, идет! Это вы замечательно придумали. Так надоело болтаться по ресторанам».

После спектакля, который был просмотрен и прослушан с большим удовольствием, делясь впечатлениями от увиденного, вся компания вернулась в ресторан, где за ужином и просидела до его закрытия.

За ужином было опять много выпито, а Алешкин к этому не привык и потому к концу настолько опьянел, что уже почти не соображал, что он делает. Он потом смутно припоминал, что всей компанией они поздно ночью пришли в какую-то квартиру, где пили что-то еще. Эта добавочная выпивка уже окончательно лишила Бориса способности что-либо сознавать и понимать. Он не помнил когда и как заснул.

Проснулся Борис с тяжелой головой в какой-то незнакомой комнате, а рядом с ним на широкой кровати лежала какая-то женщина. Стараясь скрыть охватившее его смущение, он быстро оделся, ополоснул лицо под стоявшим в углу умывальником и умчался на работу. Его соседка лежала, не шевелясь, отвернувшись к стене, спала или делала вид, что спит.

Борис примчался на работу в «Зернотрест» за час до начала, взял ключи у уборщицы и мрачно уселся за свой стол. Голова его трещала, несмотря на то, что он беспрерывно курил, он никак не мог прийти окончательно в себя.

Его все время мучила мысль, как он провел эту ночь. Просто ли пьяный заснул в чужой постели, или совершил какую-либо грязную и позорную глупость? Воспоминание об этой ночи угнетало его. Ему было мучительно стыдно. Ведь он был женат уже 7 лет, любил свою Катю, и до сих пор ему даже и в голову не приходило иметь близкие отношения с какой-либо другой женщиной. Участвуя во вчерашней гулянке, может быть, глупо, но он полагал, что дело ограничится просто веселым времяпровождением. Если он действительно был близок с той женщиной, которую он увидел в постели и даже не рассмотрел как следует, то случившееся было не только неприятно, но грязно и позорно.

Но вот появились Яковлев и Афанасьев. По их насмешливым подмигиванием, Борис понял, что дело не ограничилось простым спаньем.

– Ты что так рано убежал? – как ни в чем не бывало спросил Яковлев, – а мы еще чаю попили. Твоя тебя вспоминала. – продолжал он.

– Да идите вы со всеми своими проститутками ко всем чертям! Напился, как дурак, сам не знаю, чего натворил.

– Ну чего ты натворил? – вмешался в разговор Афанасьев, – подумаешь, святоша какой! Хватит из себя невинную барышню корчить. Готовь-ка лучше деньги, сейчас Романовский нам командировочные выпишет, и мы в Ново-Покровский совхоз поедем. Вчера вечером ему Березовский звонил. Они там чего-то напортачили, исправлять надо. Жаль, что уезжаем… Передай девчатам, чтоб не скучали, мы тебя «заместителем» оставляем…

Этого уже Борис выдержать не мог, он так стукнул кулаком по столу, что все лежавшие на нем бумаги и счеты полетели на пол.

К нему подошел Романовский.

– Тише, тише, товарищ Алешкин. Чего это вы расходились? Ну, выпили вчера лишнего, ну, там еще чего-нибудь набедокурили. А шуметь-то зачем? Этим дело не исправишь… Вот, выдайте нашим инженерам на командировку, а сами отправляйтесь к маклерше, той, что около собора живет, она мне звонила, кажется, что-то нашла.

Молча выдав Афанасьеву и Яковлеву необходимые деньги, Борис запер сейф и уныло побрел в направлении того дома, где жила маклерша.

Мысли о содеянном не оставляли его. Он твердо решил скрыть от Катеринки свое падение и это гнусное приключение. Изменой своей жене это происшествие он никак не считал, ведь он не только не любил эту случайную женщину, с которой теперь уже, очевидно, имел такую позорную и глупую связь, но даже не знал ни ее фамилии, ни адреса.

Ночью он был пьян, а утром угнетаемый стыдом и угрызениями совести, он с такой поспешностью покинул ставшую противной и ненавистной квартиру и дом, что даже не обратил внимания ни на его номер, ни на улицу, на которой тот стоял. Помнил только, что этот дом где-то недалеко от конторы «Зернотреста», так как до работы он добежал за каких-нибудь 15 минут.

Проклиная себя за свое легкомыслие, а своих не очень-то порядочных товарищей за вовлечение его в пьянку, он решил как можно скорее найти хоть какую-нибудь квартиру и привезти жену и дочь.

Маклерша, жившая около театра в большом доме на 3-м этаже, встретила Бориса как старого знакомого. Она, видимо, уже удостоверилась у Романовского, что это серьезный наниматель нескольких квартир. Ее устраивало и то, что он пришел один, а не с целой компанией. Очевидно, разговор с глазу на глаз ей больше нравился. Она дала Алешкину около десятка адресов в самых различных частях города и предупредила, что за каждую снятую квартиру ей нужно заплатить 25 рублей (деньги по тому времени немаленькие). Помня заверения Романовского, что оплату маклеров берет на себя стройотдел, Борис против предложения этой женщины ничего не возразил.

Он забрал бумажки с адресами и направился путешествовать по Краснодару. Города он не знал и поэтому добирался до указанных адресов после многочисленных расспросов прохожих, иногда сделав лишний крюк.

На то, чтобы обегать все данные ему адреса, пришлось потратить три дня. Наконец, он подобрал квартиры как будто всем нуждающимся.

Афанасьеву, претендовавшему на любую комнату, лишь бы она была в центре города, Борис снял маленькую комнатку в коммунальной квартире в доме со всеми удобствами на улице Красной, в десяти минутах ходьбы от «Зернотреста». Договорившись с хозяевами квартиры о том, что за комнату, за которую они просят 20 рублей в месяц с оплатой за полгода вперед, они эту сумму получат, Борис оставил им задаток в размере месячной платы. Впоследствии Афанасьев и жил в этой комнатке.

Двум инженерам-строителям нашлись недорогие подходящие квартиры в станице Пашковской. Еще перед отъездом Алешкина из Армавира, эти товарищи предупредили, что они желают иметь квартиры на каком угодно расстоянии от работы, лишь бы подешевле.

По сведениям, полученным Романовским от Березовского, трое из намеченных к переводу сотрудников, узнав про трудности с жильем в Краснодаре, вообще отказались от переезда, так как имели в Армавире хорошие квартиры. Таким образом, к концу 3-х суток оставались неустроенными только Яковлев и Алешкин.

Правда, Борис забронировал для себя довольно большую комнату тоже почти в центре города, но на первом полуподвальном этаже, сырую, темную и выходившую дверями прямо на двор. Комната эта была в доме Коммунхоза. Хотя своей невзрачностью и неприглядностью она прямо-таки пугала его, он все-таки с хозяйкой договорился, оставил ей 5 рублей задатка и так как пока для себя ничего другого еще не нашел, то оставил там и свою старую кожаную куртку. Ходить в ней по городу было жарко, а оставлять ее в той комнате, где они жили сейчас, было нельзя. Березовский предупредил, что оставленные там вещи исчезают со сказочной быстротой, в чем он убедился на собственном опыте.

Борис отправился по последнему адресу, на улицу Базовскую в дом № 128.

Под этим номером значился небольшой саманный домик с хорошим двором и огородом. В нем сдавалась маленькая квартирка, состоявшая из небольшой комнатки и крошечной кухоньки. Окна комнаты выходили на улицу. К большому разочарованию Бориса, старушка – хозяйка дома наотрез отказалась пустить квартирантов с детьми. Узнав, что есть еще второй съемщик Яковлев, у которого семья состоит из двух человек, хозяйка согласилась сдать квартиру ему. Получив задаток за полгода вперед, старушка стала более приветливой и разговорчивой и сообщила, что по соседству, в доме № 130, в ближайшее время освободится квартира из двух комнат и что хозяин, вероятно, согласится ее сдать и семейному, если ему тоже заплатят вперед.

Алешкина это очень устраивало, тем более что присмотренная им до этого комната для жилья была попросту непригодна, да еще и хозяйка ее предупредила, что помимо платы за квартиру нужно будет дать дополнительный солидный куш управдому, чтобы тот разрешил прописать новых жильцов. Этот расход никакими сметами не предусматривался, и поэтому он лег бы целиком на плечи Алешкина.

Дом же на Базовской, 130 был частным, и тут все зависело от воли хозяина.

Вскоре старушка и Борис уже были в соседнем дворе, в той квартире, которая освобождалась.

Дом этот, как и большинство домов Базовской улицы, был построен из самана, крыт черепицей и мало чем отличался от обыкновенной украинской мазанки. Однако он был длинным и состоял из 3 квартир. Две из них – одна в глубине двора, другая фасадом на улицу, были почти одинаковой величины и состояли каждая из двух комнат, маленькой кухни и сеней. В квартире, выходящей на улицу, крыльцо было общим с хозяйским. Квартира хозяина располагалась в середине дома, она состояла из комнаты и кухни. Полы в квартире хозяина были земляные, в остальных квартирах – деревянные, крашеные.

Комнаты в освобождавшейся квартире были невелики и, как весь дом, низенькие. Комната, выходившая двумя окнами на улицу и двумя во двор, имела примерно 12 квадратных метров площади. К ней примыкала вторая с окном, выходящим на улицу, ее размер около 6 квадратных метров. Внутренние стенки обеих комнат составляли стенки плиты, около которой был узкий проход, соединявший маленькую комнату с кухней. Одно окно кухни выходило в промежуток между домами 128 и 130. Ее размеры были не больше 4 квадратных метров, из которых третью часть занимала плита. Дверь из кухни, как и из первой комнаты, вела в сени.

Вряд ли можно было назвать эту квартиру удобной, даже и в те времена, когда советские люди были далеко не так взыскательны, как теперь. Но Борису Алешкину она приглянулась с первого раза. В первой комнате было светло и солнечно. Хотя в ней, как и в остальной квартире, царил страшный беспорядок, сама квартира была довольно чистой, и, конечно, ни в какое сравнение не шла с той темной и мрачной комнатой, которую Борис хотел было нанять.

В квартире находилась молодая, немного растерянная женщина, пытавшаяся сложить и увязать в большие узлы разбросанное белье, постель и посуду. Около ее ног вертелась девочка лет двух, такая же светлоглазая и светловолосая, как и ее мать. А в небольшой деревянной кроватке лежал второй ребенок, месяцев пяти.

Старушка, зайдя вместе с Борисом без стука, сразу же приступила к делу.

– Вот, Груня, я на вашу квартиру постояльца нашла. Может быть, он у тебя кое-что из вещей купит, не нужно будет бросать их, или на Сенную везти… Потолкуйте с ним, а я пойду. – И старушка вышла.

Хозяйка квартиры, смахнув какие-то тряпки с видавшего виды венского стула, предложила его Борису, а сама уселась на раскладную железную кровать.

– Вот ведь какое дело, мой муж Миша – лейтенант, в армии служит, срочное назначение получил в Ростов, и мы должны туда переезжать. Он-то уже две недели как уехал, а теперь написал, чтобы мы собирались. Что ему вот-вот дадут квартиру, он отобьет телеграмму, и тогда мы должны немедленно выезжать.

Мы же здесь хозяину вперед платили, еще за ним за три месяца долгу осталось. Он, наверно, не отдаст, да и негде ему взять. Неделю как жену схоронил. Остался с мальчишкой, сыном. Теперь все пьет. С горя, поди. Да и барахло тут у меня есть кое-какое, не знаю, что с ним и делать. С собой брать нельзя, на базар везти, так что за него выручишь? А здесь вряд ли кто купит…

Так что, если вы согласны заплатить мне за те три месяца, что у нас хозяину уплачено и купите кое-что из вещей, то все и хорошо будет. Можете хоть завтра и переезжать. Только я с ребятами до телеграммы мужа еще несколько дней в маленькой комнате поживу. У вас семья-то большая?

– Да нет, – ответил Борис, – я, жена да дочка.

– Ну, тогда вам помещения хватит. Двор у нас хороший, сарайчик есть. Хозяин в огороде еще и грядку дает. Колодец во дворе, да и водопроводная колонка, вон на углу квартала, всего шагов сто. И жильцы у нас хорошие. В другой квартире – рабочий с Кожевенного завода живет, семья у него большая, но детишки тихие, спокойные. В доме напротив, он тоже нашему хозяину принадлежит, – двое пожилых людей живут, давно уж, наверно, лет двадцать, так они тоже спокойные люди.

Ну, а сам хозяин… Он когда-то извозчиком был… Он тоже мужик тихий, даже когда и выпьет, то не шумит… Если вы согласны, пойдем к хозяину, он как раз дома и, кажется, трезвый, сразу и договоримся.

Борис осмотрел еще раз квартиру и осмотрел стоявшие в ней вещи. Хозяйка заявила, что она, кроме одежды, постели и посуды, ничего брать не будет. Сравнительно быстро они договорились, и Борис стал обладателем трех кроватей (одной двуспальной, второй узенькой, раскладной и третьей детской), обеденного и кухонного столов, двух тумбочек, двух табуреток, самодельного кухонного шкафа, плетеной этажерки, трех стареньких венских стульев, пары кадок с фикусами и даже картонной «тарелкой» репродуктора, висевшего на одной из стен первой комнаты. За все это пришлось заплатить 60 рублей, кроме того, нужно было еще отдать 45 рублей за 3 месяца квартирной платы. Однако договорились, что все деньги будут выплачены при выезде хозяйки квартиры.

После этого Борис, сопровождаемый Груней, зашел в квартиру хозяина. Когда она рассказала о том, что нашла вместо себя жильца, согласного занимать квартиру на тех же условиях, как и они, уплачивая за жилье вперед, Давыдыч (так обычно звали хозяина), посмотрев на обоих безразличными глазами, только кивнул согласно головой, так и не сказав ничего в ответ.

Груня показала Борису двор, свою грядку, на которой уже краснели помидоры и лежали огурцы, сарайчик с небольшим запасом дров и познакомила его с соседями по дому.

Из них дома была только хозяйка, еще моложавая и довольно красивая женщина лет 38, которую окружало трое ребятишек, один из них держался за ее юбку. Женщина чем-то очень напомнила Борису его Новонежинскую хозяйку, бывшую украинкой. Фамилия этих соседей – Нечитайло, тоже указывала на украинское происхождение.

Соседка очень приветливо поздоровалась с Борисом и, узнав, что он женат и уже имеет дочурку, заявила:

– Ну, от и добре, буде с кем моим хлопцам играть. Веселее будет во дворе. Привозьте их скорейше, пока шелковица не отошла.

А во дворе, у самых окон квартиры, облюбованной Борисом, действительно росло высокое дерево, ветви которого были густо усыпаны темными, по строению немого похожие на малину, ягодами. Такие же валялись под ней. А у ребятишек Нечитайло, впрочем, как и Груниной дочки, все мордашки были перепачканы чем-то лилово-красным. Это, как впоследствии узнал Борис, был сок шелковицы.

Покончив таким образом с жилищными делами, Борис уже был готов к тому, чтобы отправиться за семьей. Правда, надо было бы еще разделаться с той комнатой, т. е. забрать у хозяйки 5 рублей задатка и, главное, свою кожаную куртку, которую он, как мы знаем, повесил в предполагавшемся жилье. Но хозяйка этой комнаты произвела на него такое отталкивающее впечатление, что он очень не хотел с нею встречаться. Он отложил завершение этого дела на будущее время. Этому способствовало и то, что он вдруг почувствовал себя плохо. Неприятные ощущения появились утром при посещении им туалета. Как ни плохо Борис разбирался в медицине, но, припоминая то, что он когда-то вычитал в книжках Янины Владимировны Стасевич, он понял, что заболел «нехорошей» болезнью. Что на него свалилось новое несчастье. Его «приключение» было справедливо наказано.

Ужас его при предположении об опасности заболевания был так велик, что будь у него в этот момент какое-нибудь оружие, вряд ли бы наш рассказ имел дальнейшее продолжение.

На работу он явился с опозданием более чем на два часа и с таким мрачным и убитым видом, что Романовский сразу обратил на него внимание.

Зная от приятелей Алешкина о том, какую ночь они все провели несколько дней тому назад, Романовский очень быстро разгадал причину упадочного настроения Бориса. Он попытался успокоить молодого человека и даже сообщил, что в юности он сам переболел подобной болезнью, и что это пустяки, от которых не стоит расстраиваться. Однако он все-таки посоветовал Борису сходить к врачу.

Не так легко отнесся к положению Алешкина пожилой рыжеватый венеролог Иван Никифорович. Выругав Бориса за глупость и развратность, он предупредил, что вылечить заболевание можно будет только при серьезном и аккуратном лечении, которое займет около трех недель. Попытался он выяснить у Алешкина адрес и фамилию его партнерши, но Борис ничего сказать не мог.

Не будем описывать тот стыд, который испытал Борис при проведении этого лечения. Не остановимся и на его подробностях, скажем только, что его надежды на скорейшее выздоровление не оправдались. Обстановка сложилась так, что он был вынужден поехать за семьей не через две-три недели по окончании курса лечения, а через три-четыре дня после его начала. В самый разгар болезни. Он уже никаким образом не мог скрыть от Кати свое преступление.

Путешествуя по Краснодару в поисках квартир, Алешкин попутно выяснил, что в этом городе имеется 4 высших учебных заведения: Сельскохозяйственный, Строительный, Педагогический и Медицинский институты.

Работая в строительной организации, Борис решил, что ему лучше всего поступать в Строительный институт. Кроме того, он знал, что в этом институте математика – один из основных предметов, а математику он очень любил.

Его болезнь и встреча с такими замечательными людьми, какими оказались врач-венеролог Иван Никифорович и его пожилая медицинская сестра Анна Семеновна, которые отнеслись как к самому Борису, так и к его болезни, хоть и строго, но не презрительно, не насмешливо, а с сочувствием. Они поразили его тем, что очень старательно и внимательно, объяснив всю серьезность его заболевания, тщательно показывали, как он должен проводить назначаемое ему лечение и процедуры.

Между прочим, Иван Никифорович сразу же предупредил Бориса, что тот ни в коем случае не должен прерывать курс назначенного лечения. Не успокаиваться, когда внешние признаки заболевания исчезнут, а продолжать лечение до тех пор, пока это находит нужным он – врач.

Когда врач услыхал от Бориса, что через 4 дня после начала лечения он должен выехать за семьей и пропустить, по крайней мере, двое суток, то страшно возмутился и опять накричал на Алешкина. Затем немного успокоился и сказал:

– Ну, раз так уж нужно, поезжайте. Но помните, к жене вам прикасаться нельзя ни в коем случае. По возвращении немедленно явитесь ко мне для продолжения лечения. Мы, к сожалению, не располагаем еще такими средствами, чтобы вылечить эту болезнь быстро и избежать тех осложнений, которые она может вызвать. Но вот недавно появилось одно лекарство, оно может в некоторой степени вам помочь. Это лекарство – белый стрептоцид. Попытайтесь достать его, хотя это и трудно. Вот вам рецепт, принимайте по таблетке три раза в день. Оно, хотя и не вылечит вас, но поможет избежать тяжелых осложнений.

Эта беседа с врачом, как и отношение всего персонала венерологического кабинета, произвели какой-то поворот в сознании Бориса.

Он видел, каким уважением и любовью пользуется Иван Никифорович среди персонала и больных и невольно вспомнил своего деда, о способностях которого как медика, в Кинешме, да и во всей Костромской губернии ходили самые лучшие отзывы. Вспомнил, как любили и слушались больные его мать. И у него невольно возникло желание стать врачом.

Достать белый стрептоцид оказалось делом действительно очень трудным. Борис обращался в несколько аптек, расположенных в центре города, но везде встречал отказ.

Выручил Романовский: как местный житель и оборотистый человек, он имел связи в аптеках, и на другой день после того, как Борис передал ему рецепт, принес необходимо количество таблеток, но заявил, что за лекарство пришлось заплатить в три раза дороже, чем оно стоит на самом деле. Борис моментально выложил требуемые деньги и тут же в конторе проглотил первую таблетку.

На следующий день, получив в свое распоряжение грузовую машину, он выехал в Армавир.

К этому времени уже все имущество «Зерностроя», а также и люди согласившиеся переехать в Краснодар, были уже перевезены. По решению Адыгоблисполкома грузовые машины всех учреждений города Краснодара мобилизовались на уборочную. Тому же подлежали и 4 машины «Зерностроя». Березовский, узнав от главбуха о той оперативности, какую Алешкин проявил в подыскании квартир для всех приехавших, решился одну из машин задержать и выделить ее Алешкину для перевозки его семьи.

По приезде в Армавир шофер отправился на базу, чтобы заправить машину, отдохнуть и подготовиться к возвращению в Краснодар, куда поездка намечалась на следующий день. Борис пошел к Сердеевым. Там он был радостно встречен Катей и дочкой. Они сейчас же начали связывать остатки своих вещей, которых было еще много, главным образом, это было белье.

Когда Алешкиины приехали к Сердеевым, то оказалось, что привезенные ими с собою вещи – верхняя одежда, посуда, белье и много других мелочей, в квартиру поместить нельзя, поэтому все они находились в сарае. Собираясь к отъезду, Катя добавила к ним и то, чем пользовалась постоянно и то, что приобрели за время жизни в Армавире. В числе последних набралось порядочно книг, купленных Борисом с рук у одной старушки.

В период сборов Катя была грустна и озабочена. На вопрос Бориса, чем она так огорчена, она ответила:

– Ты знаешь, Борька, я ведь совсем рассорилась с Милкой. Она сразу же после твоего отъезда стала корить меня тем, что мы приехали и сели ей на шею, Митя тоже очень недоволен. Он уже заметил, что ты, очевидно, все-таки останешься беспартийным и беспокоится, что из-за тебя может иметь неприятности.

Ну, я, конечно, не сдержалась и наговорила ей кучу любезностей. Ведь мы у них почти все наши деньги прожили. Одним словом, поцапались мы с ней здорово.

А самое главное то, что она – Милка, решила маму оставить у себя. С первых же дней ведь она взвалила на маму все домашние дела.

Видишь, в Хабаровске она им не нужна стала, так они ее к нам спровадили, несмотря на то, что у нас Вера жила. А теперь, когда мы маму с Дальнего Востока за свой счет привезли, так она им опять понадобилась. Да и мама тоже хороша, уже не знаю, чем мы ей не угодили. Но она встала на Милкину сторону и заявила, что останется у нее. Я, конечно, не удерживала, но все-таки обидно.

Борис, как мог, успокоил взволнованную жену, но и к Людмиле, и к Мите, когда они вернулись с работы домой, отнесся довольно холодно. Хотя они, узнав, что Борис забирает семью и переезжает в Краснодар, стали такими же приветливыми, как и в первый день приезда, он уже знал цену этой приветливости.

Как мы знаем, большая часть вещей Алешкиных находилась в сарае, кроме того, в течение дня Катя и Борис добавили туда еще несколько узлов. Под предлогом того, что надо охранять вещи, Борис лег спать в сарае, предложив Кате остаться ночевать в комнате, где они обычно спали до этого. Катя была удивлена и обижена. Ведь это было в первый раз со времени их женитьбы, что, будучи в одном доме, они спали врозь.

Ранним утром следующего дня она пришла к Борису в сарай и прилегла рядом с ним на сооруженную им из тюков одежды импровизированную постель. Борис вскочил. Она удивленно взглянула на него.

– Что с тобой, Борька? Чего ты испугался?

Зная, что рано или поздно это надо сделать, Борис, встав у двери сарая, рассказал ей все.

Слушая его довольно таки путанный и сбивчивый рассказ, Катя была поражена.

«Как? Ее Борька, клявшийся ей в любви и, очевидно, действительно ее по-настоящему любящий, ей изменил и с кем? С какой-то продажной тварью, наградившей его позорной, грязной болезнью, да как он мог, как он смел так опозорить, так обесчестить ее и себя и разбить их такое, казалось, прочное счастье?!».

В ее глазах, наполненных слезами, отразились все эти чувства: и боль, и презрение, и стыд, и возмущение, и жалость. Все это видел, глядя на нее Борис, и был готов от стыда и презрения к самому себе провалиться сквозь землю.

Первым побуждением Кати было немедленно уйти от Бориса, раз он такой, пусть один и живет. Но уже через несколько минут, видя, как Борис после окончания своего рассказа опустился на землю около дверного столба, закрыв голову руками, и весь сотрясается от душивших его рыданий, она пожалела его… Ведь она любила…

«А ведь он дурак! Большой, а дурак. Его обвела эта тварь вокруг пальца, заразила, а теперь, может быть, еще и смеется над ним.

Он и так очень строго наказан, а тут еще я его брошу, он совсем пропадет!

Да и я тоже, хоть он и сделал подлый поступок, а я все равно люблю его, мне его жалко… Как я буду без него? Да и не одна я, нас ведь двое, а скоро и трое будет… А ведь еще ему и сказать ничего не успела».

В это время Борис поднял мокрое от слез лицо и, взяв сидящую жену за руку, жалобно произнес:

– Катя, прости меня, если сможешь, никогда больше я тебе такого огорчения не принесу, ведь это было первый и единственный раз… И я очень жестоко наказан за это. Сейчас мне очень плохо! Прости!

И в душе она простила его, но когда он покрывал поцелуями ее руки, она немного брезгливо отстранилась, посмотрела на него какими-то пустыми глазами и сказала:

– Ты знаешь, Борис я сейчас соглашаюсь с тобой уезжать, не столько из-за того, что этот твой проступок могу простить, сколько из-за того, что у меня безвыходное положение. Я останусь жить с тобой из-за Элы, да того ребенка, который скоро во мне стучать начнет.

– Как?! – удивленно и радостно воскликнул Борис.

– Да вот так… Я опять беременна и уже все сроки для аборта пропущены, да и запрещены ведь они теперь. Хотя, если бы я знала какой ты мне «подарок» из Краснодара преподнесешь, я бы все равно что-нибудь сделала. Ну, да теперь уже поздно. Пойди, умойся… Пойдем завтракать и давай сделаем так, чтобы никто ничего не заметил, я не хочу, чтобы о моем позоре узнали мои родные.

К вечеру этого же дня, запыленная грузовая машина, укутанная брезентом, изпод которого высовывалась голова Бориса, въехала во двор дома № 130 на Базовской улице в Краснодаре.

Когда она остановилась, то из кабины выскочила молодая стройная женщина и вытащила за собой темноволосую, большеносую девочку.

А из кузова машины вылез Борис и принялся помогать шоферу распутывать веревку, которой был увязан брезент, закрывавший машину.

В этом деле, также как и в переноске вещей в дом, Борису и Кате помогали шофер, Груня и взрослая часть семейства Нечитайло.

Глава третья

Итак, семейство Алешкиных поселилось в Краснодаре. Примерно через неделю Груня освободила квартиру полностью. Борис и Катя провели кое-какой ремонт, побелку и покраску в кухне, спальне, так стали называть маленькую, почти всегда затемненную комнату. Привели в относительный порядок и большую комнату.

Запасли на зиму дров, сняли небольшой урожай овощей с доставшейся им грядки, завели собаку – Пушка (беленького, изящного шпица), кота.

Катя понемногу полнела, и скоро ее положение стало заметно всем жителям двора. Эла подружилась с ребятами Нечитайло и сыном хозяина – Леней. Мальчики были все старше ее, но относились к ней очень хорошо. Никто ее не обижал, как это было у Сердеевых.

Все ребята, конечно, и она тоже, целыми днями ели шелковицу и ходили с перемазанными щеками и носами, ели сливы, помидоры, арбузы, которых в Краснодаре всегда было много, и стоили они дешево.

Единственный продукт, о котором приходилось скучать всем Алешкиным, была картошка. Почему-то в окрестностях города она не росла и поэтому стоила очень дорого, почти столько же, сколько яйца, продавали ее на штуки.

Борис продолжал свое лечение, и, хотя перерыв в некоторой степени и осложнил течение болезни, тем не менее, к 1 сентября он был совершенно здоров. Иван Никифорович предложил провести «провокацию», выпить две-три бутылки пива. После этого он провел все необходимые исследования и убедился, как он сказал, в полном излечении.

Продолжая работать в стройотделе «Зернотреста», Алешкин все более и более отдалялся от своих прежних приятелей. Те продолжали вести прежний образ жизни, т. е. почти ежедневно кутили в ресторанах. Они не раз приглашали Бориса принять в этих попойках участие, но он категорически отказывался.

Уж очень противно и тягостно было случившееся с ним, и он твердо решил никогда больше подобному соблазну не поддаваться. Все свое свободное время он теперь отдавал семье и дому. Катя это видела, чувствовала, и постепенно острота причиненного ей Борисом горя начала сглаживаться.

Ее положение стало таково, что ей приходилось все больше и больше думать о себе и о том маленьком человечке, который в ней уже явственно шевелился.

Так незаметно подошла осень, а затем и зима. Обычно в Краснодаре зима бывает мягкой, почти без снега. В этот же год она оказалась необыкновенно суровой и уже с конца ноября дала о себе знать такими морозами, которых в городе даже старожилы не помнили. Вследствие таких холодов и полной неприспособленности к ним краснодарских жилищ, запасы топлива у всех горожан стали быстро таять. Произошло это и у Алешкиных, и если при обычной погоде припасенных ими дров хватило бы с избытком на всю зиму, то тут они дотянули только до 1 декабря.

Местные спекулянты, да и крестьяне аулов и станиц, воспользовавшись бедственным положением жителей города, стали драть на базаре за дрова втридорога.

Пришлось и Алешкиным покупать дрова «кучками», возами и тратить на это очень много средств.

С 1 декабря 1934 года Алешкин был призван в Красную армию на переподготовку. Так как в военкомате он продолжал еще числиться в группе командно-политического состава, то и был направлен как политрук в команду территориальников. Начальником команды назначили некоего Пескарева, имевшего звание комбата запаса. Команда состояла из 3 рот, призванные в нее должны были пройти курс обучения одиночного бойца, на это отводилось два месяца. На этот срок и были призваны командиры из запаса.

Все призванные должны были получать заработную плату по месту основной своей работы. Как правило, она выдавалась за месяц вперед. Сборы территориальников проводились в самом городе Краснодаре.

Для их проведения приспособили здание двух клубов каких-то заводов. Рядовой и младший командный состав находились на казарменном положении и жили в одном из этих клубов. Другой отвели для классных занятий. Строевые занятия проводились во дворе. Средние командиры, призванные из других городов и станиц, жили также в помещении клуба, а командиры-краснодарцы продолжали жить на своих квартирах и являлись «в казармы» только на время занятий.

Для Бориса Алешкина эта переподготовка была даже на руку.

Во-первых, потому, что здание этих клубов находились очень близко от его квартиры, а во-вторых, потому, что загружен на них он был относительно мало и мог отдавать заботам о доме гораздо больше времени.

При выписке зарплаты за месяц вперед Романовский сказал Борису:

– Знаешь что, выписывай-ка ты ее себе сразу за два месяца, да заодно выпиши выходное пособие. С 1 января 1935 года наш стройотдел будет финансироваться через финотдел треста, твоя должность сокращается, так что тебе все равно придется переходить на другую работу.

Борис особенно не удивился этому. Разговоры о ликвидации финансовой самостоятельности стройотдела ходили уже давно. Он даже был рад, что уходит с этой работы. Бухгалтерские махинации Романовского, о которых знали многие работники конторы, да, вероятно, догадывался и сам Березовский, до добра довести не могли. Заявить о них соответствующим органам Алешкин не решался. Еще слишком свежи были воспоминания последствий раскрытия им преступления в Тралтресте.

Но и терпеть их дальше было попросту страшно. Он, как начфин, мог оказаться виновным наравне с главным бухгалтером. Хотя никаких выгод для него от этих махинаций и не было.

Тут призыв военкоматом на переподготовку оказался как нельзя более кстати.

Борис оформил свое увольнение буквально за два часа.

Березовский пытался было протестовать, но Романовский, которому тоже хотелось избавиться от лишнего свидетеля его дел, и Алешкин, по причинам, о которых мы сказали раньше, сумели его убедить в бесполезности всяких ходатайств. С 1 декабря 1934 года Борис Алешкин, полностью рассчитавшись с «Зернотрестом», спокойно руководил политработой в своей территориальной команде.

В начале января 1935 года Катя почувствовала приближение родов. Как обычно, это было под утро, но так как теперь была в доме Эла, то Борис не смог сопровождать Катю, и та сама отправилась в роддом. В то время город обслуживал единственный роддом при Акушерской клинике Мединститута. От квартиры Алешкиных до него было минут 30 ходьбы.

Он располагался так, что никаким транспортом Кате воспользоваться было невозможно, она отправилась пешком. Как она добралась до роддома, она не помнит. Помнит только, что всю дорогу ее мучили боли и что под конец ее вела какая-то сердобольная женщина, заметившая ее отчаянное положение.

Как и в первый раз, роды у Кати прошли быстро и сравнительно легко.

Когда Борис отвел Элочку в детский сад, добежал до своей команды и сообщил своему начальнику о событии, совершающемся в его семье, то сейчас же получил от него разрешение на суточную отлучку. После этого он также почти бегом направился в роддом.

Там уже появилась его вторая дочка. Это было 5 января 1935 года.

Разумеется, Бориса к жене не пустили, и он был вынужден довольствоваться объяснениями какой-то совсем юной девушки, вышедшей в приемную. Она сказала ему, что оснований для беспокойства нет, что роды прошли сравнительно благополучно и что по заявлению врача, дней через семь его жена и дочка будут дома. От посетителей, находившихся вместе с ним в приемной, Борис узнал, что эта девушка практикантка-студентка, что это не просто роддом, а клиника Мединститута, и что студенты-медики здесь проходят практику.

Идя домой, Борис невольно позавидовал этой девушке.

Вот она может ходить и в роддом, и в больницу, и о твоей жене может все знать, а ты тут ходишь, как дурак. А ведь мама была врачом, наверно, и она бы так могла прийти в роддом и сама посмотреть на Катю и дочку. Эх! Хорошо бы и мне стать доктором… Да где там… Сейчас вот переподготовку отбуду, надо будет работу искать. Ведь теперь у нас новый член семьи прибавился. Расходы увеличатся, а работоспособный пока я один. – С такими думами Борис возвращался домой.

А дома было холодно… В Краснодаре снова наступили небывалые морозы. Дрова кончились. Пришлось идти на Сенной базар. За 45 рублей Борис купил небольшой воз дубовых дров, тощая лошаденка притащила его на Базовскую. Разгрузив дрова и расплатившись с возчиком, Борис перепилил и переколол привезенные дрова. Когда он сложил их в небольшую поленницу у одной из стен сарая, то определил, что если даже будут продолжаться такие же холода, то этого запаса на месяц хватит. Затем он договорился с женой Нечитайло о том, чтобы та присматривала за Элочкой, отводила и приводила ее из детсада, пока Катя будет находиться в роддоме, а он будет отбывать военную службу.

Так прошло 5 дней. Борис регулярно навещал жену, носил кое-какие передачи, а так как в то время еще была карточная система на многие продукты, то передачи приходилось покупать в коммерческом магазине.

Деньги таяли, но он об этом пока не думал. Лишь бы скорее поправилась Катя. А она была молодцом и в один из последних дней, вопреки существовавшим правилам, даже вышла к нему в коридор и сказала, что, вероятно, через день или два ее выпишут домой.

Увидев жену, опять тоненькую, стройную, как девушку, и после вторых родов похорошевшую, кажется, еще больше, услышав ее приветливые слова, Борис мысленно выругал себя самыми последними словами за совершенное против нее преступление.

Вечером в этот день, когда они с Элой сидели около топившейся плиты, варили перловую кашу, в дверь кто-то постучал. Откинув крючок и открыв дверь, Борис увидел какую-то женскую фигуру, закутанную в шаль и одетую в старенькое, показавшееся ему очень знакомым, зимнее пальто. Когда женщина прошла в кухню и, отбросив в сторону шаль, открыла свое лицо, Борис невольно отступил на шаг назад и всплеснул руками:

– Верка, да это ты ли?

– Я, конечно, я!

– Да откуда же ты? Как ты нас-то разыскала? – спрашивал Борис, прижимая к себе Элочку, которая при виде вошедшей забралась к нему на руки.

– Сейчас все расскажу по порядку. Дайте мне чаю, да вон у вас и каша сварилась, а я замерзла и есть хочу. А где Катя? На работе?

Борис посадил дочку на стул и стал собирать на стол, а Вера разделась, подошла к Элочке. Та сначала недоверчиво посмотрела на неожиданно появившуюся тетю, потом, видимо, вспомнив ее, доверчиво забралась к ней на колени и громко заявила:

– А мама не работает, она мне сестренку пошла покупать. Наверно, завтра принесет!

Борис пояснил:

– Да, Катя действительно в роддоме и родила вторую дочку. Наверно, послезавтра ее выпишут. Ты приехала очень кстати.

После скромного ужина, когда Элочка была уложена в свою деревянную кроватку, которую скоро должна была уступить своей новой сестренке, Борис и Вера перешли в большую комнату, и Вера рассказала про свои приключения.

Вот ее рассказ:

– Когда вы с мамой уехали из Владивостока, я осталась в квартире одна и продолжала учиться в техникуме. Но уже через две недели явился завхоз Дальснабсбыта и заявил, что вы продали ему обстановку и квартиру. К ним приехал инженер с семьей, которого негде поселить, они должны поселиться в этой квартире. А мне нужно ее освободить. Я помнила, что перед отъездом ты говорил, что имеется договоренность о том, чтобы меня не выселяли до окончания учебного года. Сказала ему об этом, но он моих возражений слушать не стал, а продол жал настаивать на моем выезде. Я пошла в Траловый трест, рассказала все, и мне предложили поселиться в рабочем общежитии в бухте Диомид. Ездить на занятия в техникум из Диомида оказалось очень трудным, пришлось от этого предложения отказаться. При техникуме в общежитии мест не было. Снять, даже угол, мне было не на что. Стипендия была очень маленькой. Да, откровенно говоря, и учение в техникуме мне разонравилось. Может быть, еще и потому, что в это время во Владивосток приехал цирк, и я познакомилась с одним цирковым артистом. Этот парень уговорил меня бросить учение и поступить на работу в их цирковую труппу.

Мне и самой было очень интересно попробовать свои силы на цирковом манеже. Выступления были такими красочными и интересными, и мне очень хотелось принять в них участие. Я еще тогда не понимала, какой большой и тяжелый труд предшествует всем этим красивым аттракционам.

Очутившись в безвыходном положении с жильем, я, не раздумывая долго, пошла в цирк, чтобы туда поступить. Парень, соблазнявший меня работой в цирке, заявил, что меня примут только в том случае, если я буду его женой.

Не очень-то я хорошо разбиралась во всех этих делах и поэтому легко согласилась. Он привел меня к директору, выдал за свою жену и сказал, что уже готовит со мной номер «Женщина-каучук».

Он действительно начал со мной ежедневные тренировки, а так как я с детства отличалась большой гибкостью и ловкостью, да еще, кроме того, занималась гимнастикой в пионеротряде и школе, то немудренные трюки, которые он смог мне преподать, сам-то не очень грамотный акробат, я усвоила очень быстро. Внесла в них даже кое-какие усложнения и уже через месяц смогла показать довольно сносный номер.

Директор одобрил мое выступление, и вскоре на афишах появилась еще одна строчка, в которой говорилось: «Женщина-каучук. Артистка В. Пашкевич».

После первого же дебюта, который прошел довольно успешно, мой «учитель» стал домогаться «платы» за обучение, он стал добиваться того, чтобы я стала его настоящей женой. Вначале я даже не поняла, что ему от меня нужно. А когда он, наконец, применил силу, все во мне взбунтовалось, и так как физически я была сильней его, то он после моего толчка отлетел на несколько шагов.

В этой борьбе прошло все лето и осень, пока мы гастролировали по городам Сибири.

Мой номер был средненьким, но продолжал держаться на арене, тем более что благодаря тренировкам я все сильнее его усложняла.

Моя борьба с «мужем» становилась все острее и напряженнее, и, наконец, я поняла, что так дальше продолжаться не может. Этот парень стал мне не только безразличен, но из-за своих домоганий даже противен. Я чувствовала, что рано или поздно я могу ему сдаться.

В цирковой жизни я разочаровалась. Увидев закулисную сторону арены, все сплетни, дрязги и бесконечную зависть одних артистов к другим, поддельность многих трюков, а иногда и прямой обман легковерной публики, я поняла, что специальность цирковой артистки не для меня.

Разыскала в своих вещах адрес Милы и решила бежать. Небольшие деньги у меня скопились, вещички укладывались вот в этот баульчик. (Она показал рукой на меленький чемоданчик, стоявший у двери). Так что сборы мои были недолги.

После одного из выступлений в Свердловске, не сказав никому ни слова, я отправилась на вокзал, купила билет до Армавира и укатила.

В Армавире я ни Милы, ни вас, ни мамы не нашла. Соседка по дому, в котором жили Сердеевы, армянка, знала только то, что ты и Катя уехали в Краснодар, куда уехала Мила, она не знала. Я решила поехать к вам. Сегодня целый день бродила по городу, пока не нашла контору «Зернотреста» (армянка мне сказала, что ты работаешь там), там узнала твой адрес и вот заявилась к вам. Не выгоните?

– Конечно, нет. Оставайся, живи пока, а там посмотрим, – ответил Борис. На другой день, как всегда, он отправился в роддом.

В приемной толпилось очень много народа. Все шумели и горячо о чем-то разговаривали. Тут же было несколько врачей, и даже сам директор клиники, профессор Бернштейн. Борис прислушался к разговорам и вскоре узнал о несчастье, которое произошло в эту ночь в роддоме.

Здание Роддома, а также и все коммуникации, подходящие к нему, не были приспособлены к таким сильным морозам, которые внезапно обрушились на Краснодар, (термометр показывал 25 градусов ниже нуля). Ночью трубы, подводящие воду, замерзли, лопнули, и паровое отопление здания вышло из строя.

Температура в помещении роддома упала до таких низких цифр, что, опасаясь за жизнь новорожденных, их отдали матерям, чтобы те, взяв ребят к себе под одеяло, отогревали их теплом своего материнского тела. Также была вынуждена поступить и Катя.

К моменту прихода Бориса директор клиники объявил, что всех матерей и детей, кого уже можно было выписать, т. е. тех, у кого детям исполнилось хотя бы 4–5 дней, нужно немедленно забрать. Для перевозки будет выделен санитарный транспорт – машины скорой помощи, которые вот-вот прибудут. Тех же, кого выписать нельзя, соберут в одну из палат противоположной стороны здания, где отопление еще действует, так там стоят обыкновенные голландские печи, которые и топят дровами.

Новых рожениц, если таковые появятся, придется везти в роддом станицы Пашковской.

Протискавшись через толпу взволнованных отцов, бабушек и дедушек, Борис, наконец, смог поговорить с женщиной-врачом. Она, к счастью, оказалась как раз тем человеком, который лечил его жену.

На вопрос, можно ли сейчас увезти жену и ребенка (Борис надеялся взять легковую машину в «Зернотресте»), она ответила отрицательно:

– У ребенка внезапно поднялась температура. Мать и ребенок переведены сейчас в ту половину, где имеются теплые палаты. Возможно, что это ознобление, которое произошло сегодня ночью, еще ухудшило состояние вашей дочки. Вы не беспокойтесь, мы примем все возможные меры… – заверила она Бориса.

Но он, терзаемый беспокойством за жизнь дочки, поздно вечером снова пробрался в приемную и, хотя часы приема уже окончились, сердобольная няня вызвала к нему жену.

Катя, с осунувшимся лицом и ввалившимися глазами, закутанная в какой-то большой халат, рассказала ему, что Ниночка (так они решили назвать дочку), заболела воспалением легких, наверно, еще вчера. В эту ночь положение ее ухудшилось, и сейчас она в очень тяжелом состоянии.

Взяв передачу, она распрощалась с Борисом и быстро ушла.

Болезнь Нины длилась более двенадцати дней, и Катю с ней выписали лишь в конце января.

К этому времени Вера успела написать письмо в Ейск Сердеевым, сообщить о себе и спросить их, где находится мама.

Адрес Сердеевых Алешкиным был известен, так как, получив новое назначение, а именно: должность заместителя председателя РИКа Ейского района, при переезде в г. Ейск они сообщили об этом Алешкиным.

Ко времени возвращения Кати из роддома от Сердеевых пришло письмо, в котором они, ссылаясь на желание мамы, звали Веру к себе.

Вера видела, что Борис и Катя живут не очень-то сладко, работает пока только один Борис, семья у них теперь из 4 человек и присутствие еще одного для них будет очень обременительно. У нее было еще немного денег, но их могло хватить ненадолго. Побродив по городу несколько дней, Вера убедилась, что получить в Краснодаре какую-нибудь работу, тем более, не имея специальности, практически невозможно.

Поделилась своими планами Вера с Борисом и Катей. Те ее не удерживали. Все мысли их в этот момент были заняты спасением их новой дочурки Нины.

Через два дня после приезда Кати из роддома, Нина вновь заболела воспалением легких на этот раз правосторонним, в роддоме она перенесла левостороннее. По совету Нечитайло для лечения Нины пригласили детского врача Ашуркова.

Это был старичок лет 70, среднего роста, с круглой седой головкой и седой бородкой, постриженной клинышком. Он и поставил диагноз – повторное воспаление легких.

В то время такое заболевание, как воспаление легких, для стариков и грудных детей обычно являлось почти что смертным приговором.

А Нине не было еще и двадцати пяти дней от роду.

По существу, никакой медикаментозной терапии для лечения этого заболевания у таких маленьких детей тогда не применяли. Лечили компрессами, горчичниками, а, главное, надеждой на то, что организм, может быть, сам справится с заболеванием.

Процентах в пяти такое и случалось.

Слушая наставления Ашуркова, которые тот давал жене по уходу за больной, Борис тоже старался их запомнить и снова пожалел, что он не медицинский работник. Прошли томительных 15 дней и ночей. Нина справилась и с этим заболеванием. Температура стала нормальной. Девочка стала лучше сосать грудь, к счастью, молока у Кати было много, в семье Алешкиных все вздохнули свободнее.

Глава четвертая

К первому февраля 1935 года закончились сборы территориальников, освободился от службы и весь командный состав.

Окончив службу, политрук запаса Алешкин Борис явился по месту своей старой работы и узнал, что, как и предполагалось, в стройотделе его должность ликвидирована, а в бухгалтерии «Зернотреста» ему, как не имеющему специального бухгалтерского образования, могут предоставить должность счетовода с окладом в 60 рублей.

Согласиться на такую работу Борис не мог. На эти деньги было трудно прожить и одному, а как же прокормить семью из 4 человек?

Поговорив с Романовским, Алешкин узнал, что есть вакантное место начфина в Адыгейском областном Потребсоюзе, и что гл. бухгалтер, хороший знакомый Романовского, по его рекомендации, может быть, Бориса и возьмет.

Через два дня Алешкин был зачислен на эту должность и рьяно взялся за работу. Эта работа для него была совершенно незнакомой – новой. Хотя речь шла о тех же финансовых делах, но если в Тралтресте решалось финансирование промышленно-производственной организации, а в «Зернострое» – капитального строительства, то здесь встал вопрос о решении финансовой проблемы торгующей организации – кооперации.

Как бы то там ни было, но, проплавав в делах Адыгоблпотребсоюза около месяца, к середине марта Алешкин уже вполне сносно разбирался во всех финансовых делах этой организации. Он планировал и контролировал финансовую деятельность двух десятков кооперативов, объединяемых Потребсоюзом.

Его работой оставались довольны и главный бухгалтер, и начальник торговой базы, с которыми ему приходилось иметь дело больше всего. Его деятельность заключалась в своевременном оформлении ссуд под идущие и находящиеся на складах товары и своевременном их погашении; своевременной оплате счетов поставщиков, открытии аккредитивов некоторым из них и регулировании выдачи авансов закупщикам, выезжающим для приобретения товаров в различные города СССР.

Получал он 150 рублей, и, хотя работе приходилось отдавать много сил и энергии, как будто все шло хорошо.

Налаживалось положение и дома. Правда, в марте и апреле Нина вновь переболела воспалением легких, но на этот раз болезнь протекала легче и опять при помощи все того же Ашуркова, была побеждена, С этой стороны как будто опасаться было уже нечего.

Но внутренне Борис был не удовлетворен. Он уже понимал, что его служба, дающая ему более или менее сносное материальное благополучие, очень неблагодарна. Ему волей или неволей приходиться принимать участие в различных махинациях и здесь. Причем в торговой базе они идут, главным образом, по линии недостаточно обоснованного получения ссуд из банка. Искусственное преувеличение количества товаров, обеспечивающих получаемую ссуду, а, иногда, и прямая подтасовка имеющихся сведений, представляемых бухгалтерией в банк, могла послужить источником серьезных неприятностей.

Правда, все это делалось не им, все эти сведения и справки составлялись и подписывались гл. бухгалтером и начальником базы. Но сдавал их в банк и оформлял под них ту или иную ссуду он. А он догадывался, а иногда и просто знал о недостоверности представляемых сведений.

Знал Борис также и то, что при уходе его с базы ему потребуется затратить немало сил на поиски новой работы… И какая она может быть? Ведь как ни говори, а настоящей-то специальности у него нет. А как ее приобрести? Единственный выход – учиться.

А на кого?

И как-то само собой пришел уже теперь окончательный ответ – конечно, на врача. Он вновь вспомнил свою родословную: дед – земский врач, мама – врач-хирург, Дядя Митя – врач, наконец, даже младшая сестренка Нина в 1932 году поступила в Медицинский институт.

«Попробую учиться на врача и я… Теперь надо поговорить с Катей. Как-то она отнесется к моему намерению учиться?»

Довольно долго Борис не решался завести разговор об учебе. После той обиды, которую он нанес жене, после того, как еще во Владивостоке Катя отказалась от путевки в Тимирязевскую академию в период его службы в армии, ему было неудобно, неловко и даже стыдно затевать разговор об учебе, именно его.

Так и шло время.

Между тем Борис приобрел кое-какие учебники, необходимые для подготовки к экзаменам, а разговора с Катей все не начинал.

Завела его она сама.

Еще с мая месяца, когда Нина настолько окрепла, что ее можно было отдавать в ясли, а в то время это было не очень сложно, так как содержание детей в яслях, имевшихся при крупных предприятиях, для многих рабочих матерей было нежелательным. Поэтому в них имелись места. Нину удалось отдать в ясли, открытые при Кожзаводе. Эла уже давно ходила в детсад. К этому времени Катя поступила работать машинисткой в Госбанк. За время работы в спецчасти АКО и Дальснабсбыте все необходимые материалы ей приходилось печатать самой. Используя небольшие знания, которые ей удалось получить во время занятий на курсах, она старалась печатать по десятипальцевой системе слепым методом. Надо сказать, что к концу своей работы в этих организациях она овладела техникой машинописи достаточно хорошо.

Когда Катя поступала в Госбанк, то ей предложили работать помощником счетовода. Никакой другой работы найти не удавалось, и она согласилась на эту, за которую в месяц получала 60 рублей.

Через несколько дней ее работы в Госбанке потребовалось в том отделении, где она работала, срочно напечатать какую-то большую ведомость. Имевшаяся на весь банк одна машинистка была загружена и печатать эту ведомость отказалась. Бухгалтер, заведующий этим отделением, был в отчаянии. Катя предложила свои услуги. Лишняя машинка в банке имелась. Ее принесли, поставили на Катин стол, и она взялась за работу. Не прошло и получаса, как ведомость была готова. Бухгалтер удивился, а проверив работу и не найдя ни одной ошибки, обрадовался.

С тех пор почти ежедневно Кате приходилось исполнять машинописную работу для своего отделения. Работы было немного, и она с ней справлялась, шутя.

Отделение, в котором работала Катя, обслуживало высшие учебные заведения и научно-исследовательские институты.

Однажды один из посетителей Госбанка, работник Научно-исследовательского института масличных культур «Круглик», увидев работу Кати на машинке, воскликнул:

– Вот бы нам такую «пулеметчицу»!

Катя услыхала этот возглас, улыбнулась, встала со своего места и подошла к окошечку, где стоял этот уже немолодой человек.

– Ну и зачем вам такая «пулеметчица»? Все равно те же 60–65 рублей в месяц настреляет.

– Что вы, что вы! У нас в институте машинистки на сдельной работе. Так, как вы стучите, если к тому же еще и грамотности у вас будет достаточно, вы и все двести настукаете.

Катю это сразу заинтересовало. О грамотности она не волновалась. У нее имелось среднее образование, а в то время большинство машинисток не имели и 7-летнего. Материальное положение семьи оставляло желать лучшего, и зарабатывать больше ей было необходимо, поэтому она продолжала разговор.

– Наверно, вы преувеличиваете! У вас есть вакантное место машинистки? А где этот институт? Поди, у черта на куличках?

– Вакантная должность есть и не одна. А вот институт наш действительно за городом находится… А вы где живете?

– На Базовской.

– На Базовской! Ну, так это от вашей квартиры не так уж далеко. Приходите к нам на днях, а я со старшей машинисткой поговорю.

На этом и порешили.

Через несколько дней Катя зашла в «Круглик». Оказалось, что ясли, в которые она носила Ниночку, находятся примерно на полпути по дороге в этот институт. От дома до работы туда идти не более чем 35–40 минут. Ну, а до банка ей на дорогу приходилось тратить тоже полчаса. Да и находиться там в положении неизвестно кого, не то счетовода, не то машинистки и получать при этом мизерную зарплату, ее не устраивало. Она подала заявление об уходе.

Отработав в банке положенные две недели, Катя поступила на работу в Институт масличных культур.

Первый же месяц работы показал, что заработок машинистки в «Круглике» может быть очень большим. Катя работала еще не с полной нагрузкой, многие научные термины ей были незнакомы, почерк у некоторых сотрудников был ужасным и, тем не менее, она заработала почти 150 рублей.

Да-а! – подумала она, – тут и больше 200 можно заработать. Надо будет Борису сказать.

Она уже давно заметила, что он своей работой не удовлетворен, а также и то, что он понемногу начинает собирать учебники. Поняла она также и причину его нерешительности в разговоре на эту тему, и не начинала разговор сама, только опасаясь трудностей материального положения семьи.

С поступлением в «Круглик» она увидела, что сможет прокормить семью сама.

Так пусть хоть Борис учится. Однажды вечером в постели она спросила:

– Борька, а ты зачем это всяких учебников накупил? Борис в ответ что-то неопределенно пробормотал.

– Учиться хочешь? Это хорошо. Только чего же ты молчишь? Почему мне ничего не скажешь?

И когда Борис вновь не нашелся, что ответить, она обняла его, прижалась к его щеке своей и сказала:

– Учись, Борька, учись… Я теперь убедилась, что смогу содержать семью сама, а ты давай учись. Нужно это.

– Ну, если я поступлю учиться, я всё равно работу не брошу. Ты не думай, что уж совсем на твою шею сяду. Вот только дома буду меньше делать.

– Для помощи по дому мы найдём кого-нибудь. Если оба работать будем, то сумеем оплатить ее. А учиться надо. Надо иметь за плечами специальность. Начнем с тебя, а потом, может быть, когда-нибудь и мне удастся поучиться. Ты куда же поступать-то думаешь? В Строительный, ведь здесь Лесного нет?

– Да нет, Катя, я думаю в Медицинский поступать.

– В Медицинский? – протянула Катя, – так ты врачом хочешь стать?

– Да! – и Борис перечислил все свои доводы. Помолчав немного, Катя сказала:

– Ну что же, врачом, так врачом. Только обязательно хорошим. Таким, как Ашурков, спасшим нашу Нинку. Ну ладно, давай спать.

Со следующего дня Борис приступил к занятиям. Он решил заниматься сам. Выяснив в Мединституте программу экзаменов и узнав, что математики там сдавать не нужно, а только русский (письменный и устный), физику и химию, он еще больше воспрянул духом. Он понимал, что подготовиться самостоятельно по математике, по которой к этому времени в средних школах ушли значительно дальше, чем в то время, когда учился он, ему будет невозможно. Нанять преподавателя, конечно, было не на что. А по тем предметам, которые предстояло сдать для поступления в Мединститут, он надеялся, что сумеет подготовиться достаточно хорошо и сам.

С этого времени ежедневно часов с 4 дня и до глубокой ночи в большой комнате горел свет от старой настольной лампы, которую вместе с таким же стареньким письменным столиком Алешкины купили на Сенном рынке. Это, обложившись учебниками и тетрадями, сидел Борис Алешкин и тщательно штудировал программу средней школы по химии, физике и русскому языку.

В конце июля Алешкин отправился в Мединститут и, обратившись к секретарю приемной комиссии, студенту 5-го курса Антипову, выяснил, что на первых трех курсах Мединститута имеется два потока: дневной и вечерний. Поступив на последний, днем можно где-нибудь постоянно работать. Мужчин в институт поступает очень мало, и что если Борис сумеет сдать экзамены хотя бы на тройки, он все равно поступит. Алешкин тут же написал заявление о приеме его на вечерний поток, заполнил анкету абитуриента и, вернувшись домой, рассказал обо всем жене. По ее совету он еще усерднее засел за занятия.

Экзамены вечернего потока начались 10 августа 1935 года. Первым было сочинение по русскому.

В большом зале института сидело около 300 человек. На доске были написаны три темы сочинений. Борис выбрал тему о Владимире Ильиче Ленине. Немного подумав, он без всякого черновика (хотя разрешалось писать и на черновике), начал писать все, что он читал и знал о В. И. Ленине у Маяковского, у других писателей, у Сталина, Ярославского и Крупской. Ведь как никак, а он в свои 28 лет уже был достаточно политически развит, и о В. И. Ленине мог рассказать немало.

Два часа промелькнули как одна минута, и, исписывая 5-й лист, Борис почувствовал, что пора закругляться, время истекает, а он не успеет проверить написанное. Так и вышло. Прозвенел звонок, по рядам прошли помощники экзаменатора, безжалостно отбирая у всех законченные и незаконченные сочинения. Взяли его и у Алешкина, он едва успел расписаться.

Следующие два дня, в ожидании устного экзамена по русскому языку, Борис буквально не отрывался от книг. Главными из них были грамматика и синтаксис. Почти все литературные произведения, которые требовалось знать поступающим, Борис читал еще ранее по нескольку раз, некоторые прочел снова в период подготовки к экзаменам. Просматривая программу по русскому языку, которую, как и по другим дисциплинам, ему вручил Антипов, Борис убедился, что с этой стороны ему опасаться нечего. О каждом произведении, указанном в программе, он мог рассказать достаточно много. Но вот с грамматическими и синтаксическими правилами дело обстояло гораздо хуже. Он еще в школе сочинения писал неплохо, но как-то не вдумывался никогда, почему то или иное слово пишется так, а не иначе, почему та или иная фраза должна быть построена именно так, а не по-другому; почему, когда и где нужно поставить запятую, а не точку и т. п. Все это делалось механически, далеко не всегда правильно. Софья Григорьевна Воскресенская, учившая русскому языку Алешкина в последнем классе второй ступени еще на Дальнем Востоке, неоднократно говорила, что четверка у Алешкина по русскому – результат его способности к изложению и большой начитанности, а отнюдь не следствие знания им грамматических правил.

Борис справедливо полагал, что и здесь он по русскому письменному более чем 3 не заработает. И что, конечно, экзаменатор, увидев его многочисленные ошибки, будет гонять его по грамматике. Вот он и зубрил. Ну, а мы знаем, что зубрежка ему никогда не удавалась, и к концу вторых суток у него настолько все перепуталось, что идя в институт, он уже не мог сам себе путем рассказать ни одного правила.

В коридорах института толкалось много народа. В то время в этом большом здании помещалось два института: Медицинский и Педагогический. Экзамены в оба проводились одновременно. Толкаясь среди поступающих, как правило, на 8-10 лет моложе, чем он, ребят и девчат и, слыша их глубокомысленные рассуждения по различным вопросам грамматики и синтаксиса, Борис совсем расстроился. Но вот открылась дверь кабинета, в котором проходили экзамены по русскому, и первая фамилия, названная выглянувшим в дверь студентом, помощником экзаменатора, оказалась Алешкина.

Борис решительно шагнул в открытую дверь.

В небольшом кабинете за столом сидела немолодая невысокая женщина, чемто похожая на Софью Григорьевну. Та всегда относилась к Борису очень хорошо, и он, увидев эту и невольно сравнив их, как-то сразу почувствовал себя спокойнее и увереннее.

Может быть, этому способствовало и то, что при всякой опасности он привык внутренне собираться.

Он подошел к столу, сел на стул, стоявший напротив стола преподавательницы. Она взглянула на него поверх очков, через которые только что читала, как Борис заметил, его сочинение.

– Так это вы Б. Алешкин? Я так и думала… Читая ваше сочинение, я никак не могла себе представить, что его мог написать выпускник средней школы, и, признаться, думала, что он попросту списал с чьего-нибудь, или подсунул чужое, написанное более взрослым человеком. Приготовилась уж как следует его пошпиговать. Ну а теперь, когда я увидела вас, мне все ясно. Сколько вам лет?

– Двадцать восемь, – ответил удивленный Борис.

– Почему же вы так поздно учиться пошли?

Борис только собрался отвечать на этот вопрос, как экзаменаторша, видимо, что-то сообразив, заговорила снова.

– Впрочем, простите. Это к экзамену отношения не имеет… За сочинение я вам поставила 5. Кроме двух запятых, ничего исправлять не пришлось… Жалею, что вы идете в Медицинский, а не в Педагогический на отделение литературы. Мне кажется, что там вы были бы более на месте… Спрашивать я вас не буду. Уверена, что вы за свою жизнь успели прочитать больше, чем нужно, и поэтому по устному русскому я вам тоже ставлю 5. Желаю также хорошо сдать и остальные экзамены. До свидания.

Она протянула Борису экзаменационный листок с двумя жирными пятерками. Не помня себя от радости, Борис схватил листок и, забыв попрощаться, ринулся к двери. Едва он выскочил в коридор, как его со всех сторон обступили поступающие и засыпали вопросами. Все были удивлены тем, что он так быстро вышел из экзаменационного кабинета. Сквозь толпу окруживших Бориса молодых людей к нему пробивался Антипов. Увидев взволнованное и несколько растерянное лицо Бориса, он еще на ходу заговорил:

– Эх, черт побери, опоздал! Как хотел присутствовать на твоем экзамене, хотел как-то на этого изверга в юбке повлиять. Уж больно она режет всех… Ну, да ты не горюй. Тройку мы из нее все равно выбьем… Уж больно нам мужчины в институте нужны.

Но в это время высокая сероглазая девушка с немного вздернутым носом и нескладной, еще почти подростковой фигурой, стоявшая ближе всех к Борису и уже успевшая заглянуть в его экзаменационный листок, возмущенно воскликнула:

– Какая тройка, о чем вы говорите! У него по обоим русским пять! Посмотрите. Антипов выхватил из рук Бориса листок, посмотрел отметки, похлопал его рукой по плечу и радостно воскликнул:

– Ну, брат, да ты молодец! Если уж тут сумел по пяти отхватить, так за остальное я спокоен. Пойду других выручать. У них дела похуже.

И Антипов стал пробиваться к выходу из коридора. Он оказался счастливым предсказателем…

Через пять дней Борис также успешно сдал физику, а еще через пять и химию. 25 августа 1935 года в списках принятых на 1-й курс Кубанского Медицинского института имени Красной армии, вывешенных в коридоре, Борис Алешкин прочитал свою фамилию и узнал, что он принят в число студентов и зачислен в 1-ю группу вечернего потока.

Нечего и говорить, как были рады этому успеху и Борис, и Катя.

Занятия начались с 1 сентября. Катя уже полностью вошла в курс своей работы в «Круглике», и благодаря прекрасной технике машинописи, а также и отличной общей грамотности, уже заняла там весьма прочное положение. Вскоре большинство научных работников института и даже сам Василий Степанович Пустовойт предпочитал отдавать в печать свои работы именно Алешкиной.

Работа, хотя и давала Кате большой заработок, требовала от нее большого напряжения и много времени. Борис уходил на работу к 8 часам утра. По окончании ее, прямо из конторы Адыглблпотребсоюза, в 4 часа бежал в институт и возвращался домой часов в 10–11 вечера. Эла находилась в детсаде, а Нина в яслях до 4 часов дня.

Ни у одного, ни у другого родителя ни провожать их, ни проводить с ними вечера, ухаживать за ними, да и вести домашнее хозяйство не было времени. Пришлось искать домработницу. При помощи соседки, старушки из дома № 128, такая работница была найдена. Это была пожилая женщина, жившая через один-два квартала от квартиры Алешкиных. Она согласилась приходить, присматривать за детьми до возвращения кого-либо из родителей, но всю остальную домашнюю работу и, главным образом, приготовление еды и стирку, хозяевам и, конечно, главным образом, Кате, пришлось взять на себя.

Вставая в 6 часов утра, она готовила завтрак, а часто и обед, забирала Нину и отводила ее в ясли. После чего мчалась за город в свой «Круглик». Элу иногда отводил Борис, но чаще это делала приходившая Меланья.

Стирку, а иногда и заготовку еды на несколько дней, Катя проводила в воскресенье. Для сохранения приготовленной еды использовался имевшийся во дворе колодец. Туда кастрюлю с борщом, а иногда и котлеты спускались на длинной веревке. (Ведь тогда холодильников-то не было).

Как видим из сказанного, с началом учебы Бориса на Катю легла огромная тяжесть всей домашней работы, не считая того, что и основной доход для содержания семьи зарабатывала тоже она. Вряд ли какая-нибудь другая женщина смогла бы выдержать такую большую, даже чисто физически, нагрузку, а эта молодая, такая хрупкая на вид, справлялась со всем и постоянно была весела.

С первых же дней занятий в институте Борис познакомился со своими товарищами по группе, а со многими из них и подружился. В его группе было всего 18 человек. Примерно по столько же было и в остальных 7 группах. Таким образом, на вечернем потоке училось около 200 человек. На дневном было немногим больше. Как правило, студенты вечернего потока состояли из людей, работавших до этого медиками или где-нибудь еще, и потому все они имели довольно солидный возраст. Правда, в каждой группе находилось несколько человек только что окончивших школу, из тех, кто не получил общежития.

Познакомимся немного с теми, кого Борис считал своими наиболее близкими друзьями.

Первый, кого следует назвать, был староста группы, ставший через очень короткое время старостой потока, а затем и старостой всего курса, это Григорий Константинович Быков. Или, как его обычно все в то время называли, Гришка Быков. Вероятно, такое имя к нему не очень подходило. Когда он начал учиться на 1-м курсе института, ему уже стукнуло 35 лет. Он имел семью, состоявшую из жены и двух детей.

Быков в свое время окончил летную школу и служил летчиком гражданской авиации около 8 лет. В 1933 году у него внезапно наступило резкое ухудшение зрения, и он вынужден был работу летчика оставить. Служить в каком-нибудь аэропорту и постоянно видеть самолеты, которые ему уже было не суждено водить, было очень тяжело, и он решил переменить профессию.

Его жена была фельдшером, и, может быть, именно поэтому он решил тоже стать медиком. Как многие студенты вечернего потока, Быков поступил на подготовительные курсы в 1934 году и, хотя законченного среднего образования не имел, курсы закончил более или менее удовлетворительно. Сдал выпускные экзамены и, как все с этих курсов, был принят в Мединститут без вступительных экзаменов. Благодаря большим организаторским способностям и личному обаянию, он еще в период обучения на курсах всегда пользовался авторитетом и среди слушателей, и среди преподавателей. Естественно, что при выборах старосты 1-й группы, по предложению одного из преподавателей, Быков был единственным кандидатом. В дальнейшем учеба давалась ему трудно, но он был достаточно упорен и учился удовлетворительно.

С первых же дней он подружился с Борисом Алешкиным. У них было много сходного в судьбе. Разница была лишь в том, что Алешкин сразу же занял место первого по успеваемости не только в группе, но и на всем потоке, в то время как Гришке до этого было далеко. Кстати сказать, его дружба с Алешкиным во многом способствовала его успехам в науках.

Вторым, не менее важным лицом в группе был Иван Егорович Герасименко. Это был самый старый студент не только в группе, но и во всем институте. В 1935 году, в момент поступления в институт ему исполнилось 52 года. Этот седоватый человек среднего роста, с небольшой лысиной и довольно солидным животом, отличался очень добродушным характером.

Его поступление в институт произошло не совсем обыкновенно.

Уже более 25 лет тому назад он окончил фельдшерскую школу, и все это время проработал на фельдшерском пункте в большой Кубанской станице – Благодатной. В 1932 году в этой станице, имевшей около 10 тысяч населения, фельдшерский пункт преобразовали во врачебный участок с амбулаторией и небольшой больничкой. Первое время заведовать этим участком остался тот же Герасименко. Но вскоре райздравотдел прислал молодую женщину-врача. Она не имела ни опыта, ни большого желания работать в отдаленной станице и покинула ее через несколько месяцев. В течение двух лет в станице Благодатной сменилось несколько врачей. А лечить больных по-настоящему продолжал старый фельдшер.

Станичный совет обратился в райздравотдел с просьбой о назначении фельдшера Герасименко постоянным заведующим врачебным участком. На это заведующий райздравом ответил, что Герасименко не врач и поэтому заведовать врачебным участком не имеет права. После этого станичный совет возбудил ходатайство о направлении Герасименко на учебу. Этот человек, умный и достаточно серьезный, видел, что знаний, полученных им 25 лет тому назад, явно не хватает, и потому и сам высказал желание поступить в Мединститут.

Станичнымсоветомбылоподаносоответствующееходатайствов Наркомздрав, и тогдашний нарком здравоохранения Митерев в виде исключения разрешил старому 50-летнему фельдшеру поступить в институт с тем, что стипендию ему будет выплачивать станичный совет. (Как известно, в высшие учебные заведения принимались, да и до сих пор принимаются, лица не старше 35 лет).

Герасименко успешно окончил подготовительные курсы и был зачислен в число студентов вечернего потока в 1-ю группу. С первых же дней учебы они с Борисом Алешкиным стали настоящими друзьями.

Следующий, о ком следует сказать, это некто Сергеев – единственный коммунист в группе. До учебы он работал рабочим на заводе имени Седина. Как и Быков, он не имел законченного среднего образования, с трудом поступил на подготовительные курсы, где учился весьма посредственно, а в дальнейшем с таким же трудом переползал с курса на курс, при помощи и поддержке более знающих и способных товарищей. А главное, при содействии своего партбилета, которым он не стеснялся пользоваться.

Трудно сказать, что его толкнуло в Мединститут, и почему он вдруг захотел стать врачом. Однако с первых же дней, увидев, что Алешкин выделяется своими знаниями, он начал поддерживать с ним хорошие товарищеские отношения, хотя, как впоследствии выяснилось, втайне и пакостил ему. Борис, со своим открытым характером, к Сергееву относился самым дружеским образом и всегда помогал ему в учении.

Всего в группе было 18 человек. Мы остановились лишь на трех товарищах Бориса, хотя с полным правом можно было назвать такими же друзьями и всех остальных. Например, Мальцеву, женщину 35 лет, акушерку по профессии, муж которой уже учился на 3-м курсе этого же института, или Багмет Николая, жившего с Алешкиным на одной улице и являвшимся его постоянным спутником при возвращении из института домой. Багмет происходил из казацкой семьи какой-то отдаленной станицы, был моложе Бориса на 7 лет, но поступил в институт, уже успев порядочно поработать в колхозе. В числе друзей Бориса была и Нина Александрова, выпускница одной из краснодарских школ, дочь учительницы, очень старательная и прилежная студентка, постоянно помогавшая в занятиях немного туповатому, хотя и усидчивому Багмету. Кстати сказать, их совместные занятия, в конце концов, привели к тому, что на 5-м курсе они поженились.

В дальнейшем мы еще не раз встретимся как с теми лицами, о которых только что кратко рассказали, так и со многими другими, которые, так или иначе в период студенчества были товарищами Бориса.

С первого курса института, кроме занятий физикой, химией, немецким языком, обществоведением и физкультурой, пришлось столкнуться и с совершенно новыми дисциплинами: анатомией, гистологией, латынью и военно-медицинским делом.

Правда, и химия в институте преподавалась уже совсем не так, как это приходилось учить Алешкину и другим в средней школе. Да вскоре, кроме химии органической, появились такие, как коллоидная, аналитическая, физическая и, наконец, биохимия.

Глава пятая

Первое время Бориса, как, впрочем, и многих других студентов, смущала сама постановка преподавания в институте. Раньше, занимаясь в школе, да и на подготовительных курсах, все они привыкли к тому, что преподаватель, рассказывая что-либо на уроке, задает этот же материал по учебнику, а на следующем уроке спрашивает пройденное. Поэтому к каждому уроку нужно было готовиться. Здесь все происходило по-другому.

По каждой дисциплине тот или иной профессор читал раз или два в неделю лекцию в большой аудитории для всего потока или даже для всего курса, т. е. для 200–400 человек. Никаких приспособлений для усиления голоса лектора не было. Многие профессора являлись людьми весьма пожилого возраста, и их голос достигал едва до 3-5-го ряда слушателей, а в аудитории таких рядов имелось около 30. Таким образом, большая часть студентов на лекциях почти ничего не слышала. Некоторых, наиболее серьезных, это смущало, и они всегда старались занять эти первые пять рядов. Другие занимались на задних рядах чем угодно, надеясь на возможность списать конспекты у сидевших впереди. Или воспользоваться учебником. Ни Борис, ни большинство из его группы старались передних рядов не упустить и по возможности записать слова лектора.

Вначале большинство студентов старались проработать прочитанный лектором материал по записи или по учебнику, опасаясь, что на практических занятиях их могут спросить. Но когда они увидели, что практические семинары заключаются совсем не в том, чтобы проверить усвоение лекции, а, как правило, на физике и химии – в проведении практических опытов, на биологии и гистологии – в работе с микроскопом, а на анатомии – подробному изучению отдельных разделов того, что в общих чертах осветил лектор на костях, а в последствии и на трупах, то обрадовались и совсем перестали записывать лекции, надеясь все наверстать к тому времени, когда начнутся зачеты и экзамены.

Скоро стало известно, что в течение учебного года по каждой дисциплине будет два зачета – зимой и весной и по экзамену. Причем по некоторым: по физике и всем химиям, кроме биохимии, экзамены будут окончательными, и эти предметы более преподаваться не будут. Экзамены по остальным – переходные на 2-й курс.

Кое-кто из приятелей Бориса, в частности, Гришка Быков и Сергеев, по существу, заниматься самостоятельно перестали. Также поступили и многие из молодежи.

У Бориса появился тоже большой соблазн поступить таким образом. Тем более что он ведь работал на довольно ответственной работе, и его служба требовала от него немало энергии и сил.

Почему-то работа Адыгейской потребительской кооперации за последние полгода ухудшилась. В ряде кооперативов образовался завал товаров, естественно, что образовалось затоваривание и на базе облпотребсоюза. Новые товары все прибывали, реализация старых задерживалась, финансовое положение Потребсоюза становилось все напряженнее. Банк требовал погашение ссуд, а средства от низовых организаций поступали недостаточные. Алешкину приходилось проявлять максимум изворотливости, чтобы перезаложить имеющиеся на складах базы неходовые товары. А времени на обдумывание всех этих финансовых комбинаций не было. Теперь все вечера поглощала учеба. А последняя захватила Бориса целиком. Он ведь и раньше отличался большой любознательностью и способностями к ученью, а тут, столкнувшись с совершенно новыми предметами, увлекся ими по-настоящему. И даже не вполне представляя, насколько изучаемые им на 1-м курсе дисциплины помогут ему в его дальнейшей практической работе, отдавался изучению их с большой старательностью.

Несколько скептические замечания старого фельдшера Герасименко, что, мол, все эти науки нужны только для общего образования, а в дальнейшем врачу вовсе и не понадобятся, пыла у Бориса к учебе не охладили.

Если в таких предметах, как физика, химия, обществоведение он мог без труда занимать первое место в группе, пользуясь своим старым багажом, то в специальных дисциплинах ему приходилось заниматься с большим напряжением.

После первых же лекций Борис решил, что только в том случае он сможет более или менее хорошо сдавать зачеты и экзамены, если будет заниматься каждый день систематически. Пробездельничав, как и большинство его приятелей, первые две-три недели, в дальнейшем он себя переломил и ввел за правило такой порядок занятий.

Возвращаясь домой в 10:30 или 11 часов вечера, поужинав, он обязательно садился за так называемый чистовой конспект. Этот конспект заключался в следующем: по каждой лекции Алешкин прочитывал соответствующий раздел по учебнику, затем брал свой черновой конспект, записанный со слов профессора, и составлял новый конспект, пользуясь материалами учебника и сведениями, сообщенными профессором. В ряде случаев одно другое дополняло и развивало. А иногда мнение, изложенное профессором, не полностью совпадало с тем, что было написано в учебнике, приходилось записывать их оба.

Как правило, эта работа отнимала часа полтора. Затем Борис переписывал в чистовую тетрадь все материалы практических работ, проведенных на семинарах за истекший день. Особенно много времени отнимала анатомия.

Как известно, изучение анатомии начинается с остеологии, т. е. с изучения строения костей человеческого скелета. Костей на всех студентов не хватало. На практических занятиях над одной костью сидело три-четыре человека. А о том, чтобы взять кость домой, нечего было и думать. Чтобы запомнить названия всех многочисленных отверстий, углублений, выступов и краев каждой кости, нужно было их посмотреть и пощупать, а такой возможности не было. В учебниках имелись рисунки каждой кости, но они не запоминались. Около месяца Борис ломал голову над этим вопросом и, наконец, придумал: он стал изображения всех костей, притом в разных проекциях, перерисовывать из книги. Это оказалось, хотя и довольно трудоемким, но очень практичным способом для запоминания. Рисуя подробности той или иной кости, Борис как бы трогал ее и, конечно, гораздо лучше запоминал название того или иного гребешка или отверстия, чем если бы учил их просто по записям.

Впоследствии он делал подобные зарисовки и по гистологии, и по биологии, и по патологической анатомии, и по многим другим дисциплинам.

А по анатомии и не только остеологии, а и по мышцам, по связочному аппарату, по сосудам и нервам за время учения он нарисовал целый атлас, который сослужил ему огромную службу.

С того времени, как Алешкин поступил в институт, время для него летело со сказочной быстротой, и, хотя дни были загружены до предела, для учения ему приходилось прихватывать и часть ночи. Да еще иногда приходилось совмещать занятия с убаюкиванием Нины. Она из-за своей болезненности очень плохо спала, и Борису часто нужно было выполнять свои домашние задания, держа дочь на руках. Ведь надо было дать хоть чуть-чуть отдохнуть и Кате. На нее свалилось все бремя домашних забот, не говоря о работе. Борис мог кое-чем помочь только в воскресенье, да еще в те часы, когда по расписанию занятий проходило военное дело. Узнав, что Алешкин имеет звание политрука роты (К-5), начальник военной кафедры от занятий его освободил. На первом и втором курсах студенты обучались в пределах программы рядового бойца и командира отделения. Военная кафедра привлекала Бориса, как и других командиров запаса из числа студентов, только в качестве внештатных инструкторов по строевой и стрелковой подготовке, раз в два месяца. Первый семестр закончился. В конце декабря прошли первые зачеты и экзамен по физике. Все шесть зачетов и экзамен Алешкин сдал на 5. С нового семестра ему установили повышенную стипендию – 45 рублей, до этого он получал 30 рублей. Это было приятно, но улучшения материального положения семьи Алешкиных не вызвало.

С 1 января 1936 года Адыгоблпотребсоюз из Краснодара выехал. К этому времени столицей Адыгейской Автономной области стал г. Майкоп и все Адыгейские областные учреждения должны были переехать туда. В Краснодаре, как главном узле железных и шоссейных дорог Адыгейской области, из Облпотребсоюза оставалась только торговая база.

Борис Алешкин от переезда в Майкоп, естественно, отказался, следовательно, ему пришлось оставить и должность начфина. При помощи главбуха он получил место калькулятора на базе с окладом в 85 рублей, т. е. почти в два раза ниже того, который он получал, будучи начфином. Правда, и работа была значительно проще. Она заключалась в таксировке счетов поставщиков и в калькуляции накладных на товары, отпускаемые базой кооперативам. Эта работа, по существу, кроме механических арифметических действий ничего не требовала.

С Алешкина сразу снялись все многочисленные и трудоемкие в нервном отношении заботы об обеспечении финансового благополучия Потребсоюза. Вся деятельность его мозга могла быть направлена на учебу. Его рабочий день стал строго регламентирован и сократился. Он приходил в 8 часов на работу, ровно в 3 ее покидал. Таким образом выкраивался час-полтора на обед.

Но вследствие его неуемного характера и в этой, казалось бы, простой механической работе Борис не мог не найти возможности поучиться.

На базе имелось три калькулятора: один старший и два младших. Одним из младших и назначили Алешкина. Вторым младшим была молодая толстая женщина, с удивительно нескладной фигурой и каким-то не естественным выражением лица. Как выяснилось, она была очень добродушной и веселой по характеру, но, видимо, благодаря своей наружности, очень неудачливой в личной жизни. Она считала на арифмометре. Мог пользоваться арифмометром и Борис. Этот аппарат он знал хорошо (научился считать на нем еще в ДГРТ), но старший калькулятор, армянин Бархударьянц производил все расчеты только на счетах и заявлял, что лучше счетов для выполнения всех арифметических действий никакого инструмента нет.

Бархударьянц – худенький, изящный старичок лет 55, с красивым греческим носом, небольшими карими глазами, немного вьющимися седоватыми волосами, изящно закрученными усиками и аккуратно подстриженной бородкой-эспаньолкой, на счетах не считал, а прямо-таки играл, как какой-нибудь виртуоз-пианист на фортепиано. Косточки на спицах его счетов мелькали с молниеносной быстротой. Стук их друг о друга и стенки счетов действительно напоминал какую-то музыку.

Огромный счет с несколькими десятками наименований Бархударьянц калькулировал за несколько минут, причем можно было не сомневаться, что все произведенные им действия, безусловно, верны и написанная сумма правильна.

Чтобы представить себе всю сложность этой «механической» работы, поясним ее.

Поступавший на базу счет на товар от какого-либо поставщика калькулятором проверялся, затем на поименованные в нем предметы делалась оптовая наценка и выводилась новая цена, по которой склады базы в будущем будут отпускать эти товары кооперативам. Само собой разумеется, что при этом выводилась и новая сумма счета. Она служила основанием для оприходования товара складом.

Вторая часть работы – калькуляция отпущенных товаров.

Каждый склад, выдав товар кооперативу, выписывал счет-накладную, в котором проставлял количество или вес каждого наименования товара и ставил оптовую цену на него. Калькуляторы обязаны были подсчитать сумму, на которую отпускали товар по накладной, и в соответствующей графе проставить новую – розничную цену на каждое наименование, произведя подсчет наценки в процентах в зависимости от наименования отпускаемых товаров. На разные виды товаров она была разная. Затем подсчитать сумму стоимости каждого наименования товара и, наконец, вывести общую сумму накладной по оптовым и розничным ценам.

Если учесть, что на базе находилось 5 складов, что каждый экспедитор кооператива товары получал на всех, причем на некоторых из них (галантерейном или скобяном), количество наименований в одном счете достигало 50 и более, а таксировка этих счетов требовалась в тот же день, и кооперативов, обслуживаемых Потребсоюзом, было более 20, то работы у калькуляторов имелось более чем достаточно.

Два младших калькулятора обрабатывали счета и накладные, а старший проверял их работу. Он один пересчитывал вторично все, что сделали те вдвоем, причем, как мы уже сказали, пользовался для этого только счетами.

Ошибки в калькуляции, особенно накладных, причиняли много неприятностей виновному, ему приходилось переписывать всю накладную, что отнимало много времени. Бархударьянц обнаруживал даже самый мелкий просчет. Он был последним, кто держал в руках накладную и кооператоры, ожидавшие документ, невольно восхищались его «игрою» на счетах.

Борис, конечно, позавидовал такой популярности и загорелся желанием научиться считать на счетах также быстро.

Бархударьянц был польщен тем, что Алешкин обратился к нему за помощью. Старательно растолковав ему кое-какие хитрости этой техники и руководя его действиями, он вскоре мог гордиться успехами своего ученика, тем более что вторая калькуляторша продолжала предпочитать арифмометр.

Конечно, такой виртуозности, как его учитель, Алешкин не достиг, но все-таки овладел техникой всех четырех арифметических действий на счетах, высчитывания процентов в достаточном совершенстве. Кроме того, в лице Бархударьянца приобрел истинного друга, не раз выручавшего его в денежных затруднениях.

Глава шестая

Мы помним, что сестра Бориса Алешкина по матери – Нина еще в 1932 году поступила в 1-й Московский Медицинский институт, жила у своего дяди – Дмитрия Болеславовича Пигуты. Она успешно в нем училась.

К концу 1934 года постройка дома в кооперативе, в котором состоял Пигута, была закончена, и Анна Николаевна должна была переехать из Кинешмы в Москву. Мы уже раньше говорили, что Дмитрий Болеславович многое из своих взаимоотношений с родственниками от жены скрывал, скрыл он, конечно, и то, что в Москве у него жила племянница. Поэтому, прежде чем перевезти из Кинешмы жену, он должен был подыскать жилье для Нины Смирновой. Это удалось сделать нелегко, уже и в те годы в Москве с квартирами приходилось трудно. Общежитие Нине не давали. Так или иначе, но угол у одной одинокой женщины (тети Кати, как называла ее Нина), жившей где-то около Казанского вокзала, удалось снять, и возвратившись из Костромы в Москву после каникул Нина сразу же к ней и переехала, а Дмитрий Болеславович со спокойной душой занялся перевозкой в Москву остававшихся в Кинешме вещей. Одновременно приехала и Анна Николаевна. Как будто все утряслось. Нина прожила год у тети Кати, оказавшейся доброй и сердечной женщиной, как у Христа за пазухой. Разумеется, за угол платил дядя Митя, Нининой стипендии едва-едва хватало на то, чтобы прокормиться. К концу 1935 гола положение ухудшилось, у тети Кати появился «друг», который стал часто бывать в ее комнате, причем не только в отсутствие Нины, но и при ней, и, как правило, всегда «под мухой». Нина стала мешать. Мало этого, этот уже немолодой мужчина, приходя к ним в отсутствии хозяйки, стал привязываться к Нине, и однажды дело дошло до того, что она должна была из дома убежать и почти целую ночь прослоняться где-то около клиник института. Правда, тетя Катя на следующий день сурово отчитала своего приятеля, но Нина понимала, что такие случаи могут повторяться, и стала еще раз настойчиво хлопотать об общежитии. Хлопоты ее не увенчались успехом, и тогда она решилась написать о своем положении брату – Борису Алешкину.

В Краснодаре письмо получили незадолго до нового 1936 года. Как раз в самом начале зимних каникул.

Катя, прочитав письмо, без долгих раздумий заявила:

– Пусть Нинка приезжает к нам и учится здесь, как-нибудь проживем. Она учится хорошо, будет стипендию получать, ну а места хватит. Разместимся…

Борис, который тоже подумывал об этом, но не решался сказать, зная, как трудно приходится сейчас его семье, в особенности жене, в сущности, содержавшую всю семью, благодарно взглянул на свою Катеринку, крепко ее поцеловал и сел писать ответ Нине.

Через две недели после этого письма заявилась и сама Нина с небольшим чемоданчиком, в котором основным имуществом были учебники. Она была в том самом уже довольно-таки обтрепанном пальтишке, которое ей купили Алешкины еще в 1932 году.

Довольно просто она оформилась на 4-й курс Кубанского мединститута, и таким образом в семье Алешкиных стало два студента, а на Катю свалились заботы еще об одном человеке. И его не только нужно было прокормить, но в первую очередь хоть немного одеть. За время учебы Нина все, что у нее имелось из одежды, поизносила, приобрести новое было не на что. Единственный ее родственник, брат отца – дядя едва сводил концы с концами. Он мог помочь Нине только тем, что содержал ее у себя в Костроме во время каникул.

Появление Нины вызвало дополнительные расходы, но оно принесло и небольшое облегчение в семье. Если Борис уходил из дому в 7:30 утра, а Катя еще раньше, то Нина, уходя в 9 часов, могла отвести в детсад Элу, а иногда и сделать кое-что по дому. Борис возвращался домой около 11 часов ночи, Катя около 8 часов вечера, а Нина была дома не позднее трех. Это позволяло ей, кроме своих занятий, помогать Кате и в домашних работах, особенно нянчась с маленькой годовалой Нинкой.

Решили, что первое время вся Нинина стипендия пойдет на ее экипировку, а питание будет за счет общих расходов семьи.

Катя зарабатывала много, но для этого ей приходилось работать до 12 часов в сутки. Печатала она очень быстро, и что особенно ценилось в институте – грамотно. Как мы уже говорили, ей доверяли самые ответственные работы. Для обеспечения высокого заработка, почти в шесть раз превышавшего оклад обычной машинистки, довольно часто Кате приходилось работать и в воскресенье. Тут уже и Нина, и Борис могли оказать семье действенную помощь, стараясь за этот день выполнить всевозможные домашние работы.

Конечно, с работницей Меланьей пришлось расстаться. Содержать еще и ее было просто не на что.

Так в труде и учебе прошел этот 1936 год. Весной оба студента успешно сдали сессии – Нина перешла на 5-й курс, а Борис на 2-й. Он, как один из лучших студентов был занесен на Доску почета, на которой красовалась его фотография.

С этого курса из 400 студентов на Доску почета попали лишь двое – Борис Алешкин и молоденькая девушка – Лина Кравченко.

Нужно заметить, что осенью 1936 года Нина каким-то образом стащила карточку брата и с этих пор она находилась в его руках, копию ее мы приводим.

Прошедший учебный год показал Алешкину, что он выбрал верное направление. Учеба давалась ему легко, учился он с большим интересом и уже сейчас, закончив всего только один курс, познакомившись лишь с самыми началами медицины, даже, пожалуй, и не медицины, а лишь основными частями и функциями человеческого организма, он понял, что эта профессия будет ему по душе.

За этот первый год Борис довольно близко сошелся с целыми рядом своих товарищей по учебе. Этому способствовал его общительный открытый характер, а также и то, что по знаниям он стал одним из первых не только в группе, но и на потоке.

Дружба с ним для многих была полезна. С половины учебного года многие из его однокурсников стали пользоваться его конспектами, его зарисовками, а при случае и подсказками. Так, между прочим, длилось в течение всех 5 лет учебы. Со второго семестра Быкова избрали старостой потока, а старостой группы Алешкина. Эту обязанность в течение всех пяти лет он исполнял.

Мы уже описали кое-кого из наиболее близких друзей Алешкина, стоит упомянуть еще об одном. Это был немец с Поволжья, Ваня Дик. Он был, пожалуй, моложе всех в группе и своими знаниями и старанием мог соперничать с Алешкиным. К сожалению, с Диком произошло что-то непонятное. Незадолго до весенних экзаменов в начале 1936 года он из института неожиданно исчез. Ходили слухи, что были арестованы его родители, а вместе с ними пострадал и он.

Был еще один друг, это Герасимов, бывший председатель колхоза, почему-то решивший стать врачом. Его выбрали старостой 2-й группы.

На этой почве он сблизился с Алешкиным. Герасимов – член партии, невысокий, курчавый, с черными волосами, всегда с немного удрученным и озабоченным лицом. Он имел семью, оставленную в одной из станиц, где жена работала в колхозе. Занимался он старательно, но недостаточная общая подготовка мешала ему, и он едва-едва набирал посредственные оценки. Может быть, он и сумел бы выучиться и стать дельным врачом, но в его жизни, как и у многих в эти годы, произошла трагедия. На последних месяцах учебы на первом курсе на одной из лекций он был вызван из аудитории и больше в институте не появлялся. Говорили, что Герасимова арестовали работники НКВД, как врага народа.

Все чаще и чаще возникали разговоры об арестах видных в городе людей, якобы тоже оказавшихся врагами народа. Покончил жизнь самоубийством председатель Краснодарского горсовета.

Как мы теперь знаем, наступило время «ежовщины», оголтелой расправы с лучшими людьми партии, комсомола и советского государства. То, что через много лет получило название «культа личности».

Борис чувствовал, что и у него почва под ногами не очень прочна. Он бы беспокоился и переживал бы еще больше, если бы знал свое положение точнее. Лишь по окончании института он узнал, что один из его «друзей», коммунист Сергеев, видимо, желая выслужиться, написал на него грязный клеветнический донос. В нем он обвинял Алешкина в срыве политзанятий и в политическом разложении студентов. Этот донос представлял собой грубейшее извращение фактов. Но если бы он попал в органы НКВД, то для того времени мог бы послужить, если не полным основанием для ареста, то во всяком случае, немедленного исключения из института.

К счастью Бориса, заведующий секретной частью института, он же секретарь партячейки института, коммунист Шаповалов учился в одной группе с Борисом. Он был свидетелем описанных в доносе событий, видел, как в нем извращены имевшиеся факты и, положив его в дело Алешкина, дальнейшего хода ему не дал. Так, можно сказать, чудо спасло от краха не только все мечты Бориса, но и судьбу всей его жизни и его семьи.

Через несколько дней после начала летних каникул, когда Борис готовился принять все хозяйственные домашние дела на себя, а Нина уже уехала в Кострому, его вызвал военкомат для направления на переподготовку, как политрука запаса.

В военкомате какие-либо споры были бесполезны. И Алешкин, собрав необходимые вещи, отправился к месту назначения – в лагерь, расположенный недалеко от города Новороссийска.

В полку его направили политруком стрелковой роты. На следующий день после инструктажа он подошел к комиссару полка и попросил принять его для личной беседы. Тот назначил ему время.

Проведя утром следующего дня политзанятия в роте, проинструктировав младших командиров о плане политинформации и занятий во взводах и отделениях, Алешкин направился к комиссару полка.

Он рассказал последнему о своем неопределенном партийном положении и просил совета, как ему быть в дальнейшем. Комиссар от дачи каких-либо советов уклонился, обещая доложить об этом случае в политотделе дивизии, а пока рекомендовал как можно добросовестнее выполнять свои обязанности.

Борис успокоился. Но через два дня его снова вызвал комиссар полка и сообщил, что ввиду неопределенности партийного положения Алешкина, политотдел рекомендовал его от работы политрука освободить и использовать на какой-либо другой, например, интендантской должности.

Борис заявил комиссару, что в настоящее время он учится в Мединституте, где проводится преподавание военного дела, и что поэтому он, очевидно, не должен проходить лагерные сборы. Комиссар обещал уточнить этот вопрос. Через несколько дней Алешкину вручили документы об освобождении от прохождения сборов, и он выехал домой.

Катя и ребята обрадовались его досрочному возвращению, конечно, был доволен и он сам.

Теперь, находясь все вечера дома (на своей базе он приступил к работе с первого же дня возвращения из лагерей), Борис смог больше помогать Кате в домашних делах. А сделать нужно было много. Нужно было заготовить на зиму топливо: уголь, кочерыжки от кукурузы и дрова. Все это добывала в «Круглике» Катя. Все это он сложил в сарай, а дрова попилил и поколол. Кроме того, Борис решил сделать вторые рамы к окнам комнат. Зимой 1935–1936 года (бывшей необычно суровой) одинарные щелястые окна приходилось закрывать снаружи ставнями, а изнутри, для сохранения тепла, закладывать всяким тряпьем.

До этого Борису никогда не приходилось выполнять таких сложных столярных работ, как изготовление оконных рам. Но с этим делом он все-таки справился. Правда, его изделия не отличались ни красотой, ни изяществом, однако своему назначению соответствовали.

Все это, помимо труда, потребовало и дополнительных средств, а семья и так еле-еле сводила концы с концами. Катя продала часть своих, еще владивостокских, платьев. Сама она, конечно на толкучку идти не решилась и делала это через Меланью, ну а та, то ли по недомыслию, то ли с целью наживы, продала шелковые крепдешиновые и маркизетовые платья, как ситцевые, и в результате этой «операции» принесла сущие гроши.

Борис решил ликвидировать имевшиеся у него патефонные пластинки. Патефон оставили во Владивостоке, ну а заграничные пластинки, подаренные Борису моряками Тралового флота, взяли с собой. Было их штук 20. Борис не надеялся получить за них много. Но все-таки хоть что-нибудь, да дадут, думал он, подходя к комиссионному магазину, находившемуся на улице Горького, недалеко от его работы. У него с собой было три пластинки (для пробы). Когда он подошел к приемщику товара и сказал, что хочет продать патефонные пластинки, тот довольно небрежно ответил:

– Этого добра у нас вон целые полки лежат. Пожалуйста, мы возьмем, но на скорую реализацию не рассчитывайте. Ну, что там у вас?

Борис несмело достал из своего старенького дерматинового портфеля пластинки и протянул их продавцу. До сих пор с комиссионными магазинами ему дела иметь не приходилось, и он чувствовал себя очень неловко.

Едва взглянув на поданные Борисом пластинки, продавец мгновенно преобразился.

– Заграничные! – воскликнул он. – Так что же вы молчали! Эти пластинки мы у вас купим немедленно.

На его возгласы, оставив покупателей, подбежали два других продавца. Несколько минут они возбужденно о чем-то шептались, вырывая пластинки один у другого, затем приемщик обратился к Алешкину.

– Сколько же вы за них хотите?

Борис растерялся. Он совершенно не представлял себе, какова стоимость заграничных патефонных пластинок, но по поведению продавцов понял, что они ценятся довольно дорого. Поэтому он просто не решался назвать свою цену. Дома они с Катей считали, что если им дадут рублей по 5 за пластинку, это их здорово выручит. Он уже собирался назвать эту цену, как вдруг один из продавцов, видимо, самый нетерпеливый и боявшийся потерять товар, сказал:

– Да что там спрашивать. Всем ведь известно, что такие пластинки сейчас стоят 40 рублей за штуку, так и надо платить.

Приемщик согласно кивнул головой.

Борис молчал, ошеломленный неожиданно высокой стоимостью его товара. А приемщик, не выпуская пластинок из рук, повторил:

– Ну как, согласны, молодой человек? Больше, чем мы даем, вам нигде не дадут. А самое главное, мы вам сразу и деньги выдадим. У вас это все? Или еще есть?

Борис, наконец, собрался с духом и сказал:

– Есть еще несколько штук.

– Ну, так приносите и те. Если они в таком же состоянии, то мы за них тоже по 40 рублей заплатим. Инна, выпишите счет и уплатите 120 рублей, – крикнул он кассирше.

Алешкин подошел к кассе, получил деньги и явился на работу в самом радужном настроении.

Ведь если принять во внимание, что стипендия у него была 45 рублей в месяц, зарплата – 85, то он сейчас за несколько минут получил свой месячный заработок.

Теперь вопрос с деньгами на топливо, на оплату материалов для рам и даже на приобретение поросенка, о котором давно думала Катя, решался просто.

Во время перерыва, длившегося полчаса, Борис пошел похвастаться своими коммерческими успехами к одному из своих новых приятелей, заведующему складом культтоваров, некоему Козловскому. Высокий полный мужчина, с выпуклыми серыми глазами, бесцветными ресницами и такими же почти белыми волосами был по образованию не то учитель, не то культпросвет-работник и променял свою прежнюю должность на заведование складом культтоваров. Эта работа, как он говорил, была значительно более легкой, а доходов приносила раз в десять больше, чем его учительская зарплата. Как он ухитрялся выколачивать дополнительные доходы со своих книжек, брошюр, письменных принадлежностей и прочей чепухи, как считал Борис, последний не понимал.

Узнав от Алешкина название пластинок, то, что они английские, а также и то, что он продал их по 40 рублей за штуку, Козловский прямо-таки подскочил от негодования.

– Эх, меня с тобой не было! Дурак, брат ты, Борис! Да, знаешь, за эти пластинки они сейчас по сотняге возьмут. Здорово же они тебя надули! Ну, да ладно, сделанного не воротишь. Приноси все свои пластинки ко мне, мы с тобой их рассмотрим и оценим… Может быть, я и сам что-нибудь куплю… Конечно, по 100 рублей за пластинку я тебе не дам, это дело на любителя, ну уж рублей по 60, наверно, заплачу.

К ним в комиссионку пойдем вместе, я там сам с ними торговаться буду. Там у меня половина знакомых.

Борис, хотя и очень сконфузился своим коммерческим промахом, но в тоже время и обрадовался, что у него появились кое-какие дополнительные ресурсы, которых ему очень не хватало.

Дело в том, что оставив почти всю свою библиотеку во Владивостоке, Алешкин не мог не соблазниться и не купить попадавшиеся ему довольно редкие книги. Мы уже говорили, что еще в Армавире у одной старушки ему удалось купить собрание сочинений Дюма, Уэллса и несколько произведений Жюль Верна. В Краснодаре эти книжки он переплел. По дороге в институт он проходил мимо букинистического магазина и, конечно, обязательно заглядывал в него. Однажды он обнаружил там несколько годовых комплектов «Нивы». Как ни крепился он, но все-таки один купил. Остальные остались в магазине. Теперь, если их еще не продали, он смог бы приобрести и их.

Следующим утром он собрал все оставшиеся пластинки и явился с ними к Козловскому. Рассматривая пластинки, тот восхищенно щелкал языком и отобрал для себя 5 штук.

– Совесть мне не позволяет их оценить дешевле, чем по 80 рублей за штуку, – сказал он. – Но по знакомству ты мне их отдашь за 60 каждую. Идет? А остальные мы сейчас загоним в комиссионку.

Борис согласился отдать ему 5 пластинок за 300 рублей, а остальные решил пока подержать у себя. Необходимые деньги у него были, ну а там кто знает, может быть, пластинки еще подорожают. Козловский согласился.

– Знаешь что, Борис таких денег у меня сейчас нет. Тебе придется подождать. Я могу тебе пока дать только 100 рублей. Послушай-ка, может быть, ты что-нибудь из моего товара возьмешь?

Алешкину такая перспектива не очень понравилась. Товар, находившийся на базе, особого интереса не представлял. Видя колебания Алешкина, Козловский заметил:

– Да, ты еще не знаешь, что я вчера получил! Я ведь вам накладные для калькуляции не давал. Посмотри-ка! – и Козловский подвел Бориса к стопке каких-то коробок. На одной из них Алешкин прочитал: батарейный радиоприемник БИ-234, с комплектом батарей стоимость 154 рубля.

У Бориса загорелись глаза. Приобрести радио! Да это было его сокровенной мечтой, на осуществление которой в своей теперешнем положении он и не надеялся.

– Вот эту штуку я согласен взять в счет долга, – нерешительно сказал он. – Но ведь их мало.

– Ерунда, не беспокойся! Я отчитаюсь, – услышал он в ответ. – Выбирай любой приемник и забирай, я сейчас выпишу пропуск.

Возвращаясь после работы в этот день Борис летел, словно на крыльях. В его руках была довольно-таки тяжелая и большая коробка с новеньким радиоприемником.

Когда пришла с работы Катя, Борис рассказал ей о своем приобретении. Одновременно сказал и о той высокой цене, по которой они могли продавать имевшиеся у них пластинки. Та обрадовалась. Но радость ее еще была более сильной, когда Борис отдал ей 100 рублей и сказал, что на эти деньги она может приобрести поросенка.

Через неделю в дровяном сарае, в клетушке, отгороженной стараниями Бориса, похрюкивал небольшой, но упитанный поросенок. Белый шпиц, собачонка, неизвестно каким образом поселившаяся у Алешкиных, с пронзительным лаем прыгал вокруг этой клетушки.

Сам Борис тоже не терял времени даром. В первый же день он собрал батареи, протянул антенну между двумя шестами, укрепленными на макушках шелковиц, росших во дворе и, включив приемник, начал ловить самые разнообразные станции.

Глава седьмая

Отвлечемся немного от жизни нашего главного героя. В ней произошел серьезный поворот, поставивший на совершенно новый путь всю его дальнейшую жизнь. Оставим его за конспектированием лекций, за забавой с новой игрушкой – радио, за постоянными мелкими хозяйственными делами и заботами, за забавным проведением времени со своими маленькими дочками, за постоянным, иногда даже немного сердитым ожиданием своей Катеринки, единственной настоящей добытчицей в семье.

Посмотрим немного на жизнь остальных его ближайших родственников. Как всегда, для этого нам придется вернуться немного назад.

Мы знаем, что семья отца Бориса осталась в селе Новонежино Шкотовского района Приморского края. Знаем также и то, что от этой семьи в Новонежино остались только Анна Николаевна – мачеха Бориса, ее младший сын Женя, учившийся в этой школе, и, наконец, сам Яков Матвеевич, работавший завхозом в этой же школе.

Знаем мы также и то, что Людмила, кровная сестра Бориса, окончив школу и проработав около года учительницей в селе Кролевец, вышла замуж за техника-строителя и вместе с ним уехала на одну из новостроек в Среднюю Азию.

Борис-маленький, после окончания средней школы в 1934 году тоже стал учителем и начал работать в начальной школе в Зверосовхозе на острове Путятин…

В конце 1935 года Яков Матвеевич заболел, у него внезапно открылась рвота с кровью. В Новонежино имелся только фельдшерский пункт, и находившийся там фельдшер, заподозрив серьезность заболевания, посоветовал больному немедленно лечь в больницу.

Можно было ехать и в Шкотово в районную больницу, но совсем недавно открылась новая и, по слухам, очень хорошая больница на Артемовском руднике. Яков Матвеевич в сопровождении жены выехал в Артем. Там он был сразу же госпитализирован.

Болезнь Якова Алешкина совпала с окончанием зимних каникул, и поэтому Анна Николаевна, поместив мужа в больницу и задержавшись на несколько дней в Артеме, могла ежедневно бывать у мужа.

После помещения Алешкина в больницу, в связи с установленным ему строгим режимом питания, а также и назначением ряда медикаментов, состояние его улучшилось.

Рвота прекратилась, боли также утихли.

Врачи, лечившие больного, поставили предполагаемый диагноз: «кровоточащая язва желудка». От операции решили воздержаться – не было данных за то, что эта язва прободная, в связи с прекращением рвоты и кровотечения, а также и потому, что общее состояние больного, очевидно, перенесшего достаточно сильную кровопотерю, было ослаблено. Консилиум принял решение проводить лечение консервативными методами.

Каникулы кончились, Анна Николаевна должна была приступать к работе. В состоянии Якова Матвеевича ничего угрожающего не ожидалось, чувствовал себя он вполне удовлетворительно. И она вернулась в Новонежино, пообещав приехать в Артем в первое же воскресенье – через неделю.

Ровно через неделю Алешкина приехала в Артем и немедленно отправилась в больницу, чтобы угостить мужа кое-какими домашними гостинцами. Когда она обратилась к дежурному врачу с просьбой о получении пропуска для свидания с больным, то он ответил ей, что она приехала слишком поздно. Яков Матвеевич Алешкин умер еще три дня тому назад, и мы его похоронили, так как, несмотря на посланную вам телеграмму, за ним никто не приехал.

Сраженная этим известием Анна Николаевна более часа находилась в полуобморочном состоянии, и врачи предложили ей самой остаться в больнице. Но она помнила, что в Новонежино оставался ее младший сын, которому в то время было всего 14 лет. Несмотря на уговоры, она покинула больницу, почти не сознавая, что с ней происходит.

Кое-как добравшись до квартиры знакомой учительницы, у которой она останавливалась, Анна Николаевна снова свалилась, и, едва успев сообщить той о смерти мужа, сама оказалась в положении тяжелобольной. О выезде в Новонежино нечего было и думать. Проболев около недели, Анна Николаевна сумела победить свое горе, набраться сил, чтобы отправиться домой.

Конечно, она была не в состоянии выяснять подробности гибели мужа, а также и его последние минуты жизни. Это сделал ее сын Борис-младший. Вскоре после отъезда матери из Артема, он получил посланную ею телеграмму о смерти отца. Кстати сказать, вернувшись в Новонежино, Анна Николаевна нашла дома телеграмму, посланную из больницы. Путешествуя по почтовым отделениям Шкотово и Новонежино, она попала к адресату через день после того, как Анна Николаевна уехала к мужу. Таким образом, Женя узнал о смерти отца раньше, чем вернулась мать.

Борис-младший, получив телеграмму матери, немедленно направился в Артем, получив для этого необходимый отпуск. Он явился в больницу и стал расспрашивать врачей о течении болезни и смерти отца. Из этих расспросов он выяснил, что через день после отъезда Анны Николаевны из Артема, у Якова Матвеевича открылась рвота кровью так же, как и дома, причем на этот раз кровотечение было настолько сильным, что пока успели позвать дежурного врача, больной уже находился в тяжелейшем состоянии. Дежурный врач, а затем и заведующий хирургическим отделением пытались принять возможные в этих условиях меры, но они не помогли. Больной, не приходя в сознание, скончался. Заключение о смерти было таково: «Смерь Якова Матвеевича Алешкина последовала от коллапса, вызванного профузным желудочным кровотечением».

В то время в таких больницах вскрытие умерших проводилось далеко не всегда, поэтому, чем было вызвано это кровотечение – язвой, раком или еще какой-либо причиной, так и осталось невыясненным. Борис-младший решил навестить мать.

Приехав в Новонежино, он застал ее в таком плохом состоянии, что не решился оставить ее и Женю. Он подал заявление с просьбой об увольнении его из школы на острове Путятин по семейным обстоятельствам. Его просьба была удовлетворена, и в начале 1936 года он переехал в Новонежино.

В Новонежинской школе учителей не хватало, Борис-младший сразу же получил в ней место завуча.

Дней через 10 после смерти мужа, когда Анна Николаевна немного пришла в себя, она написала письмо о смерти отца старшим детям – Борису в Краснодар и Людмиле в Среднюю Азию.

Борис Алешкин получил известие о смерти отца весной 1936 года. Почему-то эта весть, хотя и явилась для него неожиданной и печальной, но такого горя, какое он испытал при известии о смерти матери и при виде мертвой Бабуси, она не вызвала.

Может быть, потому, что он был слишком поглощен своими семейными заботами; может быть, потому, что отец и его семья находились где-то очень далеко, и эта смерть была какой то дальней. А может быть, и это, пожалуй, вернее всего, того полного сыновьего чувства к отцу у него все-таки не было. Ведь как-никак прожил он с отцом всего около полутора лет и, как мы знаем, ушел он из новой семьи отца в 16 лет без особого сожаления.

За этот же период времени произошло большое и тоже трагическое событие в семье родственников со стороны жены, а именно, Сердеевых.

В 1935 году Армавирский горком оказался предметом обследования партийной комиссии Северо-Кавказского крайкома ВКП(б). В результате работы этой комиссии выяснилось, что работники горкома, пользуясь своим положением, использовали Армавирский магазин Торгсина в своих личных целях. Получали там незаконно товары и совершили ряд других должностных и партийных преступлений.

В результате все руководство горкома было смещено, некоторых исключили из партии и отдали под суд, других перевели с понижением в различные районы края. Единственным, чье участие не удалось доказать в «торгсиновской истории» в Армавире, оказался Д. Я. Сердеев. Но и он участвовал в некоторых должностных проступках. Он тоже «пострадал» – его перевели в город Ейск, и так как он был знаком с работой советских учреждений, его назначили начальником планового отдела и заместителем председателя Ейского райисполкома.

Он уехал один. Семья оставалась в Армавире. Его жена Людмила Петровна только в этом году поступила на заочное отделение пединститута в г. Ростове-на-Дону и продолжала учительствовать в Армавире. Оставить школу до конца учебного года она не могла.

В конце 1935 года, когда Людмила Петровна выехала на сессию в Ростов, в армавирской квартире остались Акулина Георгиевна и ее два внука, Руслан и Виктор. Однажды ночью в конце ноября в квартиру ворвались грабители, связали бабушку и вместе с внуками заперли в кухне. Дочиста ограбив квартиру, они вывезли не только одежду, ковры, посуду, но даже наиболее ценные вещи из мебели.

Вернувшаяся через несколько дней домой Мила застала там еле живую от пережитого свою мать (которой в то время было 68 лет), заплаканных сыновей и жалкие остатки своего ранее довольно-таки значительного имущества.

Она сообщила телеграммой об этом мужу. Тот приехал, сделал соответствующее заявление в Армавирскую милицию. Но следов пропавших вещей так и не обнаружили. Самих грабителей Акулина Георгиевна при очной ставке опознала.

В начале 1936 года Дмитрий Яковлевич Сердеев после длительных просьб освободился от своей должности в райисполкоме и получил назначение на пост директора Ейского Станкостроительного завода.

Эта должность давала более значительные материальные преимущества: оклад директора почти вдвое превышал ту зарплату, которую Митя получал в РИКе и, самое главное, как директор он сразу же получил хорошую квартиру. Эта семья смогла, наконец, соединиться.

Переехав в Ейск, Людмила Петровна продолжала заочно учиться в Ростовском Пединституте и одновременно стала работать в одной из средних школ города преподавателем русского языка и литературы.

Устроившись в Ейске, Сердеевы, по просьбе Акулины Георгиевны, снова вызвали к себе Веру, которую после отъезда ее от Алешкиных сначала отправили к средней сестре – Жене, жившей где-то около города Горького. Одновременно Дмитрий Яковлевич пригласил к себе и деверя, Андрея Петровича Пашкевича, который жил на Дальнем Востоке на станции Ин. Сердеев обещал Андрею хорошую работу на заводе. Тот ответил согласием. В середине августа 1936 года он вместе с семьей переехал в Ейск и начал работать в столярном цехе Станкостроительного завода.

Как будто все для этой семьи складывалось достаточно хорошо. Сердеевы жили в сравнительном достатке, в этом же городе находились и близкие им люди.

Но… Опять это проклятое «но»!

В ноябре 1936 года в Краснодар к Алешкиным совершенно неожиданно приехала расстроенная и взволнованная Людмила Петровна Сердеева.

Она привезла ошеломляющее известие:

– В октябре 1936 года арестован Митя. После ареста его увезли в Краснодар. Я еду его искать!

Людмила Петровна пробыла в Краснодаре больше недели, но так ничего не сумела узнать. Она даже не смогла узнать, находится ли в данный момент он в Краснодаре. Так и уехала ни с чем.

В то время такие внезапные аресты были не редкостью.

Однако в отношении Дмитрия Сердеева все ейские знакомые в райкоме ВКП(б), в райисполкоме и даже в прокуратуре, просто не могли себе представить причины его ареста.

Дмитрий Яковлевич – член ВКП(б) с 1920 года имел совершенно чистое личное дело. Даже из армавирской передряги он вышел незапятнанным. Социальное происхождение, его работа на Дальнем Востоке, активное участие в партизанском движении не вызывали сомнений в его преданности советской власти, работа на заводе проходила удовлетворительно, директор не имел никаких замечаний, завод выполнял план.

Никто не мог понять причины его ареста и его таинственного исчезновения.

Больше всех, конечно, страдала его семья и, прежде всего, жена.

Единственным отрадным и, пожалуй, удивительным в этом деле было то, что, несмотря на арест Сердеева, его семья не была подвергнута никакому гонению. Их оставили в той же квартире, заняв в ней лишь две комнаты для нового директора. Его жену не уволили с работы, она также продолжала и учиться.

Разберем происшествие с Дмитрием Яковлевичем Сердеевым до конца, для чего опишем события, происшедшие и позже того времени, на котором мы остановились в начале этой главы.

В конце 1937 года Людмиле Петровне через Ейское отделение НКВД удалось, наконец, узнать, что Дмитрий Сердеев «за связь с врагами народа» был решением спецтройки НКВД осужден к отбытию 5-летнего заключения в исправительных трудовых лагерях и уже отправлен в Ивдельлаг. Через некоторое время она получила письмо и от самого мужа из лагеря. Она немедленно написала жалобу И. В. Сталину, которая из его канцелярии была передана Генеральному прокурору Вышинскому. В то время, как и в последующие 1–2 года, таких арестов без санкций прокуратуры, высылок в лагеря без суда было много. Также много было и неоправданных более суровых приговоров. Поэтому жалобы, подаваемые родственниками осужденных, высланных и вообще, как тогда говорили репрессированных, рассматривались медленно и долго. Так было и с жалобой Людмилы Петровны Сердеевой. Лишь в декабре 1939 года, по предложению Вышинского, Дмитрия Сердеева из лагеря привезли опять в Краснодар для производства доследования. На конец декабря назначили судебное заседание районного народного суда в станице Староминской. Оно, однако, не состоялось, так как районный прокурор, знавший Сердеева лично, ознакомившись с «делом» заключенного, от обвинения отказался.

25 января 1940 года в Ейске проходила выездная сессия Краснодарского краевого суда. На ней было пересмотрено дело Д. Сердеева и установлено, что никаких оснований для привлечения его к уголовной ответственности не было и нет. Вечером этого же дня его освободили из-под стражи, а в марте 1940 года восстановили и в рядах ВКП(б).

После отдыха, который Дмитрию Яковлевичу был предоставлен (поездка в Крым), ему предложили вновь принять руководство Станкостроительным заводом. Однако за время его более чем трехлетнего отсутствия директором завода работал другой человек, оснований для его замены не было, и Сердеев от предложения отказался. Кроме того, пребывание в Ейске, где все знали, что Дмитрий Сердеев сидел как враг народа, для него было слишком тяжело. Людмила Петровна к этому времени сумела закончить Пединститут, и Сердеевы решили вернуться на Дальний Восток. Списавшись со старыми друзьями, в середине 1940 года они уехали в Хабаровск.

Акулину Георгиевну они с собой не взяли, дети уже подросли, и мать, как лишний человек в семье, только обременяла их.

Андрей Пашкевич, старший брат Кати, вскоре после ареста Дмитрия Яковлевича уволился с завода и выехал в город Бор Горьковской области, где жили переехавшие до этого две его сестры – Евгения, работавшая воспитательницей детсада, и Тамара, вышедшая замуж еще на Далььнем Востоке за уроженца города Бор и переехавшая на родину мужа еще в 1930 году.

У Андрея, видимо, все-таки еще была сильна крестьянская закваска, стремление к собственному хозяйству. В городе Бор такая возможность в то время представлялась. По его просьбе ему выделили участок земли, на котором он начал строить домик, разбил сад и огород.

Сначала (в 1937 году) в Бор он выехал один, а семью, состоявшую из жены и двух сыновей, отправил в Краснодар. Там при помощи Алешкиных они нашли себе квартиру в том же дворе, где жили последние. Наташа, жена его, поступила на работу на Кожзавод.

Собственно, на этом можно было бы пока и закончить описание жизни этих родственников Бориса Алешкина, но хочется еще добавить несколько слов о том, за что же все-таки репрессировали Дмитрия Сердеева?

Об этом он сам, его семья и Алешкины узнали лишь через много лет, когда прокурор, в свое время отказавшийся обвинять его, рассказал содержание постановления спецтройки, находившееся в деле Дмитрия.

На одном из партийных собраний завода в 1936 году, когда разбирался вопрос о врагах народа, Дмитрий Сердеев имел неосторожность выступить и сказать, что за время работы в Хабаровском крайисполкоме ему не раз приходилось лично встречаться и даже беседовать с Блюхером, Гамарником и другими ответственными работниками крайкома, крайисполкома и ОКДЦА, которых признали врагами народа, и он просто не может понять, как эти люди, если они действительно являлись врагами народа, могли так искусно маскироваться.

В числе слушавших его коммунистов нашлась одна особо бдительная женщина, работница Ейского райкома ВКП(б).

Она написала заявление в райотдел НКВД о том, что Сердеев хвастался на партийном собрании своим близким знакомством с врагами народа – Блюхером, Гамарником и другими. Это заявление и послужило основанием для ареста Дмитрия. А когда он при допросе подтвердил, что во время работы инструктором Хабаровского крайисполкома ему действительно приходилось встречаться и с Блюхером, и с Гамарником, то это и послужило основанием для решения тройки НКВД об осуждении его на 5 лет заключения в лагере.

Теперь, после разоблачения культа личности, мы знаем, что такие случаи были не единичные. К сожалению, повторятся они и в нашем рассказе.

Глава восьмая

Однако вернемся к основному герою нашего повествования. Причем, прежде чем продолжить рассказ о его дальнейшей учебе, сообщим о двух эпизодах его жизни, которые мы пропустили.

Еще до начала подготовки к поступлению в вуз, Борис Алешкин, испытывая большое неудобство от того, что он до сих пор находится в неопределенном положении в отношении своей партийности, решил написать заявление в Приморский обком ВКП(б).

Ведь в военкомате он числился коммунистом и политработником.

Так значилось в его военном деле, в нем до сих пор никто никаких изменений не делал. Не заявлял о своем исключении из партии и он сам, так как считал, что перед отъездом обком отменил решение предыдущих комиссий и, следовательно, он восстановлен в рядах ВКП(б).

Но прошло уже около года, а из Владивостока никаких документов не поступало, не было у Бориса и партийного билета.

В конце 1935 года на его заявление пришел ответ, что его дело передано в ЦКК ВКП(б), куда ему и надлежит обращаться. Получив такое непонятное письмо, Алешкин обратился с жалобой в ЦК.

Прошло еще около полугода. Весной 1936 года его вызвал директор института. Этот вызов произошел вскоре после исчезновения Герасимова и Дика. И Борис, зная, что он исключен из партии, тоже мог ожидать любых неприятностей.

Удивленный и немного испуганный этим вызовом, Борис пришел в кабинет директора института, старого врача Мотненко, в расстроенном состоянии.

Тот начал разговор с вопросов о том, кем работал Алешкин до поступления в институт и до приезда его на Северный Кавказ. Борис рассказал все, как было, в том числе и про то, что он был в 1933 году исключен из партии, но что продолжал работать в прежней должности. Что в январе 1934 года Приморским обкомом ВКП(б) он был восстановлен, но что до сих пор из обкома никаких документов о его восстановлении не поступило. Объяснил Борис и то, что уволиться из Тралтреста и приехать на Северный Кавказ ему удалось только поэтому, что Тралтрест на Дальнем Востоке ликвидировался.

Директор внимательно выслушал Бориса и протянул ему лежавшую перед ним бумагу:

– Ну-ка, прочти вот это. Что ты скажешь?

Борис взял письмо со штампом Дальневосточного краевого комитета ВКП(б), адресованное на имя директора Кубанского Медицинского института. В этом письме было написано:

«Дальневосточный краевой комитет ВКП(б) просит сообщить студенту вашего института Алешкину Б. Я., что решением крайкома от 15 марта сего года он назначен директором Рыбомоторной технической станции в бухту Посьет. О своем согласии занять указанную должность ему следует письменно сообщить в крайком, после чего Дальневосточным отделением Главрыбы будет отдан соответствующий приказ, и ему переведут подъемные для переезда к месту работы. Зав отделом крайкома – подпись».

Борис удивленно взглянул на Мотненко.

– Что же мне теперь делать? Я ведь в рыболовном-то деле почти неграмотен. Да и техник из меня никакой, на этой работе я уж обязательно себе голову сверну… Да и учебу бросать жалко, – растерянно пробормотал он.

Мотненко улыбнулся:

– А зачем бросать… Я навел справки о вас. По отзывам всех педагогов, вы учитесь отлично. Может быть, в будущем из вас толковый врач получится… Ведь в письме спрашивается ваше согласие.

Борис как-то не обратил внимания на слова о его согласии. До сих пор он всегда жил так: если комсомольский или партийный орган решил что-либо, значит, ему остается только подчиниться. Ведь думать о той или иной работе, о своем будущем он начал только после того, как был исключен из партии, и он возразил:

– Но ведь Далькрайком принял уже решение. Как же так!? Мотненко ответил:

– Если бы дело касалось только исполнения решения, принятого крайкомом, то, по всей вероятности, я бы и не узнал о содержании этого письма, оно было бы адресовано прямо вам. А тут видите, обращаются ко мне. И неслучайно. Дело в том, что ЦК ВКП(б) принял решение, что все студенты, работавшие ранее на какой-либо ответственной работе, если они учатся успешно, могут быть отозваны из института только с согласия дирекции института и их самих.

Если вы такого согласия не даете, то я тоже не дам и отвечу так: «Студент первого курса Кубанского Мединститута Алешкин Б. Я. в учебе успевает отлично. Оснований для его отчисления из института нет. Сам он желание оставить учебу не высказывает».

– Ну как? Отвечать так, или еще подумаете?

– Нет, думать тут нечего, раз я решил стать врачом, так буду им. И из института не уйду, – твердо ответил Борис.

Его решение одобрила и поддержала его верная подруга, его опора, его любимая Катеринка, хотя она и понимала, какие трудности им еще предстоит преодолеть.

Мы уже писали раньше, как прошло лето 1936 года в семье Алешкиных. Наступила осень, начался новый учебный год, приехала из Костромы Нина, она в этом учебном году заканчивала институт. Борис начал учиться на втором курсе. Прошло немногим более месяца после начала учебного года, как Алешкин получил письмо из ЦК ВКП(б).

В этом письме ему сообщалось, что для решения вопроса о его партийности, ему надлежит к 20 октября 1936 года прибыть в г. Ростов-на-Дону, где выездная комиссия ЦКК будет рассматривать его дело.

Собрав необходимые деньги, взяв на работе отпуск и сообщив о своем вызове в канцелярию института, Борис выехал в Ростов. Остановился в гостинице «Дон». Через день после своего приезда явился в Северо-Кавказский крайком ВКП(б), где заседала комиссия ЦК.

Просидев в приемной комнате с 9 часов утра до 5 часов вечера, он узнал от технического секретаря комиссии, молодого человека, очень вежливого и спокойного, что его дело сегодня рассмотрено не будет, и что ему придется прийти на следующий день.

Увидев опечаленное и грустное лицо Бориса, этот паренек сказал:

– Да вы не волнуйтесь, я смотрел ваше дело. По-моему, вас восстановят. Ведь лично за вами никаких серьезных проступков нет.

– Как восстановят?! – удивился Борис. – Меня ведь еще в 1934 году восстановил Приморский обком.

– Восстановил? – в свою очередь удивленно сказал секретарь. – Ну-ка, подожди, посмотрим. – И он, порывшись на столе в стопке папок, вынул одну тоненькую, на которой в правом верхнем углу крупно было написано: «Алешкин Б. Я.» Развернув папку, он полистал несколько листков, имевшихся в ней, и сказал:

– Ты что-то путаешь. Тут нет никакого решения Приморского обкома. Тут только выписка из протокола первичной комиссии по чистке, решение горкома об утверждении этого постановления и письмо директора Института, где ты учишься.

Борис был поражен.

«Как? Значит все, что писал о нем Меднис, Новиков другие коммунисты, защищавшие его, решение партийной ячейки Тралтреста, объяснявшие полную невиновность его в приписываемом ему деле, письмо из Приморского отдела ГПУ, в котором сообщалось, что именно он, Алешкин, открыл виновников преступления, и, наконец, постановление бюро Приморского обкома ВКП(б)… Ведь оно же было, ему же они зачитывали… Где же все это? Кто мог все это похитить? Ведь дело хранилось в учреждениях партии в обкоме или крайкоме? Как это могло произойти?»

Он не удержался и прямо спросил об этом секретаря. Тот тоже удивился, даже как будто смутился, а затем сказал:

– Да не волнуйся ты так. К сожалению, такие вещи сейчас со многими случаются. И не удается ничего выяснить об исчезнувших документах. Да у тебя дело пустяковое, восстановят. Иди и приходи завтра пораньше, я тебя в числе первых пропущу.

Борис вышел. Поужинав и забравшись в свой номер, к счастью, он был один, имевшаяся вторая койка пустовала, он почти всю ночь не спал и выкурил, вероятно, не менее 50 папирос.

Все время он вспоминал события прошедшего дня. В комнате, где он ожидал прохождения комиссии, сидело еще не меньше 20 человек. Большинство из них были люди пожилые, но были и такие же молодые, как Борис, между собой они не разговаривали. Слишком тяжелое испытание выпало на долю каждого из них. Предстоял слишком серьезный разговор, и потому каждый думал только о том, что его ждет в комнате, где заседала комиссия.

Председателем комиссии был член ЦК Аронштамм, членами – член бюро Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) и представитель завода Россельмаш.

Большинство из присутствовавших заходили в комнату комиссии твердо, с достоинством, а выходили с опущенной головой и, быстро миновав приемную, чуть ли не бегом спускались по лестнице. Лишь два или три человека вышли с радостными и посветлевшими лицами.

У Бориса Алешкина не выходила из головы мысль о пропавших из его дела документах…

Но вот настал и решающий час.

Секретарь сказал, что дело Бориса уже в комиссии и его скоро вызовут. Действительно, через полчаса, в течение которых комиссия пропустила трех человек, дверь приоткрылась, и кто-то сказал:

– Алешкин, зайдите.

Борис поднялся со стула и вдруг почувствовал, что ноги его слушаются плохо. Через несколько секунд он овладел собой и довольно смело вошел в комнату комиссии.

За большим столом сидело три человека, а сбоку за маленьким столиком сидел еще один, который вел протокол, он спросил:

– Вы Алешкин Борис Яковлевич? Тот ответил; – Да.

После этого он передал папочку – дело Бориса, человеку, сидящему в центре тройки. Это был черноволосый, с выпуклыми глазами, презрительно искривленными губами, еще нестарый человек, с каким-то брезгливым выражением лица. Он открыл дело, бегло взглянул на него и спросил:

– Ну-с, чего же вы хотите?

Борис заметил, что в голосе этого человека чувствовался какой-то непонятный гнев, говорил он с сильным еврейским акцентом. Борис ответил:

– Я хочу выяснить, почему задержалось мое восстановление в партии?

– Какое восстановление?

– Я же в 1934 году был восстановлен Приморским обкомом, как исключенный неправильно. В личном деле имелись об этом соответствующие документы, а теперь их нет…

– А вы откуда знаете, что есть в вашем личном деле? – неприязненно спросил все тот же черноволосый человек.

Борис не растерялся и, чтобы не выдать симпатичного ему технического секретаря, сказал:

– Я же вижу. Вон мое дело перед вами развернутое лежит. Один из членов комиссии улыбнулся и заметил:

– Глазастый!

Председатель, Борис понял, что разговаривавший с ним человек был председателем комиссии, еще больше насупился и стал листать лежавшую перед ним большую записную книжку. Наконец, видно, найдя в ней что-то, остановился, прочел имевшуюся там запись, встал и, захлопнув дело Бориса, сердито сказал:

– Ну, что есть в вашем деле, а чего там нет, это не ваше дело. Чем подсматривать в бумаги, в которые вам не положено смотреть, вы лучше объясните нам, почему вы удрали с Дальнего Востока.

– Как это удрал? – возмутился Борис, – я выехал на учебу с разрешения парторга треста в связи с реорганизацией его, кроме того, выезд мне был разрешен Приморским обкомом ВКП(б).

– Вас назначили директором рыбомоторной станции, почему вы не приступили к работе?

– Так я уже в то время в институте учился и жил в Краснодаре.

– Значит, все-таки с Дальнего Востока-то удрали? Ну, вот и учитесь! – как-то даже злобно сказал председатель. – В общем, ясно, можете идти!

Кто-то из членов комиссии попытался что-то спросить Алешкина, но председатель еще более сердито его прервал:

– Нечего с ним рассусоливать, – и, повернувшись к Борису, продолжал:

– Идите, идите! Решение вам сообщим по месту вашего жительства.

Борис вышел. Он уже догадывался, какое будет решение. Через комнату ожидания он прошел, не обращая ни на кого внимания. Почти не помня себя, расплатился в гостинице, сел на поезд и уехал домой.

Дома, когда Катя пришла с работы, а ребят уложили спать, Борис рассказал ей все, что с ним произошло, и они долго просидели, обсуждая создавшееся положение.

Думали они и о том, что бы произошло, если бы Борис согласился на предложение Дальневосточного крайкома и принял должность директора рыболовецкой МТС, и оба пришли к выводу, что его отказ был правильным.

– Ведь если бы я взялся за это, совершенно незнакомое мне дело, то, кончено, наделал бы массу ошибок и, может быть, был бы не только исключен из партии, а и арестован, как теперь происходит со многими хозяйственниками… Нет уж, лучше буду беспартийным. Постараюсь освоить как следует теперь уже вполне определенную профессию, а там видно будет.

– Я тоже так думаю. Учись Борис, как сказал этот председатель, учись как следует, а я уж постараюсь помочь тебе. О семье не беспокойся, у меня пока еще сил много. Ладно, давай спать, – сказала Катя.

Борис и сам понимал, что единственное его оправдание перед партией, советским народом, своей семьей, да и перед ним самим будет его отличная учеба.

Прошел, наверно, месяц, и из ЦК было получено письмо, в котором сообщалось, что апелляционная комиссия при Северо-Кавказском краевом комитете, рассмотрев заявление Алешкина Б. Я. решение Владивостокского горкома ВКП(б) об его исключении оставила в силе.

О противоположном решении Приморского обкома ВКП(б) не было сказано ни слова.

К этому времени Борис уже успокоился, да и времени для лишних волнений не было: работа, учеба, да и домашние заботы не оставляли места для раздумий.

Возвращаться к вопросу о несправедливости решения комиссии, о подтасовке его дела, об удалении из него, как видно, каким-то не совсем честным человеком всех документов, характеризующих его положительно, Алешкину не хотелось. Он, правда, написал подробное письмо на имя И. В. Сталина, в котором рассказал все, но так его и не послал.

Теперь он думал только о том, чтобы учиться как можно лучше, и чтобы ни у кого не появилось никакого повода для исключения его из института.

Вскоре после получения письма из ЦК Борис обратился в райвоенкомат и, показав это письмо, доложил об изменениях в его партийности. В начале 1937 года проводилась переаттестация командиров запаса, он ее тоже прошел, и ему было присвоено звание лейтенанта – строевого командира пехоты.

Учение продвигалось своим чередом, сдавались зачеты и экзамены. Как правило, Алешкин все сдавал досрочно, получая отличные оценки. Он продолжал оставаться старостой группы. Продолжал помогать своим наиболее слабым товарищам.

Его сестра Нина успешно заканчивала 5-й курс.

Материальное положение семьи, благодаря самоотверженной работе Кати, работе самого Бориса, а также и стипендий, получаемых обоими студентами, стало более или менее удовлетворительным.

Конечно, все были одеты кто во что горазд… Но все надетое на ребят, да и на взрослых было всегда чисто выстирано и починено.

Время для приведения одежды в порядок Катей выкраивалось только за счет ночи. Мы уже говорили: чтобы обеспечить большой заработок машинистки на сдельной работе, ей приходилось стучать на своей машинке с раннего утра и до позднего вечера.

В конце 1936 года Катя снова почувствовала себя беременной, а в апреле 1937 года уже пошла в декретный отпуск. Тогда ведь дородовый декретный отпуск, как и послеродовый, составлял 30 дней.

Эту свою третью беременность она переносила легко. Да и по фигуре ее, даже при уходе в декрет, почти ничего не было заметно.

Роды, как это часто бывает, произошли совершенно неожиданно. В конце мая месяца, утром, проводив Бориса на работу, Нину в институт, а Элу в школу (старшая дочка Алешкиных уже училась во втором классе), Катя чувствовала себя вполне хорошо. Собрала Нину и повела ее в ясли. На обратном пути появились схваткообразные боли, она поняла, что настало время родить.

Катя написала короткую записку Борису. Эта молодая, но уже опытная женщина одна пошла в роддом.

К этому времени в Краснодаре открылся второй роддом, он находился на той же Базовской улице, где жили Алешкины, всего в двух кварталах от их дома.

Схватки у Кати учащались и становились сильнее. Превозмогая боль, а порою останавливаясь из-за нее, опираясь на заборы и стены домов, Катя добралась-таки до него.

Как она зашла в приемную и как ее, уже почти рожавшую, положили на стол, она не помнила.

В 11 часов дня 25 мая 1937 года на свет появился новый человек. Это была третья дочь Алешкиных, которую назвали Майей.

Когда Борис вернулся из института, а вернулся он около 16 часов вечера, он узнал от сестры Нины, хозяйничавшей дома, что Катя находится в роддоме. Борис немедленно помчался туда, чтобы, пользуясь своим положением медика, проникнуть к жене. Его не пустили. Поздравили с дочкой и велели прийти на следующий день… Катю выписали на 7-й день. Дочка была крепкой и здоровой девочкой, Катя тоже чувствовала себя хорошо. Борис досрочно сдал годовые экзамены и был переведен на 3-й курс. Нина усиленно готовилась к государственным экзаменам.

Все складывалось достаточно хорошо. Ниночку маленькую оставили, наконец, ее многочисленные пневмонии (с момента рождения она их перенесла, наверное, пять раз), и она, окрепнув, аккуратно посещала ясли.

Борис находился дома, т. е., отгуляв положенный отпуск, в связи с каникулами ходил только на работу. Домой возвращался к 4 часам и мог помогать Кате по хозяйству. Однако материально семья, только что выбившаяся из нужды, очень быстро реагировала на всякое, даже не очень значительное уменьшение доходов. Катя находилась в декретном отпуске, поэтому получала значительно меньше того, что раньше зарабатывала. Прибавление нового члена семьи, третьей дочки, вызвало дополнительные расходы, поэтому Катя, едва догуляв положенный ей декретный отпуск, вышла на работу. Маленькую месячную Майю она стала носить в те же ясли, в которых находилась и Нина.

Шли они утром так: Катя несла завернутую в одеяло Майю, а двухлетняя Нина, иногда похныкивая, держалась за мамину юбку и почти бежала рядом с быстро шагавшей матерью, торопившейся попасть к 7 часам на работу вовремя.

В течение дня Катя приходила в ясли два раза с работы, чтобы покормить Майю. Нину вечером забирал Борис, иногда это делала Нина-старшая, Майю всегда приносила сама Катя.

Наконец, и Нина разделалась со своими госэкзаменами, получила назначение в Комсомольск-на-Амуре и снова поехала в Кострому, чтобы отдохнуть перед дальней дорогой у дяди Юры.

Борис продолжал поддерживать хорошие отношения с заведующим складом культтоваров и, продав ему еще несколько пластинок, сумел поменять свой батарейный приемник на новый, более совершенный, работавший от электросети – СИ-235. Этот приемник позволял принимать почти все крупные города Европы. Продолжал Борис удовлетворять и свою страсть к коллекционированию старой «Нивы». К этому времени при помощи знакомых букинистов и торговцев с толкучки на Сенном базаре ему удалось собрать более 15 годовых комплектов.

Как ни старалась Катя, но соблюдать точно срок кормления Майи она не могла. Надо помнить, что для этого она со своей работы должна была бегать в ясли, а это составляло около двух километров. Да и на работе, при всем желании, вырваться точно в необходимое время не всегда удавалось.

В то время таких учреждений, как «Молочные кухни», в Краснодаре не было. Не было и специальных питательных смесей для грудных детей, которые имеются сейчас.

Работники яслей, чтобы унять плачущего ребенка, давали девочке разбавленное коровье молоко и, возможно, делали это не всегда с должным соблюдением стерильности. В результате двухмесячная Майя в конце июля заболела дизентерией, вскоре перешедшей в диспепсию.

Хорошенькая, полненькая девочка через неделю после заболевания превратилась в худенькую, бледную, слабенькую малышку.

Как всегда, к больной пригласили доктора Ашуркова. Мы еще не сказали о том, что в то время в Краснодаре была широко распространена частная практика врачей. К таким, частнопрактикующим врачам, принадлежал и Ашурков. Ранее, когда он лечил Ниночку, каждый его визит обходился в 5 рублей. В этот раз, когда он узнал, что Борис – студент-медик, он от денег категорически отказался и впоследствии неоднократно посещал Майю по собственному желанию бесплатно. Осмотрев ребенка и расспросив родителей, Ашурков сразу установил, что у Майи диспепсия, явившаяся следствием нерегулярного кормления, как тогда говорили, перегорания молока у матери. Доктор предложил ребенка из яслей немедленно взять, кормить ее только материнским молоком и в строго определенное время.

В амбулатории, которая обслуживала район, Кате очень долго не давали больничного листа. Молодые врачи, осматривавшие мать и ребенка не соглашались с диагнозом Ашуркова, а так как у девочки не было повышенной температуры, то они и не видели основания для дачи больничного листка. Только после вмешательства Ашуркова они признали его диагноз, но и в этом случае от выдачи больничного отказались. В то время, кстати сказать, выдача больничных листков по уходу за больным ребенком почти не практиковалась.

Несмотря на совет доктора Ашуркова, Катя продолжала носить Майю в ясли.

Состояние девочки продолжало ухудшаться. Даже после кормления грудью у нее возникала рвота, иногда доводившая ее почти до потери сознания. Ребенок становился слабее с каждым днем.

Кате пришлось выпросить на работе отпуск без сохранения содержания.

После нескольких дней пребывания Майи дома и регулярного кормления ее материнским молоком девочка стала поправляться.

К сожалению, не обошлось и без осложнений. От невыясненной причины, а, может быть, и как следствие ослабления организма, у ребенка на лице и кое-где на теле появилось много маленьких нарывчиков, быстро прорывавшихся и покрывшихся корочками. Эти болячки очень беспокоили ребенка.

Все тот же Ашурков установил диагноз – импетиго. Он выписал какую-то жидкую мазь с применением ртути – каломели. Однако эта мазь, как и многочисленные средства, рекомендованные соседками, особого эффекта в лечении этого заболевания не дали.

Борис вспомнил, что когда-то подобные гнойнички были на бороде у одного из сторожей лесного склада. Помнила об этом и Катя, помнила она также и то, что тогда этот старик вылечился каким-то лекарством, содержащим серу. Она попросила мужа попробовать выписать подобное же лекарство и для дочки.

Поискав в соответствующих справочниках, Борис нашел лекарство, содержащее серу, которое в аптеке так и называли – болтушка.

Применение этой болтушки оказало хорошее действие.

Наконец, постоянный материнский уход, регулярное кормление и применение описанных лекарств оказали свое действие. К середине августа Катя снова стала носить ее в ясли. К этому времени девочка уже подросла, и Катя, кроме утреннего кормления и вечернего в яслях, кормила ее только один раз.

Вскоре Майя набрала потерянный вес и стала снова подвижной и веселой девочкой.

Нужно заметить, что ни в раннем детстве, ни потом, даже во время болезни, Майя не доставляла столько беспокойства родителям, как ее сестренка Нина. Спала она всегда удовлетворительно и в остальное время дня вела себя спокойно.

За время пребывания с больной дочкой дома, Катя как следует занялась обработкой имевшейся в ее распоряжении грядки. И выраставшие там огурцы и помидоры обещали дать хороший урожай.

Поспела шелковица, ведь около дома росло огромное дерево. Ребята Нечитайло, Ленька – сын хозяина, Эла и Нина Алешкины, собирая и поедая в огромных количествах ягоды этого замечательного дерева, были вечно перемазаны его соком. В доме находился пес Пушок, кошка Мурка, а в сарае похрюкивал уже подросший поросенок, которого собирались осенью заколоть. Катя как-то выразилась:

– Начинаем обрастать хозяйством…

Наступила осень, начались занятия в институте. На 3-м курсе Борису уже по-настоящему пришлось столкнуться с практической медициной и целым рядом совершенно новых для него дисциплин. Окончившие 3-й курс уже считались настоящими медиками и имели право занимать фельдшерские должности. Герасименко с каждым годом, когда отходили в прошлое теоретические предметы: физика, химия, физиология и гистология, и наоборот, появлялись новые: терапия, хирургия, оперативная хирургия, топографическая и патологическая анатомия и другие, стал чувствовать себя значительно свободнее, так как эти предметы ему были знакомы не только потому, что он в свое время учился в фельдшерской школе, а также и потому, что он их отлично выучил за время своей 30-летней практики. Таким же, как Борис, Быков, Сергеев, да и многим другим, учиться стало труднее.

Правда, именно теперь, когда в занятиях появились, как говорил Герасименко, настоящие медицинские дисциплины, студентам все чаще и чаще приходилось сталкиваться не с трупами, не с лягушками, не с заспиртованными больными органами, а с живыми людьми, выслушивать их жалобы. Осматривать, ощупывать, выслушивать и выстукивать больных. Наблюдать за ходом операций, а иногда, если повезет, и выполнять кое-какие медицинские манипуляции: делать подкожные или внутримышечные инъекции, перевязывать раны, или даже участвовать в операциях в качестве второго, добавочного ассистента. Борис понял только сейчас, именно тогда, когда он впервые начал как-то помогать больному человеку, что это его действительное призвание. Что именно для этого он живет и существует.

А все то, что он делал до сих пор, все тринадцать лет, которые он потратил на выполнение различных служб, были чем-то проходящим, совсем ненужным в его жизни.

Теперь уже не только из-за гордости, а из любви к тому делу, с которым он вплотную соприкоснулся, он не желал отдавать первенства. Чтобы удержаться на высоте, Борис должен был заниматься как можно больше и упорнее.

Со второй половины 3-го курса вторая смена должна была заниматься по утрам. Начались клинические занятия, ну а в клинику вечером не пойдешь. Оставлять теоретические дисциплины на вечер, а клинические на утро институт не мог. И вот с середины января 1938 г. все работавшие студенты, в том числе и Алешкин, должны были всякую постороннюю работу оставить.

На семье Алешкиных это сразу же отразилось очень тяжело. Семья состояла из 5 человек. И как бы Катя ни старалась содержать такую семью, она бы не смогла. Стипендия Бориса, хотя и повышенная, могла обеспечить лишь несколько дней существования. Вряд ли Алешкины сумели бы вывернуться, если бы о них не подумала сестра Бориса – Нина.

Ей в то время шел 23 год, она понимала, как трудно приходится Кате, понимала также, что Борис должен бросить работу, и если семье не помочь, то он вряд ли сумеет доучиться. Она начала регулярно посылать Алешкиным 200 рублей в месяц. Эти деньги, довольно значительные по тому времени, оказали существенную помощь.

Между прочим, уже на этом курсе студенты обычно начинали задумываться о своей будущей конкретной специальности. На нем начинали функционировать научные студенческие кружки, и студенты, склонявшиеся к той или иной специальности, старались через эти кружки расширить свои знания.

Борис, не задумываясь, избрал своей специальностью хирургию. В кружке он успешно участвовал в разработке различных теоретических проблем хирургии. Кружком руководил заведующий кафедрой общей хирургии, профессор Кирилл Степанович Керопьян. Своими довольно грамотными, а иногда и оригинальными суждениями Борис Алешкин привлек внимание профессора, в свою очередь он был прямо-таки влюблен в своего наставника.

Но однажды произошел совершенно непредвиденный случай, который чуть не испортил всю судьбу Бориса и чуть не нарушил всей его мечты. А произошло вот что. До сего времени занятия по общей хирургии проходили в клинике, в аудитории, но касались главным образом общих проблем: асептики, антисептики, анестезии, наркоза, десмургии, хирургической инфекции и т. п. Непосредственное участие в практической хирургической работе в операционной и перевязочной студенты фактически еще не принимали.

Впервые они присутствовали на сложной и тяжелой операции на занятиях по отоларингологии. Профессор решил им показать, как делается трепанация черепа при образовании абсцесса мозга, возникшего после запущенного воспаления среднего уха.

Операция эта кровавая и не очень красивая. Когда группа Алешкина стояла, окружив операционный стол, и смотрела, как профессор долбит череп больного и из-под долота выскакивают окровавленные кусочки кости, а из поврежденных сосудов, хоть и зажатых зажимами, течет кровь, Борис почувствовал, что ноги у него стали ватными, в глазах потемнело, больной и профессор поплыли куда-то в сторону. Он не упал только потому, что его подхватил Григорий Быков и вывел из операционной. Несколько минут у Бориса кружилась голова и, сидя на стуле около двери операционной, он так и не решился зайти внутрь.

Несколько дней он переживал случившееся, и уже чуть было не решил бросить всякие мечты о хирургии. Но он знал, что его мать была хирургом, и очень хотел стать им тоже.

Пересилив себя, он направился на дежурство в качестве санитара в отделение неотложной хирургии, которое имелось при клинике общей хирургии. Ему хотелось проверить себя и убедиться, что происшедший с ним обморок был явлением случайным.

На неотложку привозили самых разнообразных хирургических больных, а также и получивших травму на улице или на производстве.

Помогая переносить пострадавших на операционный стол, укладывая, раздевая их и помогая при операции, Борис видел большие кровотечения, огромные раны, сломанные раздробленные кости, но уже никогда больше чувства слабости не испытывал.

Мы уже говорили, что после зимних каникул Борис оставил работу. Поэтому он уходил из дома теперь гораздо позже и имел возможность почти всегда отводить Нину в детский сад. Из яслей ее, как уже достигшую 3 лет, перевели в детсад. Последний находился почти рядом со школой, в которой училась Эла, и иногда она приводила домой Нину. Чаще, впрочем, Нину забирал Борис. Ведь Борис возвращался из института к 3–4 часам дня. Катя возвращалась с работы в 6–7 часов.

Ей тоже стало легче, она уже не бегала к Майе в ясли, а забирала ее только при возвращении с работы. Благодаря этому, ее заработок еще более увеличился, жить стало легче.

В декабре 1937 года была принята новая Конституция, а немного ранее отменена карточная система на хлеб и остальные продукты.

Мы как-то об этом не говорили, а ведь все это время, с самого переезда на Северный Кавказ семья Алешкиных находилась в трудном материальном положении еще и потому, что основные продукты питания отпускались только по карточкам, а норма для карточки простого служащего и для его иждивенцев была очень низкой. Для более или менее сносного существования приходилось покупать продукты или на базаре, или в так называемых коммерческих магазинах. Там все продавалось по более высоким ценам. Теперь с отменой карточек все это осталось позади. В магазинах появились в относительном изобилии все продукты первой необходимости.

Как будто все несчастья остались позади. Майя поправилась и окрепла, и все трое девочек своими забавными детскими проделками и шалостями доставляли родителям много радостей. Одним словом, лето 1938 года Алешкины встретили хорошо. Борис опять досрочно сдал экзамены. В июне месяце его призвали на военную переподготовку теперь уже как лейтенанта запаса, но проходил ее он в Краснодаре. Занятия были чисто теоретические: на карте, на ящике с песком. Повторялось изучение материальной части стрелкового оружия и новых уставов РККА. Одновременно проводились занятия и по новой книге «Истории партии», которую, как говорили, редактировал сам Сталин.

Занятия эти отнимали всего несколько часов в день, так как считалось, что они ведутся без отрыва от производства, Борис с ними справлялся легко.

Остальное время он мог отдавать хозяйственным делам, и в этом году, впервые за много лет, он по-настоящему помогал Кате в ее домашней работе: стряпал, убирал в комнатах, даже иногда и стирал. Естественно, что в это же время он готовил к зиме запасы топлива, в основном добываемого Катей. Это были кукурузные кочерыжки, которые Борису приходилось укладывать в сарае. Кроме того, Борис поправлял кое-что и в своей квартире.

Этим летом в семье Алешкиных совершенно неожиданно прибавился еще один член. Случилось это так. Обычно, чтобы помыться, приходилось старшим Алешкиным ходить в баню, расположенную недалеко от Сенного базара. Делали они это раза два в месяц. Детей купали дома. Как-то в июле или в начале августа, возвращаясь из бани, Борис и Катя зашли в магазин, там они увидели довольно большого бульдога. Он им понравился. По заявлению продавцов, этот пес остался без хозяина. Катя позвала его: «Мопс, пойди сюда». Собака посмотрела на зовущую его женщину какими-то печальными, но очень умными глазами, медленно подошла к ней и лизнула ей руку. Алешкины переглянулись, Борис спросил:

– Возьмем? – Катя улыбнулась, махнула рукой: – Возьмем!

Они вышли из магазина, продолжая звать собаку за собой. Бульдог вышел, но, к их удивлению, побежал не за ними, а впереди их, прямо по направлению к их дому, как будто бы он заранее знал к нему дорогу. Так и поселился еще один житель в квартире Алешкиных. Теперь Катя не боялась по вечерам возвращаться домой через окраины города, ее сопровождал надежный сторож. Он не подпускал к ней никого из посторонних не только на улице, но даже и в машинном бюро.

В это лето в Краснодарском крае (в 1938 году произошла реорганизация, и Северо-Кавказский край разделился на три части: Краснодарский край, Ставропольский край и Ростовскую область) был большой урожай бахчевых культур. Семья Алешкиных ела арбузы и дыни в огромном количестве. Почти через день Борис приносил домой целый мешок огромных арбузов. Дыни часто приносила Катя из своего «Круглика», и семья Алешкиных за один раз съедала 2–3 арбуза и несколько дынь.

Особенно любила арбузы Нина. Обычно она забиралась на стол и, сидя около блюда с ломтями ярко-красного сахаристого арбуза, поедала кусок за куском.

Это арбузное пиршество проходило всегда со смехом, шутками и весельем.

Семья Алешкиных жила теперь опять спокойно и счастливо. С Ниной-большой велась аккуратная переписка, также аккуратно получали от нее переводы. Изредка приходили письма от дяди Мити.

Беспокоило то, что давно не было писем с Дальнего Востока от Алешкиных. Собственно, после известия о смерти отца, полученного в начале 1936 года, Борис писем от своей мачехи, от братьев и сестры не получал. Он знал, что Людмила живет где-то в Средней Азии, что Борис и Женя живут вместе с матерью в Новонежино. Борис учительствует в новонежинской школе, а Женя учится в 8-м или 9-м классе. Как они живут, он не знал. Да, откровенно говоря, поглощенный учебой, своими семейными делами, он особенно жизнью своих кровных братьев, сестры, а также и мачехи, не интересовался.

Глава девятая

Однажды, неожиданно для него, да и для всей его семьи, в начале августа 1938 года во двор, как раз в то время, когда Борис у крыльца своего дома заканчивал варить борщ на мангале, а все остальные члены его семьи находились не дома: Катя на работе, Эла в городском пионерском лагере, Нина в детсаду, а Майя в яслях, открылась калитка и в ней показались Анна Николаевна Алешкина и Женя.

Если Борис сразу узнал, хотя и очень изменившуюся, похудевшую и заметно постаревшую маму, то Женю он узнать не мог. За те 7лет, которые они не виделись, Женя из худенького белобрысенького подростка превратился в высокого стройного юношу.

Увидев вошедших, с некоторым недоумением оглядывавшихся вокруг, Борис вскочил, сбросил фартук, которым был подпоясан, и подбежал к ним.

– Мама, Женя! Вот так сюрприз! Как же вы нас разыскали? Почему не телеграфировали? Куда же вы едете? – Забросал он их вопросами, одновременно обнимая и целуя маму, которая едва доходила ему до плеча, и брата, бывшего почти на полголовы выше его.

– Вы только вдвоем? А где Люся? Боря? – опять задал он вопросы, не дожидаясь ответа на прежние.

Они так и не успели ничего ответить, как он опомнился и, оборвав себя на полуслове, сказал:

– Ой, да что же это я! Пойдемте скорее в дом, разденьтесь, умойтесь, и за стол сядем. Вон у меня уже борщ почти готов, а котлеты еще вчерашние есть и дыни вчера Катя принесла. Сядем, поедим, а там и ребята мои придут. Внуков своих, мама, увидишь.

Он проводил своих, все еще молчавших гостей в комнату, показал, где умывальник, и пока они снимали с себя верхнюю одежду и умывались, стал собирать на стол.

Они всегда обедали в кухне, за стареньким кухонным столиком, накрытым недавно купленной клеенкой.

Собрав приборы, поставив соль и нарезав хлеб, Борис принес кастрюлю с борщом и начал наливать его в тарелки.

Анна Николаевна и Женя все еще молча сели на стоявшие около столика табуретки, и только тут Борис обратил внимание на их странное поведение. Он спросил:

– Да, что с вами? Что вы как в воду опущенные? Все еще о папе грустите? – и тут, наконец, Анна Николаевна открыла рот.

– Эх, Борис, то уже перегорело, было и еще горе, а уж то, что произошло несколько месяцев назад, я и не знаю, как назвать.

Ее глаза наполнились слезами, и, так и не донеся первую ложку борща, она опустила ее в тарелку и, достав платок, начала вытирать обильно покатившиеся по ее щекам слезы.

Женя ласково погладил мать по руке и, обращаясь к Борису, сказал:

– Подожди, Бобли. Мама успокоится, покушает, и мы все-все тебе расскажем.

За этим ведь и приехали… Мама, перестань. Кушай, все еще хорошо будет.

Борис был очень удивлен слезами мамы. Сколько он ее помнил, он никогда не видел ее плачущей. Он тоже хотел произнести какие-либо успокоительные слова, как вдруг входная дверь распахнулась и в кухоньку, сообщавшуюся с сенями никогда не закрывавшейся дверью, с криком вбежали две девочки, одной – это была Эла, было уже около 10 лет и другой – Нине, три года.

– Папа, – кричала младшая, – скажи Элке, чтобы она мне шелковицы нарвала!

А то она не хочет!

Старшая, видно приготовившись отвечать младшей, запнулась на полуслове, заметив посторонних.

– Да ладно, нарву! Ой, папа, у нас гости? Кто это? – спросила она вполголоса у подошедшего отца. А Нина, вбежавшая в кухню, так растерянно остановилась, что Анна Николаевна и Женя невольно улыбнулись. Заметив эту улыбку, Нина сорвалась с места и мгновенно скрылась в комнате.

Борис между тем взял за руку Элу и подвел ее к столу.

– Вот, мама, моя старшая, Эла, которую ты из роддома во Владивостоке привезла. Это твоя бабушка, – обратился он к дочке, – а это твой дядя – дядя Женя.

Эла смущённо подошла к столу. Анна Николаевна встала, поцеловала Элу и, видимо, немного оправившись, спросила:

– А что же младшая убежала? Она нас боится?

– Да нет, бабушка, не боится, она у нас с норовом, – ответила Эла, – сейчас я ее приведу.

– Да она, мама, уже и не младшая, – усмехаясь, сказал Борис, – она средняя.

Младшую нашу, Майю, Катя принесет, когда с работы придет.

– Да вы ешьте, ешьте, а то борщ остынет, потом обо всем поговорим… Я пойду котлеты разогрею, а ты, Эла, угощай гостей, да и Нину-то приведи к ним. Познакомь ее. Сами-то есть хотите?

– Нет, мы потом… – ответила Эла, ведя за руку слегка упиравшуюся Нину.

– Нинка, поздоровайся с бабушкой и дядей Женей, – строго, совсем по-взрослому сказала старшая сестра, и тогда Нина, немного набычившись, протянула руку, сперва Анне Николаевне, а затем и Жене. Последний взял девочку подмышки и крепко ее расцеловал. После этого Нина совсем смутилась и убежала на улицу. Борис снова обернулся к старшей дочери:

– Ну, так сбегай на вареньеварочный, купи пенок к чаю.

– Можно и мне с Элой? – из-за двери крикнула Нина.

– Ну что ж, идите. Кринка в сенях на полке, ты, Эла, знаешь где, а деньги у меня на столе лежат.

Через несколько минут обе девочки уже мчались посередине Базовской улицы, оставляя за собой целые облака пыли, а Борис, разогрев в большой сковородке котлеты и перловую кашу, тащил все это в кухню. Увидев, что гости съели суп, он отодвинул кастрюлю и, поставив на железку сковороду, предложил:

– Кушайте, пожалуйста, знал бы, что вы приедете, что-нибудь получше приготовил, сейчас еще дыни подам. А девчата принесут пенки, тогда и чаю напьемся.

Здесь недалеко вареньеварочный завод есть, так там каждый год в это время пенки продают. Ну, мы сладкое все любим, а денег маловато, пенки эти гроши стоят, вот мы ими и объедаемся.

Гости пообедали. Видя, что мама имеет очень усталый и в то же время какой-то встревоженный вид, Борис, так и не дождавшись ответа на свои вопросы, предложил ей прилечь на кровать большой Нины, которая после ее отъезда так еще и осталась стоять на прежнем месте.

Когда мама улеглась, Борис с Женей вышли во двор и закурили. Борис уже несколько раз бросал курить, но вот около полугода тому назад закурил снова. От Жени он узнал, что тот тоже уже около года курит.

Расспрашивать младшего брата о том, почему они с матерью совершили такое далекое путешествие и куда сейчас направляются, Борис счел неудобным. Они, сидя на скамеечке у крыльца, разговорились о другом.

Борис узнал, что Женя перешел в 9-й класс девятилетки. Что учится он хорошо и что его мечта после школы поступить в Лесной институт.

Дальнейшую их беседу прервало возвращение Элы и Нины. Эла держала перед собой большую кринку, полную темно-коричневых пенок и, судя по губам и пальцам обеих, можно было догадаться, что дорогой эти пенки были уже попробованы. Борис никогда не умел быть строгим со своими детьми, поэтому и тут он только укоризненно покачал головой, забрал кринку из рук Элы и отправил обеих умываться. Затем он сказал:

– Ну, ты, Женя, пока посиди, а я пойду покормлю своих сорванцов. Они ведь всегда есть хотят… Скоро и Катя придет. Она сегодня пораньше хотела управиться. Женя остался сидеть на скамейке и с интересом осматривался вокруг. Все для него было удивительно: дома сделанные, по-видимому, из глины, черепичные крыши, огромное дерево, росшее у самого крыльца, и множество черных ягод, рассыпанных под ним.

Как это все не похоже на родное Приморье. Нет ни сопок, ни леса, который виднелся прямо из окон дома… Да и вообще теперь ничего нет. Как мы будем жить? Где? – думал он. – У Бобли (так он по старой привычке называл Бориса) жить будет нельзя. Квартирка у них маленькая, а их пятеро… Да ведь и Люся скоро с двумя детьми приедет.

Тем временем Борис покормил девочек, поел сам и только что вышел, чтобы дать еду вертевшейся возле Жениных ног пушистой собачонке – Пушку, как во двор вошла Катя с сумкой в одной руке и с Майей на другой, следом за ней спокойно и как будто лениво шагал ее верный страж Мопс. Заметив постороннего, он издал глухое ворчание, и верхняя губа его слегка приподнялась.

Борис быстро подошел к Кате.

– А у нас гости, – сообщил он, беря у нее дочку. – Да успокойся ты, Мопс, это свои. Ложись на место.

Бульдог, все еще недоверчиво поглядывая на Женю, прошел мимо него и, ткнув по дороге мордой Пушка, заглянул в его миску, лизнул там что-то и, наконец, улегся около двери.

Катя и Борис зашли в кухню.

– Мама с Женей приехали, – тихо повторил Борис.

Катя уже видела Женю и, хотя, конечно, тоже не узнала его, вышла из дома, обняла подошедшего юношу:

– А где же Анна Николаевна?

– Мама очень устала с дороги, я ее уложил отдохнуть на Нинину кровать. Пойдем обедать, я, правда, уже поел и ребят покормил, теперь вас с Майей кормить буду. А Женю пусть племянницы занимают, – и он, подтолкнув девочек к Жене, снова вернулся в кухню. Борщ еще не остыл, Катя уселась обедать, напротив нее сел Борис. Катя нагнулась к нему через стол и шепотом спросила:

– Куда они едут? К нам? Надолго ли?

– Ничего не знаю, попытался маму спросить, а она заплакала.

– Заплакала? – удивилась Катя. Она, как и Борис, никогда не видела плачущую Анну Николаевну.

– Наверно, что-нибудь очень серьезное случилось, – заметила она. – Ладно, пускай в себя с дороги придут, не расспрашивай их ни о чем. Они сами расскажут.

Когда Катя покушала, и они вместе с Борисом и Майей, так и сидевшей на руках отца, вышли во двор и направились к колодцу, который всем жильцам двора служил вместо холодильника, то увидели, что Женя, Эла и Нина не только познакомились, а и подружились, и все вместе лакомились шелковицей. Эла и хозяйский сын Леня сидели на ветках дерева, рвали спелые ягоды чуть ли не с самой верхушки дерева. А Нина, которую Женя держал на руках, получила возможность тоже рвать ягоды с нижних, свесившихся с забора ветвей. Одну из сорванных ягод она съедала сама, а другую совала в рот Жене и при этом весело смеялась.

Мы сказали, что колодец служил семье Алешкиных холодильником. Да, это так. Ведь в Краснодаре не было таких погребов, как в Кинешме или Темникове, так как не было зимой льда. Не было тогда и таких холодильников, какие сейчас есть почти в каждой квартире. Летом, в краснодарской жаре, все продукты очень быстро портились, вот население и нашло выход. Почти в каждом дворе имелся колодец, как правило, очень глубокий – 10, а то и 15 метров. Вода в нем была холодна, как лед. Водой этой, с тех пор, как в Краснодаре провели водопровод, даже и по окраинным улицам, никто не пользовался, ее брали из колонок, стоявших на углу каждого квартала. Поэтому все свои как сырые, так и вареные продукты, уложенные в кастрюли или ведра, жители опускали на длинных веревках почти до самой воды. Закрепив веревку на гвозде, вбитом в сруб, получали возможность сохранять свои продукты в течение нескольких дней и даже целой недели. Один угол колодца отвели и для семьи Алешкиных.

Между прочим, несколько ранее мы употребили такое слово: мангал, поясним его значение. Топить плиту или печку в доме при краснодарской жаре летом было невозможно. Многие строили летние кухни: складывали плиту на дворе и готовили пищу на ней.

Она требовала много дров или другого топлива, которое выгоднее было сберечь на зиму. Керосинки или примусы имели многие, но зато не было керосина. Электрических плит вообще не существовало, и находчивые бедняки придумали мангал. Имелся он и у Алешкиных.

Бралось обыкновенное, старое изношенное оцинкованное ведро, выкладывалось внутри обломками кирпича, склеенных глиной так, что в середине оставалось отверстие глубиной 15–20 см. и шириной немногим более 10. В него накладывались щепочки и древесный уголь, который всегда продавался на базаре. Щепочки поджигались, и когда уголь раскаливался, можно было на этой «печке» варить и жарить любое блюдо. Ставился мангал обычно на улице около дверей. В Армавире, да и в Краснодаре такие мангалы можно было увидеть даже на тротуарах многих улиц. Незаметно солнце опустилось за горизонт, наступил вечер, вернее, ночь.

Алешкины все еще не могли привыкнуть к этому быстрому переходу дня в ночь. В тех местах, где они жили до сих пор, после захода солнца ещё сравнительно долго держался промежуточный период, который принято называть сумерками. Здесь, на юге – в Краснодаре, этого не было. Сразу после захода солнца наступала полная темнота. Поэтому почти всегда наступление ночи заставало Бориса и Катю врасплох.

Так было и в этот день.

Ночь подкралась так неожиданно, оставалось еще столько дел, что Катя, едва успев поздороваться с поднявшейся свекровью, немедленно принялась за хозяйственные дела. Борис помогал ей. Анна Николаевна и Женя сели на скамеечке у крыльца и стали о чем-то тихо переговариваться. Катя выкупала перемазанных шелковицей ребят. Майя тоже успела уже не столько съесть, сколько измазать раздавленными ягодами всю рожицу. Катя наскоро приготовила ужин, покормила ребят и уложила их спать.

Было, наверно, около 10 часов вечера, когда молодые хозяева освободились и, выйдя на крыльцо, присоединились к гостям. Некоторое время все молчали, затем Анна Николаевна сказала:

– Ну, наверно, ребятишки уже уснули. Пойдемте в комнату, я вам расскажу все про нас. На улице разговаривать неудобно.

Все зашли в большую комнату. Девочек уложили в маленькой комнатке, так называемой спальне. В ней едва помещалась кровать Бориса и Кати и маленькая колыбелька Майи. Сегодня в эту же комнатушку втиснули маленькую кроватку Нины, на которую уложили Элу, Нину положили на большую кровать. Она должна была спать с ними. Жене постлали на полу в большой комнате около Бориного стола, Анне Николаевне собрали постель на кровати большой Нины.

Спальня от большой комнаты отделялась дверным проемом, который завешивался старой шалью. Катя приподняла шаль, заглянула в комнатушку и убедилась, что все ребята крепко спят. После этого она присоединилась к остальным, сидевшим вокруг небольшого стола, стоявшего посредине комнаты, который, хотя и назывался обеденным, но фактически служил для занятий Элы.

Анна Николаевна помолчала несколько минут, затем, как бы собравшись с мыслями, начала, свой рассказ:

– Вы знаете, что папа умер в Артемовской больнице в 1935 году. Я до сих пор так и не могу выяснить истинной причины его смерти. Ему пришлось много перенести. Он был несколько раз тяжело ранен во время германской войны. Во время нашей жизни в Харбине переболел тяжелым желудочным заболеванием. Это заболевание повторялось во Владивостоке в 1924 году. А эта его последняя болезнь наступила так неожиданно, что я просто ума не приложу, отчего она приключилась и почему так быстро привела к такому скорому и печальному концу. Я думаю, что тут был какой-то недосмотр врачей, но ведь теперь этого все равно не узнаешь.

Знаете вы также и то, что Люся еще в Кролевце, где она учительствовала после окончания средней школы, вышла замуж и в 1932 году вместе с мужем выехала на строительство в Среднюю Азию, куда-то к Ташкенту. Там, судя по ее письмам, до 1937 года она жила вполне счастливо. У нее родилось двое детей – мальчик и девочка. Муж ее, коммунист, по образованию техник-строитель, занимал какую-то ответственную должность. Люся работала в школе. Материально они были хорошо обеспечены. Старший сын ее, Олег, родившийся в 1936 году, также как и дочка, Аня, родившаяся в начале 1937 года, находились в яслях.

В середине 1937 года на стройке начала работать какая-то комиссия, возглавляемая работниками НКВД. Кое-кого из руководящего состава неожиданно арестовали. Муж Люси очень тяжело переживал эти аресты и однажды, когда Люся возвращалась из школы, чтобы немного отдохнуть, а затем сходить в ясли за ребятами, она увидела, что на лестнице и в коридоре около их квартиры толпятся соседи и совсем незнакомые люди. Дверь в их квартиру открыта. Когда она, встревоженная, вошла в прихожую, то увидела, что на полу около комнаты в луже крови лежит ее муж, а в комнате у стола сидят работники НКВД и что то пишут. Ей стало дурно, и если бы ее не поддержал вошедший за нею сосед, она бы упала на пол рядом с мужем.

Ее провели в кухню, усадили на стул, дали воды, а затем один из работников НКВД принес ей какую-то бумагу, попросил ее подписать и сказал: «Мы очень сожалеем о случившемся. Ваш муж покончил с собой. Причины мы не знаем. Ни в чем предосудительном он не подозревался и не обвинялся. Возможно, что на него так подействовали аресты его сослуживцев. На всякий случай мы произвели обыск в доме, но ничего не нашли. Его пистолет мы изъяли. Об обыске мы составили акт, который вы только что подписали. Труп сейчас заберут, нужно произвести вскрытие. Успокойтесь. Продолжайте работать в школе».

Через два дня мужа Люси похоронили. Она осталась одна.

Вот так об этом событии написала нам Люся. Вы, конечно понимаете, как это было тяжело. Люся обещала к началу этого года приехать к нам, и мы ждали, что, приехав, она расскажет об этом трагическом событии более подробно, поэтому пока вам и ничего и не писали.

Анна Николаевна остановилась, глубоко вздохнула, отпила небольшой глоток чая, который еще до этого Катя принесла, и разлила всем по кружкам, поставив одновременно глубокую тарелку с пенками и такую же, наполненную ломтиками белого хлеба.

Затем Анна Николаевна продолжала:

– Это несчастье потрясло нас, но мы не предполагали, что в очень скором времени нас ждет еще большее горе.

Наш Борис после смерти папы, как вы знаете, переехал в Новонежино. Сначала он работал просто преподавателем физики, а с 1936–1937 учебного года его назначили завучем школы. Хотя он был еще очень молод, он, как это отмечали все, хорошо справлялся со своими обязанностями, школа занимала одно из первых мест в районе.

С 1934 года на окраине Новонежино начал строиться большой аэродром и военный городок.

Борис, как знаете, был очень общительным человеком и поэтому быстро сдружился с молодежью авиационного городка, с командиром авиачасти и другими летчиками. Они вместе бродили по окрестным сопкам с охотничьими ружьями. Вместе ходили в клуб на танцы или в кино, иногда к ним присоединялся и Женя.

Ранней весной этого года командир авиачасти Сучков П. И., в каком чине он был, я уж не знаю, и кое-кто из летчиков были арестованы работниками НКВД. Через несколько дней после их ареста у нас произвели обыск и арестовали и Бориса. Недели две всех арестованных держали в Шкотово, а затем перевезли во Владивостокскую тюрьму.

Я несколько раз ездила во Владивосток, но увидеться с Борисом мне не удалось. Отвозила ему только передачи. Что с ним? За что он арестован? В чем он обвиняется или обвинен? – мне ни у кого выяснить так и не удалось. Никто меня не принимал и не хотел слушать. Работники областного НКВД, с которыми мне удалось поговорить, отвечали одно: «Не волнуйтесь, разберутся, и, если он ни в чем не виноват, выпустят…»

Между тем мое положение в Новонежино становилось все тяжелее. Педагоги школы стали обходить наш дом стороной. В школе со мной почти никто не разговаривал, все сторонились, боялись… Директор как-то сказал, что вряд ли мне в будущем году разрешат вести русский язык и литературу в старших классах. Одним словом, дал мне понять, что меня тоже считают неблагонадежной, как мать репрессированного…

Недели две тому назад мне передали записку от Бориса. Уж не знаю, каким путем она была доставлена в Новонежино, принес мне ее знакомый железнодорожник.

В записке Боря просил нас не беспокоиться о нем, не предпринимать никаких мер по его освобождению, никуда не ходить и никого ни о чем не просить. Самим лучше всего как можно скорее с Дальнего Востока уехать.

Мы с Женей посоветовались и решили ехать сюда, больше-то нам ехать некуда. Правда, можно было бы поехать в Темников, но там, как мне известно из письма знакомых, с работой для учителей очень трудно, да и из родных там никого не осталось. А здесь все-таки вы.

Вот мы и приехали. Вещи наши на вокзале, да их и немного, все, что можно было, мы, хотя и за бесценок, но продали в Новонежино.

Я думаю, что здесь скорее сумею найти работу, найдем, вероятно, и жилье, так что в тягость вам не будем…

Борис и Катя, выслушав рассказ Анны Николаевны, ошеломленно молчали. Затем Борис не выдержал:

– Что же это такое делается? Вон Митю Сердеева тоже неизвестно за что взяли, а ведь он коммунист с 1920 года, был партизаном на Дальнем Востоке, с белыми воевал. Ну, а Борис! Ведь ему немногим больше 21 года, что он мог сделать, чтобы его так неожиданно посадили… Никогда я не поверю, что он может быть врагом советской власти. Никогда!

– Мы тоже не верим. Да и некоторые из учителей, которые с нами еще разговаривали иногда, тоже в это не верят. Они тоже ничего понять не могут. Но ведь сделать-то ничего нельзя. Даже попытки увидеться с ним не удались, – заметила Анна Николаевна.

Катя сказала:

– Ну, как бы то там ни было, а мы вам поможем устроиться, сколько сумеем. Хотя, откровенно говоря, сами-то мы не очень много можем. Я ведь простая машинистка, а Борис студент. Вот с жильем, может быть, что-нибудь и выйдет.

Борис, ведь из соседнего дома жильцы уехали. Он пока пустой стоит. Поговори завтра с Давыдычем, он, наверно, пустит, все равно ведь сдавать будет… Ну, а в отношении работы, я думаю, что тоже все устроится… Педагоги с таким стажем и опытом, как у вас, Анна Николаевна, на улице не валяются. А сейчас давайте-ка спать ложиться. Вон Женя уже совсем носом клюет.

Но Борис задал еще вопрос:

– А как же Люся? Вы уехали, а она туда к вам поедет?

– Нет, она пока никуда не поедет. Мы ей телеграмму послали, чтобы она с выездом задержалась. Если здесь обоснуемся, тогда сообщим ей, чтобы ехала сюда. Ну, а если не устроимся, пусть еще подождет, – ответила Анна Николаевна.

Скоро все улеглись. Женя уснул, едва положил голову на подушку, Анна Николаевна долго ворочалась на своей узенькой кровати, скрипя пружинами сетки. А Борис и Катя, находясь под впечатлением от рассказанного матерью (Борис все-таки привык в Анне Николаевне видеть мать), тихонько перешептывались.

– И как только она, бедная, все это могла вынести. Сколько же ей надо было иметь сил и мужества – шепнул он, а, помолчав, добавил:

– А все-таки хорошо, что я не поехал на Дальний Восток на предлагаемую мне должность: вряд ли бы я уцелел. Там, видимо, черт знает, что творится.

– Почему только там? А здесь, вон у нас в «Круглике» тоже кое-кого из профессоров еще в 1936 году взяли, да и в Адыгейском облисполкоме почти все руководство посадили, сам же ты рассказывал.

– Да, но ведь это было в период «ежовщины». А потом Ежов сам за это поплатился. Как сообщали, за эти перегибы его самого расстреляли. Теперь ведь другой нарком – Берия. Говорили, что он друг самого Сталина. Как же теперь-то все это происходит? – недоумевал Борис. Неужели все эти несправедливости, а он считал, что в деле с Борисом, как и в деле с Сердеевым, были допущены явные несправедливости, неизвестные Сталину. Если бы он о них знал, он бы их, конечно, не допустил.

Так рассуждал Борис Алешкин в 1938 году, так, между прочим, рассуждали почти все его сверстники.

Ведь это было поколение, которому довелось жить, активно работать и воспитываться в тот период, когда правильную генеральную линию партии после смерти В. И. Ленина олицетворял И. В. Сталин. Он в своих речах, докладах и статьях разоблачал предательскую роль Троцкого, Зиновьева и других оппортунистов. Он руководил социалистически строительством в стране. Он вскрывал и показывал всему народу ошибки отдельных партийных работников в целом ряде вопросов. Так как же он мог допустить такие несправедливые аресты? Как он мог допустить содержание в тюрьме старых коммунистов? Нет, он этого сделать не мог. Это делали какие-то карьеристы, примазавшиеся к партии. Ему, Сталину, было ничего не известно об этом.

Так думал Борис.

Мы теперь, пользуясь правом авторов, живущих через много лет после смерти Сталина, знающих и об его ошибках, и о культе личности, и о той предательской роли, которую играл по отношению к партии коммунистов Берия, мы понимаем, что дело обстояло не так просто. И на примере Бориса-младшего мы видим проявление этого культа личности в самом неприглядном виде.

Наше утверждение основывается вот на чем: в середине 70-х годов, один очень хороший человек, дальневосточник, тоже в свое время пострадавший от проявления культа личности, хорошо знавший Бориса Алешкина-младшего, затребовал объяснение того, что же случилось с его знакомым. В ответ на это прокуратура Приморского края своим письмом от 28 апреля 1975 года сообщила, что, по имеющимся данным, постановлением военного трибунала КТОФ от 22 ноября 1965 года в числе других реабилитирован и Алешкин Борис Яковлевич.

В 1976 году Борис Алешкин-старший сделал запрос о своем кровном брате Алешкине Б. Я. в КГБ СССР. Через месяц в приемной Комитета он получил следующий ответ: «Алешкин Б. Я. арестован и осужден в 1938 году, отбывая наказание, умер 31 октября 1938 года».

Когда Борис предъявил представителю КГБ, принимавшему его в приемной, справку из прокуратуры Приморского края о реабилитации его брата, тот заявил, что ему об этом ничего не известно.

Так или иначе, но все эти данные подтвердили мнение и Бориса Алешкина-старшего, и всех других родственников о честности и порядочности его брата, но, к сожалению, были получены слишком поздно. В 1974 году мать Бориса-младшего умерла. И о реабилитации своего сына так и не узнала.

Кстати сказать, после смерти Анны Николаевны ее дочь в оставшихся бумагах нашла письмо, вот выдержка из него:

«Новонежино, 4 февраля 1940 года.

…Я с ним сидел в 1938 году осенью в одной камере во Владивостоке. Исключительно прекрасный человек. Хороший товарищ, мы с ним стали такими друзьями, что трудно себе представить. Дело его было закончено и приблизительно в конце октября или в начале ноября его из камеры взяли. Я думал, что он пошел на свободу, но, видимо, не так.

Вместе со мной и Борисом сидел Вячеслав Иванович Назе, который сейчас освобожден и работает в школе села Новонежино. После моего возвращения из России, я встретился с Назе, и он мне передал, что он слышал о том, что Борис якобы находится в лагерях, где-то близ Хабаровска. Но точно не знаю. Убедительно прошу вас не горевать.

Я лично, зная дело Бориса, глубоко уверен в том, что он скоро должен быть на свободе. Он мне передал письмо для своей сестры (двоюродной) Т. Титовой, с которой я должен был бы связаться на случай того, если я выйду на свободу и решу узнать о его судьбе. Но я адрес забыл, в силу чего не мог сообщить ничего о Борисе.

Сам я сейчас работаю в Новонежино, адрес мой следующий: ДВК Шкотовский район, село Новонежино, почтовый ящик 45, Петру Ивановичу Сучкову.

Прошу убедительно писать, если что потребуется, а если Борис выйдет на свободу, то прошу немедленно сообщить мне.

Кроме того, вы можете писать Назе на старое место его работы. Он сейчас преподает немецкий язык.

С горячим приветом П. И. Сучков».

Писала ли что-нибудь в ответ на это письмо мать Бориса, получала ли она еще какие-нибудь письма, неизвестно.

Как мы уже говорили, о существовании этого письма дочь Анны Николаевны, Людмила, узнала только через месяц после смерти матери.

Все через того же дальневосточника удалось выяснить, что отправитель письма П. И. Сучков был командиром той авиачасти, которая в 1938 году стояла в Новонежино. Он участвовал в Великой Отечественной войне и в звании генерал-майора авиации в конце I960-х годов вышел в отставку. После этого выехал с Дальнего Востока и в настоящее время его место пребывания неизвестно.

Почему Анна Николаевна в свое время никому из детей о переписке с Сучковым ничего не говорила, почему не говорила о том, писала ли она еще кому-нибудь, так, к сожалению, до настоящего времени выяснить и не удалось.

Но мы в своем стремлении обелить память Бориса Алешкина-младшего уж очень далеко шагнули вперед. Вернемся же опять в 1938 год.

Глава десятая

Узнав от Анны Николаевны о постигших их семью несчастиях, Борис и Катя сочли своей обязанностью оказать прибывшим к ним родным посильную помощь.

Прежде всего, выслушав рассказ Анны Николаевны, все они решили пока ни о случае с мужем Люси, ни о Борисе-младшем не распространяться. Из многочисленных примеров они прекрасно знали, как относятся люди и, прежде всего, многие руководители к родственникам так называемых репрессированных, и потому рисковать не хотели.

А Борис, кроме того, помнил, как изменилось отношение к нему со стороны многих его бывших подчиненных, когда он был исключен из партии. Ведь только очень близко знавшие его люди, оказавшиеся к тому же и истинными коммунистами, такие как парторг ЦК при Траловом тресте Меднис, директор треста Новиков, да еще два-три человека решились выступить в его защиту и возбудили дело об его восстановлении.

Да и то, как мы уже знаем, из этого ничего не получилось. Решение бюро Приморского обкома ВКП(б) о его восстановлении бесследно исчезло.

Теперь он, Борис Алешкин, – беспартийный и вновь переживать все, что может быть связано с тем, если станет широко известно о том, что его брат в заключении, ему, конечно, не хотелось.

Но в то же время и отказаться от связи с семьей своего отца, с мачехой, заменившей ему мать, со своими кровными братом и сестрой, как тогда делали многие, он не мог. Поддержала его в этом и его жена Катя.

На следующий день, пока Анна Николаевна и Женя ездили на вокзал за своими вещами, Борис переговорил с хозяином дома и получил от него согласие на сдачу половины соседнего дома, состоявшей из одной комнаты и кухни.

А еще через несколько дней, устроившись немного с жильем, Анна Николаевна Алешкина отправилась в Краснодарский краевой отдел народного образования на поиски работы. Дело это оказалось нелегким. В самом Краснодаре ей места не обещали. А предложили выехать в сельскую школу. Бесплодно проходив в течение нескольких дней по разным школам города, Анна Николаевна, в конце концов, решилась принять назначение в предлагаемое ей село.

Времени до начала учебного года оставалось немного. До 1сентября оставались считанные дни, помимо того, чтобы приступить к работе самой, надо было устроить в последний класс школы Женю.

Анна Николаевна отправилась учительствовать в среднюю школу в станице Нововеличковская, где мог учиться и Женя. В станице учителям предоставлялась бесплатная квартира с отоплением и освещением, да и жизнь была дешевле, чем в городе. Кроме того, в этой же школе находилась работа и для Людмилы, если бы она захотела туда приехать. Учителей для начальных классов там недоставало.

К 1 сентября 1938 года Анна Николаевна и Женя переехали в Нововеличковскую, а в начале сентября к ним приехала и Люся со своими маленькими детьми: семилетним Олегом и пятилетней Аней.

С 1 сентября началась страдная пора и у Бориса. Он, студент 4-го курса Мединститута, находился в числе отличников учебы, звание это терять не хотел и поэтому принялся за занятия с удвоенной энергией. Кроме того, ему хотелось, хоть немного, но помогать семье. Поэтому, кроме занятий в институте, он вновь начал периодически работать дежурным в отделении неотложной хирургии.

Это отделение подчинялось клинике общей хирургии, располагалось при 1-й городской больнице, и руководителем его, как и всей клиники, был профессор К. С. Керопьян. Он предполагал, что из Бориса Алешкина, в конце концов, получится неплохой врач-хирург и по мере возможности помогал ему. Теперь Борис уже исполнял обязанности фельдшера, а в конце года иногда и врача. Он ассистировал при многих операциях, обрабатывал и зашивал небольшие кожные раны, накладывал простейшие гипсовые повязки и т. п.

К работе он старался относиться возможно добросовестнее, многое из того, что еще не знал, отыскивал в соответствующих учебниках и к концу года по хирургии значительно опередил своих однокурсников.

Благодаря самоотверженной работе Кати, регулярной помощи Нины, Алешкины смогли снова нанять домработницу. Это была опять та же Меланья, жившая через несколько домов на той же улице. На этот раз с ней договорились и о приготовлении пищи. Готовить она умела только самые простые блюда: борщ, кашу, котлеты, но Алешкиных это нисколько не смущало. Они были довольны и этим. Все-таки дома находился человек, который мог собрать всех детей, т. е. привести Нину из детсада, а иногда принести и Майю из яслей, встретить Элу из школы, накормить их и побыть с ними до тех пор, пока придет кто-нибудь из родителей. Большего от Меланьи и не требовалось. Стирала Катя по выходным дням сама, да и белья-то было немного. По уборке дома, также как и по покупке продуктов в магазинах и на базаре, ей помогал Борис.

За мелочными, но такими важными повседневными заботами время летело быстро. Иногда в выходной приезжал Женя, чтобы закупить что-нибудь в городе для своих деревенских жителей. Раза два за зиму приезжала Анна Николаевна для участия в учительских съездах.

Зима 1938–1939 года выдалась довольно теплой. Дети, к счастью, не болели. Уже прошли зимние каникулы, начался новый, последний учебный семестр четвертого курса.

В самом начале этого семестра неожиданно заболел один из друзей Бориса – Григорий Быков. Мы о нем уже довольно подробно рассказывали раньше, напомним только, что он был старостой курса.

У Быкова обнаружили крупозную пневмонию, осложнившуюся абсцессом легких. Такая серьезная болезнь, особенно в то время, когда медицина еще не име ла активных средств борьбы с гнойной инфекцией, не только надолго приковала Гришу к больничной койке, но серьезно угрожала и его жизни. Только мощный и здоровый организм бывшего летчика помог ему, в конце концов, справиться с болезнью и с середины марта посещать занятия.

Все время болезни Быкова, по предложению деканата, обязанности старосты курса исполнял Борис Алешкин. Это потребовало от него и дополнительного времени, и нервов, и сил.

К весне его организм ослабел, а так как в основном все средства семьи поглощало питание, содержание жилья и минимум необходимой одежды для детей, то Борис продолжал ходить в чем попало. Часто у него, да и у Кати также, были мокрые и озябшие ноги. На это внимание они не обращали. Как-нибудь дотянуть до конца Борисова учения, а там уж оденемся и заживем по-другому, так они рассуждали.

В конце марта Борис все-таки свалился. Сперва своей простуде он не придал никакого значения и продолжал, кашляя и чихая, ходить и в институт, и на дежурства в больницу.

Однажды ночью на дежурстве в больнице он почувствовал себя настолько плохо, что решил померить себе температуру. Оказалось, что она равна 40. Дежуривший с ним врач-хирург, увидев показания термометра, вызвал из терапевтического отделения дежурного терапевта, тот выслушал, простукал грудную клетку Бориса и определил, что у больного экссудативный плеврит. Он предложил Борису лечь в терапевтическую клинику. Случилось это в начале апреля 1939 года.

Катя не очень волновалась, когда Борис после ночного дежурства утром не пришел домой. Так бывалой ранее. Он иногда из больницы отправлялся прямо в институт. Но когда Борис не пришел и вечером, она забеспокоилась.

Решила утром на следующий день не идти на работу, а сходить в институт или в больницу, чтобы выяснить, где же находится муж. Но этого делать ей не пришлось. Вечером в тот же день к ней зашел Сергеев, живший неподалеку, и рассказал о болезни Бориса.

На следующий день Катя, уйдя с работы пораньше, собрала кое-какие гостинцы и отправилась в 1-ю городскую больницу, в терапевтическую клинику, где лежал Алешкин.

Мужа она застала в очень тяжелом состоянии. Он был в сознании, но, по-видимому, температура у него была очень высокая. Он метался в жару, кашлял и, самое главное, задыхался так, что временами даже синел. Катя испугалась, заплакала. Борис, как мог, попытался ее успокоить, но, наверно, он плохо сознавал, что говорит. Его слова не только ее не успокоили, а, кажется, еще больше взволновали.

В это время в палату вошел дежурный врач, увидел плачущую Катю и задыхающегося Бориса и прервал это свидание.

На следующий день больному сделали выкачивание скопившейся в плевральной полости жидкости. Откачали больше трех литров. Борис сразу почувствовал облегчение, дышать стало легче, и сразу снизилась температура. Однако через неделю жидкость накопилась вновь и состояние больного ухудшилось…

Борис Алешкин болел дольше полутора месяцев. За это время ему пять раз производили выкачивание жидкости. Ни в ней, ни в мокроте туберкулезных палочек не нашли (как известно, экссудативный плеврит большею частью туберкулезного происхождения), не нашли и гноеродных микробов. Таким образом, к его счастью, это оказался простой экссудативный плеврит.

Через месяц Борис почувствовал себя настолько хорошо, что потребовал от жены все свои учебники и конспекты, и, хотя ему вставать еще не разрешали, он, лежа в постели начал заниматься. Он очень боялся, что у него может пропасть учебный год и учение затянется.

Катя не выдержит, думал он, ведь она, бедная, работает так много, как никто из машинисток ее учреждения. Я должен перейти на следующий курс, во что бы то ни стало! Но как это сделать?

Время шло, приближалась экзаменационная сессия. Студентам 4-го курса предстояло сдать 5 экзаменов. А как это сделать, Алешкин даже и не представлял. Ведь он еще даже не вставал с постели, а по вечерам температура поднималась до 38 градусов. Он усиленно занимался и думал, что, может быть, хоть на «удовлетворительно», но сумеет сдать все экзамены. Но ведь он лежит в больничной палате.

На его просьбу о выписке, с которой он обращался к профессору Жадкевичу, ведшему у них на курсе госпитальную терапию и руководившему клиникой, в которой лежал Борис, тот только отрицательно качал головой.

В конце мая месяца его навестил Сергеев, который стал секретарем партячейки их курса. От имени дирекции, профкома и партячейки Сергеев передал Борису 300 рублей и сказал, что эти деньги выделены ему на усиленное питание. Кроме того, он сказал, что ему и Грише Быкову профком выделил санаторные путевки и что летом они подлечатся в санатории.

Тут Борис решил попросить Сергеева о помощи. Он рассказал ему о том, что усиленно готовится к экзаменам, готов их сдать даже досрочно, но его не выпускают из больницы. Алешкин сказал, что единственный выход из этого положения – чтобы преподаватели согласились принять у него экзамены здесь, в больнице, может быть, даже прямо в палате.

Сергеев удивился подобной просьбе и, конечно, в глубине души посчитал ее капризом, если не бредом, больного. Однако он сказал об этой просьбе секретарю парткома института Шаповалову. Тот заинтересовался этим предложением и в свою очередь сообщил о нем директору института Мотненко.

По предложению последнего, в деканате обсудили эту просьбу и, может быть, потому, что такого в их институте еще никогда не случалось, решили ее удовлетворить. Единственным профессором, который отказался принимать экзамен у Алешкина в больнице, был его любимый учитель Кирилл Степанович Керопьян. Он сказал:

– Я не такой бесчувственный человек, чтобы подвергать нервным и психическим мучениям больного человека. Вот когда поправится, пусть приходит и сдает. Я у него приму экзамен в любое время года.

На следующий день после заседания деканата в палату, где лежал Борис, зашел профессор Жадкевич и, подойдя к кровати Алешкина, сказал:

– Ну что же, товарищ Алешкин, удивили вы нас, но просьбу вашу удовлетворили. Ведь только подумайте, сколько лет я руковожу кафедрой, сколько лет преподаю, но первый раз за все это время больной студент просит деканат не о том, чтобы перенести или отсрочить экзамена, а, наоборот, о разрешении сдать их досрочно и притом еще, будучи на больничной койке, – продолжал профессор, обращаясь к остальным больным палаты. В палате находилось 8 коек, все они были заняты, остальные больные были старше Бориса. Как пожилые люди, они болели различными хроническими легочными заболеваниями и, хотя их болезни считалась серьезными, но Борис числился в числе самых тяжелых больных. И, может быть, поэтому, а, может быть, просто благодаря его общительному характеру, а, может быть, и потому, что почти все койки уже неоднократно меняли своих хозяев и только Борис был старожилом палаты, все относились к нему с особым сочувствием.

А то, что каждую свободную минуту он занимался чтением какого-нибудь учебника, у всех вызывало уважение. Слова профессора все больные встретили возгласами сочувствия и поддержки Бориса.

От него самого или от своих соседей все больные палаты, да, пожалуй, и всего отделения знали о его затее: о том, что он хочет сдать экзамены, находясь в больнице. Вес удивлялись, но и поддерживали его.

А Жадкевич между тем продолжал:

– Но, товарищ Алешкин, не знаю, как другие профессора, но я вас буду гонять по всему курсу без всякой жалости, так что не надейтесь, что больничная койка вам предоставит какую-нибудь скидку. Второе, предупреждаю вас и о том, что разрешу я вам сдавать экзамен только после того, как ординатор доложит мне, что ваша температура, по крайней мере, в течение двух суток будет нормальной. Да, между прочим, вашу просьбу все профессора при обсуждении в деканате согласились удовлетворить, кроме профессора Керопьяна. Он согласен принимать у вас экзамены только после того, как вы выйдете из больницы. Вот так-то. Ну, готовьтесь, сообщите своему лечащему врачу срок, когда вы будете готовы, и мы с коллегами распределим порядок приема экзаменов.

Борис не выдержал и радостно воскликнул:

– Вот спасибо-то, значит, год не пропадет, а терапию я готов хоть сейчас сдавать.

– Ну-ну, не хорохорьтесь. Поучите еще, да и температура пока еще по вечерам прыгает… – и профессор вышел из палаты.

С этого времени Борис стал заниматься с еще большим усердием.

Было очень интересно наблюдать поведение остальных больных палаты. Все они сочувствовали Борису и по мере своего разумения и сил старались ему помочь. Прежде всего, в то время, когда он читал какой-либо учебник, в палате воцарялась абсолютная тишина. Все ходячие больные уходили в коридор или на двор больницы, чтобы не мешать студенту.

По вечерам после ужина, когда все располагались на своих койках, больные часами слушали рассказы Бориса о диагностике, лечении и профилактике всех болезней, которые он в этот день прорабатывал. Видимо, эти рассказы не только приносили Борису пользу, повторявшему таким образом проработанный материал, помогая его усвоению, но и представляли для его слушателей определенный интерес. Многие из них задавали самые разнообразные вопросы, на которые Борис пытался отвечать самым подробным образом. Часто во время этих бесед заходили больные из других палат, они тоже принимали участие в беседе. Обычно прекращались такие сборы только с появлением дежурной сестры, требовавшей в связи с поздним временем прекращения разговоров.

Вскоре Борис почувствовал себя значительно бодрее и крепче. Температура и днем и вечером держалась в пределах нормы (правда, вечерняя им мерилась не всегда достаточно тщательно); кашель почти прекратился, значительно уменьшилась одышка, он свободно сидел в кровати. При выслушивании лечивший его ординатор довольно покачивал головой: уровень жидкости в плевральной полости не повышался. Хотя в нижнем отделе ее жидкость еще была, но и врач, и профессор при последнем обходе сказали, что это уже не страшно, что такое количество жидкости рассосется.

Во время этого обхода профессор Жадкевич спросил:

– Ну как, товарищ Алешкин, вы не передумали? Будете сдавать экзамены здесь?

– Конечно, конечно, – ответил Борис, – хоть завтра.

– Хорошо, я поговорю со всеми, кто согласился принять экзамены у вас здесь, и через Василия Егоровича (так звали ординатора) передам вам. Интервал между экзаменами мы сделаем в три-четыре дня. У вас, кроме хирургии, еще четыре экзамена, так что, я думаю, за две недели вы справитесь. Возможно, к этому времени можно будет ставить вопрос и о вашей выписке. Пока же с постели не вставать! Только в туалет! Сидеть можно. Завтра я начну, готовьтесь!

Борис очень обрадовался этому решению и хотя, конечно, очень волновался, но надеялся, что уж на «удочку-то» он все сдаст.

Нечего и говорить, что в этот вечер вся палата только и обсуждала завтрашний экзамен. И дежурной сестре стоило немалого труда всех угомонить и уложить спать. Борису, в виде исключения, в связи с особым его положением, из ординаторской она принесла настольную лампу, поставила ее на тумбочку и разрешила еще раз просмотреть все конспекты по терапии.

Борис понимал, что от того, как он сдаст первый экзамен, будет зависеть вопрос и о сдаче остальных. Конечно, он старался поэтому изо всех сил. Заснул он, наверно, около двух часов ночи.

На следующий день профессорского обхода в этой палате не было. И Василий Егорович утром принес Борису записку с расписанием порядка сдачи экзаменов. Один из больных переписал это расписание красивым почерком и прикрепил эту бумажку над кроватью Алешкина.

Первый экзамен, как и обещал, проводил по терапии профессор Жадкевич. В своей записке он сообщал, что все экзамены будут проводиться сразу же после обеда – в два часа дня.

До двух часов этого дня Борис снова перелистал от корки до корки Кончаловского (учебник по терапии), просмотрел все свои записи, и только после настойчивого требования сестры и соседей-больных кое-как пообедал.

Но вот, наконец, пришло и время: в палату вошел улыбающийся Жадкевич в сопровождении ассистентки, которая вела группу Бориса, и ординатора палаты Василия Егоровича. У Бориса от волнения перехватило дух. Все больные замерли на своих койках.

– Ну что же, начнем! Так! Расскажите нам, товарищ Алешкин, что вы знаете об экссудативном плеврите? Патогенез, симптомы, диагностику и лечение.

Если бы Борис имел достаточно сил, то наверно подскочил бы от радости. Экссудативный плеврит, так ведь он этой болезнью вот уже полтора месяца болеет. Конечно, помимо того, что он прочитал о ней во всех имевшихся в его распоряжении книгах и тетрадках, он много раз слышал высказывания об этой болезни и Василия Егоровича, и самого профессора Жадкевича. Как же тут не рассказать?! И Алешкин так подробно и так толково начал объяснять патогенез и течение этой болезни, что Жадкевич, прервав его на середине, сказал:

– Ну, это вы знаете! Наверно, потому, что сами болеете этой болезнью… Теперь, пожалуйста, опишите нам клинику цирроза печени.

Борис улыбнулся: и этот вопрос для него не был труден. В углу их палаты лежал старик, болеющий этой болезнью. Он много раз расспрашивал Бориса о своей болезни и рассказывал ему о своих страданиях.

И на этот вопрос Жадквеич не стал дожидаться окончания ответа, он только потер руки. А все в институте и в клинике знали, что когда Жадкевич потирает руки при ответе студента, значит, он доволен.

После этого профессор задал Алешкину еще несколько разных вопросов, касающихся симптомов клиники и лечения некоторых заболеваний, и получил на все достаточно исчерпывающие ответы. Он обратился к сопровождавшим его врачам.

– Ну, так что же мы ему поставим?

И тут, прежде чем врачи успели что-либо сказать, вся палата хором воскликнула: «отлично!»

Профессор Жадкевич, а за ним и все врачи дружно засмеялись. Затем профессор сказал:

– Глас народа – глас божий! Отлично, так отлично. Коллеги согласны? – Врачи кивнули головой.

– Зачетка с вами? Давайте ее.

Борис полез в тумбочку, где лежала его зачетная книжка, еще два дня тому назад принесенная ему Катей. Она, кстати сказать, совсем не одобряла Борисовой затеи, так как боялась, что такое напряжение совсем подорвет его силы.

Жадкевич взял поданную ему зачетку, взял ручку, лежавшую на тумбочке, и здесь же на тумбочке вписал в нее «терапия – отлично» и расписался.

– Ну что же, с началом вас, товарищ Алешкин! Надеюсь, что и дальше дела пойдут также успешно.

В течение последующих двух недель Борис не замечал времени. Дни пролетали в напряженном повторении пройденного и изучении того, что он из-за болезни пропустил. Затем напряжения всех своих сил и способностей для наилучших ответов на задаваемые ему тем или иным профессором вопросы.

Кожные болезни, акушерство и детские болезни ему удалось сдать тоже на «отлично».

Экзамены закончились, и Борис стал усиленно настаивать на выписке: перед ним стояла главная задача – подготовиться к сдаче экзамена по хирургии. За все это время хирургией он почти не занимался. Предстояло проштудировать, кроме своих конспектов, еще три толстенных тома учебника хирургии Шаака и Гирголава. Задача была не из легких, ведь Борис почти два месяца был оторван от занятий в институте и в хирургической клинике. Хотя за это время ничего особенно нового по хирургии не изучалось, но на практических занятиях происходило многократное повторение пройденного материала.

Борис обиделся на Кирилла Степановича Керопьяна, не согласившегося принять у него экзамен в период пребывания его на больничной койке. Но все же признавал, что вряд ли бы он сумел подготовиться к этому самому ответственному для него экзамену (ведь он уже решил стать хирургом) достаточно хорошо, если бы продолжал лежать в больнице.

И вот Борис Алешкин уже дома.

Правда, добрался до дома он с трудом. Он так похудел и ослабел, что только при поддержке Кати сумел дойти до трамвая. Путь от остановки трамвая до дома они проделали с многочисленными остановками.

Нечего было и думать о том, чтобы в ближайшие дни посетить хирургическую клинику и хоть немного посмотреть на хирургических больных, получить какую-нибудь консультацию от ассистентов и от самого профессора Керопьяна. Надо было сперва встать на ноги.

Все в доме было поставлено на обслуживание больного. Катя и помогавшая ей Меланья делали всю домашнюю работу и старались как можно лучше покормить больного. Ребята, любившие посидеть с папой, старались ему не мешать. Ему оставалось только есть, пить, набираться сил, ну и, конечно, одолевать теорию хирургии. Это он и делал.

Скоро молодой организм взял свое. Борис стал крепнуть и дней через десять смог уже самостоятельно добраться до госпитальной хирургической клиники, то есть до 1-й городской больницы и попасть к профессору Керопьяну.

Тот, занятый какой-то работой в своем кабинете, увидев входящего Бориса, поднял голову и сказал:

– А вы зачем пожаловали? Ведь у вас вид, как у ходячего скелета, кто вам разрешил сюда приезжать? Вам еще лежать надо.

Борис немного опешил от такого приема и пробормотал:

– Я, Кирилл Степанович, пришел насчет экзамена по хирургии договориться.

– Какой там экзамен? Сперва в себя придите, поправляйтесь! На практику вам ехать еще через месяц. Спешить нечего. Недели через две приходите, посмотрю на вас, тогда буду принимать. А сейчас лучше зайдите-ка к терапевтам, пусть вас еще они посмотрят… И не возражайте, пожалуйста, раньше чем через две недели я с вами разговаривать не буду. До свидания.

Борису ничего не осталось, как покинуть кабинет.

Он направился мимо студентов, сидящих во дворе больницы и готовившихся к сдаче экзаменов по терапии, акушерству и хирургии. Некоторые поздоровались с ним и даже пытались поговорить.

Слух о том, что он сдавал экзамены в больнице, уже распространился по институту и многие хотели узнать у него, как же он их сдал. Но Борис был так огорчен холодным и сердитым приемом Керопьяна, что, не отвечая ни на какие расспросы, постарался как можно быстрее пройти в терапевтическую клинику.

В ординаторской он нашел Василия Егоровича, тот обрадовался встрече с Алешкиным, расспросил его о самочувствии и потащил в рентгенкабинет. Там, вместе с рентгенологом, они осмотрели Бориса и пришли к выводу, что вся имевшаяся в плевре жидкость рассосалась, и что только в правом нижнем углу плевральной полости (плеврит был правосторонний) образовалось слипание листков плевры.

Вечером Борис рассказал Кате о том, как его принял Кирилл Степанович, и, к его удивлению, та встала на сторону профессора.

– Ну и правильно он сделал! Ты посмотри на себя, еле-еле ползаешь, окрепни еще. Повтори все еще раз, не торопись, куда спешишь-то? Эx, ты, горюшко мое.

Так Борис продолжал свои занятия и свое бездельничанье. Слушал радио, фотографировал детей, жену, приезжавших к ним Веру, Анну и Женю. Но все его мысли все-таки были поглощены предстоящим экзаменом по хирургии.

В этот период времени к нему зашел Григорий Быков и сказал, что на практику они поедут вместе в селение Архипо-Осиповку, расположенную недалеко от Геленджика, а после практики будут отдыхать в санатории в Геленджике.

Рассказал он также, что практика на Черноморском побережье им обоим дана потому, что они перенесли тяжелые болезни. Других студентов распределили по разным больницам и участкам Краснодарского края и Адыгейской автономной области. Несколько человек оставили в Краснодаре.

Ну вот прошли и эти, такие длинные для Бориса, две недели. Он еще раз пересмотрел свои конспекты, взял их, зачетку и с довольно тяжелым сердцем отправился в хирургическую клинику к профессору Керопьяну.

Почему-то, несмотря на многократное повторение всего материала, он чувствовал себя не очень уверенно.

Так же как и прошлый раз, он застал Кирилла Степановича в его кабинете. Во дворе студентов уже не было. Сессия закончилась… Остались только отстающие, которые пришли пересдавать хирургию. Их было немного, они сидели в коридоре перед кабинетом профессора и не решались зайти.

Бориса Алешкина они пропустили беспрепятственно.

Кирилл Степанович приподнял голову и на этот раз, как показалось Борису, уже почти ласково сказал:

– Ну вот, это другое дело… Теперь вы, товарищ Алешкин, становитесь на себя похожи… А летний отдых вам еще сил прибавит… Давайте вашу зачетку, садитесь.

Борис протянул зачетку и присел на краешек стула, стоявшего напротив стола профессора.

Тот взял зачетку, раскрыл ее, перелистал, просмотрел все записи, имеющиеся в ней за 4 года учебы, улыбнулся, обмакнул в чернильницу ручку, крупными буквами вывел: «хирургия – отлично» и расписался.

Борис остолбенел: как так? Ни одного вопроса? Ни слова! А он так учил, так старался…

Кирилл Степанович, заметив недоумение студента, улыбаясь, протянул ему зачетку и сказал:

– Больше я вам все равно поставить не могу, а на столько-то, я уверен, что вы знаете. Так зачем же тратить время? После каникул обязательно приходите в отделение неотложной хирургии… Практикуйтесь, теперь будете выполнять и работу дежурного хирурга, ну, счастливо отдыхать! – и он протянул Борису руку. Тот растерянно пожал ее, также растерянно произнес «спасибо» и, не придя еще полностью в себя, вышел из кабинета.

Там его встретили ожидавшие.

В кабинете профессора Борис пробыл менее 5 минут, и поэтому его сразу же засыпали вопросами:

– Что, выгнал? Что спрашивал? Борис растерянно улыбнулся:

– Ничего.

– Как это ничего?! Опять этот Алешкин голову морочит! Что хоть поставил-то? – послышались голоса.

Борис так еще и не опомнившийся от происшедшего, машинально ответил:

– Отлично! – и чуть не бегом выскочил из коридора и помчался домой.

Глава одиннадцатая

Через несколько дней, предъявив зачетную книжку в канцелярии института, Алешкин получил направление на практику, а в профкоме путевку в санаторий в Геленджик.

В институте он встретил студентов своей группы. Все они радостно приветствовали его, а узнав о том, что экзамены им сданы на «отлично», поздравили с переходом на 5-й курс. Там же Борис встретился и с Гришей Быковым, которым договорился о совместной поездке на практику. Они должны были провести ее вместе. Остававшиеся несколько дней Борис провел с семьей. Катя взяла отпуск без сохранения содержания и те несколько дней, которые оставались до отъезда Бориса, посвятила приведению в порядок его одежды. Это было делом нелегким: имевшийся у него костюм потрепан, но в особенно плачевном состоянии были брюки. В таком же положении дело обстояло и с бельем. Купить что-либо новое возможным не представлялось. Хотя Борис и получил стипендию за три месяца вперед, но это была, в общем, такая мизерная сумма, которую едва могло хватить на самые насущные нужды: на расходы во время пребывания на практике и в санатории. Катя выделила немного из своих хозяйственных денег и купила Борису несколько пар носков, трусов и носовых платков.

Не удивляйтесь, что мы об этом пишем. Катя и Борис были так поглощены заботами о пропитании своей семьи, что совершенно не уделяли внимания своей одежде и донашивали то, что было приобретено еще во Владивостоке.

Впрочем, в группе, в которой учился Алешкин, почти все к своей одежде относились так же. Все это были более или менее зрелые люди, имевшие семьи, требовавшие средств на свое содержание.

Но все-таки самыми беднейшими, если можно так выразиться, среди студентов этого курса были Григорий Быков и Борис Алешкин.

Но вот кончились дни сборов, Борис и Гриша уже в поезде, им предстояло доехать поездом до Новороссийска, а оттуда катером до Архипо-Осиповки.

Дорога до Новороссийска длилась ночь и прошла без каких-либо приключений. Катер уходил в 7 часов вечера. Почти целый день друзья провели в осмотре города.

Кстати сказать, от вокзала до пристани надо было идти пешком километра три. Этот путь для Бориса оказался очень тяжелым. Свой старый чемодан, помимо белья и другой одежды, Борис набил книгами по терапии, хирургии и другим болезням. (Он справедливо полагал, что на практике они могут пригодиться). Чемодан его весил килограммов 16. Этот вес для Бориса оказался настолько тяжелым, что на полдороге от вокзала до пристани он совершенно выдохся. Быков, который болел раньше Бориса и поэтому раньше окреп, да и вообще-то он был намного сильнее, увидев отчаянное положение своего приятеля, несмотря на его сопротивление, отобрал у него чемодан и взвалил на себя оба. Так он и донес их до пристани. Там, сдав вещи в камеру хранения, друзья отправились в город.

Город Новороссийск им не понравился. После Краснодара, утопающего в зелени, он им показался каким-то скучным и серым. И действительно, с расположенных на окраине города больших цементных заводов очень часто проносились над городом облака цементной пыли и дым из заводских труб. Все это оседало на улицы, дома и деревья города, потому все было покрыто каким-то сероватым налетом.

Из порта в город проникали запахи нефти, машинного масла и летела та же цементная пыль от погрузки цемента на пароходы. К большому удивлению Бориса, в городе совсем не пахло морем, как во Владивостоке.

Во время жизни на Дальнем Востоке на берегу Тихого океана Борис привык, видя морскую даль, ощущать и своеобразный, ни с чем не сравнимый запах моря. Он был везде: в Шкотово и во Владивостоке, по всему побережью. Здесь же такого запаха не было. Была, как потом выяснилось, морская свежесть, запах морской воды, но того специфического, чем-то очень приятного приморского запаха не было.

Впоследствии Борис узнал, что этот запах – следствие прибиваемого к берегу большого количества морской капусты и других водорослей, а в Черном море их почти не было.

Алешкин и Быков совершенно не представляли себе, что такое Архипо-Осиповка. Лишь прожив там около двух недель, они узнали историю этого села.

Опередим немного события и познакомимся с тем местом, где нашим друзьям предстояло проходить свою первую медицинскую практику заблаговременно.

Еще в первой половине прошлого столетия на побережье Черного моря в различных бухтах были разбросаны военные посты, состоявшие из нескольких десятков казаков, поселенных в двух или трех большею частью саманных казармах.

В то время эти посты часто подвергались нападению горцев: осетин, адыгейцев и других. Так произошло и с тем постом, который располагался в небольшой бухточке, находящейся в сотне верст к юго-востоку от Новороссийска. В бухту впадала небольшая горная речка. Вдоль нее селились семьи казаков, служивших в охране военного поста. Сам пост окружен невысокой крепостной стеной. Однажды ночью на пост напал большой отряд горцев. Сопротивление казаков было сломлено. Многие были убиты и ранены. Ожидать пощады не приходилось, грозила гибель и семьям, жившим в поселке. Среди оставшихся в живых казаков нашелся один, решивший пожертвовать собой, но спасти оставшихся товарищей и жителей поселка. Он схватил горящий факел и, дождавшись, когда почти весь отряд горцев вошел в пределы крепости закричал:

– Братцы, отходи к морю, бросай крепость, все равно не удержим!

Когда он заметил, что почти все, кто мог передвигаться, вышли за стены, а горцы, не обращая внимания на стоявшего с факелом человека, занялись грабежом казарм, то бросился к пороховому погребу.

Группа горцев, заметив бегущего человека, погналась за ним, желая взять его живым. Но он успел, добежав до погреба, открыть люк и бросить туда горящий факел. Запасы пороха были достаточно велики, поэтому раздался сильный взрыв, разрушивший погреб, казармы и большую часть стен. Все находившиеся внутри, в том числе и этот казак, погибли, остальные горцы в страхе убежали прочь.

Этого казака звали Архип Осипов.

Взрыв услышали на соседних постах. К утру в бухточку зашел военный корабль, который увез раненых казаков.

Через некоторое время военный пост восстановили. К концу XIX века надобность в нем отпала. Поселок же продолжал расти. В этой долине, укрытой от северных и западных ветров, хорошо росли фрукты, ягоды, население занималось их разведением.

Село в честь отважного казака получило название Архипо-Осиповка. На месте гибели героя поставили большой каменный крест с надписью на нем: «Герою русского народа солдату Архипу Осипову!»

Ко времени прибытия туда наших друзей от крепости остались развалины, а крест так и продолжал возвышаться над той площадкой, где когда-то стояла крепость.

Вот в это-то селение и ехали Борис Алешкин и Григорий Быков.

Как мы уже говорили, в то время они не знали еще истории этого по-своему знаменитого села.

Может быть, в действительности все происходило и не совсем так, как мы это описали, но легенда, рассказываемая старожилами Архипо-Осиповки, нами передана точно. Подтверждением ее служит и крест, стоявший на развалинах крепости.

В бухту катер пришел ранним утром. Пристани не было. Судно ткнулось носом в песчаное дно, с него сбросили трап и пассажиры, сходящие на берег, сбежали по трапу на мелкую гальку.

При подходе к бухте Борис и Гриша увидели на высоком отроге горы белый одноэтажный дом. Дорогой они познакомились с жителем Архипо-Осиповки и от него узнали, что этот дом и есть та самая больница, в которой, как они предполагали, им под руководством местных врачей и придется отрабатывать практику.

Они заранее распределили между собой обязанности.

Борис Алешкин решил, что будет работать под руководством хирурга, а Григорий Быков брал на себя терапевтическое отделение.

C этими мечтами и намерениями они и подошли к воротам больничного участка.

Было, наверно, часов 7 утра, когда они, проделав путь около двух километров от берега и поднявшись на высоту около 300 метров, входили в больничный двор. Как и в Новороссийске, Быков нес оба чемодана, а Борис шел сзади. Причем, так как путь шел все время в гору, то даже и без груза он для него оказался довольно трудным.

Борис перенес плеврит, вызвавший за время своего течения не только перегрузку сердца, но и смещение его жидкостью. Это значительно ослабило сердечную деятельность, и она еще не восстановилась. Даже не очень значительная физическая нагрузка вызывала у Алешкина одышку и сердцебиение.

Григорий Быков это видел и потому все, что требовало физического напряжение во время пути, взял на себя. Несмотря на протесты Бориса, обходился с ним как с больным.

Когда Борис и Гриша вошли во двор больницы и в растерянности остановились около большой клумбы, к ним подбежала одетая в чистенький белый халатик девушка.

– Здравствуйте, вам кого? – весело спросила она, глядя снизу вверх на Быкова. Борис выдвинулся из-за Гриши и довольно сурово сказал:

– Нам нужно главного врача.

Девушка перевела взгляд на него и усмехнулась.

– Ах, главного! Ну, так у нас всего один врач, он же и главный, он же и лечащий, это Домна Васильевна. Она вот в этом доме живет. Сейчас я ей скажу, подождите, посидите вот на скамеечке около клумбы… Я быстро.

Через несколько минут с крыльца небольшого дома, стоявшего напротив здания больницы, сошла невысокая, полная, рыжеватая женщина лет 45. Подойдя к нашим героям, она взглянула на Бориса, а затем обернулась к Григорию Быкову.

– Больного привели? Вы, вероятно, отдыхающие? Что же, я скоро начну амбулаторный прием, вот только позавтракаю. Вы квартиру себе уже нашли?

Прежде чем Быков собрался что-либо ответить, опять в разговор вмешался Борис:

– Совсем я не больной, с чего это вы взяли? Болел, но теперь поправился, а мы студенты, прибыли для прохождения практики.

– Студенты!! – засмеялась женщина, – вот уж не думала… В прошлом году присылали совсем молоденьких девочек. Ну что же, это даже лучше, тем спокойнее я буду. Мне, правда, вчера из райздрава говорили, что сегодня приедут практиканты, но я никак не думала, что будут такие солидные люди. А у вас, молодой человек, вид действительно болезненный. Ну да ничего, у нас здесь чудесный климат и за два месяца пребывания вы хорошо поправитесь.

Клава, проводите товарищей в отведенную для них комнату, да позаботьтесь о завтраке, а я минут через двадцать подойду.

Клава, услыхав, что пришедшие вовсе не отдыхающие, а студенты, даже рот раскрыла от изумления и так, не промолвив ни слова, направилась к больнице, жестом пригласив прибывших следовать за собой.

Пройдя по довольно длинному коридору больницы с большими окнами на одной стороне и местами открытыми дверями палат на другой, Клава подошла к самой крайней одностворчатой двери, раскрыла ее и, показав рукой внутрь, сказала:

– Входите. Вот ваша квартира. Устраивайтесь, а я сбегаю на кухню и скажу тете Агаше, чтобы она вам принесла завтрак.

Войдя в комнату, Борис и Гриша увидели, что это была обыкновенная больничная палата на двоих. В ней стояло две койки, застланные суконными одеялами, у изголовья стояли тумбочки, у окна небольшой стол, а около него два стула. На окне висели марлевые занавесочки, а посредине стола стояла стеклянная банка с небольшим букетиком цветов. На стене около двери прибиты две вешалки с железными крючками.

Григорий опустил чемоданы на пол, снял с себя и повесил на вешалку старый плащ-полупальто летчика, в котором он всегда ходил в институт.

– Ну, что же ты не раздеваешься? – спросил он Бориса, который пока еще так и стоял в своем сером полувоенном плаще. Тот молча стал его снимать и также повесил на вешалку.

Быков между тем прошел вперед, подошел к окну, отодвинул занавески, и оба они увидели замечательную картину. Окно выходило в большой фруктовый сад, засаженный абрикосами, сливами и персиками.

Сад занимал весь склон горы, спускавшийся до площадки, на которой чернели какие-то развалины и стоял огромный каменный крест. Чем кончалась эта площадка с развалинами, видно не было. Прямо за ней виднелось безбрежное море. В эти утренние часы оно казалось совершенно неподвижным и блестящим, как зеркало, в лучах поднимающегося из-за соседней горы солнца.

В правом углу этой картины вдалеке виднелись песчаные берега небольшой речки, впадавшей в бухту. В самом центре, казалось, что очень далеко от берега, совсем небольшой точкой виднелся тот катер, который только что привез Бориса и Григория.

Оба они невольно залюбовались этим видом. Григорий распахнул окно, и в комнату ворвался свежий, удивительно чистый, наполненный запахом созревавших плодов и каких-то цветов, воздух.

– Да, Борис, здесь от одного воздуха поправиться можно! Ну а практика? Что же, попрактикуемся и здесь… Может быть, эта Домна Васильевна окажется опытными, хорошим врачом и у нее будет чему поучиться…

В это время раздался стук в дверь, она открылась, и в комнату вместе уже со знакомой Клавой вошла пожилая женщина с подносом. На нем стояли две миски с рисовой кашей, на тарелочке два больших помидора и две эмалированных кружки, очевидно, с каким-нибудь суррогатом кофе. Рядом с ними лежало несколько ломтей серого пшеничного хлеба.

– Ой, да мы, кажется, немного поторопились, – сказала Клава, – они ведь даже еще и не умылись… Спасибо, Агаша, поставьте все на стол и идите. Пойдемте, я покажу вам умывальник, он здесь в коридоре.

Ребята раскрали чемоданы, достали полотенца, сбросили пиджаки и вышли вслед за Клавой в коридор. В конце его они увидели еще одну, совсем узенькую дверку. Клава показала на нее рукой.

– Вот здесь! Умывайтесь.

Комнатка, в которую вошли Борис и Гриша, оказалась туалетом, в ней же у стены находился и умывальник.

Сидя за завтраком, который оба практиканта уплетали с отменным аппетитом, они обменялись впечатлениями о виденном и пришли к выводу, что им такая практика была дана деканатом института с умыслом, чтобы они могли окрепнуть и отдохнуть.

Алешкин так и сказал:

– Это не практика будет, а какой-то добавочный санаторий. Тут и одному-то врачу делать нечего, а нас здесь будет трое.

– Зато воздух здесь отличный.

Но вот они управились с завтраком, и Быков, потрогав щетинистый подбородок, сказал:

– Побриться бы не помешало.

Но в это время в дверь снова постучали, и вошла Домна Васильевна, сопровождаемая все той же Клавой.

– Позавтракали? Вот и отлично. Вкусно было? – и, получив утвердительный ответ, продолжала: – да, у нас кухарка тетя Дуся очень хорошо готовит, все больные ее хвалят. Пойдемте, я покажу наши владения. Клава, дай докторам халаты.

Вошедшая с Домной Васильевной Клава держала на руке два свежевыглаженных белоснежных халата.

Борису халат пришелся впору, ну а высокому и широкоплечему Григорию халат был и коротковат, и узковат. Клава, посмотрев на торчащие из рукавов халата Гришины руки и то, что халат оказался на целую четверть выше его колен, фыркнула.

Домна Васильевна строго взглянула на девушку, чем немедленно прекратила ее смешливое настроение и сказала:

– Что же ты, Клава, неужели не могла найти халата побольше? Иди и сейчас же принеси другой.

– Домна Васильевна, я самый большой взяла. Еще только «профессорский» остался. Он, пожалуй, подойдет, его можно?

– Ну, конечно, можно, нужно даже.

Клава скрылась, унеся с собой незадачливый халат. Быков смущенно сказал:

– Да ведь у нас в чемоданах есть свои халаты, они чистые, только, наверно, смялись в дороге.

Ребята действительно захватили с собой студенческие халаты. Но Домна Васильевна решительно заявила:

– Здесь будете ходить в наших халатах. Сейчас оденете «профессорский», а потом что-нибудь подберут. Кстати, не подумайте, пожалуйста, что этот халат у нас действительно профессор одевает. Нет, профессоров здесь мы и не видим. А это когда срочную сложную операцию сделать надо, то мы по телефону из Геленджика районного хирурга вызываем. Вот для него и держим этот халат… Он солидный мужчина.

Наконец, вопрос с халатами разрешили. «Профессорский» оказался Быкову впору. Предводительствуемые Домной Васильевной, Борис и Гриша гуськом отправились по коридору, шествие замыкала Клава. У нее в руках было полотенце с мокрым концом.

Они зашли во все палаты. Впрочем, их было всего три, одна инфекционная, одна мужская и одна женская. В каждой палате стояло по 8 кроватей.

В инфекционной больных не было, лишь 8 коек сверкали белизной простыней и подушек.

В женской лежали три женщины. Поговорив с больными и дав указания Клаве, Даша Васильевна прошла к мужчинам. Там находилось 4 человека. Один лежал в гипсе, у другого были завязаны пальцы правой руки, два остальных, по-видимому, болели какими-то сердечными заболеваниями. Домна Васильевна выслушала их и сказала сестре, чтобы та продолжала давать им назначенное лекарство. Больному с перевязанными пальцами велела сделать перевязку.

Коридор оканчивался большой стеклянной перегородкой, перед ней рядом с палатой находилась дверь еще одной комнаты, это оказалась небольшая перевязочная. По размерам она была такой же, как и комната, в которой поселились наши друзья. Посередине нее стоял деревянный стол, покрытый клеенкой, а у окна столик с медикаментами и подготовленными для работы инструментами. У одной из стен стоял стеклянный шкаф, на полках которого Борис успел рассмотреть довольно солидный набор хирургических инструментов.

Выйдя из перевязочной, процессия, вызвавшая своей необычностью самые различные толки среди больных, направилась к стеклянной перегородке и через ее дверь прошла во вторую, значительно меньшую половину больницы.

Не успели они переступить порог этой части коридора, как Борис и Гриша невольно вздрогнули от громкого стонущего крика, раздавшегося где-то впереди.

Домна Васильевна повернулась к Клаве:

– Разве в «кричалке» кто-нибудь есть?

– Да, сегодня ночью из аула привезли. Мария Антоновна говорит, что, наверно, сегодня родит, – ответила Клава, не обратившая внимания на крик.

– Здесь у нас родильное отделение. Роддом все никак достроить не могут, видели, наверно, – вон недостроенный стоит.

Подойдя к окну, Домна Васильевна показала рукой на видневшееся во дворе двухэтажное кирпичное строение, с зияющими проломами окон и дверей, но уже подведенное под крышу.

– Вот и пришлось свое хирургическое отделение роженицам отдать.

Правда, операционной, когда надо, мы пользуемся, но обычно в ней акушерка Мария Антоновна роды принимает. При патологии и мне вмешиваться приходиться. Заглянув в первую маленькую палату, в которой лежали две женщины и два новорожденных, ласково поздоровавшись с ними и спросив их про самочувствие, Домна Васильевна, сопровождаемая Борисом и Гришей, подошла к большой комнате, находившейся в центре этой части коридора. Собственно, это были две комнаты. В первую, маленькую, дверь вела прямо из коридора, она была как бы преддверием операционной. По имевшемуся там оборудованию практиканты поняли, что это предоперационная. В следующей – большой комнате, имевшей два окна, посредине стоял операционный стол, который, как уже знали и Борис и Григорий, при помощи добавочных приспособлений можно было легко превратить и в гинекологическое кресло, и в родильный стол. В нее заглянули через дверь. И Борис, сравнив ее с той маленькой и довольно невзрачной комнаткой, которая служила операционной в отделении неотложной хирурги, был и удивлен, и обрадован. Ну, здесь можно будет по-настоящему оперировать, подумал он. Между тем Домна Васильевна, выйдя из предоперационной, показала рукой на дверь следующей палаты и сказала:

– Там у нас сейчас «кричалка», хотя, вообще, эта палата предназначена для больных, ожидающих операции. Ну, вот и все. Сейчас зайдем в амбулаторию.

Вход в амбулаторию находился с противоположной стороны здания. К нему вела особая калитка и дорожка с улицы. Амбулатория состояла из ожидальни – комнаты примерно в 12 кв. метров и кабинета врача – небольшой комнатушки, в которой едва помещался стол, кушетка, небольшой шкаф с инструментами, стул для врача и стул для пациента.

Очевидно, что этот кабинетик служил одновременно и местом простейших амбулаторных манипуляций.

После осмотра амбулатории, где уже несколько больных ожидали приема, осмотрели кухню, находившуюся в том же доме, где и квартира врача. Затем Домна Васильевна пригласила практикантов к себе. Усадив их за стол, на котором стояло огромное блюдо клубники, она познакомила их со своим мужем. Он оказался бухгалтером этой же больницы. Угостив своих гостей клубникой, она сказала:

– Ну вот, товарищи, хозяйство я вам показала, так что теперь можете работать. Я вчера оформила себе отпуск. Ведь я уже два года без отпуска. В прошлом году отпуском воспользоваться не смогла. Заменять меня в районе некем, а практикантами прислали таких молоденьких девочек, что оставить участок на них я не решилась. В этом году мне обещали прислать людей посолиднее. Я вижу, что обещание сдержали, и поэтому уезжаю отдыхать вместе с мужем со спокойной совестью. Судя по возрасту, вы в прошлом фельдшера, а, следовательно, прибавив к своему опыту результаты четырехлетней учебы, справитесь с участком хорошо. Ну а в крайнем случае поможет и район, с ним всегда по телефону связаться можно. Тут всего три часа езды на автобусе.

Мы с Павлом Петровичем, – она кивнула на мужа, – решили вашу работу оплатить. Выделяем вам одну врачебную и одну фельдшерскую ставку, ну а вы поделите, как захотите.

Я думаю, что вы по очереди будете работать на амбулаторном приеме и в больнице.

Работы тут не очень много. Местные жители обращаются нечасто. Сейчас начнется наплыв отдыхающих, тогда работы прибавится. Сюда любят приезжать на лето разные известные лица – артисты, писатели и т. п. На больших курортах им покоя не дают. А здесь они живут, как обыкновенные граждане. Вот даже Игорь Ильинский снимает квартиру у речки и целыми днями удит рыбку. И никто его не тревожит.

Местные жители почти все свои дома на лето сдают приезжим, а сами ютятся в сараюшках да курятниках.

Питаться будете в больнице бесплатно, ну а чего будет не хватать, купите на базаре, базар здесь хороший. Фруктами из сада можете пользоваться сколько угодно. Вечерами в кино в дом отдыха можете ходить, тут километрах в трех на той стороне долины за речкой есть дом отдыха Центросоюза имени Цюрупы. Купаться можете и в речке, и в море…

Ну, я пойду амбулаторный прием проводить. А вы устраивайтесь, присмотритесь еще, сегодня вечером еще поговорим, а завтра и за работу. Мы рано уезжаем, как только катер придет.

Борис и Григорий, ошеломленные услышанным, вышли от Домны Васильевны и, придя к себе в комнату, уставились друг на друга.

Некоторое время они молчали, затем Быков заговорил:

– Ну, Борис, кажется, мы с тобой влипли в историю. Ведь Домнушка вообразила, что мы с тобой бывшие фельдшера. Придется вечерком настроение ей испортить. Скажем, что мы в медицине такие же младенцы, как и те девушки, что у нее в прошлом году практиковались.

– А может быть, не нужно говорить, возьмемся и будем работать за нее, неужели не справимся, ведь мы уже 4 года проучились, неужели зря? А, Гриша?

– Да тебе-то хорошо так говорить… Ты в хирургии-то собаку съел. Так что с этим делом справишься, ну а я? Ведь Жадкевич мне удочку-то и то еле-еле поставил… В терапии я плавал, а про хирургию и говорить нечего.

– А мне все-таки кажется, что если мы будем заранее паниковать, задержим Домну Васильевну, то у нас никакой практики не получится. А так мы будем самостоятельно думать, и ты, Гриша, увидишь, что и у тебя дела пойдут лучше. Помощников у нас много, все учебники с нами. Да и здесь живые люди есть, спросим, посоветуемся. Рисковать, конечно, мы не будем. Если трудно придется, в Геленджик позвоним, оттуда помощь вызовем, – убеждал товарища Борис.

В конце концов, Быков согласился с доводами Алешкина, и утром следующего дня, провожая Домну Васильевну, они ей ничего не сказали.

После ее отъезда новые хозяева, которых Клава (единственная медсестра на участке) и остальной персонал больницы почтительно называли докторами, приступили к работе.

Борис начал амбулаторный прием, а Григорий отправился на утренний обход в больницу. Осмотрев и поговорив с лежащими там больными, он уселся заполнять истории болезни. Это дело ему было достаточно хорошо знакомым. Ведь, проходя занятия по субординатуре в клиниках еще с 3-го курса, всем студентам приходилось заполнять истории болезни. Он подтвердил назначения, данные раньше Домной Васильевной, а Клава их выполнила.

Борису пришлось немного труднее. В амбулатории врач работал один, поэтому не только беседовать с больными и выписывать им лекарства, иногда прибегая к захваченному с собой справочнику, но и выполнять все манипуляции, то есть инъекции и перевязки там приходилось самому.

При первом же уколе, который нужно было делать какой-то старушке, ежедневно получающий инъекции сердечных средств, Борису пришлось попотеть. Вот уж когда он пожалел, что ничего этого им делать во время пребывания в клинике почти не приходилось. Там все это делали медсестры, а студенты-субординаторы только записывали назначения в истории болезней, да и сами-то назначения эти еще проверялись настоящими ординаторами.

А тут нужно было не только решить, какое лекарство ввести (вскоре и это потребовалось), но и суметь самому его ввести.

Хотя инструменты и шприцы Клавой были простерилизованы и лежали в стерилизаторе, надо было суметь одеть на шприц иголку, открыть ампулу, набрать из нее лекарство, обработать руку больной и, наконец, сделать укол.

Причем все это делалось под придирчивым и не очень-то доверчивым взглядом больной.

Эту свою первую самостоятельную инъекцию Борис запомнил на всю жизнь. Игла почему-то никак не хотела одеваться на канюлю шприца, кончик ампулы никак не отламывался, да и ампула, и шприц, и ватный тампон, смоченный спиртом, никак не умещались в руках.

Но зато, какая же была радость, когда после инъекции больная произнесла:

– Спасибо, доктор! У вас легкая рука, совсем не больно было.

Немало труда пришлось затратить и на первую перевязку. Ведь даже в неотложной хирургии, где Алешкину приходилось работать, ему почти не приходилось делать перевязок, это делали медсестры или фельдшера, а тут все нужно было сделать самому. Бинт, как назло, сползал вниз (Борис перевязывал фурункул на ноге мальчика, приведенного матерью), и он потратил на то, чтобы как-то завязать ногу мальчишке, наверно, вдвое больше перевязанного материала, чем это было нужно.

Дальнейший прием пошел лучше.

Борис, слушая жалобы, выстукивал и выслушивал больных, осматривал больные места, ставил диагнозы и выписывал необходимые лекарства. Он призывал на помощь все свои знания, которые получил во время учебы, заглядывал в справочник, лежавший у него на столе, и все-таки далеко не всегда был уверен, что его диагноз правилен, а лечение достаточно обосновано.

Да, наверно, и на самом деле в этот первый день его самостоятельной работы, от волнения и сознания еще недостаточной своей подготовленности, он наделал много ошибок.

Как бы там ни было, этот день закончился. В два часа, приняв около двух десятков самых разнообразных больных, Алешкин с облегчением вышел на двор и увидел, что Быков сидит на лавочке и весело болтает с Клавой.

Он даже разозлился.

«Вот ведь как, тут пыхтишь, пыхтишь, а Гришка себе сидит и зубы скалит… Ну, ничего, посмотрим, как ты завтра прием проведешь!»

После обеда они пошли в село.

Как мы знаем, Архипо-Осиповка располагалась в долине небольшой речки, которую окружала с двух сторон. Село состояло из сотни саманных домишек, окруженных садами, огородами и цветниками. В центре находилось небольшое кирпичное здание – школа, а напротив магазин и чайная, в которой не было чая, но зато всегда имелось вино, как местное, так и привозное. Тут же находилась небольшая базарная площадь с длинными деревянными столами, на которых у нескольких продавцов лежали горки помидоров, огурцов и абрикосов. Борис и Гриша купили килограмм помидор и вернулись домой. Делать было нечего, и, забравшись в свою комнату, они принялись вновь и вновь перелистывать свои учебники.

Тут Борис не выдержал и рассказал о своих затруднениях Григорию. Тот засмеялся:

– Ну, это-то меня не страшит! Пока я в больнице лежал, я часто сестрам помогал и уколы делать, и банки ставить… Так что в этом деле я спец, – горделиво сказал он. – А вот диагноз поставить, да правильно рецепт написать – это мне, действительно, трудно будет… Тут уж я без твоей помощи не обойдусь.

Так и началась практика этих студентов. Впоследствии им пришлось лечить самых разнообразных больных, класть их в свою больничку, лечить имевшиеся у них заболевания и, очевидно, не допускать грубых ошибок, так как больные выздоравливали. Было два или три случая пневмонии, кончившихся благополучно, несколько случаев простудных заболеваний, желудочно-кишечных и даже один очень сильный солнечный ожог.

Последний произошел у одной солидной дамы, жены какого-то московского артиста, приехавшей отдыхать в Архипо-Осиповку вместе с мужем. В первый же день, улегшись на гальку на берегу под палящими лучами солнца, она заснула. Муж в это время где-то в кустиках на берегу речки удил рыбку. Проспала она, наверно, часов пять и, конечно, получила сильнейший ожог.

Когда на другой день после «загорания» она в сопровождении мужа явилась на прием к Борису, она была одета в какой-то легкий халат, да и тот держала руками так, чтобы он не прикасался к телу. После того как она по просьбе Бориса расстегнула халат и предстала перед ним в костюме Евы, он прямо-таки испугался. Вся грудь, живот и большая часть бедер больной были покрыты огромными волдырями, а кожа между ними имела багрово-красный цвет. Она заснула лежа на спине и таким образом сожгла переднюю поверхность тела.

Конечно, пришлось положить ее в больницу и заняться лечением этих ожогов. Тогда это лечение проводилось вскрытием пузырей, удалением поверхностной части кожи и обработкой обожженной поверхности крепким раствором марганца до появления плотных корок. Ведь никаких антибактериальных средств, которые применяются сейчас внутрь или в виде инъекций, для лечения таких больных тогда не было.

Никаких повязок на обожженную поверхность накладывать было нельзя. Борис видел, как в клинике Керопьяна лечили одного рабочего, получившего ожог битумом, решил применить этот же способ и здесь.

Над кроватью устроили каркас из веток ивы, которая росла по берегам речки. На этот каркас натянули плотную марлевую сетку. Сделали это для того, чтобы ни простыни, ни одеяло не касались тела больной. Результат увенчался успехом. Больная, в конце концов, выздоровела, но весь свой отпуск – месяц, провела на больничной койке, а муж вынужден был циркулировать между базаром и больницей, нося больной овощи и фрукты.

Через неделю Борису пришлось сделать и первую операцию.

Один незадачливый отдыхающий во время рыболовства, закидывая удочку, зацепил крючком губу своего пятилетнего сына и, страшно испугавшись, с ревущим мальчишкой на руках, в сопровождении разгневанной супруги, явился в амбулаторию.

Борису пришлось вызвать на помощь Гришу, который взял в свои могучие объятия барахтавшегося и плачущего ребенка. После этого они выпроводили из амбулатории родителей и осмотрели больного. Мальчик, как только родители вышли, плакать перестал.

Разрезать ребенку губу, чтобы вытащить зацепившийся крючок, Алешкину не хотелось. Остался бы большой шрам, и к тому же нужно было обезболить, а это вызвало бы отек губы. Самое простое было бы откусить ушко крючка с кусочком привязанной к нему лески и продернуть крючок, тогда он свободно бы выскочил из ранки, но где взять кусачки?

Борис оставил Гришу с ребенком, а сам пошел на кухню и спросил у тети Дуси, кухарки, нет ли где-нибудь в больнице кусачек, которыми было бы можно перекусить стальную проволоку. Та ответила, что в больнице никаких инструментов нет, но что кусачки, вероятно, есть у ее мужа и что если они очень нужны, она их сейчас же принесет.

Борис прошел мимо встревоженных родителей, которые, очевидно, не оченьто доверяя местным докторам, предлагали взять ребенка и отвезти его в Геленджик. Борис успокоил их, хотя сам-то пока еще был не очень-то уверен в благополучном исходе операции.

Через 10 минут тетя Дуся принесла кусачки. Гриша взял кончик крючка пальцами, приподнял его, а Борис обоими руками стал сжимать кусачки. Мальчик, видно, понял, что ему хотят помочь и не сопротивлялся. Перекусить крючок оказалось непросто, он был из хорошей стали.

Но вот кусачки щелкнули, и часть крючка вместе с кусочком лески упали на пол. Ну а захватить жало крючка пинцетом и продернуть его вперед с тем, чтобы тонкая рукояточка проскользнула через отверстие в губе, было секундным делом.

Запищал мальчик только тогда, когда Борис смазал ранку йодом.

Когда Гриша вынес еще плачущего ребенка родителям, те уже успели основательно поругаться. Быков с высоты своего роста снисходительно поглядел на них и сказал:

– Ну чего вы расстраиваетесь? Доктор Алешкин все хорошо сделал, и ранки у вашего сынишки почти нет. Через неделю заживет. Завтра еще принесете, мы посмотрим.

Не помня себя от радости, мать схватила ребенка и побежала с ним к калитке, а сконфуженный рыболов с удилищем на плече поплелся сзади. Практика молодых медиков с каждым днем увеличивалась потому, что число отдыхающих в Архипо-Осиповке прибывало. В больнице и на амбулаторном приеме количество пациентов росло. Росла вместе с этим и уверенность в своих знаниях и силах у обоих студентов. Ведь очень многое из того, о чем они знали только по книгам или из лекций профессоров, теперь они увидели воочию.

Пословицу «лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать» они теперь оценили в полной мере. И, пожалуй, правильно заметил Григорий Быков, что эта пословица в медицине и подтверждается, и расширяется.

Он корректировал ее так, что самое лучшее – не только услышать, прочитать или увидеть, но и сделать самому.

И это действительно было так.

К концу первого месяца практики и Быков, и Алешкин, предоставленные, по существу, самим себе, волей-неволей освоили целый ряд медицинских манипуляций, о которых в период учебы или слышали, или видели, как их исполняют другие, чаще всего средний медицинский персонал. Внутримышечные или подкожные инъекции теперь они уже считали совершенным пустяком. Вполне свободно делали и внутривенное вливание. Пришлось им неоднократно вскрывать и лечить различные абсцессы. Научились они достаточно грамотно распознавать пневмонии и некоторые заболевания сердца.

По их собственной инициативе, каждый из них принял по нескольку родов. Таким образом к концу их практики они могли смело вписать в свои дневники-отчеты, что многие работы выполнены ими самостоятельно. Вряд ли бы это удалось им сделать в какой-нибудь более крупной больнице. Там многое из того, что они делали здесь, администрация им бы просто не доверила, да и надобности в их работе в таком разрезе не было бы. Там, как правило, имелось достаточно врачей и среднего медперсонала, который и выполнял бы все эти функции, здесь им приходилось делать их самим.

С первого июля у них появилась дополнительная работа. Как выяснилось, она их не очень обременяла, но давала ряд преимуществ.

Как правило, в село Архипо-Осиповку, от которой больница находилась на расстоянии полутора километров, на лето в здание школы приезжал детсад из города Батуми какой-то довольно богатой портовой организации.

Эта организация ремонтировала здание школы, что было выгодно сельсовету, а затем привозила в него 50–60 ребятишек, которые в течение июля-августа великолепно отдыхали.

В климатическом отношении Архипо-Осиповка находилась в очень благоприятных условиях. Окруженная с севера и востока Кавказским хребтом, она была открыта только южным и юго-западным ветрам, идущим с моря. Летом такие ветры бывали редко, поэтому в селе всегда было тихо и очень тепло. Микроклимат этой долины был гораздо мягче, чем в Туапсе или даже в Сочи. В селе не было никаких промышленных предприятий, шоссейная дорога проходила в километрах трех от села. Единственный небольшой дом отдыха имени Цюрупы находился от села в трех-четырех километрах в другой долине. Вдоль протекавшей через село небольшой речки имелась достаточно лугов и лужаек для гулянья, а отроги гор, спускавшиеся к морю, были покрыты многообразной кавказской растительностью.

Одним словом, место для отдыха детей было идеальным.

Батумский детсад использовал Архипо-Осиповскую школу уже не первый год. Заведующая этим садом – старая коммунистка, латышка по национальности, товарищ Варайткис, долгое время жившая в Грузии, хорошо изучила обстановку этого села и поэтому, в целях экономии средств, вместе с детьми вывозила только самый необходимый персонал – трех воспитательниц и повара. Остальных она всегда находила на месте. Нянями, уборщицами и работницами на кухне всегда с охотой нанимались крестьянки из села, а медицинское обслуживание брала на себя местный врач – Домна Васильевна.

Также предполагалось обойтись и в этом году. Но врача на месте не оказалось, и Варайткис уже собиралась телеграфировать в Батуми о командировании к ней врача из поликлиники порта.

Гриша Быков, бывая в магазине для покупки продуктов, никогда не упускал случая промочить горло парой стаканчиков местного вина. Ну а, бывая в «чайной», он, конечно, заимел там и знакомых. От них он узнал о затруднениях у заведующей Батумским детсадом.

Недолго думая, он сразу же направился к ней, представился и сравнительно быстро договорился об условиях работы в детсаду обоих практикантов.

Им обоим выплачивалась то же вознаграждение, которое получала Домна Васильевна, и, кроме того, они оба получили право на бесплатный обед со служащими детсада.

За это они были обязаны ежедневно осматривать всех ребятишек, выявлять заболевших и, естественно, лечить больных. При выявлении какого-нибудь тяжело заболевшего ребенка, его нужно было немедленно эвакуировать пароходом в Батуми.

Кстати сказать, за то время, пока Борис и Гриша обслуживали этот детсад, к их счастью, ни одного тяжелого случая заболевания не было. Ну а с более простыми и легкими они довольно успешно справлялись, тем более что детсад (зная о скудных возможностях Архипо-Осиповской больницы) привез с собой солидный запас медикаментов. В том числе и таких дефицитных по тем временам средств, как красный и белый стрептоцид, акрихин, дизентерийный бактериофаг и многое другое.

Когда Быков рассказал о своем договоре с зав. детсадом Борису, тот пришел в ужас.

Ведь они не врачи, а тем более не детские. Правда, экзамен по детским болезням они сдали. Но ведь одно дело – экзамен и совсем другое, когда в твои руки, под твою ответственность попадает 60 маленьких ребятишек.

Однако, в конце концов, Григорию его удалось уговорить (ведь он сам-то сдал детские болезни с трудом на тройку) и, договариваясь с заведующей, был уверен, что основную тяжесть и руководство медобслуживанием детей возьмет на себя отличник – Борис Алешкин. Конечно, без него он бы на такую авантюру не решился. Но уж больно ему понравился обед, которым его угостили в детсаду, да и перспектива получить на двоих еще один врачебный оклад тоже привлекала.

Вот таким образом практиканты получили практику и по детским болезням. В общем-то, ребятишки были здоровы, условия их содержания, питания и ухода за ними были отличными, и поэтому все обошлось благополучно.

Единственным затруднением для наших «врачей» было то, что они не знали грузинского языка, почти все дети не говорили по-русски и не понимали этого языка. Поэтому все осмотры детей, так же как и прием больных, приходилось делать с одной из воспитательниц, более или менее сносно говорившей по-русски и служившей переводчицей. Две других русский язык знали совсем плохо и от перевода отказывались.

Начиная с 1 июля, Быков и Алешкин по очереди посещали утром с 8 до 9 часов детсад, осматривали детей, давали назначения и лекарства заболевшим, после чего мчались обратно в свою больницу, где продолжали свой рабочий день до обеда.

Обычно такой медосмотр проводил тот из них, кто в этот день выполнял обязанности ординатора в больнице.

К обеду оба они появлялись в детсаду, обедали вместе с заведующей и воспитательницами, а затем тот, кто дежурил по больнице, возвращался в нее, а другой повторно осматривал больных детей, или наблюдал за их купанием в речке.

Иногда по вечерам все работники детсада и кое-кто из медперсонала больницы отправлялись в дом отдыха, чтобы посмотреть кино.

Борис чувствовал себя после болезни еще очень слабым и потому в этих походах участия почти не принимал. Он обычно подменял Быкова и оставался дежурить по больнице.

Тем не менее за два месяца он все-таки успел посмотреть кинокартины «Ленин в Октябре», «Ленин в 1918 году». Это были первые кинокартины, в которых так хорошо был показан Владимир Ильич Ленин и его ближайшие соратники и прежде всего И. В. Сталин. Картины эти всем очень понравились.

Но вот подошел к концу июль месяц. Вернулась Домна Васильевна, обошла свое «хозяйство», познакомилась со всеми его делами, узнала, как работали без нее практиканты, и, не найдя в их действиям грубых ошибок, в их отчетах выставила отметку «отлично».

Затем ее муж выплатил им положенную зарплату. После этого ребята отправились для отдыха в Геленджик по тем путевкам, срок которых начинался с 29 июля.

Борис Алешкин и Григорий Быков за время своей работы сдружились и с коллективом больницы, и с персоналом детсада, поэтому, когда они садились на катер, то на берегу их провожала довольно значительная группа людей, дружески махавшая отъезжающим руками и платками.

Промелькнула еще одна страница жизни Бориса Алешкина. Никогда он больше не встретился ни с одним из тех людей, с которыми так дружески распростился в Архипо-Осиповке. Но воспоминание об этом замечательном местечке побережья Черного моря и об отличных людях, с которыми ему пришлось познакомиться и вместе работать, осталось у него на всю жизнь.

Дорога до Геленджика заняла несколько часов. Высадившись на пристани, Григорий и Борис, расспросив находившихся на маленьком базаре людей, быстро нашли нужный им санаторий. В то время их в Геленджике было совсем мало.

Санаторий, а точнее дом отдыха санаторного типа, оказался не очень большим одноэтажным домом, расположенным на склоне горы и окруженным садом. Он находился недалеко от центра поселка и метрах в двухстах от берега моря. Комнаты в доме отдыха были большими и светлыми. Одну сторону дома окружала веранда, где отдыхающие собирались по вечерам, слушали радио, играли в шахматы, шашки и домино. На этой же веранде «культурник» проводил и свои мероприятия: игры, а иногда и танцы.

В комнате стояло 8 кроватей. Случилось так, что, кроме Быкова и Алешкина, в этом же доме отдыха отдыхали еще два студента из Кубанского мединститута. В основном же дом отдыха заполняли рабочие и служащие краснодарских заводов – «Седина», Кожевенного и Новороссийского цементного.

Всего в доме отдыха находилось 120 человек. Вскоре все перезнакомились и ходили на пляж или в горы большими группами.

Конечно, с современной точки зрения, ни по материальному обеспечению, ни по организации питания, ни по медицинскому обслуживанию этот дом отдыха не отвечал бы даже и минимальным требованиям. Но большинство из находившихся в нем, как и Алешкин, были в таком учреждении впервые, и уже то, что их почти ежедневно осматривал врач, что их довольно сытно кормили, что они могли целыми днями отдыхать: купаться, гулять, смотреть по вечерам кино, участвовать в самодеятельности, сколько угодно читать или играть в какие-нибудь игры, доставляло всем отдыхающим большую, до сих пор не испытанную радость.

Единственной неприятностью для Алешкина да и для Быкова было то, что, несмотря на заработанные ими деньги, они были все-таки самыми бедными из всех отдыхающих.

Ведь в течение последних лет оба они, в основном, были заняты только тем, чтобы хоть как-нибудь прокормиться самим и прокормить свои семьи. Все запасы одежды, имевшиеся у них к началу учебы за эти годы, основательно поизносились, а приобретать новое было не на что.

Катя, провожая Бориса на практику и на курорт, потратила не одну ночь на то, чтобы как-то привести в порядок единственный имевшийся у него костюм. Но он был уже очень стар и после двухмесячной носки штопка во многих местах протерлась. На единственных брюках Бориса, на самом неподходящем месте, уже совершенно явственно обозначались довольно заметные дыры. Теперь штаны Борис одевал только тогда, когда отправлялся куда-либо за пределы дома отдыха. На пляж и в пределах самого дома отдыха Борис ходил только в трусах, ссылаясь на большую жару, то же самое приходилось делать и Григорию.

Иногда при посещении кино или танцплощадки в соседнем санатории Борис ходил туда в брюках, одолженных ему кем-либо из его товарищей по палате.

Хуже было у Быкова. С одеждой у него обстояло дело также, как и у Бориса, но он имел фигуру намного больше, чем у других, живших с ним рядом. Поэтому одеть чье-либо чужое он не мог. Стремясь максимально сохранить свои расползающиеся брюки, однажды Гриша Быков явился на танцплощадку в трусах. До этого в таком виде танцевать еще не решался никто, и появление Быкова вначале ошеломило всех, а затем вызвало протест женской половины присутствующих. Грише пришлось танцплощадку покинуть. Это происшествие вызвало немало веселья среди отдыхающих.

Между тем, и у Алешкина, и у Быкова имелись кое-какие деньги, заработанные на практике. Ведь они получили зарплату врача за 2 месяца работы в больнице и по половине месячного оклада за работу в детсаде. Этих денег вполне хватило бы на то, чтобы купить себе костюмы (хотя бы самые простые). Но, к их чести надо сказать, что ни тот ни другой даже и не подумали о том, чтобы истратить все эти деньги на себя.

Оба они знали, как тяжело сейчас приходится их женам, поэтому, не сговариваясь, решили привезти заработанное домой. Для себя они использовали только то, что осталось при отъезде из полученной вперед стипендии, а ее, откровенно говоря, осталось очень немного.

Время отдыха пролетело быстро.

Вернувшись в Краснодар, Борис застал всех в своей семье здоровыми и веселыми. Все эти месяцы Катя усиленно работала, зарабатывала порядочно, от Нины деньги поступали регулярно, самого Бориса не было, расходы на содержание семьи немного сократились и материальные затруднения уменьшились. Кроме того, и Меланья оказалась достаточно хозяйственной и экономной женщиной. Все это позволило Борису, по совету своей Кати, потратить большую часть из привезенных им денег на приобретение нового полушерстяного костюма, в котором он 1 сентября и отправился в институт.

Вскоре после начала занятий жизнь семьи Алешкиных вошла в обычную колею. Учеба, работа, кое-какие домашние дела, забота о подрастающих ребятишках. Дни летели с такой быстротой, что Борис и Катя не успевали опомниться, как кончался месяц и начинался другой.

Почти незаметно наступили зимние каникулы, начался 1940 год.

Борис стал больше проводить время с дочерями, и, пожалуй, только в этот период времени узнал их поближе.

Он был удивлен их непохожестью. Старшая Аэлита – веселая и общительная девочка. Ей шел 12-й год, и она была уже рассудительной пионеркой. В школе она активно участвовала в общественной жизни. Она не числилась в числе отличниц, но занималась достаточно ровно и с этой стороны никаких огорчений родителям не доставляла. Она очень заботливо и ласково относилась к своим младшим сестренкам, те в свою очередь отвечали ей тем же.

Нина, средняя дочка, которой уже исполнилось 5 лет, в противоположность Эле была строптивой и довольно капризной девочкой. Мы помним, что в младенчестве она много болела и прямо-таки чудом да большим умением лечившего ее старого доктора Ашуркова осталась жива. Эта болезнь наложила на нее свой отпечаток. До трех лет она очень плохо спала и могла плакать по любому поводу. В 5 лет своим упрямством и капризами она часто выводила из себя отца и даже мать. Единственная, кто с ней умел довольно быстро справляться, была Эла. Ее она слушалась беспрекословно. И если у Элы находилось время на то, чтобы поиграть с Ниной, то последняя была очень счастлива.

Правда, и Нина, несмотря на свою замкнутость, тихость и те недостатки, о которых мы уже говорили, была, в общем-то, ласковой девочкой.

* * *

Полной противоположностью обеим была младшая – Майя. Ей шел 3-й год. Рано отданная в ясли, привыкшая там к постоянному общению и ссорам со своими сверстниками, так же бурно вела она себя и дома. Характером она вышла в того из своих предков, который отличался буйным и своенравным поведением. Майя в приступе гнева могла наброситься с кулачками не только на Нину, но и на старшую сестру. Но такие бурные ссоры у девочек бывали редко. Старшие при вспышках гнева младшей всегда уступали ей.

Все эти особенности у своих детей Борис Алешкин, пожалуй, рассмотрел только в январе 1940 года, когда он все каникулы провел с ними.

К концу зимних каникул к Алешкиным совершенно неожиданно приехала сестра Бориса Нина.

Она приехала не одна, а с мужем Сергеем. Как выяснилось, Нина еще в начале 1939 года вернулась из Комсомольска-на-Амуре в Кострому, где поступила на работу в туберкулезную больницу. Почти сразу же после возвращения с Дальнего Востока она вышла замуж за Сергея, работавшего в одном из гаражей города шофером.

В Краснодар она приехала для того, чтобы родить в акушерской клинике своего родного института и чтобы в первые дни по уходу за ребенком ей помогла Катя, хотя и молодая, но уже опытная мать. Она как-никак в свои 32 года уже воспитала трех детей.

Нина приехала буквально за несколько дней до родов и через 4 дня была помещена в акушерскую клинику.

В положенное время она родила крепкого мальчика, была своевременно выписана и, прогостив у Алешкиных около двух недель, эта новая семья: Сергей, Нина и их двухнедельный сын Вася, выехали в Кострому.

Борис и Катя вновь впряглись в свои повседневные заботы, а их прибавилось. Образовав свою семью, Нина уже не смогла помогать семье Бориса, как раньше, и если и посылала иногда деньги, то могла делать это нерегулярно и в меньших размерах.

Естественно, поэтому, что наряду с занятиями в институте, которых на 5-м курсе стало меньше, Борис снова начал работать в отделении неотложной хирургии при клинике профессора Керопьяна. Теперь он уже с успехом заменял врача, ему помогли опыт, полученный во время его предыдущей работы, а также и опыт, полученный на практике в Архипо-Осиповке. Конечно, на качестве его работы отражался и все более и более возраставший объем его теоретических знаний.

Теперь Борис не только обрабатывал поверхностные кожные ранения и зашивал их при необходимости, но оказывал и более серьезную помощь. Накладывал гипс при переломах, вправлял вывихи и даже несколько раз самостоятельно оперировал острые аппендициты и ущемившиеся грыжи. Правда, в этих случаях для наблюдения за своей работой он всегда вызывал из клиники дежурного ассистента. Само собой разумеется, что Борис Алешкин совершенно самостоятельно проводил и все необходимые операции по вскрытию всякого рода гнойников и абсцессов, в том числе и маститов.

Конечно, в распоряжении Алешкина имелся и соответствующий высококвалифицированный средний медперсонал: фельдшера и медсестры. И только опираясь на их опытность и знания, Борис решался на производство тех или иных достаточно серьезных оперативных вмешательств.

Вся эта работа происходила в свободное от занятий в институте время. И фактически какой-либо существенной материальной помощи от нее ждать не приходилось.

По-прежнему основная нагрузка по содержанию семьи лежала на плечах Кати. Для того чтобы заработать как можно больше, она работала не только по вечерам, но и в выходные дни. А Борису приходилось тогда выполнять больший объем домашней работы.

Приближалась весна, с нею экзаменационные сессии, а за ними и госэкзамены. Но до этого, еще в начале марта, в институте произошли, как это бывает и сейчас, распределения по местам.

В институт поступила разнарядка от наркомата здравоохранения РСФСР, а кроме того, явились и вербовщики: представители отделов кадров НКВД, НКО, Морфлота и Крайнего Севера. После проведения общего собрания курса желающим студентам предоставлялась возможность побеседовать с этими вербовщиками и избрать себе то или иное поприще.

Из группы, в которой учился Алешкин, только Сергеев договорился с представителем НКВД. (Кстати сказать, он после окончания института и до 1954 года так и прослужил в должности начальника санчасти одного из лагподразделений в каком-то отдаленном лагере НКВД).

Почти все другие студенты этой группы были людьми семейными, сравнительно уже немолодыми и стремились попасть на работу в те места, где жили и работали до начала учебы.

Бориса Алешкина профессор Керопьян приглашал остаться в ординатуре своей клиники, и тот уже собирался принять это предложение.

Но почти одновременно с этим в жизни Бориса произошло еще одно, совсем неожиданное событие: его вызвали в суд в качестве ответчика.

Хозяин дома, в котором жила семья Алешкиных, еще в 1938 году женился второй раз. Его вторая жена, бывшая моложе его лет на 15, настояла на том, чтобы он продал большую часть своего дома, т. е. две сдававшиеся внаем квартиры. Тот это сделал, найдя в начале 1940 г. в качестве покупателей каких-то северян, пожелавших обосноваться в Краснодаре.

Эти новые хозяева, купив дом «с начинкой», как тогда говорили, первым делом стали стремиться избавиться от нее. Ведь они покупали дом из-за жилплощади и жильцы им были не нужны.

Ни жившие в квартире, находившейся в глубине двора Нечитайло, ни семья Алешкиных, занимавшая так называемую переднюю квартиру, выходившую окнами на улицу, освободить занимаемую площадь не захотели, да и не могли. Во-первых, потому, что на данном этапе она их устраивала, а во-вторых, потому, что в это время в Краснодаре был уже такой жилищный кризис, что найти квартиру многосемейному было просто невозможно.

Новые домовладельцы подали на квартирантов в суд, вот и пришлось Нечитайло и Алешкину предстать в качестве ответчиков перед Народным судом 3-го участка г. Краснодара по иску о выселении их из занимаемых ими квартир.

Суд удовлетворил иск домовладельцев и обязал Нечитайло освободить квартиру в течение месяца, а Алешкина, как студента, немедленно по окончании института, то есть не позднее июля 1940 года.

Нечитайло, как старый кадровый рабочий, вскоре получил комнату от того завода, на котором работал. И со всей семьей (семь человек) стал жить в ней. А Алешкин по настоянию хозяев переехал в его квартиру, предоставив свою самую лучшую и большую из имевшихся в доме, новым домовладельцам.

Этот суд совпал с периодом распределения будущих врачей, и потому Борис, зная, что институт не сможет ему предоставить жилья, а самому найти подходящую квартиру не удастся, от предложения профессора Керопьяна вынужден был отказаться.

Как студент-отличник он одним из первых был приглашен в комиссию по распределению. Ему предложили несколько мест в станицах Краснодарского края, Ростовской области, Северной Осетии и Кабардино-Балкарской АССР.

Посоветовавшись с Катей и друзьями, Борис остановил свой выбор на КБ АССР, как наилучшей в климатическом отношении. После перенесенного в 1939 году плеврита он чувствовал себя все еще не совсем окрепшим. Да, надо сказать, что и Катя после нескольких лет такой напряженной, изнуряющей работы, нуждалась в каком-то отдыхе, а. если бы Борис оставался ординатором, то его зарплата была бы так мала, что для более или менее нормального содержания семьи ей все равно пришлось бы много работать.

Вот и решил Алешкин ехать в КБ АССР, заведовать врачебным участком, а уж чистой хирургией заняться как-нибудь потом.

Весенняя экзаменационная сессия началась с первых чисел апреля. Борис теперь был занят серьезной подготовкой к экзаменам и только иногда мог дежурить в отделении неотложной хирургии.

Глава двенадцатая

Однажды, во время его дежурства, около 5 часов вечера привезли девочку лет 12, сбитую автомашиной. У нее имелось несколько тяжелых ранений мягких тканей живота и бедер и, кроме того, был открытый перелом правой голени.

Борис был поглощен работой. Надо было вправить перелом, очистить рану, загипсовать ногу, обработать и зашить раны мягких тканей. Девочка была слаба, она потеряла много крови. Необходимо было сделать переливание. К счастью, нужная кровь в клинике нашлась, и посланная за ней медсестра ее принесла. Пока Борис устанавливал систему для переливания крови, искал вену и вводил больной иглу, он заметил, что сестра, перешепнувшись о чем-то с помогавшим ему фельдшером, как-то странно на него поглядывает.

Он подумал, что он сделал что-нибудь не так, но, проверив и убедившись, что все правильно и кровь пошла нормально, а бледненькое личико девочки начало покрываться румянцем, он успокоился.

В это время в операционную зашел дежурный ассистент, он осмотрел все сделанное Алешкииным, одобрил его действия и также, как-то странно посмотрев на него, сказал:

– Слушайте, Алешкин, пройдите в клинику, там вас жена ждет… А о больной не беспокойтесь, мы докончим все без вас и отправим ее в палату. Завтра ее посмотрите.

У профессора Керопьяна было заведено правило, что больных, оперированных в «неотложке», несколько дней одновременно с ассистентами и ординаторами клиники наблюдали и оперировавшие их врачи.

Борис, переодев халат, вышел на двор, пересек его и направился в хирургическую клинику. Он предполагал, что Катя пришла, чтобы посоветоваться с Керопьяном насчет своего здоровья. Уже около месяца ее беспокоили боли в животе. Борис полагал, что это результат каких-то простудных детских заболеваний, так как никаких данных за острый аппендицит не находил, но считал нужным показать ее К. С Керопьяну, тот любезно согласился ее осмотреть.

Когда он вошел в коридор, Кати там не было. Поискав ее глазами, он прошел через застекленную дверь в коридор, по бокам которого располагались палаты, а у столика сидела дежурная сестра, чтобы спросить ее, когда приходила его жена.

Та, увидев его, сама подошла к нему. Весь персонал клиники знал Бориса, и потому и эта сестра, подойдя к нему, сразу сказала:

– Подождите, Борис Яковлевич, она вот здесь – и указала на дверь палаты № 7.

– Как здесь? Почему? – вырвалось у Бориса. Сестра усмехнулась:

– Да ни почему, а с чем, спросили бы вы, она здесь лежит… Ее только что прооперировали… Сам Кирилл Степанович оперировал, у нее самый обыкновенный аппендицит. Да вы не волнуйтесь, у нее все хорошо. Да сейчас сами с профессором поговорите. Он как раз там. Когда она приехала, то хотели за вами послать, а тут профессор оказался. Он как раз к вам собирался, ему сказали, что у вас тяжелый случай. Он знал, что ваша жена должна прийти, увидев ее, захотел осмотреть ее сам. А осмотрев, приказал немедленно отвести в операционную. Сам пошел мыться и сказал, чтобы вам пока ничего не говорили. Ну а как окончил, и когда ее в палату уже отвезли, он послал к вам Михаила Петровича, чтобы тот вас подменил.

Борис, уже почти не слушая сестру, быстро подошел к двери палаты и когда открыл ее, то почти нос к носу столкнулся с профессором Керопьяном, тот, не дав ему открыть рта, спросил:

– Ну, как там у вас? Все сделали? Кровь перелили?

– Да, да, – торопливо ответил Борис, – а здесь что?

– Острый катаральный аппендицит. Вырезал собственноручно. Кажется, все в порядке, пройдите к ней, а то она волнуется, но только, чур, долго не задерживаться, а я пойду, посмотрю вашу пациентку… Вот и проверим работу друг друга, – насмешливо закончил Керопьян.

Пропустив профессора, Борис вошёл в палату и сразу же среди шести коек увидел ту, на которой лежала его Катеринка. Она была бледнее, чем обычно, но все же, лежа на спине, бодро улыбалась ему.

Борис подошел к ней, нагнулся, поцеловал ее и сел на стул рядом с кроватью. Остальные больные женщины немного удивленно поглядели на доктора, целующего больную, с которой только что долго беседовал сам профессор.

– Борька, ты тут не сиди долго, иди скорей домой, там Меланья ведь уходить должна, Майю-то она принесла, наверно, а за Ниной не сходила. Эла ведь во второй смене, так что Нину привести некому, она там, в детсаду, наверно, уже изревелась вся… Иди скорей за ней.

– Да как же так, почему сразу ты попала на операцию? Ты же хотела только показаться, ведь ты же знаешь, что тебе сейчас оперироваться было нельзя, как же это профессор-то не досмотрел?

– Ладно, ладно, потом расскажу, сейчас не до того, Кирилл Степанович очень хороший… Ко мне завтра придешь, принесешь чего-нибудь кисленького, иди, иди – снова повторила она и сморщилась.

– Заморозка начинает отходить, больно становится.

Борис беспомощно оглянулся, но в это время в палату вошла сестра и оказала:

– Борис Яковлевич, пора! Кирилл Степанович сказал, чтоб вы уходили. Вашей жене покой нужен, я ей сейчас буду температуру мерить.

Борис поцеловал Катю и вышел из палаты.

Сняв халат и запрятав его в свой старый потертый портфель, он направился к детсаду, где и нашел действительно зареванную Нину и рассерженную воспитательницу, которой из-за нее пришлось задержаться на работе.

Дома, отпустив Меланью, Борис занялся хозяйством. Накормил ребят, в том числе и вернувшуюся из школы Элу, и, поручив ей укладывать малышей спать, сел заниматься.

На следующий день предстояло сдавать экзамен по глазным болезням.

Хотя Алешкин прозанимался часов до 2 ночи и успел добросовестно прочитать все имевшиеся у него конспекты, мало что из прочитанного укладывалось у него в голове.

Все его мысли были заняты Катей.

Как она там? Ведь ей сейчас, наверно, очень плохо? И почему Керопьян решил вдруг сразу оперировать. А что я ей завтра понесу? Надо будет лимон купить, а еще что? Печенье, может быть, сыру? – Так думал Борис и мысленно представил себе свою Катеринку.

Ведь вот ей уже скоро 33 года, троих детей родила, а выглядит как 19-летняя девушка, такая же стройная, такая же подвижная, как и в юности и удивительно трудолюбивая. Как она сейчас много работает и все ведь из-за меня. Да, послала мне судьба замечательного спутника жизни. А я ее так мало ценил, – думал он со стыдом.

«А ведь я ее так и не расспросил, почему ее так экстренно оперировали, завтра попробую…»

Экзамен по глазным болезням принимал любимый всеми студентами профессор Очаповский. Экзаменовал он обычно сам, ассистенты на его экзамене только присутствовали. Все вопросы, кроме обозначенных в билетах, задавал только он. Очень часто, когда студент только плавал по поверхности вопроса, и любой другой профессор давно бы уже отправил его повторять материал, чтобы затем произвести переэкзаменовку, Очаповский, добродушно щуря свои близорукие глаза и ласково улыбаясь, продолжал задавать все новые и новые вопросы и, наконец, убедившись, что и этот студент все-таки хоть что-то усвоил из его дисциплины, говорил, обращаясь к ассистентам:

– Ну, вот видите, он (или она) что-то еще знает, поставим ему (или ей) «удочку» и попросим никогда не лечить глазные болезни.

Идя на этот экзамен, кажется, в первый раз за все время учебы в институте, Борис Алешкин не чувствовал себя достаточно уверенно.

Хоть бы на «удочку» сдать! – думал он, входя в кабинет Очаповского. Но, вероятно, помогла некоторая опытность в сдаче экзаменов за 5 лет учебы, да и то, что в течение года Борис регулярно конспектировал лекции и прорабатывал проходимый материал по книге.

Он без особого труда довольно подробно ответил на вопросы билета и также четко рассказал о методе профессора, академика Филатова по лечению катаракты, о котором в свое время рассказывал на лекции Очаповский, бывший другом и последователем Филатова. В учебнике об этом методе ничего не говорилось, и тут уж Бориса выручила его память. Очаповский, даже не дослушав его ответа на этот дополнительный вопрос, обернулся к своим ассистентам:

– Ну, тут мы можем быть спокойны. – И поставил Борису в зачетке «отлично». Сдав экзамен, Алешкин забежал в магазин, купил лимон, печенье, конфет, сыру, масла и со всем этим помчался в больницу.

Зайдя в палату № 7, где лежала Катя, он был встречен всеми больными уже как старый знакомый. Катя отличалась большой общительностью и каким-то особым умением завоевывать авторитет и уважение окружающих. В палате в послеоперационный период, когда все больные обычно стонали, часто вызывали сестру и вообще вели себя беспокойно, она сумела сдержать себя, а утром уже со всеми подружилась.

Кстати сказать, почти через 10 лет Борису самому пришлось перенести подобную операцию, и он тогда понял, как трудна была прошедшая ночь у Кати. Она же, как ему говорили ее соседи, перенесла ее бодро и стойко. Поэтому уважение к ней так возросло.

Все в палате уже знали, что эта, такая молодая и худенькая женщина – мать троих детей и уже 12 лет замужем. Знали они и то, что ее муж – студент последнего курса мединститута, и иногда в неотложной хирургии подменяет врача. От дежурной сестры они узнали, что Борис Алешкин в тот момент, когда оперировали его жену, в неотложке оперировал пострадавшую девочку. Знала об этом и Катя. Поэтому после приветствия ее первым вопросом было:

– Ну, как там девчушка-то? Ты у нее был? Видел ее?

Борис даже растерялся, он, откровенно говоря, был так поглощен Катей, заботами о домашних делах и только что сданном экзамене, что как-то совсем забыл о своей маленькой пациентке. Поэтому он немного смутился и ответил:

– Я еще у нее не был, прямо с экзамена к тебе. Как ты-то? Катя улыбнулась:

– Я отлично. Видишь, даже смеюсь. Конечно, болит немного, ну да терпеть можно.

Но все женщины наперебой заговорили:

– О, она у вас молодец, мы ведь все тоже оперированные, знаем, как в первую ночь после операции бывает, а она хоть бы разочек застонала.

Катя замахала на них руками, что, видимо, причинило ей боль и, немного сморщившись, запротестовала:

– Да будет вам! Трусиха я ужасная… Так боялась операции, а она оказалась совсем нестрашной. Вот сейчас немного болит. И, самое главное, Борька, велят не шевелиться. Вот ведь какое несчастье-то, операция-то моя совпала, – она, немного покраснев, почти шепотом добавила, – ну, ты знаешь, с чем… Тогда Кирилл Степанович на это внимание не обратил, а вот сегодня Михаил Петрович посмотрел и велел лежать на спине и не двигаться, а это самое трудное.

Тем временем, слушая жену, Борис вытаскивал из своего портфеля принесенные покупки и складывал их на тумбочку. Катя, увидев все, что он принес, возмутилась.

– Да ты с ума сошел! Куда это мне столько, мне и вообще-то есть почти не дают… Ты, что, не знаешь что ли? Бери сейчас же обратно большую часть – детям скормишь. Да зайди к своей пациентке и ей что-нибудь оставь.

Она настояла на том, чтобы Борис большую часть продуктов убрал обратно в свой портфель, а когда он это сделал, спросила:

– Да, а как твой экзамен-то? Не выгнал тебя Очаповский?

– Да что ты… Он же никого не выгоняет, а я получил «отлично».

– Молодец! – гордо сказала Катя, – ступай домой, занимайся хозяйством, детьми, да готовься к следующему экзамену… А ко мне каждый день не бегай!

– Ладно, ладно, ты поправляйся быстрей. А как же я не зайду, если все равно теперь каждый день в этой больнице буду, то на дежурстве, то на консультации. Ведь следующий-то экзамен гинекология, а клиника профессора Вачнадзе в этой же больнице.

Поцеловав Катю и простившись с остальными больными, он вышел в коридор. Спросив у дежурной сестры, куда положили оперированную вчера в неотложке девочку, он зашел к ней.

У постели больной сидела пожилая женщина с горестным лицом и заплаканными глазами. Сама девочка довольно бодро глядела своими черными глазками и, видимо, узнав подходившего Бориса, вдруг воскликнула:

– А вот и мой доктор пришел! Здравствуйте.

Алешкин направился к ее кровати, но тут заметил, что около стола стоят Кирилл Степанович Керопьян и Михаил Петрович, он повернулся к ним. Поздоровавшись, немного встревоженно спросил:

– Ну как, Кирилл Степанович?

– Что как? С женой, что ли?

– С девочкой, да и с женой, конечно, тоже.

– С девочкой хорошо, все правильно сделал, на «отлично». Думаю, недели через две выпишем, а через месяц-полтора и гипс снимем… А с женой не совсем ладно. Когда я ее посмотрел, то решил, что операция требуется срочная, а уже потом выяснилось, что оперировал-то я ее в неподходящий момент. Ну, да организм-то у нее здоровый, будем надеяться, что со всем справится. Вы к ней что ли?

– Нет, я у нее уже был.

– А, теперь пациентку навестить пришли, что же, это правильно, своих больных никогда забывать нельзя.

Через неделю Катя была уже дома, а Борис свалил еще один экзамен. Теперь осталось сдать еще два, а за ними небольшой перерыв и, самое главное, государственные экзамены.

Уже через два дня после пребывания дома, Катя начала рваться на работу. Ведь все это время, пока она болела, она могла получить деньги по больничному листу не из расчета своего среднего заработка, а из размеров основного оклада, который был меньше в несколько раз.

Мы знаем, как тяжело было финансовое положение этой, уже довольно-таки многочисленной семьи Алешкиных, а деньги нужны были постоянно, и малейшее сокращение Катиного заработка очень тяжело отражалось на материальном положении семьи. Несмотря на уговоры Бориса, Катя решила с понедельника, т. е. всего через неделю после выписки из больницы приступить к работе, хотя ее больничный лист еще и не был закрыт. Да и дома-то, только что вернувшись из больницы и увидев кучу грязного детского белья, Катя не могла удержаться от того, чтобы немедленно не провести очередную стирку.

Борис в субботу отправился досрочно сдавать предпоследний экзамен, а Катя, проводив Элочку в школу, Нину в детсад и отнеся Майю в ясли, решила заняться глажением.

Пожалуй, следует напомнить, что стирка в то время проводилась с применением такой «машины», как стиральная доска и хозяйственное мыло. Это требовало значительных физических усилий. Катя во время стирки и на следующий день чувствовала какие-то неясные боли в низу живота… Конечно, она никому об этом не говорила и сама старалась не обращать на них внимания.

Глажение производилось тяжелым утюгом, нагреваемым углями. Для того чтобы угли как следует разгорелись, нужно было этим утюгом как следует помахать. Эта Катя и сделала. Как раз в это время она внезапно почувствовала такую сильную боль в животе, что должна была поставить утюг, а сама, скорчившись, присела прямо на пол.

Боль длилась несколько минут, затем прошла. Катя решила, что это пустяки, и что все уже прошло. Она поднялась, положила перед собой гладильную доску, поставила на нее разогревшийся утюг, расстелила на доске какое-то белье и только что собралась приняться за глажение, как вдруг дверь отворилась, и она увидела на пороге своего брата Андрея, а за ним и Митю Сердеева.

Появление этих людей было так неожиданно и так обрадовало Катю, давно уже не видевшую брата, а также и Митю, о котором думала, что он в заключении, что она даже растерялась и несколько мгновений изумленно смотрела на вошедших, не зная, что сказать. Гости тоже как будто немного смутились, однако первым опомнился Андрей, он шагнул вперед и, подойдя к сестре, своим обычным, чуть глуховатым негромким голосом произнес:

– Ну, здравствуй что ли! – и обнял Катю. Затем она также обнялась с Митей Сердеевым, но все это делала, как во сне, потому что в животе у нее вновь возникла совершенно необъяснимая, но такая сильная боль, что она едва держалась на ногах. В ее сознании мелькала мысль, что надо бросить гладить и что-то приготовить, чтобы угостить приехавших гостей. Но все это было как бы в каком-то тумане.

Неожиданно она побледнела, слегка вскрикнула и, как подкошенная, упала на пол. Новый приступ боли заставил ее потерять сознание.

Андрей воскликнул:

– Катерина, да ты совсем больна, как же тебя одну оставили? Где Борис-то? Ах ты, боже мой, что же делать-то? – с этими словами он подхватил сестру на руки и положил на кровать.

Катя пришла в себя.

– Ну что, тебе лучше? Что с тобой? Чем помочь-то? Говори? – продолжал расспрашивать Андрей.

Катя слегка застонала и сумела проговорить:

– Я после операции… Что-то с животом… – и после нового приступа боли вновь потеряла сознание.

Андрей понял, что нужна немедленная медицинская помощь. Он обернулся к Сердееву.

– Беги, Митя, позвони по телефону, вызови врача. Выясни, где тут поблизости телефон есть. Расскажи, что больной очень плохо и что ей нужно в больницу срочно, а я с ней побуду.

Узнав от соседей, что телефон есть в булочной и что врача нужно вызывать из 1-й городской больницы, откуда выезжают, чтобы оказать скорую помощь на дому, Сердеев побежал к булочной.

Машина пришла через полчаса. За это время Катя несколько раз приходила в себя и отрывочными фразами, довольно бессвязно сумела рассказать о только что перенесенной операции аппендицита и о том, что у нее совершенно неожиданно появились вот эти сильные боли, которые доводили ее до потери сознания.

Встреченный Митей врач осмотрел Катю, обнаружив у нее кроме резкого напряжения брюшной стенки повышенную температуру, поставил грозный диагноз – перитонит. По его заключению, больная должна была быть немедленно госпитализирована.

Вы помните, что это происходило в начале апреля, то есть в самый разгар весны. В это время на Кубани и в Краснодаре, особенно на его окраинных немощеных улицах бывала такая непролазная грязь, что передвигаться можно было только по узеньким, кое-как замощенным тротуарам, а даже перейти улицу можно было только погрузившись в вязкую черную грязь почти по колено. Автомашина «Скорой помощи» смогла добраться только до Садовой улицы, т. е. почти за полтора квартала от того дома, где жили Алешкины.

Катя, хотя и почувствовала себя немного лучше после укола, сделанного врачом, идти к машине сама не могла. Гостям, появившимся у Алешкиных после многих лет разлуки, пришлось тащить на носилках свою больную родственницу. Катя успела попросить их остаться дома хозяйничать самим и дождаться Меланью или Бориса.

Они ее успокоили. Машина ушла, а гости, вернувшись в пустую квартиру, принялись за хозяйство. Прежде всего, они убрали раскиданное во время всей этой истории белье, вынесли на улицу утюг, растопили плиту и поставили кипятиться чайник. Оба они прекрасно знали, каково материальное положение семьи Алешкиных, поэтому еще по дороге к ним накупили разных продуктов: колбасы, консервов, масла, хлеба, булок, пряников, конфет для ребят и две бутылки водки.

Пока они приводили квартиру в порядок, пока кипятился чайник, время подошло к часу дня. Обычно в это время возвращалась из школы 11-летняя Эла.

Когда она вошла в квартиру и увидела двух мужчин, она очень испугалась и даже собралась бежать к соседям, чтобы звать их на помощь. Но через некоторое время она вспомнила по имевшимся у них фотографиям дядю Андрея и дядю Митю и немного успокоилась.

Узнав, что мама опять попала в больницу, Эла расплакалась и замолчала лишь после того, когда оба дяди усадили ее за стол и стали поить чаем с пряниками и конфетами.

Около 2 часов дня пришла Меланья. Она в это время, пока Катя была в больнице, всегда приходила, чтобы приготовить обед и принести из яслей Майю. Увидев двух незнакомых мужчин, она, как и Эла, вначале испугалась, а затем, выяснив, что это ближайшие родственники хозяев, успокоилась и была огорчена только тем, что Екатерина Петровна опять была вынуждена лечь в больницу.

Несмотря на только что пережитый страх и волнение за Катю и то беспокойство, которое их не покидало, когда они узнали, что ее необходимо немедленно положить в больницу, оба мужчины невольно рассмеялись, услышав, как величают их Катьку, эту девчонку – Екатериной Петровной. В их сознании как-то еще не укладывалось, что Катерина уже совсем взрослый и солидный человек.

Между тем, Меланья успела слазить в холодильник, т. е. вытащить из колодца привязанные на веревке кастрюли с борщом, сваренным Катей накануне и тушеным мясом с фасолью. Решив, что имеющегося хватит, чтобы накормить гостей и ребят, она отправилась за Майей.

Борис, сдав предпоследний экзамен по психиатрии на «отлично», в самом радужном настроении возвращался домой. Путь из клиники психзаболеваний проходил мимо детсада, где находилась Нина. И Борис решил забрать ее домой пораньше, чтобы не ходить за ней после.

С трудом перетащив ее через улицу на ту сторону Базовской, где был их дом, они, весело разговаривая, приближались к нему.

Борис не предполагал, что он так быстро управится с экзаменом. Он думал быть дома не ранее 5–6 часов вечера. О чем и предупредил Катю. Сейчас было около трех, он знал, что Катя обрадуется его раннему приходу, радовался и он. Ну а Нина была довольна уже тем, что ее взяли из детсада на целых 3 часа раньше. Так они и шли в самом веселом настроении.

Дома их ждала и неожиданная радостная встреча и известие о новом несчастье. Увидев около своего крыльца сидящих и курящих Андрея и Митю, Борис очень обрадовался. Нинка, как всегда при встрече с незнакомыми, а оба этих дяди были для нее совсем незнакомыми людьми, спряталась за папу, уцепившись за его штаны. Борис, обнимаясь с обоими родственниками, звал их в дом и радостно и возбужденно докладывал о том, что еще один трудный экзамен одолел и что теперь остался только один, а там-уже он настоящим врачом будет. Госэкзамены – это уже невысокий порог, его-то он преодолеет. Затем он удивился:

– А где же Катя? Почему она меня не встречает? Она же сдачу моих экзаменов, как свою воспринимает! Да и на самом-то деле, что бы я без нее с этой вот колготней сделал? – Он показал на Элу и Нину, которые, уже взявшись за руки, стояли в дверях квартиры.

– Ведь если б не она, так не то чтобы экзамены, а вообще я учиться не смог.

Катенька, где ты там? Почему мужа не встречаешь?

Но тут Эла не выдержала, слезы побежали у нее из глаз и она, всхлипывая, проговорила:

– А маму опять увезли в больницу.

– Как опять, почему? – растерянно спросил Борис.

Андрей и Митя усадили его на лавку и как могли рассказали ему о тех событиях, свидетелями и участниками которых они были.

– Какой диагноз поставил врач? Как вы сказали, повторите? – с нетерпением спросил Борис.

– Кажется, перитонит – ответил Андрей.

– Перитонит?! – воскликнул Борис.

Он-то хорошо понимал, какое страшное заболевание определил врач у его жены. Еще и теперь, почти через полвека, перитонит вызывает серьезные опасения у всех лечащих врачей. А в то время такой диагноз был равносилен смертному приговору. Если с операцией хоть немного запаздывали, т. е. проходило более шести часов, этот приговор судьбой приводился в исполнение.

Легко понять поэтому, какой тревогой наполнилось сознание Бориса и как сжималось его сердце, когда он, не дослушав до конца рассказа Андрея и Мити, уже мчался в 1-ю городскую больницу, куда, как ему сказали, отвезли Катю.

Через полчаса уже в халате он сидел в приемном покое, и, узнав от дежурного о том, что Екатерина Алешкина поступила в больницу с предполагаемым диагнозом – перитонит, что ее уже осмотрел профессор Керопьян и диагноз этот не подтвердил. А дежурный врач выявил сильное маточное кровотечение и, предполагая, что у больной или внематочная беременность, или искусственный аборт, пригласил для консультации профессора Вачнадзе, заведующего кафедрой гинекологии. Тот тоже осмотрел больную и положил ее в свое отделение.

Через несколько минут после этого Борис уже был в палате, где лежала его Катя.

Боли, которые причиняли ей такие невероятные страдания, прошли.

Она чувствовала себя опять чуть ли не совсем здоровой. Увидев входящего Бориса, она попыталась присесть на кровати, но находившаяся в палате сестра строго на нее прикрикнула.

– Больная, вы забыли, что сказал профессор Вачнадзе? Две недели лежать на спине, не вставая. Или вам опять хочется под нож попасть, теперь уже к другому профессору? Лежите спокойно!

Тем временем Борис подошел к кровати, на которой лежала жена, и тоже потребовал, чтобы она не шевелилась.

Сестра, думая, что Алешкин кто-нибудь из дежуривших студентов-кураторов, еще раз подтвердила распоряжение Вачнадзе.

– Вот, слышите, и молодой доктор тоже говорит… Лежите спокойно. С этими словами она вышла из палаты.

Катя набросилась на Бориса с вопросами.

– Ты Андрея и Митю видел? Разговаривал с ними? Зачем они приехали? Просто в гости? Ты их покормил? Там на сегодня еда есть… А на завтра скажи Меланье, пусть купит и приготовит. Деньги там, в комоде, еще есть немного. Ну а если потом мало будет, сходишь в «Круглик» и по моему больничному листу получишь… Вот от Нины что-то давно нет. Ну, да ей ведь теперь не до нас, у нее своя семья образовалась. Да, а как с экзаменом-то?

– Отлично.

– Ну, я так и думала. Ты ведь у меня молодец. Да и я тоже почти совсем здорова. Я думаю, что дней через пять дома буду. И чего это сестра придумала – две недели лежать… Да разве я пролежу? Я от одного лежания заболею!

В перерыве между Катиными фразами Борис сумел кое-как объяснить ей, что с родственниками он поговорить еще не успел. Узнав о ее болезни, немедленно отправился в больницу. Завтра он ее навестит, принесет ей продуктов, а в понедельник поговорит с Вачнадзе и все как следует узнает.

– А пока, – сказал Борис, – надо строго выполнять то, что он приказал. Вачнадзе зря не скажет.

Поцеловав свою Катюшу, Борис вышел из палаты. Домой он возвращался уставший и голодный, но уже значительно более успокоенный.

Пока он сидел у Кати, он успел прочитать на температурном листке, повешенном на ее кровати, диагноз заболевания, который ей был поставлен уже в гинекологической клинике самим профессором Вачнадзе.

«Острый двухсторонний аднексит». Это означало – острое воспаление яичников. Заболевание это было тоже достаточно серьезным и требовало длительного лечения, а иногда и вмешательства хирургов-гинекологов. Но оно непосредственно жизни больной не угрожало. Самое главное, что могло сказаться впоследствии – это привести к бездетности. Очевидно, оно явилось следствием того, что апендэктомия делалась в неподходящий период, как деликатно выразился Керопьян, т. е., попросту, во время менструации, что тогда считалось серьезным противопоказанием.

Между прочим, как впоследствии узнал Алешкин, у профессора Керопьяна и профессора Вачнадзе по поводу этого случая были довольно серьезные разногласия.

Домой Борис вернулся часов в 8 вечера. Уже темнело, Меланья успела принести Майю, накормить детей и гостей, и маленьких даже уложить спать. Когда Борис входил в кухню, она уже укутывалась в свой большой шерстяной платок, с которым, кажется, не расставалась ни зимой, ни летом и собиралась уходить домой. Борис достал деньги из комода, дал ей и, так как на следующий день было воскресенье, и он был весь день дома, то попросил ее только сходить в магазин и на базар купить и принести продукты. Обед он решил сварить сам, также и понянчиться с детьми.

Он просил ее только, чтобы в понедельник она пришла утром пораньше, чтобы отнести Майю в ясли, отправить Элу в школу, а Нину в детсад. Сам он должен был в этот день идти сдавать последний экзамен, а перед ним хотел поговорить с профессором Вачнадзе.

Проводив Меланью, Борис подсел к кухонному столу, за которым сидели Андрей и Митя, они уже пообедали и поужинали и сейчас, в ожидании Бориса и его сведений о Кате, разговаривали о разных семейных делах. Перед ними стояла наполовину опорожненная бутылка водки и два стакана. Когда Борис, налив себе из стоявшей на плите кастрюле борща, уселся за этот же стол, Митя потребовал, чтобы Борис тоже выпил водки, Борис достал стакан и, хотя у него не сбыло абсолютно никакого желания, он все же выпил налитые ему полстакана и с жадностью принялся за еду.

Наевшись и закурив, он с большим интересом выслушал рассказ Мити о его приключениях.

Мы о них уже знаем из главы 30-й.

Рассказывая о том, что ему пришлось пережить, Дмитрий Яковлевич Сердеев подливал да подливал себе из бутылки, и к концу его рассказа она опустела. Правда, наливая себе, он предлагал налить и Андрею и Борису, но те категорически отказывались.

Следует отметить, что ни Борис, ни Андрей почти никогда не пили ни вино, ни водку. Если иногда и выпивали одну-две рюмки, то только по каким-нибудь торжественным случаям, да и то в самое последнее время. У Андрея постоянно был примером его отец, который своим пьянством, по существу, развалил семью, сделал несчастной мать, и поэтому как к пьяницам, так и к самой водке у него выработалось какое-то инстинктивное отвращение.

Борис еще хорошо помнил то время, когда он сам голосовал за исключение из комсомола тех, кто выпил хотя бы рюмку водки. Да и во всей семье Алешкиных отношение к спиртным напиткам было самое отрицательное, поэтому в компании, иногда выпив одну-две рюмки, он от дальнейших угощений отказывался. Да еще слишком свежим был в его памяти тот случай, когда поддавшись на уговоры приятелей, он напился не только так, что потерял свое достоинство, но что в пьяном виде совершил такое преступление, такой поступок, так оскорбил свою Катеринку, что запомнил это на всю жизнь.

Совсем не то было в семье Сердеевых. Без водки у них, собственно, не проходило и дня. Дмитрий Яковлевич, как и его братья, привыкли все свободное время проводить за выпивкой. Отдых, праздник без вина для них был не праздник.

Впоследствии это очень тяжело отразилось не только на самом Дмитрии Сердееве, но и на его сыновьях.

Но в описываемое нами время, когда Митя был еще сравнительно молод, свое пристрастие к водке он объяснял так:

– Если бы вы, – говорил он, обращаясь к Борису и Андрею, – испытали то, что испытал я! Если бы вы видели ту оборотную сторону медали, которую видел я, – вы бы не так еще запили.

Ведь все мои идеалы, все, за что я воевал в партизанах в 1920 году, все, за что я сражался с кулаками в 1930-х годах, оказалось утоптанным в грязь.

Ведь вместе со мной среди настоящих бандитов, воров и грабителей, находились честные советские люди… Старые коммунисты, проведшие года на царской каторге и в царских тюрьмах… Люди, которые не раз жертвовали своей жизнью, не раз проливали свою кровь за наш советский народ, за партию. Они вдруг оказались врагами народа. Как это могло случиться?! Я этого понять не могу.

Ну, вот со мной как-то разобрались… Но ведь это произошло только потому, что моя Людмила Петровна десятки раз стучалась во все двери, до самых высоких… И что же оказалось? Что я отбыл три года в тяжелейших условиях заключения – ни за что! Что я совсем, совсем ни в чем не виноват. Меня не только освободили, а беспрекословно, без какого-либо замечания и в партии восстановили. Вот как раз сегодня и билет вернули. Я за тем сюда и приезжал.

Но ведь три года жизни у меня вычеркнули… Люди, которые это сделали, спокойно сидят на своих местах!

Мало того, теперь, когда я вернулся полностью реабилитированным и мне предлагают снова занять ту же должность, с которой меня арестовали, эти люди по уголкам продолжают шушукаться и утверждать, что, видимо, за Дмитрием Сердеевым что-то было, зря бы три года не продержали… Теперь как ни смывай, а пятно-то это останется… С этого запьешь!

И Дмитрий Яковлевич выпил остатки водки из своего, уже почти пустого, стакана.

Во все время рассказа Сердеева, Борис молчал и думал. Думал он о том, а что же произошло с ним, с Борисом Алешкиным?

Его вышвырнули из партии, по существу, без всякой мало-мальски серьезной причины, приписав ему такие проступки, которых он никогда не совершал, и которые по самому своему содержаний можно было назвать попросту глупыми. Припомнил он также и то, что когда он рассказывал о своем состоянии после исключения тому же Дмитрию, бывшему в то время партийным работником, с каким недоверием тот слушал его исповедь. Так и казалось, что он воскликнет:

– У нас зря не исключают!

Ну а сейчас он на себе испытал, как это бывает. Научило ли это его чему-нибудь? Затем мысли Бориса невольно обратились к брату.

Ну вот, взяли Борьку – мальчишку! За что? Где он? Что с ним? Рассказать об этом сейчас Сердееву?

Нет, – подумал Борис, – не нужно! Он ведь не поймет! Это он сейчас под влиянием водки так распустился… А протрезвеет и опять будет кричать: слава Сталину, он непогрешим, и его действия, а также и действия его ближайших соратников могут быть только правильными. Лучше промолчать.

Однако он все же спросил:

– Ну и что же ты решил?

– Решил уехать из Ейска. Поеду опять на Дальний Восток, в Хабаровск, я там списался кое с кем из тех, кто уцелел… Обещают дать работу в крайисполкоме. Милочка закончила заочный институт. Сейчас педагог с высшим образованием, так что для нее работа тоже всегда найдется. Вот так-то…

В разговор вмешался Андрей:

– Ты, Борис, знаешь, я тоже из Ейска уехал. Как только Митю посадили, стали и на меня косо смотреть. Как-никак родственник репрессированного. Пришлось работу на заводе оставить… А тут такой случай подвернулся. Тамара с мужем в город Бор, около Горького, переселилась, к себе звала… Я поехал… Место понравилось… Поступил столяром на один из Горьковских заводов. В Бору получил участок земли, сейчас на нем маленькую хибарку строим.

Наташа и ребята пока в Ейске живут. К себе я их взять еще не могу, некуда, может быть, через полгода или год, а пока придется врозь пожить. Пока Милочка в Ейске жила, Наташа соглашалась там жить, а сейчас, когда Сердеевы уезжать собрались, то она никак не хочет оставаться. Вот и приехал поговорить, может, она где-нибудь здесь устроится? Ты не подскажешь, Борис?

Борис довольно уверенно ответил:

– Здесь недалеко есть шорно-седельная фабрика, там все время рабочие нужны, особенно женщины. Работа, правда, не очень легкая, но, как видишь, найти ее нетрудно, а вот с жильем, это труднее. Впрочем, завтра поговорим с нашим хозяином Давыдычем, у него знакомых много, может быть, он что-нибудь и посоветует. А сейчас давайте-ка спать. Уже скоро два часа ночи. Меланья вам обоим на полу постелила, вон в той большой комнате, там еще Эла и Нина спят, ну а мы с Майей на нашей постели будем спать.

Прошло еще около получаса, и в этой маленькой квартирке на окраине города Краснодара наступила полная тишина, прерываемая только храпом Мити да Мопса. Мопсом, как мы знаем, звали большого бульдога, жившего у Алешкиных уже около двух лет. Эта огромная собака была как бы членом семьи и по ночам укладывалась на свою подстилку у входных дверей. Ее пребывание там было надежнее любого замка.

На следующий день, после переговоров с Давыдычем, продавшим, как известно, свой большой дом и поселившийся с женой и сыном во втором, маленьком, стоявшем не в этом дворе. Его семья занимала половину этого дома, вторую половину он был согласен сдать за подходящую цену.

Андрей остался очень доволен тем, что все так хорошо устроилось. Заплатил Давыдычу за полгода вперед и, попросив Бориса помочь Наташе в поступлении на работу, решил в этот же день вернуться в Ейск. Митя, с утра расправившись с оставшейся второй бутылкой водки, был уже в таком состоянии, что был готов ехать с Андреем куда угодно.

Перед отъездом Андрей, расспросив у Бориса, вернувшегося из больницы, о положении Кати и узнав, что ее состояние довольно серьезное и что она проболеет не менее двух-трех недель, да и после выздоровления будет вынуждена какое-то время избегать всякой физической работы, решил помочь Алешкиным. Он заявил:

– Сейчас мама у Тамары, у которой двое ребят. Но Тамара здорова, да и я буду там рядом, а скоро Женя приедет, она тоже хочет жить в этом городке. Я думаю, что пока можем обойтись и без маминой помощи, пусть она у вас поживет, Кате поможет.

Борис с радостью согласился на это предложение. Как ни тяжело было материальное состояние их семьи, такой человек, как Катина мама, всегда мог принести только пользу.

Катю выписали из больницы через две недели. Она после этой второй болезни очень ослабела. У Бориса теперь имелось относительно много свободного времени (он за время болезни жены успел сдать последний экзамен). Сейчас он готовился к государственным экзаменам, и это отнимало не так много времени. Конечно, полностью заменить Катю он не мог, и было бы очень плохо для ее здоровья, если бы Андрей не выполнил своего обещания и не прислал маму.

Акулина Георгиевна – мама Кати, приехав, сразу же забрала все хозяйственные домашние дела в свои руки и дала возможность Кате окрепнуть, а Борису спокойно готовиться к госэкзаменам.

Как-то в беседе между собой Алешкины поговаривали о том, что неплохо было бы, чтобы мама пожила у них и когда они переедут на новое место, где Борис уже будет врачом.

Но их мечты, и даже то, чтобы мама пробыла у них до окончательного выздоровления Кати, не осуществились.

Немногим больше, чем через неделю после приезда Акулины Георгиевны пришло гневное письмо от Тамары, которая осыпала незаслуженными упреками и даже прямо оскорблениями и Катю, и ее мужа за то, что они посмели забрать к себе маму, которая так необходима ей – Тамаре.

Между прочим, в письме имелись такие фразы:

«Вы вспоминаете о маме только тогда, когда она вам нужна… Я этого позволить не могу и поэтому требую, чтобы вы немедленно вернули маму ко мне!»

Как содержание, так и тон письма глубоко оскорбили Алешкиных. Они никогда бы не осмелились вызывать маму, если бы не предложение Андрея. При выезде с Дальнего Востока все ее дочери, в том числе и Тамара, оставили мать на произвол судьбы и неизвестно, что бы с ней сталось, если бы не Алешкины, которые, выезжая, увезли ее с собой. Они и тогда нуждались в ее помощи, однако, как только Сердеевы начали настаивать на том, чтобы мать осталась у них, да и сама она изъявила такое желание, то и Борис, и Катя немедленно с этим согласились.

Получив такую отповедь от Тамары, и Борис, и Катя решили немедленно отправить маму в Бор. Однако перед этим они, не рассказывая о том, как глубоко их обидело письмо Тамары, сообщили Акулине Георгиевне, что Тамара просит ее вернуться. После недолгого раздумья Катина мама решила уехать.

Этот эпизод оставил такое неприятное чувство у Алешкиных к Тамаре, что в последующем они с ней настоящих родственных отношений так и не поддерживали. Через месяц после выписки Кати из больницы она приступила к работе, а у Бориса начались госэкзамены.

Председателем экзаменационной комиссии был профессор Миранов, зам. директора Ростовского медицинского института. Говорили, что он очень строг и придирчив, и все выпускники основательно трусили.

Конечно, волновался и Борис. Он, правда, был уверен в том, что экзамены он сдаст. Но ему, как и еще двум или трем студентам их выпуска, очень хотелось получить диплом «с отличием». Ведь в течение всех 5 лет учебы у него была только одна четверка. Для получения такого заветного диплома нужно было все госэкзамены сдать на 5.

Это было нелегко.

Но когда экзамены начались, у Алешкина, как и при сдаче обычных институтских экзаменов, появились спокойствие и уверенность. Он, как выражаются спортсмены, обрел какое-то второе дыхание и отвечал на попавшиеся ему в билетах вопросы с такой уверенностью и твердостью, что оказался-таки в числе тех 4 счастливчиков, которые получили дипломы «с отличием», т. е. сдал все экзамены на пять. Если принять во внимание, что в 1940 году Кубанский медсинстиут выпустил около 400 врачей, и в том числе только 4 с отличием, то гордость Бориса Алешкина была понятна.

Решение госэкзаменационной комиссии состоялось 29 июня 1940 года, а дипломы выпускникам, в том числе и Борису Алешкину, вручались 1 июля 1940 года на торжественном вечере, посвященном выпуску.

По поручению студентов, с ответной речью на поздравления преподавателей и других лиц, присутствовавших на этом торжественном событии, выступил Борис Алешкин. Он постарался вложить в свои слова всю страстность и энергию, на которую был способен. В выступлении он от имени выпускников дал слово выполнять обязанности врача, использовать полученные от своих преподавателей знания на пользу советскому народу с таким старанием, чтобы профессорам и учителям их никогда не приходилось краснеть за своих учеников.

Выступление было встречено горячими аплодисментами как студентов, так и преподавателей.

После торжественной части организовали товарищеский ужин, танцы и просто дружеские беседы. Многие из выпускников впервые сидели за одним столом со своими преподавателями, пили вино, произносили тосты, шутили и радостно смеялись. Как-никак, а пять лет тяжелого труда за учебниками и конспектами остались позади, а впереди…

Да, многие не знали, что их ждет впереди. Многие, особенно молодые, видели будущее в радостном, радужном цвете и далеко не все представляли, что настоящая учеба, с суровым преподавателем – жизнью – только начинается, и что на их долю в особенности достанется очень много тяжелых испытаний.

Пожалуй, серьезно об этом думали всего десятка полтора человек. Это были люди, уже до института пережившие немало и понимавшие, как трудно им придется в будущем. Хотя веселое оживление было и среди них, но вместе с тем они вели и серьезные беседы, стараясь напоследок наговориться друг с другом.

В этой группе были такие люди, как старый фельдшер Мартыненко, старая акушерка Мальцева, бывший летчик Быков, бывший судья Акоев, командир запаса Сергеев и другие. Среди них находился и наш герой – Борис Алешкин. Эта группа окружила двух наиболее любимых профессоров – К. С. Керопьяна, Очаповского, ректора института Авророва и долго беседовала с ними на самые различные темы. Лишь в пятом часу утра, спохватившись, что уже многие молодые выпускники, разбившись на парочки и мелкие группы, понемногу покинули рекреационный зал, где проходил ужин, и вышли на улицу и в парк, эта группа тоже решила разойтись. Никто из них не знал, что это их последнее пребывание вместе, что больше они никогда не соберутся. Лишь по отдельности им удастся встретиться с некоторыми из присутствовавших через много, много лет.

Домой Борис явился в 6 часов утра. Его верная Катя, хотя и лежала на постланной на полу перине (летом из-за жары они почти всегда спали на полу), не спала, она встретила мужа слезами. Это был и упрек за то, что он так долго не приходил, это были и слезы радости о том, что теперь все эти тяжелые годы позади, что впереди у Бориса хорошая специальность, обеспеченная работа и что теперь всей семье Алешкиных будет жить намного легче.

Борис обнял свою Катеринку, как мог, успокоил ее, а там молодость взяла свое, и они оба сладко уснули.

На следующий день Алешкин получил стипендию за два месяца вперед, так как ему полагался отпуск после окончания учебы. Он решил его не использовать, а немедленно выехать в Кабардино-Балкарию, куда он был распределен, чтобы осмотреть новое место работы и побыстрее переехать туда.

Хозяева дома, зная, что судом Алешкину разрешено проживание в их доме только до окончания учебы, все настойчивее требовали освобождения квартиры. Конечно, если бы Борис подумал об этом заранее, то он мог бы занять квартиру во втором домике Давыдыча, и если бы ему в Кабардино-Балкарии почему-либо не пришлось по душе, то он мог бы остаться работать в Краснодаре. Кстати сказать, во время последней беседы на выпускном вечере, профессор Керопьян ему это и предложил, заявив, что место в хирургической клинике 1-й городской больницы для него всегда найдется…

Но теперь, когда в этой квартире поселилась со своими детьми жена Андрея – Наташа, переехавшая в Краснодар из Ейска, этот путь для Алешкиных был закрыт. Ничего другого, как Кабардино-Балкария, для Бориса не оставалось.

В первых числах июля Борис Алешкин уже находился в отделе кадров Кабардино-Балкарской АССР. Зав. отделом кадров, немолодой кабардинец, не очень чисто говоривший по-русски и, как сразу стало видно, к медицине имеющий самое отдаленное отношение, получив новое пополнение (как впоследствии выяснилось, из Кубанского института в этом году в Кабарду направили трех человек), не обращал внимания на дипломы, а старался укомплектовать наиболее удаленные от столицы республики, города Нальчика, участки, и преимущественно те, где врачи обычно не задерживались.

Особенно он поступал так с теми, кто не имел никакой протекции.

Опять-таки, как выяснилось потом, двух других выпускников, имевших кое-какую «руку» среди руководящих работников Нальчика, он оставил в городе. Одну назначил на должность инспектора в отделе Наркомздрава, а другую направил в только что открывшийся дом отдыха под Нальчиком, в Долинск.

Вот и пришлось Алешкину попутешествовать по горным аулам Кабардино-Балкарии в поисках более или менее подходящего места. А если принять во внимание, что в его распоряжении не было никакого транспорта, и большую часть путешествия ему пришлось проделать пешком или на попутных машинах с ночевкой в каком-нибудь сарае, то понятно, что эти поездки отняли немало сил. Питался он при этом чем попало и как попало. Поэтому немудрено, что после 3-го такого обследования одного из аулов, в котором, как и в предыдущих, не было не только больницы, но даже и выделенная под амбулаторию сакля была заколочена досками, и никаких медицинских работников в этом ауле уже в течение полугода не было, то Борис вернулся в гостиницу совершенно разочарованным. Он решил на следующий день добиться приема у наркома здравоохранения и потребовать предоставления ему места в какой-нибудь районной больнице, как хирургу, учитывая, что он имеет диплом «с отличием».

Но его намерению сбыться не довелось. Часов в 10 вечера он почувствовал сильный жар, и началось обильное послабление, повторявшееся многократно. Вызванный по его просьбе врач установил дизентерию. И Борис Алешкин вместо дальнейших поисков работы был госпитализирован в инфекционное отделение Нальчикской городской больницы.

В то время дизентерия считалась заболеванием очень серьезным. Лечение ее проводилось довольно примитивно, главным образом, применением диеты, постельного режима. Из медикаментов употребляли только слабый раствор глауберовой соли. Врач, лечивший Алешкина, узнав, что он его коллега, добыл где-то бактериофаг, применение которого значительно ускорило лечение.

Тем не менее пребывание Бориса в больнице, несмотря на сравнительно быстрое улучшение общего состояния, должно было продолжаться не менее двух недель. Причем право выйти из больницы он получил только тогда, когда соответствующие анализы были положительными.

При помощи этого же отзывчивого товарища Борис сумел послать телеграмму Кате, чтобы успокоить ее и объяснить причину своей задержки.

Врач, лечивший Алешкина, имел знакомство в Наркомздраве Кабардино-Балкарии. Перед выпиской своего больного он связался со своими знакомыми и попросил их побеседовать об Алешкине в отделе кадров.

После выписки из больницы Борис явился в отдел кадров Наркомздрава и довольно зло заявил посылавшему его заведующему, что если Наркомздрав Кабарды не может ему предложить ничего другого, кроме того, что он видел, то он вынужден будет вернуться в институт и просить назначения в другое место.

– Ведь те аулы, куда вы меня посылали, имеют не врачебные, а фельдшерские пункты. Кроме того, что там нет никаких условий для работы врача, там абсолютно негде жить семейному человеку. Сельсоветы отводят и для работы, и для жилья одну саклю, в которой и одному-то человеку поместиться негде, а о том, чтобы жить семьей в пять человек и думать нечего. Кроме того, все окружающее население по-русски не говорит… Ну а я еще по-кабардински не научился. Так что, если в вашей республике ничего более подходящего нет, то верните мне мое направление и я спокойно от вас уеду!

То ли сердитая тирада Алешкина подействовала, то ли сказалась появившаяся протекция неизвестного, но зав. отделом кадров на этот раз оказался более внимательным и вежливым. Он предложил Борису Алешкину осмотреть Майский район. Там, он сказал, население говорит по-русски и, по их данным, имеется несколько мест как в самом районном центре, так и в некоторых станицах.

– Сообщение от Нальчика до Майского, расположенного на железно-дорожной станции Котляровской, хорошее – железнодорожное. Путешествие туда займет немного времени. Ну а уж если и там вы ничего подходящего не найдете, тогда мы вас отпустим, – заключил свой ответ зав. отделом кадров.

На следующий день, рассчитавшись с гостиницей, Борис выехал в поселок Майский, куда благополучно и прибыл через полтора часа езды поездом.

Он без труда нашел районный отдел здравоохранения, в котором застал двух фельдшеров. Один исполнял обязанности районного эпидемиолога, а другая была кем-то вроде секретаря или заместителя заведующего райздравом. Последний объяснил Алешкину, что заведующая здравотделом – врач Раиса Иосифовна Белова одновременно работает терапевтом в поликлинике и сейчас находится на приеме. Чем ее ждать, лучше пойти прямо в поликлинику и там с ней поговорить. Эта пожилая, довольно-таки любезная женщина взялась сама проводить Бориса в поликлинику.

Раиса Иосифовна приняла Алешкина в своем врачебном кабинете. Прочитала его направление, ознакомилась с дипломом и проявила какое-то чересчур преувеличенный интерес к тому, чтобы как можно скорее спровадить его из Майского. Она стала говорить о плохом климате Майского, об очень трудном положении с жильем и, хотя, как она заявила, у нас районная больница и не полностью укомплектована, я советую вам на Майском не настаивать. Километров за 18 отсюда есть чудесная станица – Александровка, в ней имеется амбулатория и больница на 25 коек. Станица расположена на берегу рек Терека и Лезгинки. Климат там чудесный. Она ближе к горам, кроме того, там большой крахмальный завод и с квартирой устроиться будет несомненно лучше и проще.

Съездим туда, там вам понравится лучше, чем в Майском.

Борис Яковлевич был уже достаточно опытным человеком и по поведению Раисы Иосифовны прекрасно понял, что она очень не хочет оставлять его в Майском. Поэтому решил осмотреть Александровку.

Он знал, что если он будет настаивать на получении места в Майском, то при таком отношении к нему зав. райздравотделом ему будет очень трудно, вернее, почти невозможно с ней сработаться…

Он только никак не мог понять, почему у этой женщины такое предубеждение против него.

Понял это он значительно позднее, когда уже освоился с работой в этом районе. У Бориса Алешкина, кроме официального направления из крайздравотдела и диплома с отличием, был еще и отзыв из клиники неотложной хирургии, в котором говорилось, что он рекомендуется для самостоятельной хирургической работы в масштабах районной больницы. Эта характеристика была подписана профессором Керопьяном.

Как оказалось, муж Раисы Иосифовны служил заведующим хирургическим отделением райбольницы поселка Майского, но так как никакой специальной хирургической подготовки не имел, то в больнице почти ничего и не оперировал. Всех нуждавшихся в оперативный вмешательстве он отправлял в г. Нальчик. Естественно, что появление в райбольнице оперирующего хирурга ни его, ни его супругу никак не устраивало.

Но, повторяем, все это выяснилось гораздо позже, а в тот момент Борис о таком мотиве со стороны зав. райздравотделом даже и не подумал.

К концу беседы Алешкина и Беловой в кабинет вошла фельдшер, сопровождавшая Бориса, и заявила, что сейчас в Майском находится легковая машина директора Александровского крахмального завода и что шофер через час едет домой и может подвезти доктора Алешкина в Александровку. Раиса Иосифовна этому обрадовалась и сказала, что она прием прекращает и поедет вместе с новым доктором в станицу Александровку.

Через час они сидели в старенькой машине ГАЗ, которая тащилась по пыльной проселочной дороге, тарахтя всеми своими почти рассыпающимися частями.

Сидя на потертом и местами порванном сидении, Борис невольно вспомнил автомашину «Антилопу-Гну», так красочно описанную Ильфом и Петровым в «Золотом теленке» и нашел, что этот драндулет, как он мысленно окрестил директорскую старушку, пожалуй, мало чем отличается от знаменитой «Антилопы».

Его предположения подтвердились. Когда до Александровки оставалось километра два, спустило правое заднее колесо. Запасного не было, заклеить порвавшуюся камеру не удалось, и шофер, очевидно, привыкший к подобным происшествиям, попросту снял покрышку и камеру, и остаток дороги машина проделала, катясь на металлическом ободе этого колеса. Это вызвало страшную тряску и грохот, в особенности, когда машина переезжала по ветхому деревянному мосту через Лезгинку.

Ну вот, наконец, она остановилась у ворот завода. Усталые и запылившиеся путники вышли и направились в так называемую пропускную завода. Это было небольшое деревянное здание, расположенное у самых ворот завода. Одна половина его служила местом нахождения вахтеров, открывавших и закрывавших ворота, а другая, площадью около 12 квадратных метров, была амбулаторией завода.

Когда зав. райздравом и Алешкин зашли в помещение амбулатории, они застали там человека лет 55, маленького, сморщенного, с рыжими редкими волосиками на голове и подбородке. Он был одет в какой-то неопределенного цвета халат, видимо, бывший когда-то белым, а теперь, после длительной носки и не слишком старательной стирки, давно утратившим свой, первоначальный цвет.

Человек сидел за столом и, опершись локтями на большой журнал, сделанный из конторской книги, дремал. Рядом с книгой стоял стакан с воткнутыми в него деревянными шпателями. Там же лежал старенький деревянный стетоскоп.

Около окна стоял небольшой шкафчик, на полках которого красовалось несколько пузырьков, очевидно, с лекарствами.

При виде вошедших сидевший за столом человек поднялся, посмотрел на них мутноватым взором, затем, очевидно, узнав Раису Иосифовну, как-то боком подскочил к ней, низко поклонился, а потом вытянулся, как солдат по стойке смирно.

Зав. райздравом заметила:

– Петр Кузьмич, а вы опять…

Затем обернулась к Борису и сказала:

– Вот это один из ваших помощников – Петр Кузьмич Гусев – фельдшер завода. Другой живет в станице, мы его увидим, когда будем знакомиться с амбулаторией и больницей. Кроме того, в станице есть и роддом, там работает опытная акушерка, с ней мы тоже познакомимся.

А сейчас, прежде всего, надо познакомиться с директором завода. Он здесь главное лицо. Больше, чем председатель стансовета или председатель колхоза. Основная часть населения работает на заводе.

Петр Кузьмич, товарищ Текушев на заводе?

– Да, да здесь, Раиса Иосифовна… Пойдемте к нему…

Но в это время дверь амбулатории открылась, и в ней показался коренастый, седоватый круглоголовый мужчина, одетый в зеленовато-серый френч, такой, какой, в подражание Сталину, тогда носили почти все большие и маленькие руководители.

Он подошел к Беловой, поздоровался с ней за руку, затем протянул руку Борису и, улыбнувшись, сказал:

– Ну, что, опять комиссия? Опять санитарное состояние проверять пришел или теперь по прививкам? А?

В его речи звучал явный горский акцент, и некоторые слова он произносил неправильно.

– Да нет, Исуф Банович, – заметила Белова, – сегодня не комиссия. Вот вам нового доктора привезла. Ведь ваш врачебный участок пустует уже около полугода, а объем работы большой.

– Ну, что же, доктор – это хорошо. Давай своего доктора… Выдержим и это… Хотя, я должен сказать, что чем меньше докторов, тем меньше больных… Это я уж на практике убедился, а мне больные здорово мешают…

– Вы все шутите, Исуф Банович, а мне не до шуток: санитарная, просветительная и лечебная работа по участку запущены. Работы здесь очень много. Доктор с очень хорошими рекомендациями, прямо из Краснодара, вы знаете, как он здесь сейчас нужен… Человек он семейный, осядет в станице, вашему заводу большая польза будет. Вот только с жильем… Квартиру ему нужно.

– А-а, квартиру, – протянул Текушев, – ну что ж, идите в стансовет, может быть, они найдут что-нибудь.

– Да где же стансовет возьмет! – возразила Раиса Ивановна. – Ведь все дома раскулаченные вы забрали, а других у него нет. Тут уж только на вас надежда.

– Ну, на меня надежда плохая, мне для своих работников квартир не хватает. Чего ж мне о ваших заботиться, мне для завода вон и одного Гусева довольно. Так что и не думайте, и не надейтесь…

Во все время этого диалога Борис Алешкин молчал. Ему понравился внешний вид станицы, утопавшей в зелени садов, понравилась широкая улица, уходящая от завода куда-то вдаль, как будто прямо к синеющим в дали горам.

Понравилась быстрая речка Лезгинка. Понравился чистый, ароматный воздух, который ветерок доносил откуда-то с дальних виноградников и полей, да и то, что он получал в свое подчинение несколько человек средних медицинских работников и целую больницу на 25 коек.

Он мог бы развернуть здесь свою врачебную работу так, как бы ему хотелось.

Да, наконец, и то, что любая работа ему была необходима как воздух, ведь Катя проживает последние деньги, а семья требует постоянных и немаленьких расходов.

Улучив момент, когда собеседники замолчали, он решился вставить и свое замечание.

– Да, жаль, что у нас ничего не получается… Мне, по крайней мере, по первому впечатлению место это понравилось. Думаю, что и жене оно бы тоже показалось неплохим… Да, раз здесь завод, может быть, и для нее работа нашлась бы. Но без определенной квартиры мы, конечно, приехать не сможем. У нас семья…

– Постой-ка, а кто по специальности твоя жена, тоже врач? – заинтересовался Текушев.

– Да нет, – ответил Борис, – она не медик, она машинистка. Правда, квалифицированная, в научно-исследовательском институте работала.

– Машинистка! Так что ж ты молчал, чудак-человек! Мне как раз очень нужна машинистка, даже секретарь-машинистка! Я для нее квартиру сейчас дам, пусть у нее муж хоть врач, хоть фельдшер, хоть кто угодно будет! Пойдем, сейчас квартиру покажу!

С этими словами Текушев схватил Бориса за руку и потащил его к выходу с завода, следом за ними отправилась и зав. райздравом.

Завод и его подсобные помещения располагались у самого въезда в станицу, на месте впадения Лезгинки в Терек, путь до центра станицы, куда вел Текушев приезжих, составил расстояние почти два километра и занял около получаса.

За время этого путешествия Текушев продолжал расспрашивать Алешкина, или Бориса Яковлевича, как он теперь уважительно стал его называть. А узнав от него, что его Екатерина Петровна только в течение последних лет работала машинисткой, а до этого была и кадровым работником и даже заведовала секретной и спецчастью различных учреждений, он обрадовался, кажется, еще больше и уже совсем дружелюбно сказал:

– Ну, так ты (он сразу же перешел на «ты»), Борис Яковлевич, не волнуйся, устроитесь очень хорошо. Это тебе я говорю! Такой квартиры ты и в городе не найдешь! Ну а жена и жалованье хорошее будет получать, и обеспечена будет всем. Мы на заводе квалифицированных работников ценим… Подумаем, даже и тебе работу подыщем…

Все это Текушев произносил с невероятным кавказским акцентом и огромным самомнением и самодовольством. При этом он обращался только к Алешкину и совершенно игнорировал присутствие Беловой, которая, чуть поотстав, еле поспевала за быстро шагавшими мужчинами.

Между прочим, Борис заметил, что все встречные мужчины и женщины удивленно поглядывали на эту странную группу, о чем-то переговаривались между собой, кланялись, причем мужчины обязательно снимали шапки. Уже впоследствии Алешкин узнал, что такое путешествие к центру станицы директор завода совершал пешком чуть ли не впервые и не единственный раз в жизни. Поэтому встречные, удивляясь такому способу передвижения Текушева, невольно обращали большее внимание и на его спутников.

Подойдя к центру станицы, Текушев свернул направо и, пройдя два дома, остановился у большого деревянного дома, выходившего на улицу 5 высокими окнами. Указав на него Алешкину, Текушев немного насмешливо заявил:

– Ну, вот и твоя, вернее, твоей жены квартира!

Алешкин и Белова взглянули на указанный дом. Он действительно был хорош. В отличие от большинства станичных построек, сделанных из самана, он был деревянный, под железной крышей, на высоком каменном фундаменте. Около дома находился садик и большой двор, окруженные высоким деревянным забором. Изза него доносились веселые детские голоса. Заглянув в калитку, Борис увидел, что по лужайкам двора бегает несколько десятков маленьких детей.

Тут Раиса Иосифовна довольно сердито заявила:

– Исуф Банович, что вы нам голову морочите? Ведь это же ваш детский сад и ясли. Неужели вы их закрыть задумали? Так вам ведь этого райисполком не разрешит, да и я первая буду против!

Текушев рассмеялся:

– Вы, Раиса Иосифовна, меня дураком и лгуном не считайте, а то я и обидеться могу! Для детсада на территории завода мы уже построили новое помещение. Нам здесь его держать неудобно. Здесь для него нет ни кухни, ни склада. Все с заводской столовой возим…

А там будет все под боком. О переводе детсада я с предриком уже давно договорился, дело задерживалось только строителями. Теперь там осталось доделать очень немного. Я думаю, что через неделю или дней через 10 мы это помещение освободим.

Я, правда, хотел сюда главного инженера переселить, ну да пусть пока на старой квартире на заводе поживет, она вполне хорошая, да и к производству поближе. Конечно, весь дом я вам не отдам, – обернулся он к Алешкину, – ну а большую половину получите.

– Пойдем, посмотрим внутри!

Но Борис от этого предложения отказался, он заметил:

– Неудобно как-то там все сейчас осматривать… Да, я думаю, и ни к чему… Эта квартира нам подойдет!

– Вот, сразу видно делового человека! – сказал Текушев. – Раз договорились, значит, и хорошо! Везите скорее ко мне вашу жену, она мне вот как нужна! – и он провел ребром ладони по горлу.

Белова обернулась к нему:

– Исуф Банович, вы уж, пожалуйста, помогите нам до Майского добраться, а то у председателя колхоза лошадей не допросишься.

Текушев подмигнул Борису:

– Вот всегда так. Исуф Банович, дай, Исуф Банович, помоги, а чуть что на заводе или в станице неладно, кто виноват? Опять Исуф Банович. Ну да ладно, раз мне такого работника привезут, то так и быть, помогу. Моя-то машина совсем развалилась, придется полуторку послать.

В это время к разговаривавшим подъехала довольно изящная бричка, на козлах которой сидел молодой кабардинец. То ли по собственной инициативе, то ли по приказанию кого-либо из работников конторы, как только Текушев отправился пешком в центр станицы, почти следом за ним выехала и бричка.

– Садитесь, как-нибудь уместимся. До завода подвезу, а там машину будете ждать.

Подъехав к воротам завода, которые моментально отворились, Текушев сказал: «Посидите немного здесь у проходной, я машину сюда вышлю». (Видимо ему очень не хотелось, чтобы зав. райздравом, да и этот новый доктор тоже, заезжали с ним на территорию завода).

Усевшись на скамеечке у ворот завода, Раиса Иосифовна обрадованно заявила:

– Какое счастье, что у вас жена оказалась таким нужным и ценным работником… А то я не знаю, что бы мы и делали! Все лучшее, что осталось после раскулачивания, директор завода забрал себе и занял под квартиры для своих служащих и рабочих. Еле-еле кое-что сумели для учителей выколотить, а для медиков так ничего и не досталось. Ну а сейчас все очень хорошо устроилось. Лучшей квартиры вам здесь просто не найти, и не только потому, что дом и двор хороши, но и по месту ее положения. Ведь от этого дома до больницы всего каких-нибудь пять минут хода, до роддома и того ближе, да и до амбулатории не больше 10 минут. Жаль, что мы не посмотрели все эти учреждения.

Но Борис заметил, что это пока не представляет особого значения.

Он еще не решил, примет ли это предложение. Ведь тут основную роль играла Катя. Ну а если она не захочет или не сможет работать у этого не очень-то симпатичного и довольно чванливого кабардинца, тогда вся затея с Александровкой лопнет. Да, кроме того, и здоровье у Кати после перенесенных болезней таково, что большую нагрузку ей будет выдержать трудно, а, судя по заинтересованности Текушева, работы здесь для нее предстоит много.

Кроме того, Александровка все-таки находится в глуши: от железной дороги на 18 километров…

Поэтому он ответил:

– Время уже позднее, я хочу сегодня же ехать в Краснодар. Поезд в Майском будет в 9 часов вечера, и если нам дадут машину не лучше той, на которой мы ехали сюда, то мы только-только успеем приехать к поезду.

Я посоветуюсь с женой и если решу принять ваше предложение, то дам телеграмму.

Минут через 15 из ворот завода выехала полуторка, а еще через полчаса Алешкин и Белова были уже на станции Котляревская. До прихода поезда, направлявшегося на станцию Кавказскую, на которой Борису предстояла пересадка, оставалось около получаса. Алешкин купил билет, а Раиса Иосифовна, прохаживаясь с ним по перрону, продолжала уговаривать его приехать в Александровку.

Уже более года этот большой врачебный участок пустовал. На заседаниях крайисполкома перед Беловой не раз ставился вопрос о том, чтобы она подобрала для него врача. Ей предлагали даже, хотя бы на время, отправить туда ее мужа. Это предложение, конечно, никак не устраивало никого из них.

Продолжая расписывать Алешкину все прелести жизни и работы в Александровке и стремясь как-то сильнее повлиять на него, она все больше и больше упирала на материальную сторону этого предложения.

– Во-первых, вы сразу получите две ставки, во-вторых, бесплатно отличную квартиру, в-третьих, Текушев обещал вам дать работу у себя, это будет тоже с полставки, ну и, наконец, в-четвертых, жена ваша сразу получает хорошую работу. Соглашайтесь!

Борис продолжал отвечать неопределенно. В душе он уже был согласен. Ему понравилась, по крайней мере, по внешнему виду предлагаемая квартира, ведь по своим данным, она ни в какое сравнение не могла идти с той саманной халупой, в которой они жили сейчас. Понравилась и сама большая станица, утопавшая в зелени садов. Понравилось и то, что он с первых же шагов будет вполне самостоятельными врачом и сможет поставить дело так, как захочет.

Между прочим, об этом же говорила и Раиса Иосифовна, заранее обещая ему полную свободу действий.

Но… подошел поезд, Алешкин вскочил на подножку, держа в руке свой маленький чемоданчик, обернулся, помахал Беловой рукой и вошел в вагон.

К утру поезд остановился на станции Кавказской. Оттуда отправлялся местный поезд в Краснодар. Этот поезд стоял в тупике, на каком-то запасном пути, и пока Борис добежал до него со станции, он уже был готов к отправлению. В вагоне находилось много народа – это были торговки и торговцы овощами, фруктами, птицей и другими сельхозтоварами, спешившие в Краснодар на базар, куда они и должны были прибыть часам к 10 утра.

Примерно в это же время явился домой и Борис.

Его появление было неожиданным и очень обрадовало домашних. Ведь Катя получила только извещение о болезни мужа, о том, что он находится на лечении в горбольнице города Нальчика. А о том, что он поправился и уже куда-то успел съездить, она ничего не знала. Поэтому очень беспокоилась. Она уже думала ехать самой в Нальчик, оставить девочек под присмотром Наташи и ее ребят, которые уже переехали в Краснодар и поселились в одной доме вместе с Давыдычем.

Наташа устроилась на работу на шорно-седельную фабрику.

Конечно, на Бориса сразу же посыпалось множество самых разных вопросов. День был воскресный, Катя только что откормила детей завтраком, и все они отправились во двор, окружили огромную шелковицу и, как всегда, успели перемазаться соком ее вкусных ягод.

Ну а Борис, Катя и Наташа уселись ка кухне, принялись завтракать и выслушивать рассказ Бориса. Он поведал о своих путешествиях самым подробным образом. Рассказал о том, что он видел в кабардинских аулах, как там заразился, заболел, как лечился в Нальчике и, наконец, направлен в Майское. Затем рассказал об Александровке, о красоте этой станицы, об интересных перспективах работы для него и о Крахмальном заводе. Говоря о последнем, он рассказал и о Текушеве, который, предоставляя квартиру, поставил основным условием то, чтобы Катя согласилась работать у него секретарем-машинисткой.

Катя, конечно, сразу же согласилась. Она при этом заметила:

– Борис, ведь у нас другого и выхода нет. После твоего отъезда наша хозяйка уже три раза приходила, требуя немедленного освобождения квартиры. Она снова грозила судом. Да у нас и денег уже нет. Нам без работы никак нельзя, мы все пообносились. Ребятишки почти совсем голые. А там и ты будешь порядочно получать, и я сразу буду обеспечена работой. Так что едем!

Ну, а Текушев… Что же, ведь не съест меня. Думаю, что сумею с ним сработаться. Наташа поддержала Катино решение и таким образом уже в понедельник отправили телеграмму в Майский райздравотдел о том, что Борис Яковлевич Алешкин согласен занять место заведующего врачебным участком в станице Александровка.

Часть пятая. 1940—1941

Глава первая

Самым главным явился вопрос о деньгах на переезд.

Единственной ценной вещью у Алешкиных оставался радиоприемник СИ-235. В то время новый он стоил не много больше двухсот рублей и, хотя Борис пользовался им уже два года, он находился в хорошем состоянии. Такие деньги за него можно было и получить, тем более что в продаже приемников почти не было. Но деньги нужны были немедленно, следовательно, и приемник нужно было продать как можно скорее…

При первой же встрече хозяйка потребовала от Бориса немедленного выезда с квартиры. Алешкин предложил приемник ей. Муж хозяйки несколько раз говорил о своем желании иметь такой приемник. Если бы Борис был более умелым продавцом, то он сумел бы получить со своих хозяев действительную стоимость приемника, но, как мы знаем, в этих делах он оставался все еще неопытным и потому быстро согласился на предложенную хозяйкой цену в 150 рублей. Этого было явно недостаточно. Катя обратилась в свое учреждение с просьбой о займе. Из кассы взаимопомощи ей выдали ссуду – 300 рублей.

Теперь имеющихся в распоряжении Алешкиных денег должно было хватить и на оплату дорожных расходов и на первые дни существования по прибытии на новое место.

Ну а когда начнутся получки зарплаты Бориса и Кати, тут уж горевать будет не о чем, так думали и рассуждали Алешкины.

За время пребывания в Краснодаре у Бориса, как это было и раньше, продолжалось увлечение собиранием книг. В свое время во Владивостоке им удалось собрать довольно приличную библиотеку, но при переезде почти всю ее они там и оставили. За время жизни в Армавире Борис купил несколько собраний сочинений у одной старушки, приносившей старые книги на дом. Он приобрел сочинения Дюма, Уэллса и других, а в Краснодаре столкнулся в одном букинистическом магазине с годовыми комплектами журнала «Нива». За 6 лет жизни в этом городе он успел приобрести и в магазинах, и прямо на толкучке базара годовые комплекты этого журнала с 1894 по 1916 год включительно. В свое время Борис переплел все эти книги, так как большинство их находилось в растерзанном состоянии. В результате образовалось несколько десятков объемистых томов, представлявших большую тяжесть. Конечно, вести с собой в Александровку такое количество книг было невозможно, и Борис оставил их на сохранение хозяину дома. Кстати сказать, в последующем он так никогда их и не увидел.

На ликвидацию оставляемой мебели и остальные сборы у Алешкиных ушло три дня, после чего они и отправились в дорогу.

Поезд отходил из Краснодара поздно вечером. Погрузив свои пожитки и ребятишек на нанятую подводу, Борис Яковлевич и Екатерина Петровна Алешкины, в сопровождении племянника Севы – сына брата Кати, Андрея, отправились на вокзал, где этот 18-летний паренек и помог им погрузиться в вагон.

Утром они приехали на станцию Кавказскую, но сразу попасть на проходящий в сторону станции Котляревской поезд не сумели, и пришлось им просидеть с ребятами на этом вокзале целый день.

Этот день обоим Алешкиным запомнился надолго. Во-первых, надо было кормить ребят, а с собой из еды они взяли очень немного, надеясь в один день добраться до места. Как известно, с деньгами дело обстояло неважно, поэтому воспользоваться услугами станционного буфета было невозможно. На привокзальном рынке все стоило очень дорого. Пришлось ограничиться хлебом и овощами. Это, конечно, не могло способствовать хорошему настроению детей, и если старшая Эла все понимала и вела себя соответственным образом, то младшие – 5-летняя Нина и 3-летняя Майя, ничего признавать не хотели, требовали молока и многого другого, что они видели в витринах вокзального буфета. Борису и Кате пришлось потратить немало энергии, во-первых, на то, чтобы успокоить голодных ребятишек, а затем на то, чтобы уследить за ними. Нина, а в особенности Майя, никак не хотели сидеть на одном месте. Они беспрестанно убегали от сложенных в углу зала ожидания вещей в самых различных направлениях, и обоим родителям все время приходилось их разыскивать.

Но, наконец, кончилось и это мучение. Началось другое. Погрузка в поезд происходила поздно ночью, вещей набралось все-таки много, а Борис был все еще недостаточно физически силен, да и Катя всего два месяца, как вышла из больницы, и таскать узлы, мешки и чемоданы, в которых были упакованы вещи, ей было просто не под силу. Никаких носильщиков на Кавказской, конечно, не было. Борису пришлось носить вещи несколько раз, а стоянка поезда продолжалась всего 10 минут. Катя претерпела немало переживаний: она с младшими ребятишками и частью вещей была погружена в поезд первой, Эла оставалась караулить остальные вещи, а Борис продолжал их постепенно перетаскивать. Катя волновалась, успеют ли Борис и Эла сесть вовремя в поезд. Но, в конце концов, все окончилось благополучно.

Перед выездом из Краснодара Борис отправил в Майский райздравотдел вторую телеграмму. Поэтому, когда поезд в 10 часов утра прибыл в Майское (ст. Котляревская), их уже встречали Белова и ее муж.

Они помогли Алешкиным перенести вещи на привокзальную площадь, где все вместе остались дожидаться обещанную Текушевым машину.

В ожидании прошло около часа. За это время Раиса Иосифовна, у которой своих детей не было, попыталась поближе познакомиться с Ниной и Майей. В руке она держала веер, который привлек внимание Майи.

Женщина заметила это и дала девочке подержать его. Одновременно она сказала, обращаясь к Кате:

– Какие миленькие у вас дети, особенно вот эта! – и она протянула руку к Майе.

Та, будучи возбуждена и утомлена дорогой предыдущим днем, проведенном на вокзале в Кавказской и дальнейшей поездкой в общем переполненном вагоне, вообразив, что эта почему-то не понравившаяся ей тетка, хочет отнять веер, со всего размаха стукнула им будущую начальницу Алешкина по лицу. Та вскрикнула и отскочила от девочки на несколько шагов.

Борис и Катя очень смутились происшедшим, оба набросились на Майю, отобрали у нее злосчастный веер и, не обращая внимания на ее рев, с извинением отдали его владелице.

Но вот подошла машина.

Шофер помог погрузить все вещи. В кузов сели Борис, Эла и Нина, а в кабину рядом с шофером уселась Катя с Майей на руках.

Еще до этого Раиса Иосифовна вручила Алешкину приказ о назначении его заведующим Александровским врачебным участком и по совместительству заведующим Александровской участковой больницей.

Она попросила Бориса Алешкина, чтобы после того, как он в течение 3–4 дней осмотрится на месте, приехал в райздрав и поделился своими впечатлениями об участке. Одновременно она предложила ему набросать план работы участка на оставшуюся часть 1940 года.

Перед отъездом ей оставалось только пожелать вновь прибывшим счастливого пути. Она хотела подойти к кабине и попрощаться с Катей и Майей, но муж ее задержал:

– Не подходи близко, ведь она дерется!

До Александровки Алешкины доехали благополучно. Правда, натерпелись страха, когда переезжали через реку Лезгинку. Мост через нее строился, наверно, еще в прошлом веке, и на проезд автомашин рассчитан не был, а теперь на Крахмальный завод автомобили проезжали по нему много раз в день, привозя кукурузу и увозя готовую продукцию – крахмал. Заимел грузовую машину и колхоз.

Чинить мост должны были бы завод и колхоз, но, как это часто бывает в нашей ведомственной неурядице, ни директор завода, ни правление колхоза брать на себя эту заботу не хотели. О совместной работе договориться не могли. Вот и мучились шофера, демонстрируя прямо-таки виртуозную ловкость, проводя свои машины по прыгающим и проваливающимся корявым бревешкам, из которых состоял настил моста.

Но вот мост остался позади и, оставляя после себя тучи пыли, полуторка, ворча довольно-таки поношенным мотором, поехала по улицам станицы. Она быстро миновала расстояние от завода до того красивого дома, который был обещан под квартиру Алешкиных, но вместо того, чтобы остановиться около него, также быстро помчалась дальше, и прежде, чем Борис успел опомниться и постучать в кабину шофера, подъехала к почти противоположному краю станицы.

Шофер затормозил, выскочил из кабины и обратился к Алешкину:

– Ну, давайте ваши вещи – приехали! Я помогу разгрузиться. Мне надо побыстрее. Еще в Муртазово ехать, главбуха привезти.

Машинально подавая первый узел, Борис все-таки спросил:

– Куда же это мы приехали? Ведь товарищ Текушев мне квартиру в другом месте обещал.

Шофер усмехнулся:

– Сразу видно, что вы нашего директора не знаете. Он много чего наобещать может… Ну а выполнить… Это еще как сказать. Завтра сами с ним разбираться будете. Ну а сегодня в этой хате переночуете.

Эй, Маркеловна! Принимай гостей! – крикнул он, обращаясь к довольно пожилой женщине, которая, увидев подошедшую машину, уже и сама спешила к приехавшим, пробираясь сквозь заросли кукурузы и подсолнечника, образованные этими растениями в ее огороде.

Разгрузка закончилась, когда Маркеловна вышла из калитки, а шофер, обдав тучей пыли уныло стоявших у сложенных кучей вещей Алешкиных, уже находился где-то в конце улицы. Ребятишки, обрадовавшись тому, что они, наконец, все-таки куда-то приехали, и духота, теснота в душном поезде и мучительная тряска в машине, наконец-то, кончились, успели подбежать к забору огорода и с интересом рассматривали высоченную, почти двухметровую кукурузу и такие же высокие подсолнухи, которые им, с высоты их детского роста, казались настоящими джунглями.

Подойдя к приехавшим, Маркеловна приветливо поздоровалась и сказала:

– Ой, да какие вы еще молоденькие, а вот уже трое детей… Трудновато вам будет! Этот дом, – она показала на саманную хату, примыкавшую к огороду и выходившую наружными дверями прямо на улицу, – принадлежит заводу. Раньше он у какого-то богатого казака для жилья пришлых батраков отводился. С 32-го года его завод забрал. Он от завода далеко стоит, поэтому в нем жить никто не захотел. А вот в прошлом году сын из армии пришел, нанялся на завод рабочим, меня привез, нас сюда и поселили. Неделю тому назад комендант завода велел большую комнату освободить, сказал, что в ней доктор жить будет. Ну, мы переселились в маленькую: сын переехал, а я и раньше на кухне спала. Вчера рабочие пришли, побелили большую комнату, спасибо, и кухню побелили. Я сегодня там пол вымыла, окна протерла, так что можно въезжать, только мебели там нет… Одна старая деревянная кровать…

Да вы не горюйте, – снова обратилась она к обоим Алешкиным, убитый вид которых внушал невольное сожаление. – У нас здесь хорошо. Ведь мы почти на самом краю живем, там вон поле, луг, а версты через две начинаются горы и лес… Устроитесь. Давайте-ка я помогу вам вещи перенести.

Алешкины переглянулись, Катя вздохнула и первой взялась за один из узлов. Через 15 минут вся беспорядочная куча вещей Алешкиных уже лежала посередине довольно большой и относительно чистой низенькой комнаты. Катя растапливала на кухне плиту, ставила на нее чайник и кастрюлю с картошкой. Последнюю дала Маркеловна. Сама хозяйка побежала к соседям, чтобы купить для ребят молока. Хлеб у нее был. Борис пытался соорудить из имеющихся постельных принадлежностей постель для ребят на полу и для себя с Катей на деревянной кровати.

Все остальные вещи он сложил в одном из углов комнаты, решив, что разборкой их они с Катей займутся позже.

Ребята успели познакомиться с соседними девочками, и, уже забыв свои дорожные мытарства, весело о чем-то с ними болтали, очевидно, рассказывая о себе и знакомясь с окружающей обстановкой.

Время, однако, шло, уже стемнело. Ужин был готов. Маркеловна принесла парное молоко и зажгла единственную в доме маленькую керосиновую лампу.

Несмотря на обиду и расстройство по поводу обмана со стороны Текушева, Борис и Катя поужинали с аппетитом, так как в дороге почти ничего не ели. Ребята не отставали от взрослых.

С деньгами дело обстояло плохо, и ни Борис, ни Катя не знали, когда они у них появятся. Кормить ребят и есть самим нужно было каждый день. Поэтому они договорились с Маркеловной о том, чтобы она давала им овощи со своего огорода, а также уговорила бы и соседей о продаже им молока в долг. Ну а на хлеб, мясо, сахар, соль и кое-какие другие продукты, которые нужно было покупать, по расчетам Кати, имевшихся денег должно было хватить дней на 10–15.

В ужине приняла участие и Маркеловна, кстати сказать, очень польщенная тем, что приехавшие городские люди, доктор и жена, общались с ней как с равной, и не только пригласили к своему столу, но и угостили тем, что привезли с собой из Краснодара, т. е. заварили настоящий чай и пили его с сахаром.

Она сразу согласилась удовлетворить все просьбы Алешкиных и даже принесла в большую комнату стул из комнатки сына и одну из лавок с кухни.

Дело в том, что и она, и ее муж, погибший в Гражданскую войну, и выращенный ею сын до этого жили в одной из станиц на Кубани. Они были, как тогда называли всех приехавших на Кубань или Дон русских и украинцев, – иногородними. Вся ее жизнь прошла в батрачестве у каких-то зажиточных казаков, а со стороны последних отношение к иногородним было, как к людям низшей категории.

После революции, а вернее, после Гражданской войны, отношение это менялось далеко не сразу. Даже в это время, в конце 30-х годов в такой станице, как Александровка, где большинство населения составляли бывшие терские казаки, отношение к иногородним все еще оставалось весьма недружелюбным.

Поэтому даже самое простое, просто по-человечески обязательное внимание к себе такие люди, как Маркеловна, воспринимали, может быть, даже с немного преувеличенной благодарностью.

После ужина все улеглись спать. Детей настолько утомила дорога, пережитые впечатления, связанные с ней, что они даже во время еды уже наполовину спали, а Майя, устроившись на маминых коленях, спала совершенно откровенно…

На другой день утром Борис Алешкин отправился принимать свое хозяйство и знакомиться со всем, чем ему предстояло управлять.

Первым делом он зашел в больницу. Там уже знали о его приезде, к нему готовились, так как заврайздравом, получив телеграмму Алешкина, немедленно уведомила об этом фельдшера Чинченко, который временно замещал должность заведующего врачебным участком.

Ну а о том, что Борис Яковлевич уже приехал, в больнице узнали от завхоза, который еще ранним утром виделся с шофером, привезшим Алешкиных.

Когда Борис вошел в небольшой, частью деревянный, частью саманный дом, на крыльце которого висела вывеска «Александровская станичная больница», он был приятно удивлен.

В коридорчике-прихожей, отличавшейся своей чистотой, его встретила медицинская сестра, девушка или женщина лет 25, которая каким-то чутьем (как показалось Борису) сразу узнала в нем врача и будущего начальника. Она вежливо поздоровалась с ним и сказала:

– Пройдемте, доктор, в ваш кабинет, я вам там халат приготовила.

Алешкин последовал за ней и оказался в крошечной комнатке, размером едва ли больше, чем купе обыкновенного железнодорожного вагона. У окна стоял маленький стол, около него стул, а у стены – кушетка.

На стене висели белоснежный халат и шапочка, которые сестра и подала Борису. После того как он оделся в свою первую, собственную врачебную одежду, он присел на стул и спросил:

– Много в больнице больных?

– Всего 5 человек. Сейчас лето, болеть некогда! Больше дома болеют… Ну а тяжелых Антон Иванович сам не кладет.

– Что же, – поднялся Борис, – давайте познакомимся. Меня зовут Борис Яковлевич, а вас?

– Я уже знаю, – ответила медсестра, – нам Антон Иванович про вас говорил…

Меня зовите Нюся.

– Ну, хорошо, Нюся, тогда пойдемте, посмотрим наших больных и всю больницу. Да, а где Антон Иванович?

– Он сейчас в амбулатории прием ведет, велел мне показать больных, больницу, а затем проводить вас к нему.

– Я сам провожу доктора, – сказал вошедший в это время в комнатку высокий, худой, рыжеватый мужчина, с лицом, тронутым оспой, небольшими светлыми усами и каким-то пронырливо-хитроватым выражением бледно-голубых, почти бесцветных глаз.

– А вот и Василий Прокопыч, наш заведующий хозяйственной частью. Знакомьтесь, доктор, – сказала Нюся.

Вошедший подошел к Алешкину и протянул ему руку.

– Будем знакомы, – сказал он неожиданно приятным, чистым голосом, – я завхозом здесь уже 10-й год работаю. Почти вместе с Антоном Ивановичем Чинченко пришел.

Поздоровавшись с завхозом, Алешкин ответил:

– Очень хорошо. Я думаю, что мы с вами тоже порядочно поработаем. А сейчас вам подождать придется, я сперва с Нюсей обход в больнице сделаю, ознакомлюсь с лечебным помещением, а потом и в амбулаторию пройдем.

– Слушаюсь, я пока на кухню пройду, да и свое хозяйство к показу подготовлю: склад и т. п., – сказал Василий Прокопыч и вышел.

Почти одновременно с ним через другую дверь вышли из кабинета и медики.

Они попали в такую же маленькую комнатку, у одной из стен которой стоял довольно высокий деревянный шкафчик со стеклянными дверцами. На полках шкафчика, покрытых марлей, лежали кое-какие медицинские и зубоврачебные инструменты, в стаканчике торчало несколько термометров. В середине стоял довольно пожилой железный стол, покрытый клеенкой. Своим видом он напомнил Борису о столах старой институтской анатомички. Да, он, наверно, таким и был, но по всему было видно, что здесь он служил столом перевязочным, а, может быть, и операционным.

При виде его Алешкин невольно улыбнулся и, повернувшись к Нюсе, спросил:

– А это что за комната?

– Это процедурная, мы здесь уколы делаем, а Антон Иванович иногда производит и операции.

– Операции! – удивился Борис Алешкин, – какие же?

– Разные. Чирьи, нарывы вскрывает. Как-то даже «сучье вымя» вскрывал. Хотя больная кричала здорово, но потом быстро поправилась. А вот на этом кресле, – она показала на белый деревянный стул с приделанными к нему подлокотниками и с подголовником из простого деревянного бруска, стоявшим в углу комнаты, – Антон Иванович и зубы удаляет.

Кроме перечисленной мебели, у окошка стоял маленький деревянный столик, покрашенный белой краской, на котором в небольших стеклянных баночках были налиты какие-то растворы и положены мази. В большом стакане находилось несколько шпателей, а 4 пинцета лежали на железной крышке от маленького стерилизатора. В самом стерилизаторе лежали два шприца разных размеров. В противоположном углу комнатки висел обыкновенный рукомойник, под которым на подставке стоял железный таз банного типа.

Вся комнатка была свежевыбеленной, пол покрашен и тщательно вымыт. Алешкин невольно подумал: Да… в этих условиях пока, пожалуй, особенно хирургией не займешься. А что касается зубов… Я ведь даже и не видел, как их удаляют. А на таком стуле драть зубы, как раз будет, как в чеховской «Хирургии».

Тем временем они с медсестрой вышли через дверь, расположенную напротив окна, в довольно светлую комнату размером около 20 кв. метров. Там в два ряда стояли восемь железных солдатских кроватей, они были аккуратно застланы чистым постельным бельем и покрыты серыми суконными одеялами. На трех из них лежали женщины.

Они с любопытством уставились на вошедших.

Борис Яковлевич, войдя в палату, поздоровался с больными, на что те довольно дружно ответили.

Нюся держала обыкновенную ученическую тетрадь, в которой были записаны фамилии больных. Против каждой фамилий по-русски написано название лекарств и указано сколько раз в день его нужно давать.

Подойдя к лежавшей с края пожилой женщине, медсестра сказала:

– Тетю Дусю Антон Иванович только вчера положил. Говорят, не воспаление ли легких у нее. Он сказал, что вот доктор приедет, это про вас, и пусть первой посмотрит ее.

Борис понял, что это «экзамен», и, пожалуй, посерьезнее государственного. Он подошел к кровати больной и спросил, как ее звать. Та слабым голосом ответила, что звать ее Евдокия Пархоменко, она доярка. Вот вчера пришла в амбулаторию, потому что голова болела, и кашель открылся, а Антон Иванович взял да и положил в больницу.

Борис снова обратился к больной.

– А как вас звать по отчеству?

Та немного удивленно взглянула на доктора и сказала: Мироновна. После этого она закашлялась и, нагнувшись с постели, выплюнула в стоявшую под кроватью стеклянную банку большой сгусток мокроты.

Борис, взглянув на мокроту, спросил у Нюси:

– А где история болезни больной?

Медсестра немного удивленно посмотрела на Алешкина и ответила:

– Я не знаю… Вот! – она протянула тетрадь. – Как только поступит больной, так я в эту тетрадку записываю. Антон Иванович после осмотра больной назначение сюда же велит записать. Вот тете Дусе прописал банки поставить и от кашля кодеин давать. Порошки у меня там, в процедурной, в шкафу лежат.

– Ну а температуру-то вы больным меряете?

– Конечно, меряем и вот здесь же в тетрадке записываем. Антон Иванович при осмотре больных всегда на нашу запись смотрит. У тети Дуси вчера вечером около 40 было, а сегодня утром уже 38.

Взглянув повнимательней в Нюсину тетрадь, Борис увидел, что вторая половина листа была разграфлена на клетки, в которых записывалось число и буквы – У. В., а под ними температура больного.

– Ну, ладно. Мы потом еще с вами со всеми поговорим об историях болезней… А теперь, Евдокия Мироновна, снимите-ка рубашку, я вас послушаю. Сесть можете?

Женщина взглянула на медсестру и поднялась на постели лишь после того, как та ей повторила:

– Садитесь, тетя Дуся, садитесь, доктор послушает. Ведь вчера Антон Иванович слушал, ничего не случилось с тобой… Садись-ка, садись.

Сев, больная с недоверием смотрела на какую-то маленькую блестящую штучку, с длинными резиновыми трубками, висевшую у доктора на груди. Доктор взял ее в руку, а трубки вставил в уши. После этого приложил эту штучку к спине больной. Ведь Антон Иванович вчера ее слушал трубкой, да и всегда он больных трубкой слушает, а этот доктор какой то непонятной штучкой.

Кстати сказать, и Нюся с некоторым удивлением смотрела на довольно диковинный аппарат, находившийся в руках у молодого доктора.

А это был самый обыкновенный фонендоскоп, с которым сейчас знакомы даже маленькие дети. Но в те времена фонендоскоп только еще входил в употребление, и даже многие профессора в институте, который закончил Алешкин, предпочитали еще старую заслуженную трубку (стетоскоп), а иногда и просто собственное ухо.

Все студенты, однако, первым, что считали необходимым приобрести – фонендоскоп. Конечно, кончая институт, купил его и Борис.

Очень внимательно выслушал Алешкин свою первую собственную больную и также, как и Линченко, нашел у нее правостороннюю пневмонию. Кроме того, он, конечно, тщательно ее и проперкутировал (простучал), а выслушав ее сердце, уловил, кроме учащенного ритма, и шум при ударах его, который он хорошо помнил из практических уроков профессора Жадкевича, и который назывался систолическим. Напрягая всю свою память, он вспомнил все советы своих учителей, хотя сделать это ему было и нелегко. Ведь на него смотрело несколько пар внимательных, изучающих, недоверчивых глаз.

Закончив осмотр больной, Борис обернулся к медсестре:

– Нюся, банки поставьте сегодня еще раз, больше справа. Кодеин продолжайте давать. Да, надо будет ей хотя бы раз в день камфару ввести подкожно. Вы это умеете делать?

– Ну, конечно. Когда укол сделать? Сейчас?

– Нет, лучше к вечеру.

– Доктор, а можно без уколов? – каким-то жалобно-умоляющим голосом сказала больная.

– Вот все они так, – заметила Нюся, – боятся этих уколов, как черт ладана… Раз доктор сказал надо, значит надо! Не бойся, не бойся. Я не больно сделаю. Ложись.

– Да, Евдокия Мироновна, – подтвердил Борис, – вам необходимо лежать, вставать совсем нельзя, и укол нужно непременно сделать. Лежите спокойно, я вас завтра еще посмотрю, да, может быть, и вечером загляну.

– А это вот Валя и Ксюша, они с малярией, – сказала медсестра, когда Борис Яковлевич и она подошли к двум другим больным, лежавшим на втором ряду кроватей, находившихся ближе к окнам.

– Одна уже завтра на выписку, Антон Иванович говорил, а вторая еще полежит, у нее вчера такой приступ был, прямо страх, – продолжала Нюся.

– Чем вы их лечите? – спросил Борис.

– Акрихином, конечно, обещал Антон Иванович для Клавы из Майского хинина привезти, а, видно, не дали.

Алешкин взглянул на двух молодых женщин, которые в свою очередь глядели на него. Подойдя к той, которую называли Валей, и которая не лежала, а сидела на кровати, завернувшись в старенький серый байковый халатик, очевидно, больничный, он довольно строго сказал:

– Ложитесь, пожалуйста, в постель. Когда я буду приходить с обходом, все больные, как бы они себя ни чувствовали, должны обязательно лежать, а вы, Нюся, проследите за этим, да и другим сестрам передайте.

Тем временем больная, немого напуганная строгим тоном молодого доктора, сбросила халатик и юркнула под одеяло.

Уложив ее на спину и пощупав живот, Борис ощутил большую и плотную селезенку. Он спросил:

– Давно вы больны малярией?

– Да, почитай, с детства… Она нестрашная, потреплет, потреплет маленько, а там опять ничего, – бойко ответила Валя.

– Да-а, ничего, – подумал Борис, – а селезенка-то вон какая… Она же хроник…

Мало того, что сама болеет, ведь через комаров и других заражает.

Вслух он спросил Нюсю:

– А много ли у вас в Александровке малярии?

– Это вы у Антона Ивановича спросите, он лучше знает. Ну а в больнице они у нас не переводятся, не успеем одного выписать, как новый появляется. С этого года начали акрихинизацию проводить. Да, должна бригада из района приехать на борьбу с комарами… Наверно, теперь меньше будет.

– Наверно, – согласился Борис, – ну а как у нее с температурой? – показал он на Валю.

– Да вот уже неделя, как температура нормальная и приступов не было.

– Ну что же, это хорошо. А лечиться, Валентина, вам все-таки надо еще долго будет. Приходите регулярно в амбулаторию, мы вам будем давать бесплатно лекарство, ведь у вас хроническая малярия, ее надо излечить, забрасывать лечение нельзя.

Нюся повернулась к больной:

– А я тебе что говорила… Так ведь вы не слушаетесь, только бы из больницы выписаться, а там на все наплевать. И Антон Иванович не раз говорил. У вас в семье уже сколько больных, может быть, ты их заразила, слушайся, что доктор-то говорит.

Больная смущенно прикрыла глаза и в полголоса проговорила:

– Я теперь поняла, буду слушаться.

Осмотрев вторую малярийную больную, которая как-то странно осунулась и, став апатичной и безвольной, находилась в таком состоянии, что как будто с ужасом ждала чего-то.

Заметив, что такое состояние больной вызвало некоторые недоумение у врача, Нюся заметила:

– У Клавы скоро приступ начнется… У них всегда так перед приступом. Борис промолчал и направился к выходу из палаты.

– А разве к мужчинам мы не пойдем? – удивилась медсестра.

– А где к ним вход?

– А вот, – и Нюся показала на дверь, находящуюся в боковой стене палаты. Эта дверь соединяла обе палаты. Таким образом в любое время дня и ночи любой больной, будь то мужчина или женщина, могли свободно проникать к соседям.

Алешкин внутренне усмехнулся, вспомнив, как строго отделялись мужские отделения от женских в их клинике при 1-й Горбольнице.

В мужской палате, где стояло тоже 8 коек, находилось всего два человека. Один из них старый седой человек, с желтой морщинистой кожей и вздутым животом, лежал на спине, смотрел в потолок и никак не реагировал на вошедших. Про него Нюся сказала:

– Это Петрович, старый «почетный» малярик. Каждый год раза по два, по три лежит. Я вот уже 3-й год работаю, а он за это время уже, наверно, раз 10 лежал. Не долечивается, как только приступы немного ослабнут, так и бежит из больницы, ну а когда снова прихватит, опять приходит. Сейчас у него приступ недавно начался, полчаса тому назад я ему температуру измеряла – 40,5 °C.

Борис понял, что такого больного в настоящий момент лучше не тревожить. Из этих случаев Алешкин понял, что борьба с малярией в Александровке, да, вероятно, и во всем районе, ведется далеко не удовлетворительно. Кстати сказать, в то время в самом Краснодаре, да и вообще на Кубани, малярия являлась главным по распространению заболеванием и не прекращалась потому, что в большинстве сельских лечебных учреждений ее залечивали, а не вылечивали. И, по существу, плодили хроников, распространявших заболевание.

Второй больной – молодой парень, которого Нюся назвала просто Колькой, имел на правой голени огромный фурункул, размером с хорошее яблоко, фурункул был завязан повязкой с ихтиоловой мазью. Показывая больного, Нюся сняла повязку, и Борис сумел достаточно хорошо рассмотреть и ощупать уже не фурункул, а совершенно готовый к вскрытию абсцесс.

Абсцесс подлежал вскрытию еще и потому, что в паховой области у Кольки лимфоузел увеличился, уплотнился, а кожа над ним покраснела.

Медсестра, накладывая снова повязку, сказала:

– Антон Иванович хотел ему нарыв разрезать, да Колька не дается, боится… Решили ждать, пока сам прорвется. Мы ему сейчас красный стрептоцид даем, температура немного меньше стала…

Выйдя из мужской палаты, Борис и сопровождавшая его медсестра очутились в небольшом коридорчике, выходящем на застекленную веранду, окружающую почти весь дом. С одного края веранды был отгорожен небольшой закоулочек – это была уборная, которой пользовались все ходячие больные, впрочем, неходячие тоже, как сказала Нюся.

С веранды, по крыльцу в несколько ступенек Борис и Нюся спустились во двор, огороженный высоким плетнем, в нем на расстоянии 10–12 шагов от здания больницы стоял еще один маленький саманный домик. В этом домике в одной половине находилась кухня, а в другой прачечная. В небольшой пристройке к домику, сделанной из плетня, обмазанного глиной и побеленного известью, находился хозяйственный склад.

Осмотрев небольшую кухню, на которой хозяйничала молодая, черноволосая проворная женщина, которую Нюся почтительно называла тетей Наташей, Борис увидел, что все на этой скромной, самой обыкновенной деревенской кухне сияло ослепительной чистотой. Такая же чистая и опрятная была и сама кухарка. В кухне стоял вкусный запах украинского борща, кроме того, в кастрюле на плите что-то еще аппетитно булькало.

Поздоровавшись, Алешкин спросил у Натальи Карнауховой (так звали кухарку), что она сегодня готовит на обед, и узнал, что будет борщ и тушеное мясо с картофелем, а на третье – компот, кроме того, для тяжелой больной с температурой – бульон с клецками и манная каша.

Наталья сказала, что Антон Иванович каждое утро перед обходом больных заходит на кухню, и они составляют меню на день, в зависимости от того, какие продукты есть на складе.

– Больные на питание не обижаются, – заметила Нюся, – многие дома едят гораздо хуже.

В это время на пороге в кухне показался завхоз и пригласил Бориса осмотреть его хозяйство.

Наталья предлагала попробовать борщ, который уже готов, но Борис отказался, пообещав снять пробу в другой раз.

Василий Прокопыч подвел Бориса к противоположной стороне домика, открыл дверь небольшого помещения с вмазанным в печи котлом, в котором в это время кипятилось белье. Посередине на скамейке стояла большая объемистая ванна, над которой склонилась немолодая женщина, усердно стиравшая простыню на большой стиральной доске. На приветствие Бориса она подняла усталую голову, кивнула и снова принялась за работу.

Алешкин и завхоз вышли из этого душного и жаркого помещения. Василий Прокопыч заметил:

– Наша Пелагея не больно разговорчива… Недавно мужа похоронила. От малярии помер. Уж как его ни лечил Антон Иванович, не помогло. А у нее 4 ребят. Вот теперь и взялась работать за двоих – за санитарку и за прачку… Ну, да она справляется. У нас такая прачка была, что после нее хоть все белье перестирывай. Товарищ Чинченко ее рассчитал, хотел другую взять, а Пелагея уговорила отдать эту работу ей, вот теперь и старается.

Ну а вот и мой склад, – продолжал завхоз, открывая дощатую дверь, закрытую большим висячим замком, своего сарайчика. В сарае стоял большой ларь, в отделениях которого находились крупы нескольких сортов, в углу на специальной подставке стоял мешок с сахарным песком, а на укрепленных на стене полках – банки с лавровым листом, перцем, солью и лежали пачки чая. В одном из углов сарая, в большом фанерном ящике был насыпан картофель, а рядом на доске лежало несколько вилков капусты. В картонных коробках – морковь и свекла.

– Мясо и запасы овощей я здесь не держу. Это так только на один-два дня, Антон Иванович договорился с председателем кооператива, у них при магазине хороший погреб есть, там мы эти продукты и держим. Молоко, да часто и овощи тоже, из Муртазова вожу, масло покупаем в кооперативе.

На дворе у нас хороший колодец есть, воду из него берем, там, в углу, – сказал Василий Прокопыч, когда они с Борисом вышли из сарая.

– В саду когда-то были абрикосы, черешни, сливы, да сейчас за садом уже давно никто не ухаживает, так что он почти не плодоносит.

Борис осмотрел и эту часть своего нового хозяйства. В душе он был немного разочарован явной бедностью своей больницы, но все же был и доволен. Ведь он получал все это в полное свое владение, и теперь только от него будет зависеть, чтобы все это привести в образцовый порядок и соответствующим образом преобразовать.

– Хорошо, Василий Прокопыч, мы с вами потом обсудим все хозяйственные дела, а сейчас пойдем в амбулаторию. Пожалуйста, проводите меня.

Завхоз запер свой склад, и они вышли на улицу.

Глава вторая

Утром Алешкин так спешил в свою больницу, что даже не успел толком ничего рассмотреть. Теперь, выйдя на широкую, заросшую травой и обсаженную деревьями станичную улицу, он осмотрелся.

Почти рядом с больницей стоял большой одноэтажный кирпичный дом.

– Это наша семилетка, – сказал Василий Прокопыч, заметив взгляд Бориса, – а вот почти напротив нее домик в 4 окна, это владения Матрены Ильиничны – роддом наш. Может быть, зайдем к ней?

– Нет, – ответил Борис, – сперва в амбулаторию к Антону Ивановичу.

Они свернули в узенький проулочек между школой и больницей и через несколько сот шагов очутились на небольшой площади. На ней находилось несколько длинных деревянных столов, около которых стояли женщина. На столах лежали горками свежие овощи, яички, стояло в кринках свежее и квашеное молоко… Покупателей почти не было.

– Это наш базар, сегодня день не базарный, да и поздно уж. Они с 6 часов утра торгуют, а сейчас, поди, уже 10 есть, – заметил завхоз.

Миновав базарную площадь, Алешкин и завхоз вышли на извилистую, более узкую, чем главная, улицу. Прокопыч сказал:

– Это Теречная улица, а вон и амбулатория.

Улица оправдывала свое название – дома на ней находились только с одной стороны, другую сторону ее образовывал высокий обрывистый берег, за которым виднелась быстротекущая река.

«Так вот он какой, Терек-то!» – подумал Борис Алешкин. Но сейчас же его взор перенесся на дом, к которому они почти подошли. Как и все дома в станице, он был обнесен высоким плетнем, образовывавшим большой заросший травой двор. У забора росли ровными рядами какие-то деревья. Над высоким деревянным крыльцом висела вывеска «Амбулатория». Сам дом был почти также велик, как и тот, в котором была обещана Борису квартира.

К крыльцу вела протоптанная дорожка, а на лавочках, врытых в землю около крыльца, сидели человек десять мужчин и женщин. Некоторые из женщин держали на руках детей.

Увидев подходивших Алешкина и Прокопыча, все встали и почтительно поклонились новому доктору.

Войдя в дом, Борис увидел большую светлую комнату. У трех стен ее стояли скамейки, на них тоже сидели ожидающие приема больные. Во внутренней стене комнаты находились две двери, на которых висели таблички «Врач» и «Перевязочная». В углу, противоположном от улицы, стоял большой шкаф, огороженный прилавком, над шкафом висела табличка «Аптека».

Василий Прокопыч подошел к двери с табличкой «Врач» и постучал в нее. Оттуда послышался надтреснутый басок:

– Войдите!

Борис Алешкин, войдя в кабинет врача вслед за Прокопычем, увидел вставшего из-за стола коренастого пожилого человека, с седеющей головой и черными усиками. Голова у него была немного несоразмерна с туловищем, лоб пересекала глубокая поперечная складка, а подбородок резко выдавался вперед. Он улыбался. Но улыбались только одни губы, а черные глаза смотрели немного удивленно и настороженно.

– Антон Иванович Чинченко, фельдшер, исполняющий обязанности заведующего врачебным участком, – отрекомендовался он.

– Борис Яковлевич Алешкин – врач, назначенный заведовать Александровским врачебным участком и больницей, – представился в свою очередь Борис и, вынув из кармана выписку из приказа, врученную ему в Майском заведующей райздравом, протянул ее Чинченко. Тот отстранил руку Бориса с протянутой бумажкой и произнес:

– Что вы, что вы, Борис Яковлевич, какие бумажки… Мне о вашем назначений Раиса Иосифовна еще два дня назад сказала, когда я в Майском был, мы уже ждали вашего приезда, пожалуйста, садитесь! – И Чинченко вышел из-за стола, показывая Борису на деревянное кресло, стоявшее за ним.

Но Алешкин ответил:

– Нет, нет, садитесь пока вы в свое кресло, я вот здесь на кушетке присяду, там много больных дожидается, поэтому не будем долго разговаривать, вы, Антон Иванович, продолжайте прием, я мешать не буду, сейчас уйду. Мне хочется еще роддом посмотреть. Мы лучше вечером поговорим. Вы когда вечерний обхода в больнице делаете?

– Да, когда как придется. Если вызовов на дом немного, то часов в 5–6. Если много, то вечером и вовсе в больницу не попадаю. Когда вы хотите со мной встретиться? А, может быть, ко мне домой зайдете, я ведь в этом же доме живу.

– Нет, Антон Иванович, спасибо за приглашение. В другой раз, а сегодня давайте встретимся в больнице часов в 6.

– Слушаюсь. Нужно всех служащих собрать? – немного обиженно ответил Чинченко.

– Нет-нет, сегодня мы с вами только поговорим, а всех соберем дня через два, когда я немного с обстановкой ознакомлюсь. Хорошо?

– Как вам будет угодно…

– Ну, вот и договорились. Василий Прокопыч, проводите меня до роддома, пожалуйста, а то я у вас здесь еще заблужусь, пожалуй, – усмехнулся Борис. – Ну, так до вечера, – и он поднялся с топчана, накрытого клеенкой, который изображал из себя врачебную кушетку.

Но в этот момент дверь кабинета открылась, и в нее быстро вошел запыхавшийся фельдшер заводского здравпункта, уже известный нам Петр Кузьмич.

– Ух, а я запарился, за вами бегая. Уж и на квартире у вас был. Хорошо, здесь застал… Исуф Банович – директор наш, велел обязательно вас разыскать – почему, говорит, он ко мне не зашел?! Сердится!

Было видно, что директора завода Текушева в Александровке все основательно побаивались. При словах Петра Кузьмича и Антон Иванович, и Василий Прокопыч поднялись и с некоторой тревогой смотрели на Алешкина.

Но Борис решил сразу показать, что он видел таких, как Текушев, немало, знает им цену и угодничать не намерен.

Из ранее описанного мы знаем, что Борис Яковлевич Алешкин был не новичком в хозяйственных и административных делах. Сам в свое время занимал немаленький пост, и потому для нас его поведение не может показаться удивительным, ну а таким людям, как его будущие сотрудники, видимо, привыкшие беспрекословно повиноваться и всячески угождать всесильному Исуфу Бановичу, ответ, который они услышали от Алешкина, показался прямо-таки ужасающим.

Борис посмотрел на Петра Кузьмича и спокойно сказал:

– Странно, зачем же вы за мной бегали? Я товарищу Текушеву не подчинен, да и не собираюсь ему подчиняться, я приехал на свой врачебный участок. Должен сперва все осмотреть, со всеми познакомиться, ну а потом, если у меня появятся какие-нибудь вопросы к директору Крахмального завода, я и с ним побеседую, А если я ему уж так нужен, пусть бы сам сюда зашел.

Чинченко счел нужным заметить:

– Вы, Борис Яковлевич, напрасно так с Текушевым. Ведь здесь многое и от него зависит. Он, когда захочет, то нам помогает и топливом, и транспортом. С ним ссориться невыгодно, да и опасно, говорят, его брат или брат его жены в Совнаркоме Кабардино-Балкарии работает.

Борис улыбнулся:

– Знаю, знаю, мне Раиса Иосифовна про его связи и важность все уши прожужжала, когда мы с ней в Майское с завода возвращались. Но я-то себя подчиненным товарищу Текушеву не считал и считать не буду. Вот моя жена – другое дело. Она к нему на службу поступать собирается. Ну, так она сама с ним договорится, она у меня человек самостоятельный. Да, по-моему, Текушеву-то и не я нужен был, а именно моя жена.

Когда Борис произнес эти слова, он заметил, что его собеседники как-то странно между собой переглянулись. Он немного удивился этому, но продолжал.

– Петр Кузьмич, пожалуйста, передайте директору завода (он умышленно не назвал его фамилии), что жена моя, Алешкина Екатерина Петровна зайдет к нему завтра утром, чтобы договориться о работе, может быть, и я с ней приду. Да не бегайте вы по его поручениям, как мальчик на побегушках. У вас своя работа есть, и ее бросать нельзя. Да теперь и свой начальник есть. – Борис снова улыбнулся и показал пальцем себе на грудь.

Алешкин не сомневался, что как содержание этой беседы, так и его довольно резкие слова, сказанные в адрес Текушева, последнему будут известны не позднее, чем через час. Но он этого и хотел. Уж очень ему не терпелось хоть немного осадить этого чванливого и, очевидно, довольно-таки туповатого бюрократа-кабардинца.

Из амбулатории они вышли втроем, оставив Антона Ивановича продолжать прием терпеливо ждавших своей очереди больных.

Петр Кузьмич помчался на завод, а Борис и Василий Прокопыч, обойдя амбулаторию с другой стороны, через узенький проулочек вышли на главную улицу и очутились почти напротив родильного дома. Обращаясь к завхозу, Борис сказал:

– Ну, теперь я все найду сам, а вы, Василий Прокопыч, идите по своим делам, да вечерком загляните в больницу, мы там с Антоном Ивановичем будем.

Перейдя улицу, он подошел к деревянному, еще не старому домику с крыльцом, выходившим прямо на улицу. Четыре окна домика, завешанные марлевы ми занавесками, выглядели приветливо и уютно. Алешкин поднялся на крыльцо. Дом этот, как и многие из более богатых домов станицы Александровской, стоял на высоком кирпичном фундаменте. Наличники окон и ставни выкрашены светло-голубой краской. Крыльцо, ведшее к входной двери, не только было вымыто, но даже и выскоблено так, что выглядело намного чище, чем пол в палатах больницы. У двери лежал половичок. Видно было, что в этом доме следят за чистотой с особым усердием.

Пройдя через небольшую верандочку, Борис чуть не столкнулся с маленькой бойкой старушкой, одетой в старенькое ситцевое платье. В правой руке она держала плетеную из прутьев кошелку. Очевидно, собралась куда-то по хозяйственным делам.

Так внезапно встретившись, от неожиданности оба немного смутились. Первая нашлась старушка. Она, видимо, знала чуть ли не всех жителей станицы, поэтому сразу увидела, что Борис приезжий, а так как приезжим мог быть только новый доктор, то она сразу же и определила, кто перед ней стоит.

– Здравствуйте! Вы наш новый доктор? – полувопросительно-полуутвердительно спросила она.

– Да.

Ну, а я местная акушерка и заведующая вот этим роддомом – Матрена Васильевна.

– Борис Яковлевич Алешкин, – представился в свою очередь Борис.

– Ну, что же мы здесь стоим, зайдемте ко мне, – и Матрена Васильевна, бросив корзинку на одну из полок веранды, быстро прошла вперед. Открыв одну из дверей, она громко крикнула:

– Надя, Надя, встречай, к нам гость пожаловал, – и, пропуская через маленькую кухню вперед Бориса, показала ему рукой на открытую дверь, ведущую в комнату.

– Проходите, пожалуйста.

В этой комнате они застали вторую пожилую женщину. Лицом она очень походила на Матрену Васильевну, но фигурой превышала ее как по высоте, так, главным образом, по объемам чуть ли не вдвое.

Встречая Бориса и отодвигаясь вглубь комнаты, чтобы дать ему возможность войти, так как она своей комплекцией занимала почти всю небольшую дверь, она успела сказать:

– Здравствуйте. Милости просим. Присаживайтесь к столу. Меня звать Надежда Васильевна. Обедать будете?

– Нет, нет, спасибо, я всего на минуточку.

– Вот-вот, всегда так! – возмутилась прошедшая вслед за Борисом Матрена Васильевна. – Все врачи к нам заходят только «на минуточку», не слушай его, Надя, собери нам хоть чайку.

Борису понравились и обе эти старушки, и бесцеремонность, с которой Матрена Васильевна распоряжалась его угощением, и та удивительная чистота и уют, которые были и на крыльце, и на веранде, и в крошечной кухоньке, и в комнатке. В последней большая часть была занята двуспальной кроватью, гардеробом и старинным буфетом, сквозь стеклянные дверки которого виднелись такие же старинные тарелки и чайный сервиз.

Через полчаса, сидя за столом перед стаканом отлично заваренного чая и полным блюдечком самого любимого Борисом вишневого варенья, он держал в руках мягкую, сдобную, точно только что вынутую из печи очень вкусную булочку. Борис слушал рассказ Матрены Васильевны о работе роддома, об окружающих ее людях и о той жизни, которую ей и ее сестре Наде пришлось пережить. Часто ее рассказ прерывался репликами этой самой Нади. Последней очень хотелось внести дополнительные объяснения и пояснения, которые, по ее мнению, Матрена упускала из деликатности.

Из этих, вообще-то, сбивчивых и не всегда последовательных объяснений Алешкин узнал, что Матрена Васильевна работала в молодости акушеркой в Ростове-на-Дону, в самом большом клиническом роддоме. В период Гражданской войны она потеряла мужа, а затем и сына. Ростов ей опостылел, и она поехала акушеркой на село. Работала в разных амбулаториях, принимая роды на дому. С 1930 года, когда открылся в станице Александровской колхозный роддом, она переселилась сюда и вот работает здесь вот уже 10 лет. Года три тому назад к ней переселилась сестра Надя. До этого она жила в Ленинграде вместе с дочерью, но когда дочь вышла замуж, она решила жить отдельно и приехала в Александровку. Так эти две сестрицы теперь здесь и живут.

Узнал Борис также и то, что сама Матрена Васильевна получает зарплату от райздравотдела, а все содержание роддома возложено на колхоз, и ей приходится немало воевать с председателем колхоза, требуя выделения людей (санитарок) и необходимых материальных ресурсов для содержания роддома.

После чая Алешкин вместе с акушеркой обошли помещение роддома. Оно состояло из маленького темного коридорчика-прихожей, в который выходило 4 двери: одна входная с веранды, другая вела в небольшую комнатку, так называемую кричалку, где стояло три кровати, застланные чистым бельем и темными суконными одеялами, такими же, как в больнице, однако с одетыми на них белыми пододеяльниками. Третья дверь соединяла коридор с комнатой, где стояло три кровати для взрослых и три маленьких для детей. В это время в комнате лежала одна женщина и один ребенок, родившийся всего сутки тому назад. Бориса поразила та ласковость, и даже нежность, с которой Матрена Васильевна обращалась к родильнице и ребенку. Последний, сморщенным, красным еще комочком сладко посапывал в своей кроватке. Очень ему понравилось и то уважительное внимание, с которым молодая мать слушала замечания акушерки. Сразу было заметно, что Матрена Васильевна пользуется в этой станице непререкаемым авторитетом и большим уважением.

Мысленно Алешкин позавидовал этой маленькой старушке и в душе дал себе обещание добиться такого же уважения к себе со стороны своих больных.

Заглянув в «родилку», куда вела четвертая дверь, Борис увидел, что там стоял обыкновенный металлический стол, в углу гинекологическое кресло и сбоку шкаф, с довольно большим набором акушерских инструментов и несколькими пузырьками с лекарствами.

После осмотра роддома молодой врач и старая акушерка вновь вернулись в ее квартиру, сообщавшуюся с роддомом через веранду.

За все это время Алешкин не увидел ни одного человека из младшего персонала и невольно задал по этому поводу вопрос. Акушерка ответила:

– О, колхоз постоянных людей никак выделить не может, да ведь и не идет никто, оплата-то трудоднями, а на трудодень они почти ничего не получают. Колхоз не из богатых. Вот мои бывшие пациенты устанавливают между собой дежурство и приходят ко мне утром и вечером, чтобы убрать помещение и белье постирать. Ну, а поесть, тем, кто в «кричалке», тем не до еды, а тем, кто родит, из дома приносят. Я уж только слежу, чтобы не слишком много приносили… Да иногда приходится кое-что из продуктов браковать. Да, потом, ведь у нас здесь все здоровые лежат. Чуть только что неладно, сейчас же в Муртазово в родильное отделение больницы везут, тут недалеко – километра три. Они, хотя и другого района, но роженицам никогда не отказывают.

Ведь у нас этим заниматься некому! Антон Иванович в акушерском деле ничего не смыслит, он и в роддоме-то раз в году бывает! Ну а врачи… – Матрена Васильевна немного помолчала, как бы не решаясь сказать, затем все-таки сказала:

– Ну а врачи, не в обиду будь вам сказано, в большинстве своем молодые девушки, роды один раз в жизни в клинике видели. От них помощи тоже ждать нельзя. Да и где они, эти врачи-то? Больше года ни одна из них не задерживалась. А вот последние три года и совсем никого не было. Из мужчин вы вот первый, кто на нашу Александровку согласился. Мне передавали, что приедет только что окончивший молодой врач, а когда я вас увидела, то даже удивилась. По вашему возрасту совсем не видно, что вы только что из института.

Пришлось Борису вкратце рассказать немного про себя. Про то, что ему уже 33 года, что учиться он пошел поздно и что врачебного опыта у него, наверно, не больше, чем у тех девушек, которые до него были. Хотя жизненного побольше.

Не удержался Алешкин и невольно рассказал о том курьезном случае, благодаря которому он попал в Александровку. О том, что главным лицом в получении квартиры, а, следовательно, и возможности работать в станице, оказался не он, а его жена, которую директор завода Текушев хочет взять к себе на работу машинисткой.

Узнав об этом, обе старушки почему-то взволновались, потом Надежда Васильевна (она была более решительная и более прямолинейная), сказала:

– Эх, Борис Яковлевич, не ехала бы я на вашем месте в Александровку. Ведь про Текушева-то целые сказания ходят, он ни одной молодой женщине проходу не дает. Жена у него болезненная, родила ему пятерых детей, а теперь и не нужна стала. Вот он и кидается на всех молодых. Жена ревнует, чуть до драк дело не доходит. Так что ваша жена прямо, как Красная Шапочка, волку в лапы попалась.

Алешкин, хотя и встревожился этим сообщением, вспомнив то, как переглядывались его подчиненные, узнав, что его жена поступает на службу к Текушеву, однако постарался виду не подать:

– Ну, вы мою Катю не знаете, она себя в обиду не даст!

Прощаясь с Борисом, обе старушки просили его поскорее познакомить их с женой, да и самому не чуждаться их, а заходить как можно чаще. Алешкин обещал им это. Обе старушки как-то сразу очень расположили его к себе, чего он, к сожалению, пока не мог сказать про своих непосредственных помощников.

Было уже около двух часов дня, когда Борис направился домой. По дороге он решил зайти к председателю сельсовета, чтобы сообщить ему о своем приезде и о том, что он приступил к работе. Одновременно он считал нужным представиться и председателю колхоза.

Председатель сельсовета оказался на месте, более того, у него в этот момент находились и предколхоза и секретарь партячейки Прянин.

Председатель сельсовета был, видимо, удивлен и польщен тем, что прибывший в станицу врач счел нужным ему представиться. До сих пор прибывавшие на работу врачи приходили к нему только тогда, когда им было что-нибудь нужно. А этот явился только для того, чтобы доложить о своем прибытии. Этот поступок вызвал невольное уважение к Алешкину и со стороны председателя колхоза, и секретаря партячейки. Председатель сельсовета, желая показать свою учтивость, спросил Алешкина, как он устроился с квартирой. Он подумал, что квартиру врачу выделил председатель колхоза, а тот, услышав этот вопрос, был очень удивлен, так как предполагал, что квартиру выделил председатель сельсовета. Когда же Борис сказал, что квартиру ему обещается дать директор завода, то оба этих руководителя только руками развели.

Алешкин сказал между прочим, что и по больнице, и по роддому, да и по другим вопросам у него будет еще немало просьб и предложений, и что когда он обживется немного, тогда с ними и придет.

После этого он распрощался и направился к выходу. Поднялся со своего места и Прянин. Это был высокий белокурый мужчина, лет 35, он сказал:

– Подождите, доктор, пойдем вместе, дорогой поговорим.

Через несколько минут, идя по пыльной улице по направлению к тому дому, где поселились Алешкины, Прянин, который почему-то очень расположил к себе Бориса, уже вкратце знал историю, заставившую согласиться Бориса на поселение в Александровке. Выслушав Алешкина, он успокаивающе сказал:

– Ну, ничего, бог не выдаст, свинья не съест, перемелется, мука будет, а в отношении работы жены не волнуйтесь. Моя тоже на заводе работает, заведует складом. Текушев пробовал к ней лезть, ну, да она его быстро отшила, да и я с ним поговорил. Теперь он хвост немного прижал. Ну, а если вашу жену обижать станет, мы за нее заступимся. Если он вам обещанную квартиру даст, так это будет очень хорошо. Дом хороший и от работы близко. Ну, пока, я пойду.

И не доходя двух или трех домов до квартиры Алешкиных, Прянин свернул в проулок.

Когда Борис вернулся домой, его уже ждал вкусный обед. Катя, хотя и не развязывала всех вещей, все же достала необходимую посуду и при помощи Маркеловны приобрела кое-какие продукты. Ни Борис, ни Катя, ни их дети в питании избалованными не были, поэтому все, что было приготовлено, им показалось очень вкусным. А когда обед закончился прекрасным арбузом, то все чувствовали себя на седьмом небе.

Борис решил пока ничего не говорить Кате о том, что он узнал о Текушеве, чтобы не волновать и не расстраивать ее. Он справедливо рассудил, что его Катя сама достаточно хорошо разбирается в людях, быстро раскусит этого ловеласа и сумеет дать ему отпор. В душе он решил, что в случае необходимости не посчитается ни с чем и со своей стороны тоже сумеет осадить любвеобильного директора, особенно теперь, когда у него с первых же минут сложились такие хорошие отношения с секретарем партячейки. На свое районное начальство Алешкин не полагался и, как мы впоследствии увидим, вполне резонно.

Вечером, в 18 часов Борис был уже в больнице, где его встретила встревоженная медсестра Нюся. На вопрос о причине его тревоги она ответила:

– Да как же, Борис Яковлевич, у нас сегодня в больнице что-то невообразимое делается. Обыкновенно больше трех-пяти человек никогда не было, а сегодня с амбулаторного приема Антон Иванович 10 человек прислал. Женская палата занята полностью, и в мужской только одно место осталось… Да все старики и старухи, мы таких раньше никогда и не клали, у них не разберешь, что и болит-то.

Борис был слишком опытным человеком, чтобы сразу же не понять, что Чинченко решил ему подложить свинью: «Мол, с большим количеством больных доктор сразу же зашьется, может быть, и сбежит, а выпишет направленных мною больных, так недовольство у населения вызовет».

Ну, хорошо, внутренне усмехнулся Алешкин, потягаемся! Это даже лучше, что Антон Иванович так сразу коготки начинает показывать.

– Ничего, Нюся! Не волнуйтесь. Будем лечить больных. Только порядок заведем другой. Сегодня я этих больных смотреть не буду… Антон Иванович назначение сделал?

– Да в том то и дело, что ничего не назначил никому, только бумажечки с диагнозами прислал, да вон он и сам идет, поговорите с ним сейчас.

– Ну-ка, дайте мне все эти бумажки.

Борис забрал все клочки, на каждом из которых крупным размашистым почерком Чинченко была написана фамилия больного, русскими буквами диагноз и больше ничего, прошел в свой кабинет, сел за стол и, отодвинув в сторону кучку записочек, развернул тетрадь, в которой были записаны все находящиеся в больнице больные, и положил ее перед собой.

Через несколько минут в кабинет вошел фельдшер Чинченко, он сел на стул, стоявший около стола, искоса взглянул на кучу своих записочек и спросил Алешкина:

– С чего же мы начнем, Борис Яковлевич?

Борис поднял на него свои глаза, до сих пор изучавшие записи в тетрадке, и совершенно спокойно, но в то же время довольно твердо сказал:

– С наведения порядка, Антон Иванович!

– То есть как? – немного возмущенно воскликнул Чинченко. – До сих пор наш участок считался одним из лучших. Какие беспорядки вы за один день успели заметить?!

Алешкин улыбнулся:

– До сих пор участок, которым временно заведовали вы, действительно считался одним из лучших, мне об этом и Раиса Иосифовна говорила.

– Ну, вот видите!

– Да, – продолжал Борис, – но это было так, пока врачебным участком заведовал фельдшер. С сегодняшнего дня этим участком заведует врач, и с этой точки зрения этот участок может считаться, если не самым худшим, то одним из худших. Вам понятно?

В это время дверь кабинета открылась, и в ней показался завхоз. Борис Яковлевич недовольно взглянул в его сторону.

– Василий Прокопыч, подождите где-нибудь во дворе, нам с Антоном Ивановичем поговорить надо.

Подождав пока за завхозом закрылась дверь, Алешкин продолжал:

– Так вот, Антон Иванович, – он пододвинул к фельдшеру кучку записочек, – я вас прошу, чтобы таких фокусов вы больше не устраивали… Погодите, погодите, сейчас говорить буду я, – прервал Борис, пытавшегося что-то сказать фельдшера.

– Завтра же утром вы осмотрите всех этих больных; на тех из них, которые действительно нуждаются в госпитализации, заведете истории болезни, так же как и на тех, которые лежали в больнице до сегодняшнего дня. А всех тех, которых вы прислали зря, сами же завтра до моего прихода выпишите. Понятно?

Во все время этого монолога врача Антон Иванович сперва возмущенно, затем удивленно и, наконец, несколько испуганно смотрел на Алешкина. До сих пор таким тоном с ним еще никто не разговаривал.

Фельдшер Антон Иванович Чинченко имел за плечами уже более 20 лет стажа. По окончании Краснодарской фельдшерской школы, еще в 20-е годы, он сразу же попал на самостоятельный фельдшерский участок и за это время, конечно, приобрел немалый практический опыт, хотя и перезабыл многое из того, чему его когда-то учили, да не узнал того нового, что за это время в медицине произошло. Он довольно успешно лечил, а, главное, умел создавать видимость успешного лечения и благополучия в работе участка. Поэтому такой резкий тон его удивил, возмутил, и, наконец, испугал.

В душе он понимал, что многого не знает, многое не доделывает. Но так как в райздраве и в станице все боялись, что участок может остаться вообще без медика, а окружающие Антона Ивановича медработники: ротный фельдшер, пьяница Петр Кузьмич, и медсестры в больнице в счет идти не могли, то, считая себя незаменимым, Чинченко и вел себя соответствующим образом.

И вдруг с самого первого дня появления нового врача такое резкое и суровое нападение.

Антон Иванович молчал.

– Я спрашиваю вас, товарищ Чинченко, вам понятно мое приказание? – повторил вопрос Борис, и Антон Иванович как-то вяло и растерянно ответил:

– Понятно…

– Ну вот, значит, и договорились, да, еще вот что, давайте сейчас распределим наши обязанности. По штату, которой дала мне Раиса Иосифовна у нас… – с этими словами Алешкин вынул из кармана аккуратно сложенный листок бумаги, развернул его и положил перед собой, – так, значит у нас по штату три врачебные должности – зав. участком, зав. больницей и врач-терапевт, кроме врачебных, три фельдшерских, четыре для медсестер и одна акушерка.

Зав. врачебным участком придется быть мне. Заведующим больницей буду тоже я, а должность врача-терапевта, также как и одну из фельдшерских, займете вы, Антон Иванович, если не возражаете. Одна фельдшерская на медпункте в станице Котляревской, там ее занимает, кажется, медсестра, а одна пока вакантна. Из четырех должностей медсестер – три заняты в больнице и одна в амбулатории. Как мне говорили, все укомплектованы. Акушерку Матрену Васильевну я уже видел, и как у нее обстоят дела, знаю.

Петр Кузьмич, фельдшер завода, содержится за счет завода и нам подчиняется только в медицинском отношении. Верно ведь?

– Да, так, – каким-то безразличным тоном произнес Чинченко.

– Конечно, Антон Иванович, вы остаетесь моим самым главным заместителем и даже больше, я считаю, что вы моим и учителем будете. Ведь в практическом отношении я от вас, конечно, отстаю… Ну а то, что я хочу завести здесь свои порядки – это естественно, и вы на это не обижайтесь.

Сейчас расскажите мне, пожалуйста, о всех наших работниках, чтобы завтра, когда мы общее собрание соберем и я со всеми познакомлюсь, я уже мог кое-что о них знать.

Последние фразы Алешкина немного улучшили состояние духа Чинченко, и он довольно подробно и верно охарактеризовал каждого медработника участка.

Из его характеристик Борис узнал, что Матрена Васильевна хорошая акушерка, но, видать, из «бывших» и «о себе много воображает». Петр Кузьмич – старый ротный фельдшер (название «ротный» говорило, что Кузьмича обучали на курсах во время службы в армии, т. е., по существу, давали ему знания в объеме санинструктора), и что по своим знаниям он этому названию и соответствует. Кроме того, он, по выражению Чинченко, часто любил «закладывать», а так как спирт на заводе всегда можно было достать без труда, то Кузьмич почти постоянно находился в подпитии. Рассказал Антон Иванович и про всех сестер. По его словам, все они были старательные и исполнительные работники, но недостаточно медицински грамотные, за исключением Марии Ивановны, работавшей в медпункте на ст. Котляревской, «которая и фельдшеру не уступит».

– Ну а как наш Василий Прокопыч?

– Он, хоть и жуликоват, но мужик оборотистый, а нам без такого и нельзя. Вот взять хотя бы нашу лошадь, как ее содержать? Где? Прокопыч поставил ее у себя, обхаживает, кормит ее и, хотя, конечно, пользуется ей и для себя, но и мы в любое время ее берем, а то ведь раньше как было. Лошадь-то эта по решению РИКа колхозом выделена, и стояла она в колхозной конюшне, и любой колхозный начальник, от председателя до бригадира, гоняли ее когда кому вздумается. Ткнешься куда-нибудь ехать, нет лошади. Вот я договорился с председателем колхоза, и решили ее поставить у Василия Прокопыча, теперь я знаю, что когда мне нужно, я всегда ее могу взять. Вы, конечно, уж как там сами решите, но, по-моему, так лучше будет.

– Ну что ж, ладно, пускай пока лошадь у Василия Прокопыча стоит, а там видно будет… Вы меня, Антон Иванович, простите, если я что-нибудь резкое, может быть, и обидное сказал, но я вас обидеть не хотел, просто мне хотелось, чтобы между нами установились определенные отношения… Ну, уж поздно, пойдемте по домам, а в больницу вы уж, пожалуйста, завтра с утра придите, разберитесь со всеми больными. На остающихся заполните вот эти истории болезни. Вот эти, – и Алешкин вынул из ящика стола пачку чистых бланков историй болезней. – И, пожалуйста, Антон Иванович, когда я здесь, без консультаций со мной больных в больницу не направляйте. А то мы ее быстро завалим, и нам тогда туго придется, ну, до свидания. Борис поднялся и протянул руку Чинченко, тот пожал ее, и они вышли на веранду. На веранде сидели Василий Прокопыч и сменившая Нюсю медсестра Клава. Это была светловолосая, довольно высокая женщина, очевидно, со своенравным характером. Коротко поздоровавшись с вошедшими, она сразу же обратилась к Чинченко:

– А что с новыми больными делать? Назначений никаких нет! Ей ответил Борис:

– Не беспокойтесь. До утра они подождут, а утром Антон Иванович придет и все расскажет.

Этот ответ не понравился медсестре, она подумала, что новый врач, как и все предыдущие, бывавшие в Александровке не более полугода, будет жить и действовать по указке Чинченко. Она недовольно хмыкнула и прошла в мужскую палату. На улице было совсем темно, и Алешкин, еще раз попрощавшись с Чинченко, попросил Василия Прокопыча пройтись с ним до дому. Во-первых, для того, чтобы поговорить с ним о хозяйственных делах больницы, а во-вторых, чтобы в темноте не заблудиться в этой еще совсем незнакомой ему станице.

Дорогой Алешкин узнал от завхоза кое-какие подробности деятельности Чинченко. Между прочим и то, что для себя Антон Иванович почти все продукты берет со склада больницы.

Выяснилось это таким образом: Василий Прокопыч, как только они прошли мимо закрытой лавки кооператива, спросил:

– Борис Яковлевич, я завтра буду для больницы продукты покупать здесь в магазине и в Муртазово поеду. Что для вас купить?

Алешкин смутился, с собой у него денег не было. Он знал, что у Кати тоже их оставалось очень мало. Поручать же Василию Прокопычу покупать что-либо, не дав денег, он считал неудобным. Видимо, поняв положение Алешкина, завхоз заметил:

– Да вы, Борис Яковлевич, о деньгах не думайте. Мы все расходы на больницу спишем, ведь Антон Иванович всегда так делает.

От удивления Алешкин даже остановился, ему и в голову не приходило, что можно брать что-либо из продуктов, предназначенных для больных. Несколько мгновений он молчал, затем с возмущением воскликнул:

– Вот что, Василий Прокопыч, если вы хотите со мной дальше работать, то мне таких предложений не делайте, да и товарищу Чинченко без моего разрешения никаких продуктов не выдавайте! Учтите, я ваши расходы, как по деньгам, так и по продуктам буду очень тщательно проверять. Кстати, через неделю будет 1 августа, вот вы мне и подготовьте отчет о расходах по участку и по больнице за 8 месяцев.

Услышав такую отповедь, завхоз обиделся и немного испугался, он знал, что больших злоупотреблений за ним не числилось, ну а мелких было достаточно.

Тем временем они подошли к дому, где жил Алешкин и тот протянул руку и сказал:

– До свидания, Василий Прокопыч, завтра, как из Муртазово вернетесь, поговорим, зайдите ко мне. Я вечером обязательно в больнице буду.

Еще в больнице Алешкин договорился с Чинченко о распределении времени работы между ними. По этому расписанию Борис с утра делал обход в больнице, затем с 10 до 3 часов вел прием в амбулатории. А часов с 5 до 7–8 вечера снова работал в больнице. Антон Иванович должен был утром совершать посещение больных на дому, вести санитарно-просветительную работу, а с 3 до 8 часов вечера проводить амбулаторный прием.

Исключение составил только следующий день, когда фельдшеру было поручено разобраться с госпитализированными им больными.

Итак, все действующие лица сегодняшней истории, наконец-то, остались наедине.

Василий Прокопыч, распростившись с врачом, вначале хотел пойти к Чинченко, но затем раздумал. У него с фельдшером сложились не очень-то приятельские отношения. Во-первых, потому, что Антон Иванович хорошо знал обо всех махинациях и мелком жульничестве, которые допускались завхозом, а во-вторых, потому, что Чинченко довольно глубоко запускал руку в больничную кассу и на склад, и на долю завхоза оставалось все меньше и меньше.

Кроме того, шагая по дороге домой, Прокопыч все время думал:

– И что это за врача нам прислали? Он в хозяйственных делах, как ревизор какой-то разбирается… До него врачихи приезжали, так те по хозяйству ни во что не вникали, им можно было что хочешь наплести. А этот точно сам завхозом был… Антон Иванович дока в этом деле, но новый, кажись, похлеще, вон и самого Чинченко, кажется, скрутил. Тот из больницы-то прямо не в себе вышел. Учить их стали, что ли по-новому, ну, ладно, посмотрим, как дальше дело пойдет, а все-таки надо поближе к новому держаться…

На самом же деле Алешкина учили также, как и всех студентов медицинских вузов, много им читалось лекций по всяким медицинским вопросам, а вот о том, как нужно хозяйничать на вверенном врачу врачебном участке, никто ничего не говорил. И если бы не тот опыт, который получил Борис за время работы в Дальлесе, Дальгосрыбтресте и Тралтресте, а затем и в облпотребсоюзе, то и он о хозяйственных вопросах никакого понятия бы не имел.

Ведь даже во время своей практики в Архипо-Осиповке и он, и Быков занимались только лечебными вопросами и никакого понятия не имели, на какие средства, как покупаются продукты для больницы и как ведутся там хозяйственные дела.

И уже лежа на огромной деревянной кровати рядом с уснувшей Катей и мерно посапывающими в углу на перине ребятишками, анализируя прошедший день, он вынужден был признать, что за все время почти двенадцатичасового дня он занимался чем угодно: и организационными вопросами, и хозяйственными, и даже борьбой с назревающей склокой, но почти совсем не уделил внимания лечебному делу.

«А как будет дальше? – невольно испугался он. – Неужели и впредь на настоящую медицину у меня времени оставаться не будет? Плохо тогда мое дело».

Так с этими невеселыми мыслями Борис и уснул.

* * *

Мы подробно остановились на первом дне врачебной деятельности Бориса Алешкина. Но именно, потому, что он был первым в его самостоятельной жизни врача, нам и захотелось это сделать.

Ведь все, с чем он в этот день соприкоснулся, было для него совершенно новым, необычным и незнакомым.

Уже с первых шагов он понял, что вся его врачебная жизнь, которую он проводил в клинике в окружении знающих, опытных наставников и помощников, медсестер и фельдшеров, часто гораздо лучше его знавших, что ему нужно делать, и своими действиями, а иногда и словами, подсказывавшими ему правильные действия. Он знал, что за стенкой операционной, или палаты, или, во всяком случае, в этом же здании находятся его учителя, которые в любой момент могут прийти ему на помощь.

Здесь же он был не только полностью предоставлен сам себе, но еще встречал противодействия и желание прощупать его, проверить его знания.

Работая в клинике, он никогда не думал о том, откуда берется дистиллированная вода, необходимые растворы, стерильные инструменты, медикаменты и, наконец, кто и как кормит и одевает больных. А в этот первый день со всеми этими вопросами ему пришлось столкнуться и сразу же встретиться со злоупотреблениями и неисполнением простейших медицинских правил.

Этот день надолго, если не навсегда, запечатлелся в памяти Бориса Алешкина.

Вот поэтому-то мы и уделили ему так много места.

Как мы уже знаем, таких дней в его долгой врачебной жизни будет еще очень, очень много. Некоторые из них будут в сотни раз тяжелее и труднее, но этот был первый, и это следует учесть.

Долго не спал в эту ночь и Антон Иванович Чинченко. Придя домой, на лавочке около крыльца он застал Петра Кузьмича, который специально дожидался его, чтобы выяснить у него, что это за человек новый врач, и чего нужно опасаться.

Ожидания Кузьмича не оправдались, Чинченко не стал ему ничего рассказывать, а только посоветовал получше почитать имеющийся в здравпункте «Справочник для фельдшеров» и отправил его на завод. А сам еще долго сидел на этой же скамеечке и курил папиросу за папиросой.

Его покоробили те замечания и тот тон, которыми они были сделаны новым врачом. Разозлило его и то, что затея с проверкой доктора путем умышленной загрузки больницы хрониками, не удалась. И чем дольше он думал, тем больше приходил к выводу, что этот новый доктор всерьез задумал здесь остаться. Это подтверждалось и тем, что он привез сюда свою большую семью. В результате появления молодого доктора его, Чинченко, авторитет будет основательно подорван. По-видимому, этот парень и в медицинских, и в хозяйственных делах разбирается неплохо.

Вот Кольке абсцесс вскрыл, Нюся рассказывала, тот и пикнуть не успел и время-то на это каких-нибудь 5 минут потратил.

А Борис и на самом деле, узнав от Нюси о парне с нарывом, сразу же велел вести его в процедурную. Там, заморозив кожу больного хлорэтилом, вскрыл абсцесс и вставил в рану турунду с риванолом. В шкафу нашлась ампула хлорэтила. Антон Иванович пользоваться им не умел, вот он и лежал около года без пользы. Обычно, как сказала Нюся, когда Антон Иванович вскрывал нарыв, то больные визжали и кричали на всю станицу, а Колька даже и не пикнул. Она, было, отнесла это к терпеливости парня, но тот заверил медсестру, что боли почти не чувствовал.

Конечно, при первой же встрече с Антоном Ивановичем Нюся об этом случае ему доложила.

Так вот, продолжал свои размышления Антон Иванович, не хочется мне тут в подчиненных ходить, давно уж привык я сам командовать… Но куда поедешь? Мест, правда, много, и меня всюду с удовольствием возьмут, да жалко Александровку оставлять, ведь здесь порядочное хозяйство завел, а на новом месте, когда еще обживешься, да уж и года у меня не те. Да, Борис Яковлевич, задал ты мне задачу.

Вот только одна надежда, может они с Текушевым не сойдутся, вон он, какой ершистый. Текушев таких не любит, а он ведь сила.

Подожду-ка, я пока они схлестнутся!

А сам сейчас в отпуск пойду, я уже три года без отпуска. Пусть-ка новый доктор сам тут повертится. Съезжу к сыну в Таганрог, а когда через месяц вернусь, может, тут уже новый начальник или голову сложит, или спесь ему собьют.

Так и сделаю… Завтра же заявление подам!

Глава третья

Утром следующего дня Борис с Катей, нарядившейся в одном из своих самых целых платьев (да, не удивляйтесь, именно целых. За все время учения Бориса Катя не имела возможности даже мало-мальски прилично обновлять свой гардероб, и потому ее одежда, как, впрочем, и одежда самого Бориса, и их детей оставляла желать много лучшего.) отправились на завод. Так вот в таком, откровенно говоря, не очень-то презентабельном виде они и предстали пред очи «грозного» Текушева.

Однако надо заметить следующее: несмотря на свою довольно-таки бедную одежду и на то, что она уже была матерью троих детей, Катя Алешкина в свои 32 года выглядела как изящная молодая девушка. Ее стройная тонкая фигура, прекрасные густые каштановые волосы, задорный блеск зеленоватых глаз и всегда приветливая улыбка придавали ей неизгладимую прелесть. Борис, поглядывая на свою жену, всегда гордился и ее красотой, и ее умом, и умением себя держать.

И даже сейчас, когда войдя в кабинет Текушева, встав недалеко от двери, они глядели на развалившегося в кресле директора завода, считавшего себя в Александровке чуть ли не владельным князем, Борис удивился, с какой непринужденностью и спокойствием стояла рядом с ним его Катя.

Но и Текушев сидел, развалившись в кресле, не дольше минуты. Едва его взгляд скользнул по фигуре Кати, как глаза его загорелись, он вскочил из-за стола, подошел к ним, поздоровался за руку с Катей, а затем с Борисом и быстро заговорил:

– А-а, это жена доктора. Ты на машинке печатаешь? Валлаги-беляги, вот хорошо. Мне как раз в наркомат ответ написать надо. Вот от них запрос пришел.

Он схватил со стола какую-то бумагу, сунул ее Кате и, продолжая все также ее рассматривать, вывел их из своего кабинета в небольшую комнату, в которой стоял письменный стол, заваленный большим ворохом беспорядочно разбросанных бумаг.

Рядом с ним находился маленький столик с пишущей машинкой.

– Вот твой рабочий места будет, садись, работай.

Катя посмотрела на ворох бумаг, осмотрела машинку, села за нее и сказала:

– Хорошо, Исуф Банович, я сейчас выполню ваше поручение. Даже приберу здесь немного, постараюсь разобраться в бумагах. Но как сделаю это, то сейчас же и уйду. К работе я не приступлю, пока вы не выполните своего обещания о квартире. Жить в халупе на краю станицы я не намерена.

Тянушев хлопнул себя руками по бедрам:

– Ай-яй-яй, доктор, какой у тебя серьезный женщин, твоя жена, я за тобой свой лошадь присылать буду. Пешком ходить не нада.

– Нет, – отрезала Катя, – пока не перееду в обещанную квартиру, я здесь больше не появлюсь.

Она гневно сверкнула глазами, сердито отодвинула стул и стала копаться в ящике машинописного столика, доставая бумагу и копирку.

– Ай, валлаги-беляги (позже Борис и Катя узнали, что это выражение было в ходу у всех кабардинцев, желавших как-нибудь скрыть свое смущение). Так меня строители подвели, должны были вчера новый детсад кончить, а вот, наверно, только через неделю кончат, тогда сразу переедешь.

– Ну, вот тогда я и к работе приступлю, – невозмутимо ответила Катя, закладывая бумагу в машинку. – Что же будем писать? Диктуйте!

Текушев был явно не приготовлен ни к такому ответу, ни к такому хладнокровию молодой женщины, кроме того, он путем не знал, что и как отвечать на запрос наркомата.

В вопросах сношения своего завода с внешним миром он разбирался слабо, а письмо требовало сообщения о том, почему завод не выполнил какой-то поставки крахмала. Конечно, показать свою неосведомленность перед новой сотрудницей ему было просто неудобно, и он, смешавшись, заявил:

– Там какие-то цифры спрашивают, я сейчас главбуха Топчиянца пришлю, он расскажет, – и директор быстро вышел из комнаты через другую дверь.

Строительство нового здания детсада действительно несколько задержалось, но главное было не в этом. Дело в том, что на старый дом, занимаемый детсадом, зарились многие служащие заводской конторы. И Текушев уже немного раскаивался в своем не очень-то обдуманном обещании, которое он опрометчиво дал райздраву. Правда, ему был очень нужен опытный секретарь, нужна была и грамотная машинистка. Ведь и он сам, и главбух, и многие другие сотрудники конторы русским языком путем не владели, ну а получать нагоняи из Москвы за не очень-то грамотные бумаги было неприятно. Завод ведь подчинялся не только Совнаркому Кабардино-Балкарии, но и Наркомату пищевой промышленности СССР.

Дав не совсем обдуманное обещание, Текушев теперь уже жалел о нем. Не зная качество работника, которого ему обещали, он решил устроить ей некоторое испытание в течение недели или двух, и если она с ним не справится, то забыть о своем обещании квартиры.

И вдруг эта девчонка, как мысленно окрестил ее Текушев, сразу ставит какие-то условия.

– Ну, ладно, посмотрим, может быть, еще на все время останешься жить у Маркеловны, – думал Исуф Банович, идя в бухгалтерию. – А ведь бабенка-то хороша!

Тем временем Борис, все время тихонько сидевший на стуле, поднялся и сказал:

– А ты молодец… Сразу взяла быка за рога. Катя улыбнулась:

– Зато ты, как в рот воды набрал! Ладно, со своим начальством уж я буду сама воевать, беги в свою амбулаторию, мыслями-то ты, наверно, давно там.

Она пересела за большой стол и стала разбирать на нем бумаги.

Борис встал, вышел из комнаты и, пройдя через коридор и заводской двор, зашел в здравпункт. Петр Кузьмич сидел за столом и, водя пальцем по строчкам, читал какую-то книгу. Увидев вошедшего Алешкина, он вскочил и по-солдатски вытянулся перед ним.

Поздоровавшись, Борис взглянул на книжку, которую читал фельдшер, это был «Справочник для средних медработников». Внутренне Борис улыбнулся, но сделал вид, что ничего не заметил. Между тем Петр Кузьмич, немного оправившись от смущения, постарался спрятать злополучную книжку в ящик стола, и, взяв лежавшую на краешке стола бумагу, протянул ее Алешкину.

– Борис Яковлевич, вам телефонограмма из здравотдела, я как раз хотел сейчас в больницу идти, вас искать.

Борис прочел: «2 августа к 9 часам прибыть на совещание в райздрав, имея при себе данные по проведению профилактических прививок».

Ну, что ж, поеду! Кстати, о своих впечатлениях расскажу, подумал Алешкин, затем сказал:

– Сегодня вечером в 6 часов, Петр Кузьмич, приходите в больницу, у нас собрание будет, да захватите свой журнал по приему больных.

Через 20 минут Алешкин уже входил в помещение амбулатории. В кабинете он застал медсестру Нюсю, которая подала ему хорошо выстиранный и отглаженный халат и сказала:

– А больных уже набралось порядочно! Все так и хотят скорее к доктору попасть. Ведь Антон Иванович вчера многим в приеме отказал, сказав, что сегодня вы их уже начнете лечить.

Борис невольно подумал: опять этот Чинченко хочет мне каверзу устроить… Ну да ничего, меня этим не испугаешь. Вслух же он спросил:

– А почему, Нюся, вы сегодня здесь?

– Мы здесь по очереди работаем. После суточного дежурства нам целых два дня отдыха дают, что же их дома-то сидеть, вот мы по очереди и работаем здесь по 8 часов, а остальное время тетя Поля работает. Это здешняя штатная медсестра. Она ведь даже сама и прием больных ведет, когда Антон Ивановича нет. А мы в перевязочной работаем.

– Ну, ладно… А вы всем передали, что у нас в 6 часов собрание?

– Да, все уже знают.

– Тогда займемся приемом, идите в перевязочную, больных я буду сам вызывать, а если кому какую-нибудь надо будет перевязку сделать, то к вам пришлю и зайду посмотреть.

Надев халат, Борис Яковлевич приоткрыл дверь и произнес:

– Чья очередь, пожалуйста, входите!

Он и не представлял себе, как много раз в жизни ему придется повторять эту незатейливую фразу.

Мы не будем описывать, как проходил у Алешкина первый самостоятельный амбулаторный прием, скажем только, что очень часто он во время приема, как, впрочем, и во время многочисленных следующих, с большой благодарностью вспоминал своих учителей, давших ему твердые знания и замечательную практику в Архипо-Осиповке.

Алешкин выяснил, что медсестра Нюся, как и остальные сестры, с которыми он познакомился позднее, умеют достаточно сноровисто работать в перевязочной. Почти всегда ему остается дать лишь краткие указания, что нужно сделать, а как это делается, сестры знали, пожалуй, даже лучше его.

К 3 часам дня все больные были приняты, и, когда Борис вышел из кабинета, он увидел фельдшера Чинченко, стоящего за прилавком аптеки и продававшего медикаменты по рецептам. Подойдя к нему, Борис сказал:

– Добрый день, Антон Иванович, ну, как дела в больнице?

– Сейчас в больнице осталось 10 человек, Колю я тоже выписал, на перевязки будет сюда ходить.

– Хорошо, вечером я всех больных осмотрю. А истории болезни завели?

– Завел. Только извините, я уже давно их не писал, может, что и не так.

– Это ерунда, исправим. А вы что же и в аптеке работаете?

– Да, вот приходится… Настоящий филиал районная аптека здесь открывать не хочет, на помещение колхоз средств не выделяет. Ну а людям за каждой малостью в Муртазово ездить невозможно. Ведь ближайшая-то аптека в Муртазово. Да и выручка пойдет в другой район.

Вот они меня и уговорили торговать здесь самыми необходимыми лекарствами за небольшой процент. Ведь кое-что надо развешивать и смешивать. В перерыве часа два-три я и работаю в аптеке. Ну, если вы против, я откажусь. Ведь с этой аптекой только хлопот много, а заработок грошовый.

– Нет, Антон Иванович, работайте, как и раньше, – ответил Алешкин, а про себя подумал: ну, уж не такой я простак… Не из-за 1 %, дорогой, работаешь, на врачебный пункт порядочно бесплатных лекарств отпускается, а в больнице и в амбулатории я что-то запасов медикаментов не заметил.

– Да, – сказал он вслух, – Антон Иванович, меня завтра в райздрав вызывают на совещание, так тут на это время замените меня, я не знаю, во сколько часов вернусь.

– Слушаюсь, подменю, – ответил Антон Иванович. – Только вот у меня заявление есть.

– Какое заявление?

– Да понимаете, Борис Яковлевич, я почти три года в отпуске не был. Не на кого было оставить участок. Теперь вы приехали, так я хочу недельки на две к сыну съездить, отдохнуть немного.

– Что ж это правильно. Давайте ваше заявление, я завтра Раисе Иосифовне доложу, если она не будет против, то я тоже возражать не буду.

Чинченко немного растерялся и, конечно, обиделся. Он полагал, что новый доктор будет его упрашивать отложить отпуск и уже приготовился к спорам и доказательствам о его необходимости, решив сдаться и отказаться от отпуска только после долгих уговоров и просьб. А тут вдруг неожиданно такое быстрое согласие! А Борис был даже рад тому, что фельдшер хоть ненадолго, но уедет из станицы.

Ему казалось, да так оно получилось и на самом деле, что без Чинченко ему будет легче выяснить все недостатки работы участка, а также будет легче и проще утвердить свой медицинский авторитет.

В начале 4-го Алешкин вернулся домой. Катя пришла раньше и уже успела приготовить нехитрый обед, немного привести в порядок ребят, и все они сидели на лавочке около ворот и ждали прихода главы семьи.

Обед, как всегда, у них прошел весело и быстро, ели все с аппетитом. Девочки наперебой рассказывали отцу о своих приключениях: о купании в Лезгинке, о путешествии в колхозный виноградник, о хозяйской кошке Машке, у которой было целых четыре котенка, одного из которых им уже обещали подарить и о многом, многом другом.

Катя молчала, старательно подливая всем борща, или подкладывая картошки, но по ее движениям и выражению лица, на котором тогда мелькало что-то вроде улыбки, Борис понял, что ее новая работа ее заинтересовала и в то же время чем-то тревожила.

Он попытался расспросить ее о том, что же было на заводе, но она коротко сказала: «Вечером поговорим».

Борис и сам был настолько поглощен своими новыми заботами, уже мысленно проводил совещание с медиками участка и поэтому с расспросами особенно и не настаивал. Пообедав, он сейчас же отправился в больницу. В ней в этот день он еще не был. Осмотрел больных, проверил назначения, сделанные Чинченко, кое-что изменил, кое-что добавил и стал готовиться к вечернему совещанию.

В 6 часов вечера на веранде больницы собрались все служащие врачебного участка. Пришел и заводской фельдшер Петр Кузьмич, пришла заведующая детскими яслями колхоза, пришла и Матрена Васильевна.

Алешкин поздоровался со всеми, представился своим будущим подчиненным и сказал:

– Сегодня мы с вами знакомимся впервые. Но я надеюсь, что знакомство наше не будет коротким. Мне понравились станица, больница и амбулатория. Я думаю, что после проведения некоторых дополнительных мер, мы с вами, товарищи, сможем занять одно из первых мест в районе.

Сейчас мне бы хотелось послушать каждого из вас. Расскажите коротко о хорошем и плохом, что есть в вашей работе, а мы постараемся помочь, кому нужно. Если не сумеем сами, будем просить помощи у колхоза, сельсовета, райздрава. Я надеюсь, что в случае необходимости все эти учреждения пойдут нам на встречу. Пожалуйста, товарищи, говорите. Начнем хотя бы с вас, Антон Иванович. Во-первых, потому, что вы среди нас здесь, самый опытный и знающий медик, во-вторых, потому, что вы здесь давно работаете, ну, а в-третьих, потому, что вы являетесь моим первым заместителем и помощником, а точнее, даже и учителем, так как я еще многого, многого не знаю.

Чинченко даже порозовел от таких лестных отзывов. Он ожидал, что на этом совещании Алешкин будет предъявлять ему претензии за те каверзы, которые он подстраивал, может быть, будет упрекать его за те недостатки, которые новый доктор уже успел заметить и указать на них. Наконец, может быть, сделает какие-нибудь замечания и насчет пользованием продуктами больницы (завхоз ему уже успел рассказать о запрещении, полученным от Алешкина), но этого не последовало. И вместо того чтобы оправдываться или давать какие-нибудь объяснения, ему пришлось свое выступление перестроить.

Он очень толково рассказал и об эпидемическом состоянии станицы, и о главной заболеваемости в ней малярией, и о тех мерах, которые медики проводят в борьбе с этим заболеванием. Рассказал он о трениях, довольно часто возникающих с дирекцией завода. Подчеркнул недостаточную помощь участку со стороны правления колхоза и сельсовета, затем по просьбе Бориса коротко охарактеризовал работу каждого сотрудника врачебного участка.

Алешкин умышленно попросил сделать это всенародно и, очевидно, был прав. Такая критика сверху невольно вызвала ряд возражений и в свою очередь критических замечаний снизу. Собрание прошло оживленно, хотя и затянулось чуть ли не до полуночи. Оно вскрыло много недостатков и положительных моментов в работе участка.

Это стало видно не только одному Алешкину, но и всем работникам участка. А увидев так, при всех обнаженными свои недостатки, каждый сделал для себя соответствующие выводы и, даже без какого-либо нажима со стороны врача, был уже готов исправить свои упущения.

Большинство недостатков были мелкими и легко устранимыми и касались главным образом дисциплины, аккуратности в работе, повышении своих медицинских знаний и т. п.

Довольно серьезно встал вопрос о фельдшере Горностаеве (мы его знаем под именем Петр Кузьмич). О его частых выпивках, и даже появлении на работе в состоянии опьянения. Об этом начал речь Антон Иванович, затем выступили медсестры и даже Матрена Васильевна. Петр Кузьмич пытался оправдываться, даже отказываться от некоторых приведенных фактов, но припертый ими к стене, в конце концов, вынужден был дать слово всему коллективу, что больше пьяным на работе его никто никогда не увидит.

В своем заключительном слове Алешкин тоже коснулся этого вопроса и категорически заявил, что он людей, слабых по отношению к алкоголю, не потерпит. Если уговоры не помогут, то с такими работниками участок без сожаления расстанется.

В общем, Алешкину собрание очень понравилось, выступили почти все присутствующие, и из их слов он понял, что все его помощники, старые и молодые, большие и маленькие, болеют за свою работу, за работу участка и искренне хотят, чтобы эта работа была хорошей и действительно полезной населению станицы и рабочим завода. Это и радовало, и воодушевляло. Потому в конце своей речи он сказал, что он очень рад, что ему придется работать с такими хорошими людьми, и что он со своей стороны сделает все возможное, чтобы свои знания употребить как можно лучше, и не только для того, чтобы оказывать помощь больным, но и чтобы передать их в возможно большей степени всем своим помощникам.

Расходясь, все говорили, что такого интересного собрания в их больнице раньше еще никогда не было. Борис слышал эти разговоры, конечно, радовался и, что скрывать, гордился.

Идя домой он между прочим припомнил два особенно запомнившиеся ему выступления, одно Матрены Васильевны:

– Она сетовала на то, что за все время ее работы в роддом не заглянул ни один врач, и что всех рожениц, даже с самым простым осложнением, ей приходится отправлять в Муртазово. А так как своевременно транспорт получить бывает трудно, то врачебная помощь запаздывает, и имелось уже несколько случаев гибели новорожденных и тяжелых заболеваний матерей именно по этой причине. Отмечала она также и то, что на участке совсем не оказывается никакой гинекологической помощи больным женщинам, они идут к знахаркам, и тоже имелись случаи гибели некоторых молодых женщин после такой «медицинской» помощи.

После этого выступления Борис понял, что ему нужно срочно вытаскивать все свои учебники по акушерству и гинекологии и принимать на свои плечи и эту нагрузку.

Второе выступление поразило Бориса еще больше, и не только своей смешной стороной, но и тем вопиющим нарушением элементарных санитарных правил, имевшихся в таких станицах, как Александровка. Это было выступление заведующей детскими яслями колхоза.

Это были своеобразные ясли, они не имели никакого помещения и организовывались прямо в поле. Около каких-нибудь кустиков, вблизи протекавшего ручейка или небольшого прудика, из куска брезента делалось подобие палатки, на земле расстилались привезенные матерями с собой рядна, ватные одеяла или что-нибудь другое и на них укладывались грудные дети. В течение рабочего дня матери несколько раз приходили с поля и кормили ребят грудью, а вечером все они вместе уезжали домой.

Обязанностью заведующей было нянчиться и присматривать за этими ребятами в тот период, пока матери работают. На ее попечении находилось около 20 младенцев. Ей приходилось перепеленывать их, застирывать и сушить пеленки, ну а уж очень капризных иногда качать и на руках.

Сама эта заведующая была такой же колхозницей, как и другие, никакого медицинского образования не имела и попала на эту должность потому, что страдала «грызью» и не могла выполнять тяжелые работы в поле. (Антон Иванович пояснил, что у этой женщины грыжа, и что он ей дал справку об освобождении ее от тяжелого физического труда). Выяснилось, что эта женщина вообще была почти неграмотна – могла только с трудом расписываться. И хотя внешне была очень опрятно одета и, вероятно, отдавала порученным ей детям всю свою ласку и заботу, на которую была способна, делала это с чистым сердцем, но медицински абсолютна безграмотна. Он вспомнил ее выступление и невольно улыбнулся.

– Я вот что скажу, – начала она, – наши ясли безнадзорные, за все лето медсестра заходила только один раз, да и то дала акрихина матерям только. Антон Иванович не был ни разу, председатель колхоза тоже не был… А, может, я чего не так делаю? У нас в яслях никаких лекарств нету, даже марли и той нету.

Уж прошу Антона Ивановича, прошу! Я бы хоть через нее воду цедила, которую из ручья берем, чтобы ребят поить… все-таки какие-нибудь, самые крупные микробы в ней бы задержались…

Борис невольно прервал ее:

– Вы что же, так водой из ручья ребят и поите, и не кипятите?

– А где же ее кипятить? Стряпуха с полевой кухни не дает, ей и на готовку воды не хватает: котлы маленькие. А у нас не скипятишь, не на чем… Так вот через тряпочку чистую процежу, да и даю.

Алешкин от ее слов пришел в ужас. С одной стороны, было и смешно такое невежество, чтобы «крупных микробов» марлей улавливать, но с другой стороны, ведь это было и страшно! Ведь жизнь этих младенцев висела на волоске. В своем заключительном слове, он сказал, чтобы заведующая яслями никогда не давала больше детям некипяченой воды, и обещал добиться от председателя колхоза обеспечения яслей кипятильниками.

Катя еще не спала, хотя было уже очень поздно.

– Что же, Борис, ты теперь так каждый день будешь приходить? – спросила она.

– Да понимаешь, здесь столько дел, столько дел, что не на две ставки, а на все четыре надо работать… Наверно, первое время так и буду приходить. Ну а ты как?

Поставив перед Борисом большую кружку чая, Катя села напротив него и сказала:

– Я что же, я ничего. В дирекции канцелярская работа запущена до безобразия. Я уже узнала, что последняя секретарша сбежала от Тякушева больше чем полгода тому назад… Сам он в бумагах не разбирается, а другим до них дела нет.

На некоторые срочные запросы больше месяца не отвечали. Кое-что особенно срочное я напечатала. Немного разобрала, рассортировала бумаги, но сказала, что пока на обещанную квартиру не переедем, я работать у них на заводе не буду. Так и директору, и главбуху сказала.

После уже, когда Борис и Катя лежали в постели, последняя, прижав голову к груди мужа сказала:

– А вообще-то, Борька, какие вы мужчины все бабники! Ведь я же видела, Текушев этот и главбух Топчинянц меня прямо-таки ели глазами, неужели и ты так на всех женщин и девушек смотришь? Ну, да эти-то двое сорвутся, не на такую напали… Я за себя постоятьсумею!

Да и поддержку я уже себе там нашла. Есть такая Дуся Прянина, заведующая складом, такая приятная женщина и, видать, этого Текушева нисколько не боится. Она и тебя откуда-то знает. Мы домой вместе шли, так она мне так прямо и сказала, если Текушев приставать станет, ты, Катя, мне скажи, мы его быстро укоротим. Ну, да я пока никому жаловаться не буду, думаю, что сама справлюсь!

Между тем, почти в то же самое время, сидя на скамейке около своей квартиры, Текушев и Топчинянц обсуждали достоинства своей новой служащей.

После того как они увидели, с какой пулеметной быстротой печатает эта машинистка, как быстро и толково, буквально по одному намеку составляет всякие деловые бумаги, они единогласно решили, что такого работника упускать нельзя. Несомненно, в этом решении сыграло роль и внешнее обаяние молодой женщины. Мы уже говорили, что в эту пору Катя была в самом расцвете женской красоты.

Перенесенные заболевания не отразились на ее внешности. А ее подвижность, быстрота суждений, смелость и врожденная непринужденность еще более привлекали к ней. Оба эти старые ловеласы, вместе с желанием получить и закрепить за конторой завода отличного работника, втайне один от другого желали добиться ее расположения и как женщины.

Конечно, пока ни тот ни другой об этом даже и не заикались, Текушев заметил:

– Я уже строителя вызвал и дал ему срок на окончание работы в детсаду 5 дней, а Любимовой (зав. детсадом), сказал, чтобы она через пять дней переезжала в новое помещение, даже если оно и не будет готово. Ставинскому приказал, чтобы товарища Алешкину зачислил с сегодняшнего дня. Она заявление все-таки написала.

Топчинянц в свою очередь поддержал директора:

– Она квалифицированный работник. Я думаю, ей надо самый высший оклад по этой должности дать.

В 6 часов утра следующего дня Василий Прокопыч подъехал к дому Алешкиных и постучал кнутовищем в ставню. Наскоро умывшись, дожевывая на ходу кусок хлеба с маслом, Алешкин вскочил в телегу и небольшой гнедой меринок бодрой рысью покатил ее по мягкой пыльной улице станицы. Когда телега поравнялась с правлением колхоза, Борис попросил Василия Прокопыча остановиться.

– Я забегу в правление колхоза, может быть, кого-нибудь поймаю, договорюсь насчет кипяченой воды для яслей, – сказал он, – я быстро!

Зайдя в контору, Алешкин застал в большой, светлой и почти пустой комна те, именуемой кабинетом председателя, самого председателя колхоза и секретаря партячейки Прянина. Войдя, он начал возбужденно говорить:

– Вы знаете, что у вас в полевых яслях делается?! Знаете, что там грудных младенцев сырой водой поят?! Ведь это же преступление!

– Подожди, Борис Яковлевич, не кричи, давай разберемся, – прервал его Ширин, – это, конечно, безобразие, если так на самом деле происходит. Я, правда, в этих яслях еще не был, да и ты, наверно, не заглядывал, – повернулся он к председателю, – ну а где же ваши медики были? Почему они об этом не говорили?

Борис снова взорвался:

– Да Антон Иванович против вас слова боится сказать! Председатель усмехнулся.

– А ты, доктор, молодой, вот поэтому, видать, и храбрый. Антон Иванович человек основательный. Понимает, что ссориться ему с колхозом не с руки. Ведь все целиком от нас зависит, а криком нас не испугаешь, на нас все кричат: и председатель РИКа, и секретарь райкома, и каждый уполномоченный, так что мы привычные…

Алешкин понял, что он действительно зря начал с крика. И потому уже значительно спокойнее сказал:

– Я понимаю, что ссориться с вами мне невыгодно, но ведь сырая вода для питья грудным детям, да еще из первой попавшейся лужи или ручья, ведь это яд! Ведь вы своими руками убиваете своих детей, я завтра же в этих яслях буду. Вернусь вечером из района, а утром обязательно туда поеду, но и вы должны принять меры.

– А ты, товарищ Алешкин, в район едешь? Зачем? – спросил Прянин.

Да совещание в райздраве… Сегодня поеду… Я там скажу, что больше ездить не буду, ведь целый день терять нужно, а здесь работы непочатый край, пусть уж пока и без меня посовещаются.

Прянин засмеялся:

– А ты, видать, парень ершистый. Ну, что же, я сам такой. Эти районные совещания у меня вот где сидят, – он стукнул себя по шее и вздохнул. – Мне вот тоже сегодня ехать надо, в райком вызывают, вон уже и лошадь запрягли, – Прянин показал в окно. На дворе стоял приличный тарантас, в который был запряжен красивый вороной жеребец.

На козлах тарантаса сидел парнишка лет пятнадцати, очевидно, очень гордившийся своей ролью ответственного кучера.

Не давая увести себя в сторону от затронутой темы, Алешкин вновь обратился к председателю:

– Ну, так как же насчет кипяченой воды для яслей? Неужели мне в районе этот вопрос подымать нужно будет?

– Погоди, не ерепенься, – снова остановил его Прянин, заметивший сердитую складку меж бровей председателя. Он знал, что если председатель разозлится, то он не только ничего не сделает для этого чем-то понравившегося ему доктора, а вообще постарается выжить такого настырного медика из станицы.

– Послушай-ка, Дмитрий Васильевич, – сказал Прянин, обращаясь к председателю, – на днях мы три переносных титана получили, они еще на складе стоят, давай один яслям дадим.

– Так эти титаны в бригады назначены.

– Ну а бригада матерей, разве не бригада?! Поставим титан в яслях, заведующая будет воду кипятить, ей все равно ведь трудодни идут, да и матери, когда ребят кормить прибегают, тоже горяченькой водички попьют, а? Давай-ка так сделаем.

Лоб председателя разгладился, под черными усами появилось некоторое подобие улыбки.

– Ну, доктор! хорошего ты себе защитника нашел… С Федором мне ссориться не пристало, ладно распоряжусь, завтра отвезут в ваши ясли титан.

У Бориса было правило: куй железо, пока горячо, и он поэтому возразил:

– Зачем завтра, пишите распоряжение кладовщику, вон моя телега стоит, Василий Прокопыч сейчас и отвезет, и наладить его поможет, а меня, наверно, Федор Николаевич не откажется подбросить. Да, кстати сказать, Дмитрий Васильевич, ясли-то это не мои, а ваши, и не вы мне, а я вам одолжение делаю, если на больничной лошади титан в них везу, ну это я так, к слову.

Председатель только руками развел:

– Ну, брат, ты языкаст и цепок, как я погляжу, с тобой ухо востро держать надо.

– Председатель взял кусок бумаги и начал писать распоряжение кладовщику, а Алешкин, довольный, что так быстро и хорошо обернулось, заметил:

– Что же, Дмитрий Васильевич, если надо, оттяпаю и обратно пришью, ведь я все-таки хирург.

На это замечание председатель колхоза и Прянин громко рассмеялись. Прянин, смеясь, сказал:

– Ну, мы от твоего ножа подальше держаться будем!

Получив записку, Борис выскочил на улицу, приказал завхозу немедленно получить титан, отвезти его в ясли и наладить там кипячение воды.

Тем временем на крыльцо вышел и Прянин.

А еще часа через полтора Борис Алешкин, уже приехавший в Майское в шикарном тарантасе председателя колхоза, на его знаменитом вороном жеребце, вылезал у крыльца здания райздрава и уславливался с Пряниным о месте встречи для обратного возвращения.

Между прочим, приезд Алешкина из окон и с крыльца райздрава видели собравшиеся медработники с других участков, служащие отдела и сама заведующая, которая как раз в этот момент подходила к райздраву.

Все эти люди очень удивились тому, что врача привезли на председательском тарантасе. Большинству из них на всякие совещания в райцентр приходилось являться пешком или на попутных подводах. Как исключение, иногда выделялись на такие поездки лошади, но, конечно, ни в коем случае не председательские.

Совещание, посвященное борьбе с малярией, как и все подобные совещания, прошло в оглашении сводок с различных участков. Они показали, что малярия в районе значительно распространена, и что борьба с ней ведется недостаточно организованно. Досталось тут и заведующим участков, и главному эпидемиологу района, должность которого занимал фельдшер Крылин. Этот пожилой, рыжеволосый, с веснушчатым лицом, полный мужчина, обладал каким-то невозмутимым спокойствием, все упреки в свой адрес принимал с каким-то безразличным равнодушием и, по-видимому, уже вырабатывавшейся привычкой.

Молоденькая женщина-врач, сидевшая рядам с Борисом, заметила:

– Мы вот мучаемся, переживаем за малярию, а Крылину все нипочем. От него все как от стенки отскакивает, и сделать с ним ничего не могут. Раиса Иосифовна его боится, ведь на весь райздрав он один партийный, а она беспартийная, вот и молчит.

Сообщив данные, полученные от Антона Ивановича, где все выглядело гладко и благополучно, Алешкин на совещании не выступал.

Зато после совещания, оставшись с Раисой Иосифовной, попросив задержать и Крылина в ее кабинете, где проходило совещание, Борис не вытерпел:

– Вот, что дорогие товарищи, я только два дня как приехал на участок и поэтому еще не успел как следует осмотреться, но даже то, что я увидел и успел разглядеть во время первых амбулаторных приемов, говорит мне, что все те цифры, которые я вам тут докладывал, истине не соответствуют. Боюсь, что и другие докладчики положение на своих участках тоже приукрасили, мне кажется, что положение с малярией обстоит гораздо хуже, чем это представлено на сегодняшнем совещании. И, конечно, главная ответственность за это падает на вас, т. Крылин, и не только как на районного эпидемиолога, но и как на коммуниста! Разбираться в районных масштабах не мое дело, а вот по своему участку я скажу. Уже 3-й год на участке ждут бонификаторов, а ведь по нему протекают две реки – Терек и Лезгинка. Около них много болотцев, озерков, остающихся после паводка, да есть болота и у предгорий. Все эти места кишмя кишат комарами. Бонификаторы нужны срочно. Когда мы их получим?

После этого монолога, такого резкого и, пожалуй, даже грубоватого, Раиса Иосифовна прямо побелела со страха. Она всеми силами держалась за тепленькие местечки в районе, которые занимала сама и ее муж.

В райкоме ВКП(б) ее поддерживал Крылин, поэтому она боялась сказать против него хоть какое-либо слово. Хотя и видела порой, что действия главного эпидемиолога, или правильнее, его бездействие приносит вред.

Он же, достаточно хитрый и, очевидно, малопартийный человек, руководя действиями фельдшеров (а почти все участки возглавлялись фельдшерами), умел добиваться средних показателей заболеваемостью малярией по району, соответствующих средним по республике. Он пользовался отрядом бонификаторов, отпускаемыми для этого средствами и материалами, как впоследствии выяснилось, прямо-таки в корыстных целях. Проводя бонификацию (уничтожение комаров) вокруг районного центра, на подсобных хозяйствах районных организаций и далее, давая их на прокат в другие районы.

Если заврайздравом побелела, то Крылин под своими веснушками побагровел. Он посмотрел на Алешкина с такой злобой, что если бы взглядом можно было убить человека, он, вероятно, это бы и сделал. Он понял, что этот молодой врач подозревает, какую нехитрую политику он ведет, и что поэтому они будут постоянными врагами. Между прочим, через несколько лет он-таки сумел свою злобу на Бориса излить.

А сейчас он, хотя и был взбешен (здесь с ним никто из медиков так еще не разговаривал), он немного испугался. Он видел, что Алешкин приехал с Пряниным, он видел как дружески Федор Прянин и Алешкин беседовали, договариваясь о совместном возвращении в Александровку, знал, что Прянин – член бюро РК ВКП(б), и подумал, что если этот доктор дружит с таким человеком, надо его побаиваться. Поэтому он сдержал свою злобу и довольно спокойно сказал:

– Раиса Иосифовна, доктор Алешкин напрасно горячится, я уже подготовил приказ о направлении на его участок бонификаторов. Выдадим ему и акрихин, и плазмоцид, и даже немного настоящего хинина. Ведь до него там работать было некому (добавил он иронически), вот поэтому и не посылали. Я сейчас вам принесу на подпись приказ – и Крылин вышел из кабинета.

– Ну, вот видите, Борис Яковлевич, как все хорошо устраивается, а вы так резко говорили с товарищем Крылиным, а ведь он человек партийный и все хорошо понимает. Надо бы помягче с ним.

Борис невольно усмехнулся:

– Не волнуйтесь, Раиса Иосифовна, иногда с такими партийцами, как Крылин, только так и надо говорить. Я-то уж это знаю… Уверен, что он только сейчас сидит и пишет тот приказ, о котором говорил, а если бы я промолчал, так никакого приказа и не было бы. Я и то сдержался, на совещании не выступил, чтобы излишне его не конфузить. Да и вам неприятности не делать, мне-то его бояться нечего, – не утерпел, подчеркнул Борис.

Заврайздравом, стремясь поскорее перевести разговор на другое, спросила:

– Ну, как вас приняли в станице? Как Текушев? Доволен вашей женой? – ехидно подчеркнула она.

– Приняли нас хорошо. Правда, квартиру мы получим, вероятно, через неделю, но, в общем, пока обижаться не на что. Да, кстати, Антон Иванович очень обрадовался моему приезду и сразу вот заявление подал, говорит, что не был в отпуске уже несколько лет, хочет отдохнуть немного. Я не возражаю, пусть отдохнет недели две-три. – И Алешкин протянул заврайздравом заявление Чинченко со своей пометкой. Та некоторое время разглядывала это заявление, потом взяла красный карандаш и написала в углу: «В приказ, отпуск с 1 августа 1940 года на две недели», – и расписалась.

Про себя она подумала: «Этот Алешкин что-то очень горячо берется за дело, пусть-ка один останется, повертится как следует, может быть, тогда поймет, что надо потише жить, а может быть, и вовсе зашьется, тогда мы его в Наркомздрав откомандируем. А то, кажется, это беспокойный человек. Он и в районе нам покоя не даст. Да, вот и с Пряниннм сразу подружился, а если еще и с Текушевым сговорится, так тогда того и гляди, что под меня подкапываться начнет».

Может быть, Раиса Иосифовна так и не думала. Слишком мало мы ее знаем… В нашем рассказе она промелькнет коротеньким эпизодом, и ни к чему нам ее особенно чернить, но многие ее последующие действия, к сожалению, подтверждают наше предположение именно о таком образе ее мыслей…

Поговорив немного с ней и узнав, что он зачислен с 20 июля заведующим врачебным участком и заведующим больницей станицы Александровки, т. е. на две врачебных ставки, Борис выяснил, что его заработок будет составлять 400 рублей в месяц.

Он, не стесняясь, сказал, что сейчас испытывает значительные материальные трудности, и что ему очень нужны деньги.

Раиса Иосифовна удивилась.

– А разве вы подъемных не получали?

– Нет, конечно, – ответил Борис. Он и не знал, что ему положены какие-то подъемные.

– Как же, вам положен месячный оклад на вас и пол-оклада на семью. Они, наверно, выписаны, зайдите в финотдел и получите. Кстати, получите зарплату за июль на всех сотрудников. А ведомость потом пришлете с Василием Прокопычем. Обычно зарплату получает он, но в этот раз вы его замените. Я сейчас сообщу в райфо. Потом зайдите в аптеку, познакомьтесь с заведующим. Они с женой тут вместе работают. Они вам расскажут о новых препаратах. Заявку им подадите, а потом пришлете кого-нибудь за выписанным.

Получив в райфо чек и ведомость, Алешкин получил деньги в отделении Госбанка и зашел в районную аптеку, где познакомился с добродушным старичком-евреем и его женой, бывшими когда-то владельцами этой самой аптеки, а теперь уже более 20 лет работавшими в ней же на положении служащих.

Ознакомившись с заявками на медикаменты, которые поступали в аптеку из Александровки, Борис убедился в правильности своего предположения о том, что далеко не все, что выписывалось и получалось Чинченко, попадало в больницу и амбулаторию для бесплатного лечения. Убедился также он и в том, что продажа медикаментов в станице была организована по инициативе Чинченко.

Аптекарь сказал, что у них в районе есть девушка-фармацевт, согласная поехать в станицу Александровку, там можно было бы открыть настоящий филиал аптеки. Но Антон Иванович категорически заявил, что ни помещения под аптеку, ни жилья для ее работника сельсовет и колхоз выделить не могут.

Борис Алешкин договорился с аптекарем, что на август месяц медикаменты он выпишет сам, сам же за ними и приедет, тогда договорится и о филиале аптеки. Он заявил, что продажу медикаментов фельдшером считает неудобным.

Аптекарь, видимо, уже давно догадывался о махинациях Чинченко, потому что сразу же согласился с предложением Бориса.

– Хорошо, доктор. Подготавливайте помещение. Человек будет, товаром мы его обеспечим.

Затем Борис вновь зашел в райздрав, получил от Крылина противомалярийные средства и копию приказа о направлении в Александровку бонификаторов. Во время их разговора в райздрав вошел Прянин. При виде его Крылин прямо-таки расцвел и, здороваясь, заговорщически подмигнув, сказал:

– Ну, кажется, вам, наконец, подвезло с доктором.

Прянин улыбнулся, но ничего не сказал. Он обернулся к Алешкину и спросил:

– Борис Яковлевич, вы готовы? – и, получив положительный ответ, добавил: – Ну, так едем. Я купил хлеба. В Котляревской арбузами закусим.

Борис предполагал, что они зайдут в сельпо станицы Котляревская, лежавшей посредине пути к дому, купят арбуз и поедят. Оказалось совсем не так.

Около дороги, ведущей из Майского в Александровку, при въезде в Котляревскую стоял большой, на первый взгляд, совсем заброшенный сарай. Прянин направил к нему свою лошадь. Выскочив из тарантаса и привязав вороного у небольшой коновязи, стоявшей у ворот сарая, он крикнул:

– Ну, Борис Яковлевич, пойдем арбузами угощаться. Захватите там сумку с хлебом.

Не совсем понимая, в чем дело, Алешкин вылез из тарантаса и, помахивая сумкой, направился к воротам сарая, в которые уже зашел Прянин.

Заглянув в темноту сарая, Борис с удивлением увидел, что в середине его врыт в землю грубо сколоченный стол, по бокам которого находились лавки. Около стола стояла большая бочка, а в углу сарая прямо на земле лежала гора прекрасных больших арбузов. Такие арбузы даже на базаре в Краснодаре не всегда можно было увидеть. Когда Алешкин входил в сарай, Прянин уже выбрал один из самых крупных и водружал его на стол.

– Ну, сейчас будем есть арбуза от пуза. Присаживаясь к столу, Борис спросил:

– Чьи же это арбузы? Кто их продает? Я что-то не вижу продавца. Да такой арбуз, наверно, и стоит дорого. Вряд ли мы его съедим. Хорошо было бы домой такой привезти. Мои девчонки арбузы любят.

– А вот этого-то и нельзя, – ответил Прянин, разрезая положенный на стол арбуз, который показал свою ярко-красную мякоть, утыканную черными, гладкими семечками. – Здесь можно есть арбузов, сколько хочешь, а с собой брать нельзя.

– Почему? – удивился Борис.

– Это семенные арбузы, самые лучшие, самые крупные и спелые. Их свозят сюда с колхозной бахчи. Сами арбузы эти колхозу уже не нужны, а вот семена необходимы. Нанимать людей, чтобы выбирать семена, невыгодно. Вот и придумало правление колхоза, чтобы эту работу выполняли проезжие и прохожие. Дорога эта довольно оживленная, народа мимо идет много. Ну а желающих полакомиться хорошими арбузами тоже находится немало. Видите бочку, в нее сбрасываются семена, а вон в углу ящик – туда корки. Каждый, поев, за собой убрать должен.

– Ну а разве их тут не воруют?

– Может быть, иногда и случается, но редко. Пеший такой арбуз не унесет, с куском идти неудобно, ну а за шоферами и подводчиками вон тот дед посматривает, ему за это трудодни идут. – И Прянин указал на старого, совсем белого деда, который, обняв какую-то немыслимо уродливую клюку, мирно дремал, прислонившись спиной к прохладным арбузам, и был почти невидим из-за их кучи.

– Ты не гляди, что он спит, он все замечает, – и Прянин шутливо крикнул:

– Эй, дед Пантелей, ты что, опять на работе спишь?

– Ась! – встрепенулся дед, высовывая свою взлохмаченную голову из-за огромного арбуза, – это хто же спит? Это я, старый терский казак, на посту заснул? Да ты што, Федька, ополоумел? Я посмотрел, что это ты заехал, а я тебя знаю, так что не сумлевайся. Пост – это пост, и Пантелей свое дело знает. – с этими словами дед повернулся на другой бок и покрепче обнял свою клюку.

Однако подремать ему не дали. С визгом и хохотом в сарай вбежало несколько девушек, работниц спиртзавода, находившегося в 2 километрах от станицы. В свой обеденный перерыв девчата всегда прибегали поесть даровых арбузов. Он вылез из своего убежища и, опираясь на клюку, подошел к столу и сел на скамейку.

– Ну, теперь эти стрекотухи пришли… За ними глаз да глаз нужен, а то унести не унесут, а, как козы, могут не один арбуз испортить… Поковыряют, поковыряют и обратно бросят, он и сам сгниет и другие от него гнить начнут. Эх, молодежь, вечно ветер в голове.

– Дедушка, – крикнула одна из девушек, – выбери нам самый лучший арбуз.

– Так, так. Ишь, ухажера нашла, сама бери. Здесь все хорошие, а лучше всех вон тот с краю, да не тот, а вон тот выше, выше. Вот бестолковая, ну, ну вот этот.

Девчата уселись на противоположном от Алешкина и Прянина конце стола и с аппетитом принялись уплетать огромные куски действительно замечательного арбуза.

Между тем Борис и Федор, с трудом справившись со своим арбузом, убрали корки, собрали со стола семечки и выбросили их в бочку, при этом Алешкин увидел, что она уже почти до половины заполнена семечками. После этого, простившись с дедом Пантелеем и отдуваясь от пресыщения, они отправились к тарантасу. Руки, губы и почти вся нижняя часть лица их были липкими и привлекали к себе тучи мух, которых и в сарае, и около него было очень много. Заметив смущение Бориса, Прянин сказал:

– Потерпим до конца станицы, на окраине есть колодец, там помоемся, да и вороного попоим.

Около колодца, стоявшего немного на отшибе от последней хаты станицы, действительно была большая колода. Прянин налил в нее несколько ведер воды, разнуздал вороного, который, почмокивая губами, с жадностью начал пить холодную чистую воду. Достав новое ведро воды, и раздевшись до пояса, Прянин попросил Бориса полить ему на спину. Вздрагивая и покряхтывая от обжигающей холодной воды, он с наслаждением вымыл не только руки, лицо и голову, но и спину, и грудь. На его предложение сделать то же самое, Борис ответил отказом, но зато с наслаждением вымыл руки, лицо и шею. В течение последующих двух часов дороги, а ехали они, не торопясь, шажком, они долго разговаривали, причем в основном говорил Борис, а Прянин лишь изредка вставлял свои замечания и задавал вопросы.

Федор Прянин был незаурядным партийным работником (это чрез несколько лет нашло свое подтверждение в его службе в армии). Он так ловко построил беседу, что Борис почти незаметно для себя рассказал ему всю свою жизнь, в том числе и о том огромном несчастье, случившимся с ним, когда его исключили из партии.

Пожалуй, впервые, после Медниса, которого во Владивостоке Борис, как коммуниста, уважал больше всех других, он так откровенно и с таким внезапным доверием поговорил с Федором Пряниным. Их беседа затухла как-то сама собой, когда они подъезжали к станице. Некоторое время ехали молча, каждый думал о чем-то своем. Между прочим, Борис думал:

– А не зря ли я так разоткровенничался с Пряниным? Действительно ли он такой, каким показался мне? Может быть, весь мой рассказ он истолкует по-другому, и в будущем я буду иметь только лишние неприятности и придирки… Ведь в НКЗ Кабардино-Балкарии, наверно, именно поэтому, меня не оставили в хирургическом отделении больницы. Несмотря на дополнение к моему диплому с отличием, в виде прекрасного отзыва от профессора Керопьяна, под руководством которого я работал в неотложной хирургии… Несмотря на это, какими глазами на меня посмотрел завотделом кадров НКЗ, когда дочитал в анкете до графы, что я был исключен из рядов ВКП(б)… Неужели и Прянин окажется таким же? Будет обидно… Ведь я ему, как лучшему другу (хотя и знаю-то его всего три-четыре дня), выложил все. И что меня за язык тянуло? Небось, в райздраве я ни с кем этим не делился, хотя там были люди, которые мне близки по профессии, по общему делу. А Федору почему? Чем он так меня расположил к себе? Да, наверно, язык мой – враг мой, – все более угрюмо думал Борис, обратив, наконец, внимание, что вот уже минут 15 они едут молча, и что вороной, пофыркивая и кося глазом, уже ступает по дну Лезгинки, разбрасывая тучи радужных водных брызг, а тарантас прыгает по камням этой мелкой горной речки.

По мосту на лошадях ездить опасались, больно уж разбит был его настил, и лошадь легко могла попасть ногой в одну из многочисленных дыр его и покалечиться. Поэтому все местные жители предпочитали переезжать Лезгинку вброд.

И вот, когда, выйдя на сухую землю и почувствовав запахи родной конюшни, вороной самостоятельно с шага перешел на рысь, тряхнув седоков так, что они стукнулись друг о друга, Прянин повернулся к Борису, хлопнул его по плечу и, не сдерживая жеребца, спросил:

– Тебя, Борис Яковлевич, куда, домой или в больницу?

– Конечно, в больницу, ведь я лекарства везу и, главное, зарплату, людям деньги нужны. Наверно, ждут. Так что если можно, подбросьте меня до больницы.

Прянин ждал ответа Бориса, и, видно, то, что он услышал, ему понравилось. Он придержал вороного, так как они уже успели подъехать к больнице, и, нагнувшись к вылезавшему из тарантаса Алешкину, вытаскивавшему из под сиденья сверток с лекарствами, вполголоса сказал:

– Ничего, Борис Яковлевич, не грустите, ошибок у нас за последние пять лет было наделано немало. Многие хорошие люди пострадали при этом. Хочу думать, что и вы оказались одним из них. Ничего я вам не обещаю. Все будет зависеть от вас самих. Работайте честно, отдавайте людям полученные от советской власти знания, и, я думаю, народ это поймет, и станете вы опять коммунистом. Я вам свою помощь и свою поддержку обещаю. Я рад тому, что вы мужественно перенесли такой тяжелый удар и не только не пали духом, а еще нашли в себе достаточно сил, чтобы поступить в институт и с честью его закончить. Думаю, также, что в этом деле большую поддержку вы получили и от своей жены. Она, кажется, у вас очень хороший человек. Во всяком случае, они с моей Дусей вроде как подружились. Надеюсь, что и мы с вами подружимся… Ну, пока, до завтра.

– Но, пошла, – шевельнул он вожжами, и нетерпеливо перебиравший ногами вороной рванулся с места.

Алешкин поднялся на крыльцо больницы. Там находилось человек пять служащих, среди которых был и фельдшер Чинченко.

Зайдя на веранду, Борис передал фельдшеру банки с акрихином и плазмоцидом. Пакет с хинином решил пока оставить у себя. Затем весело сказал:

– Я вам, товарищи, зарплату привез, ждали? Но медсестра Нюся весело возразила:

– А вот и не угадали… Василий Прокопыч из сельсовета в Майское позвонил, чтобы узнать, ехать ли завтра за деньгами, а ему ответили, что с вами переслали. Вот мы тут и собрались, ждем вас. Вон даже Матрена Васильевна идет.

Борис передал находившемуся тут же завхозу ведомость и деньги, завернутые им еще в Майском в отдельную пачку. Свои деньги, а их было триста рублей, он заранее положил во внутренний карман пиджака.

Усевшись за маленький столик, стоявший в углу веранды, начал выдавать жалование столпившимся около него сестрам и санитаркам.

Алешкин прошел в кабинет, спрятал хинин в стоявший там шкаф, где хранились ядовитые и наиболее ценные медикаменты, ключ от которого, с первого же дня фельдшер Чинченко ему вручил. Надел халат и быстро обошел лежавших в больнице больных. Затем, выяснив у Чинченко результаты амбулаторного приема, Борис отправился домой.

Дома его уже ждали. Катя и ребята, как всегда, обрадовались его приходу и пустились в рассказы обо всех мелких домашних новостях, которых всегда бывает много в семьях, где имеется несколько детей.

Между прочим, Катя сказала, что за ней была прислана лошадь с завода, и ей пришлось-таки съездить в контору, чтобы написать какую-то срочную и важную бумагу для Госбанка. Она сказала также, что директор обещал освободить помещение, предназначенное для их квартиры, не позднее воскресенья, до которого оставалось всего четыре дня. Одновременно он заявил, что весь дом, как он обещал вначале, он отдать не может, нужно срочно дать квартиру еще одной семье. Таким образом, в этом доме будет жить две семьи.

– Но, – заметила Катя, – дом этот большой, я в нем уже была вместе с Дусей Пряниной, там одна большая комната с плитой, затем две маленьких, одна из них сообщается с верандой, выходящей в огород и сад. И там у самого крыльца, ты только подумай, такая же огромная шелковица растет, как в Краснодаре. Опять, значит, девчонки все перемазанные ходить будут, не настираешься на них… Все помещения, о которых я рассказала, будут наши. Кроме выхода в сад, есть другой вход, через другую веранду со двора. Эта веранда перегорожена, за перегородкой налево от входа есть еще большая комната, в ней и будут жить соседи. Двор большой, на нем есть сарайчики, уборная, а в самом его конце стоит саманный домик, в котором уже сейчас живет старый рабочий завода со своей женой и сыновьями. Вообще, квартира мне понравилась, большая она. Вот только где мы мебели наберемся? А расположена она очень удобно. Почти рядом магазин сельпо, школа и твоя больница, да и до завода недалеко. Очень удобно будет… Наконец-то мы тоже, может быть, по-человечески поживем, – закончила Катя свой рассказ.

Она очень обрадовалась деньгам, привезенным Борисом, и заявила:

– Ну, Борька, нам теперь сам черт не страшен.

Время в августе 1940 года для семьи Алешкиных летело с непостижимой быстротой. Все дни были насыщены до такой степени, что Борис и Катя, расставшись рано утром, встречались только поздно вечером, и были настолько утомлены дневными заботами, что еле успевали добраться до постели.

Сразу же, как они переехали на свою постоянную квартиру, встал вопрос о найме домработницы. Ведь оба они целыми днями должны были находиться на работе: Борис Алешкин потому, что такова была его работа вообще. Ведь он должен был работать на две ставки, т. е. не менее 12 часов в сутки, работать меньше времени он не мог, и не только в силу привычного отношения к своим обязанностям, но и потому, что сама работа требовала пребывания его почти целый день то в больнице, то в амбулатории.

У Кати дело сложилось так, что благодаря запущенной канцелярской работе в дирекции завода, ей пришлось раскапывать там прямо-таки Авгиевы конюшни, что, естественно, не позволяло уложиться в нормальное время работы. Поэтому, после перерыва на обед, который она часто съедала в заводской столовой, она снова оставалась в конторе дотемна.

При помощи соседей нашли девушку Нюсю. Член большой многодетной казачьей семьи, эта девушка оставила школу после четвертого класса, некоторое время, как старшая, нянчилась с младшими братишками и сестренками, затем, после 16 лет поступила в роддом санитаркой, но выдержала там всего около двух месяцев. Не хотела она работать и в колхозной бригаде. Вообще, было довольно трудно понять стремления этой девушки. Она и из Александровки уезжала, как делали многие ее сверстники, и на Крахмальном заводе работать пробовала. Вообще найти себя не могла. Без особого энтузиазма она встретила предложение о работе в семье Алешкиных. Однако на переговоры пришла.

Екатерина Петровна Алешкина обладала особым даром общения с окружавшими ее людьми. Сумела она уговорить и Нюсю. Правда, и материально предложение это для домработницы было достаточно выгодно.

Оклад в 50 рублей и обязанности, заключавшиеся в ежедневной уборке квартиры и пребывании в ней вместе с ребятами с 8 часов утра до 6–8 часов вечера. Совместная с ними еда: завтрак, обед, а часто и ужин. С точки зрения любого сельского труженика эта работа казалась совсем необременительной. Ведь и приготовление пищи, и стирка белья оставались на плечах хозяйки. Но Кате пришлось все-таки долго уламывать эту упрямую белобрысую девушку. Однако не прошло и недели, как Нюся настолько обжилась в семье Алешкиных, настолько привыкла к тому, что к ней относились как к равноправному члену семьи, и работы было так немного, что она осталась вполне довольной и, по существу, полностью переселилась к Алешкиным. И в своей родной семье она стала пользоваться некоторым почетом: во-первых, она не бездельничала, а зарабатывала и, по мнению многих соседей, неплохо, а во-вторых, она все-таки служила не у кого-нибудь, а у самого доктора, единственного на всю станицу.

Вот так и устроились дела семьи Алешкиных.

16 августа 1940 года, как всегда, без особой торжественности, но с очередным Катиным пирогом, отпраздновали день рождения Бориса Алешкина – ему стукнуло 33 года.

Вечером, после сытного вкусного ужина Нюся пошла домой, а ребята улеглись в постели. Борис и Катя сидели на крылечке, выходившем в их небольшой огородик, в котором, правда, еще ничего не росло, кроме самосейки укропа и различных полевых цветов и сорняков (детсад в доме находился несколько лет и за это время этим огородом никто не занимался).

Стояла темная-темная южная августовская ночь. На небе многочисленными бриллиантовыми искрами горели крупные яркие звезды. Было очень тихо.

Прижавшись друг к другу, Борис и Катя, уставшие после трудового дня и празднества, устроенного в честь рождения Бориса, долго молча смотрели на это небо, на сонную тихую улочку, видную через невысокий плетень, отгораживающий огород от нее, и думали, может быть, каждый о своей работе, может быть, о детях, а может быть, и друг о друге.

Но вот нарушила молчание Катя:

– Кажется, Борька, мы с тобой окопались! Теперь только бы с работой все наладилось, а там дела пойдут. Жить здесь мне даже нравится. И климат хороший, и местоположение станицы… Вот только Текушев.

– А что Текушев? – быстро прореагировал Борис.

– Да, что, что… ты же знаешь. Ведь тебя предупреждали, какой он, как только вечером задержусь, так и он тут как тут… А жена его под окнами бродит… Караулит! Просто и смешно, и противно. Правда он пока только смотрит на меня, как волк на овечку, но думается мне, что ему и сорваться недолго.

– Пусть только попробует! Я ему такой скандал закачу, что он и с места полетит! – возмутился Борис.

– Ладно, ладно храбриться! – засмеялась Катя. – Ничего он со мной не сделает.

Будь спокоен. Ну а у тебя как? Ведь вчера вернулся из отпуска Чинченко, как он отнесся к твоим нововведениям?

– Да у меня все хорошо, и с Антоном Ивановичем встретились по-товарищески, и народ у меня работящий. А Матрена Васильевна просто замечательная бабка… Да, она очень звала нас к себе в преферанс поиграть, может, завтра сходим, ведь воскресенье.

– Что же, сходим, я тоже отдохнуть хочу, все равно в моей конторе еще больше месяца разбираться нужно. Черт знает, до чего там запущено. Ну, шут с ним. Главное то, что мы, наконец-то, на постоянном месте. Никуда нам ехать не нужно, никто не ждет, чтоб мы квартиру освободили, не будет нужно каждый день думать о том, где взять денег на завтра. Одним словом, теперь у нас, Борька, настанет тихая и спокойная жизнь, – закончила Катя и, потянувшись, добавила: – Пойдем-ка спать. Устала я за сегодняшний день.

Она поднялась с крыльца и направилась в тепленькую комнатку, которая служила им спальней, являясь в то же время и кабинетом Бориса. Последнее название она получила потому, что в свое время являлась кабинетом заведующей детсадом, и в ней «по наследству» остался большой письменный стол, который Текушев милостиво разрешил Алешкиным временно оставить у себя.

Кроме двух стульев, в этой комнатке стояла простая железная койка, при помощи деревянных щитов расширенная до размеров полутораспальной кровати. Именно на ней и спали наши счастливые хозяева квартиры. В соседней комнатке стояла такая же койка, на ней спала старшая дочка Эла, а на двух маленьких детских кроватках, купленных по случаю на базаре в Муртазово, спали Нина и Майя. Впрочем, они часто забирались в одну и спали вместе.

Из фанерных ящиков, покрытых какой-то скатертью, Катя соорудила в этой комнате некое подобие комода. В кухне стоял большой кухонный, он же и обеденный, стол и несколько стульев и табуреток. Вот, собственно, в этом и заключалась вся более чем скромная обстановка квартиры Алешкиных.

Но они были довольны и этим.

– Что вещи? – говорили они оба, – вещи появятся сами собой… Важно то, что мы теперь на постоянном месте живем и основательную почву под ногами имеем!

Рассуждая так, они и не думали, что все их мечты и планы полетят прахом уже через несколько дней, а менее чем через год и вовсе развеются…

И действительно…

Глава четвертая

25 августа 1940 года совершенно неожиданно Борис Алешкин получил вызов из военкомата, в котором ему предписывалась немедленная явка.

Сообщая Кате об этом вызове, Борис сказал:

– Наверно, на очередную подготовку в лагеря собираются послать… Ну, буду отбиваться всеми силами. Ведь я только что участок принял, только что начал работу налаживать! Неужели они этого не поймут?

Однако, когда он явился в военкомат и выслушал от военкома майора Еременко, зачем его вызвали, он свое решение изменил и ответил немедленным согласием.

А дело оказалось вот в чем.

В райвоенкомат поступила путевка из Центрального института усовершенствования врачей из Москвы с предложением послать врача для усовершенствования по профилю сельского участкового хирурга. Военком предложил эту путевку мужу Раисы Иосифовны, но тот, никогда не служивший в армии, и, как потом стало известно, смертельно боявшийся всего, что было связано с военкоматом, сперва сам, а потом при помощи жены – зав. райздравотделом, от этой путевки категорически отказался. Ища выхода из создавшегося положения, Раиса Иосифовна вспомнила об Алешкине и рекомендовала военкому послать на эти курсы его, как интересующегося хирургией. Ее не смутило то, что Алешкин только что окончил медицинский институт, а на курсы рекомендовалось послать врача-хирурга со стажем (между прочим, ее муж имел врачебный стаж около 5 лет).

Когда военком услышал фамилию Алешкина, он невольно вспомнил о личном деле какого-то лейтенанта Алешкина, которое пришло из Краснодара несколько дней тому назад. Он еще поручал кому-то выяснить, где проживает и работает этот лейтенант. Может быть, новый врач? Но почему лейтенант, у врачей ведь такого звания нет, подумал Еременко, нет, это наверно не тот – однофамилец.

– Ну, что же, – ответил он, – раз вы рекомендуете Алешкина, пусть будет он, мнето все равно, надо только разнарядку выполнить. Только вот я не понимаю, почему за подготовку сельских хирургов управление кадров наркомата обороны берется. Что-то здесь не так!

Услышав про Наркомат обороны зав. райздравом еще с большей настойчивостью стала доказывать невозможность поездки на эти курсы ее мужа и на необходимость послать на них Алешкина. В результате этого разговора и был направлен вызов в Александровку.

Из беседы с Борисом военком узнал, что он и есть тот самый лейтенант, на которого пришло дело. Что до учебы он уже имел это звание, так как отслужил действительную службу, а нового врачебного звания получить еще не успел, так как институт окончил только в этом году. Выясненные обстоятельства военкому понравились, и он утвердился в своем решении об отправке на курсы Алешкина.

В свою очередь Борис с желанием ухватился за это предложение. Ему очень не хотелось расставаться на несколько месяцев с семьей, очень не хотелось оставлять только что начатую работу на участке, но он прекрасно понимал и следующее – во-первых, от распоряжения военкома отказаться нельзя, он это знал, как всякий военный человек. А во-вторых, потому, и это было, пожалуй, главным, что курсы были ему полезны чрезвычайно. Он не смущался тем, что путевка идет через военкомат. Он даже не обратил на это внимание, главное, он мог поучиться в Москве у известных хирургов, а он это знал, многие врачи такого счастья ждут годами и даже десятками лет.

Поэтому он вернулся домой в самом радужном и веселом настроении.

Его состояние поняла и Катя. Ей очень не хотелось расставаться с Борькой, да, признаться, немного ее страшила и перспектива остаться один на один с Текушевым. Но она, как всегда, рассуждала здраво, она понимала, что подобной возможности усовершенствоваться Борису может не представиться еще несколько лет.

Алешкины начали готовиться к отъезду Бориса в Москву. Надо было решить материальный вопрос. Из путевки, полученной в военкомате, явствовало, что за Алешкиным на все время учебы сохраняется зарплата по всем занимаемым должностям, и что на это время он будет обеспечен общежитием и стипендией. Этот вопрос для семьи Алешкиных был самым важным, но, как видим, он разрешался просто. Второй вопрос, который волновал Бориса, – это взаимоотношения Кати и Текушева.

В своей жене он был уверен, но далеко не был уверен в порядочности директора завода, и, чтобы предохранить свою семью от всяких случайностей, он в первый же вечер по возвращении из Майского переговорил с Федором Пряниным и просил его взять Катю и всю его семью, в случае необходимости, под свою защищу. Тот, конечно, это обещал и, хотя и жалел об отъезде Бориса Алешкина, но понял, что повышение квалификации врача, обещавшего к тому же по окончании курсов обязательно вернуться в Александровку, улучшит медобслуживание станицы.

Фельдшер Чинченко был откровенно рад отъезду Бориса. Он со своей стороны обещал всячески поддерживать семью Алешкиных, а на участке продолжать ведение дела по тому порядку, который Алешкин сумел установить. Тем более что этот порядок, как убедился фельдшер, принес положительные результаты. Но кроме этого, в глубине души Антон Иванович надеялся, что после окончания курсов Борис Яковлевич обратно в станицу не вернется. Захочет работать где-нибудь в более крупном лечебном учреждении и таким образом он, Чинченко, опять на какое-то время останется полновластным хозяином врачебного участка.

Узнав об отъезде Алешкина в Москву, был рад этому и Текушев.

Его радость, однако, объяснялась довольно подленькими мыслишками: уедет муж, молодая жена останется одна, атаковать ее будет легче, да и результатов добиться проще. Как потом оказалось, это свое решение он и пытался осуществить. Но пока этого никто не знал. Текушев сохранял самый благодушный вид. Обещал позаботиться о семье Алешкина и без возражений выдал Борису двести рублей на приобретение медицинского инструментария для здравпункта.

Кстати сказать, Алешкин, зайдя от военкома в райздрав, чтобы доложить о своей поездке в Москву, не преминул выпросить денег и у заведующей райздравом на приобретение хирургического инструментария и лабораторного оборудования для Александровской больницы. Та согласилась на выдачу Алешкину двухсот рублей, так как очень боялась его отказа от поездки на курсы, что могло бы возбудить вопрос о посылке на них ее мужа.

После довольно длительного колебания, по совету Кати, Борис все-таки решился послать телеграмму о своем выезде Дмитрию Болеславовичу Пигуте.

Перед отъездом Борис рассказал Кате, какое глупое, самонадеянное и оскорбительное письмо он послал дяде Мите с Дальнего Востока. Как мы помним, в этом письме он с грубой мальчишеской откровенностью обвинял Анну Николаевну, если не в измене, то, во всяком случае, в легкомысленном отношении к своим супружеским обязанностям. Хотя на самом-то деле никаких веских доказательств у него не было.

Когда Борис и Катя гостили у дяди Мити в 1932 году, тот ни одним намеком не дал ему понять, что он получил это письмо. Но Борис знал, что если это письмо попало в руки его тетки, то та молчать не будет. Выскажет ему свое возмущение в глаза, а, может быть, даже не захочет с ним и знаться.

В глубине душ он признавал, а Кате это прямо сказал, что, пожалуй, в своем гневе Анна Николаевна будет права.

Тем не менее телеграмму дяде Мите он послал.

Много разговоров у Алешкиных было и об экипировке Бориса. Ведь как-никак он ехал в столицу, в Москву, а гардероб его находился в плачевном состоянии. Из верхней одежды он имел старый замызганный серый плащ, в котором ходил все холодное время во время учебы. В этом плаще зимой в Москве не проходишь, а дело шло к зиме. Пришлось извлечь на свет божий чудом уцелевший еще с Дальнего Востока желтый овчинный полушубок, когда-то бывший довольно щегольским, но теперь превратившийся в потрепанный кожух. Около трех дней Катя потратила на то, чтобы отчистить и заштопать его многочисленные дырки. В сельпо купили две пары нового белья, носков и полотенец.

Наконец, все было собрано. Деньги получены. Борис, распростившись с семьей, отправился в Майское. Там при помощи Василия Прокопыча забрался в проходивший поезд, и через два дня уже был в Москве.

На Курском вокзале его встретил дядя Митя. Как всегда, встретил с распростертыми объятиями. Но после поцелуев и кратких расспросов о здоровье семьи сказал:

– А где ты думаешь жить, Борис? Ведь у нас теперь нельзя. Анна Николаевна живет в Москве. Да и Костя наш женился, и живут они с женой тоже у нас.

Алешкин ответил:

– Ты, дядя Митя, не беспокойся, у меня общежитие будет. Вот в путевке и адрес указан: Большой Новинский переулок, 5. Я только не знаю, как туда проехать, ты мне расскажи.

– Ну, это замечательно. Я тебе не только расскажу, а и покажу. Ведь это почти в центре Москвы, около Смоленской площади. Мы сейчас на троллейбус «Б» сядем, и он нас прямо к этому переулку подвезет.

Примерно через час они входили в вестибюль общежития ЦМУ на Б. Новинском. Это здание используется с этой же целью и сейчас. Оно расположено рядом с институтом курортологии, и окруженное крупными современными многоэтажными домами, почти затерялось среди них. Но тогда вокруг него находились маленькие двухэтажные, большей частью деревянные дома, и только три здания выделялись своими размерами – это упомянутое общежитие, институт Курортологии, имевшие по 5 этажей и несколько ближе к реке Москве, стоявший как-то одиноко, огромный 8-этажный дом, первый этаж которого занимали аптека и почта.

По улице, находящейся чуть ниже общежития, шла трамвайная линия. На одном из трамваев, проходивших по этой линии, можно было, как сказал дядя Митя, доехать до метро «Сокол», ну а оттуда уже очень просто можно было добраться и до их дома на 2-м Песчаном переулке.

Распростившись с дядей, Борис отправился к администратору общежития, который, вернее, которая, так как это была седая, суровая на вид женщина, рассмотрев предъявленную им путевку, сказала:

– Молодой человек, вам надо бы вначале в канцелярию ЦИУ явиться. Они вам ордерок на общежитие выдали бы. Ну, да ладно, в виде исключения я вас сейчас помещу, а вы сегодня же зарегистрируетесь в канцелярии ЦИУ и мне принесете ордер.

С этими словами она взяла у швейцара ключ от какой-то комнаты и подошла к лифту. Борис молча последовал за ней.

Между прочим, это было его первое пользование лифтом.

Когда они поднялись наверх, администраторша прошла по коридору и, открыв дверь одной из комнат, сказала:

– Идите сюда, здесь вас будет четверо. До вас приехало двое, вы третий, а четвертого поселим потом. Да не забудьте, пожалуйста, когда принесете ордер, захватите паспорт. Мне вас надо будет прописать.

Комната, в которой очутился Борис, была невелика и походила на больничную палату. Также вдоль стен стояло 4 кровати с никелированными спинками с тумбочками около них. Единственное, правда, большое окно выходило на какой-то двор, и из него виднелись только крыши близлежащих домов с дымящимися кое-где трубами. На стене около двери была укрепленная вешалка, на которой уже висели два пальто. Около вешалки стоял новенький шкаф, бывший тогда самым модным и только что появившийся в наиболее обеспеченных домах – так называемый шифоньер. Одна половина его представляла собою шкаф для платья, а вторая – меньшая – была разделена полками и ящиками и служила для хранения посуды, продуктов и белья. На внутренней стороне одной из дверок было большое зеркало. В противоположном углу комнаты помещался умывальник.

Обе кровати у окна были заняты, на что указывали повешенные на спинках их полотенца и не очень-то аккуратная заправка плюшевых одеял. Борис облюбовал себе кровать, спинкой соприкасающейся со стенкой шифоньера. Достав самое необходимое – белье, бритву, тетрадки и вечное перо, подарок Кати ко дню рождения, он повесил свой плащ рядом с висящими пальто, а фанерный чемоданчик засунул под кровать. Уже впоследствии он узнал, что чемоданы хранить в комнате нельзя, и поэтому, хотя в нем фактически ничего не было, сдал его в камеру хранения.

Вниз он спустился по лестнице (лифт работал только на подъём).

У входа была доска, на которую вешали ключи от комнат. Борис повесил свой. Около этой доски стоял стол, за которым сидела дежурная – лифтерша или швейцар, Борис так и не понял. Он решил расспросить ее, как найти здания ЦИУ. Эта женщина, немного удивившись, ответила:

– А разве вы там еще не были? Как же это вас Мария Семеновна пустила, она у нас женщина сурьезная! А ЦИУ найти просто. Это недалеко. Выйдите на Садовое кольцо, вверх к Площади Восстания подниметесь, перейдете ее, там воспитательный дом и есть. А в нем и ЦИУ ваше помещается.

Алешкина заинтересовало, почему это ЦИУ помещается в каком-то воспитательном доме, но тратить время на расспросы было некогда.

Действительно, ЦИУ оказалось найти несложно. Помимо хорошего объяснения, полученного от дежурной, оно сразу бросалось в глаза тем, что перед входом в него на лестнице около двери с вывеской ЦИУ толкалось много людей. То же самое делалось и в коридорах. Среди этих людей были и молодые, и пожилые.

Разыскав дверь, на которой было написано «Секретарь», Борис зашел в нее. Там стояло несколько человек в очереди к небольшому столику. За ним сидел какой-то старичок в пенсне. Он просматривал предъявляемую ему путевку и, выдавая подавшему ее какие-то бумажки, что-то негромко говорил.

Когда очередь подошла до Бориса, и тот подал свою путевку, старичок сказал:

– Ага, вот и еще один хирург! Ну что же, это хорошо. Вот вам ордер на общежитие, вот анкета, которую прошу срочно заполнить. Пройдите в соседнюю комнату, после заполнения анкету сдадите мне.

В этой соседней комнате стоял длинный стол, окруженный стульями. Почти все они были заняты. Сидевшие на них люди тщательно заполняли анкеты такие же, как и у Алешкина. Сел и Борис. Положив анкету перед собой, он заметил в правом верхнем углу ее крупные буквы, нанесенные резиновым штампом «цикл с-х хирургов».

Посмотрев на анкеты, лежавшие у сидевших рядом с ним, с одной стороны – молодой женщины, а с другой – пожилого мужчины, он заметил на их анкетах другие штампы: на одной «терапия», на другой «акушерство». Вскоре его соседи, заполнившие анкеты раньше и сейчас только просматривавшие их, встали и ушли. На их место сели двое мужчин, когда они положили свои анкеты, Борис заметил на них такой же штамп, как и у него.

После этого Борис принялся заполнять свою. Ему это давалось без особого труда, в своей жизни он заполнил уже не один десяток таких вопросников. Немного смутили только два вопроса, один о том, состоял ли он в ВКП(б) и другой – о стаже врачебной работы. После некоторого раздумья он написал, что в ВКП(б) состоял с 1927 по 1934 год и был исключен «за преступление классовой бдительности», т. е. так, как было сформулировано в последней выписке, полученной им из ЦК ВКП(б). На другой вопрос немного приврал и поставил стаж один год. Заполнив анкету, Борис расписался и приготовился встать, чтобы отнести ее к выдавшему старичку. Тут он заметил, что сидевший справа от него сильно загоревший брюнет, кроме фамилии, в своей анкете не написал ничего, и, видно, был в большом затруднении о том, как отвечать дальше. Видя, что Алешкин собирается вставать, этот человек обратился к нему с просьбой помочь заполнить анкету. По-русски он говорил достаточно правильно, но с каким-то незнакомым Борису акцентом. Недоумение Алешкина разъяснилось, когда на вопрос о национальности, этот человек спросил:

– А что такой за насиональность? Никак понять не могу. Борис попытался объяснить ему:

– Ну, это значит какой нации. Вот я, например, русский, а вы?

– Ах, это значит какой нации я? Ну так бы и спрашивали? А то какой-то «национальность» пишут, шут их разберет. Ты, пожалста, пиши за мене, а то у меня почерк очен плохой. Пиши. Пиши – греки мы.

Тут Борис понял этот странный акцент. С греками до сих пор ему встречаться не приходилось.

Под диктовку своего нового знакомого, он довольно быстро заполнил всю анкету, и только когда дошел до вопроса о врачебном стаже, то ему пришлось потратить несколько минут, пока он разъяснил суть вопроса Грегору, так звали его нового знакомого. Грегор Мекуополос, как было написано в анкете, Борис разъяснил, что на вопрос о стаже надо отвечать, сколько лет он работает врачом. Наконец, тот понял суть вопроса и ответил:

– Пиши – 10, хотя в этом году скоро будет 11, пиши 10.

Алешкин думал, что грек не понял суть вопроса и снова попытался ему разъяснить, но тот даже рассердился.

– Ты што, Борис, думаешь, што я по-русски не понимаю, што ли, все понимаю и очень хорошо… Я врачом работаю десять лет, так и пиши: шесть лет на Севере работал, там и женился, жена у меня русская, а теперь уже 5-й год в Крыму живем, там греков много, мой греческий нужен, я в районной больнице хирургом работаю. Пиши, пожалуста, пиши.

Борис невольно подумал:

– Ишь ты, у него десять лет стажу, а у меня всего ничего… Интересно, а какие другие врачи будут? Такие же, как Грегор, или такие же, как я?

Когда они с Грегором подходили к старичку, чтобы отдать свои анкеты, то Борис был остановлен возгласом:

– Алешкин, здравствуй, ты тоже здесь?

Обернувшись на голос, Борис с удивлением обнаружил еще одного знакомого. Это был ординатор с кафедры профессора Керопьяна – Артемов, окончивший институт год назад. Алешкин его знал хорошо, так как не один раз приходилось дежурить с ним на кафедре неотложной хирургии. Оказалось, что Артемов Краснодарским военкоматом тоже направлен в ЦИУ на цикл сельскохозяйственных хирургов. Он не понимал, зачем ему эти курсы. В клинике Керопьяна он и так получал достаточно много, да и не собирался перебираться в деревню. Но ЦИУ находится в Москве, а в Москве всегда поучиться лестно, как объяснил свой приезд Артемов.

Сдав бумаги помощнику секретаря ЦИУ, такова, оказывается, была должность старичка, Борис и Георг получили пропуска в столовую ЦИУ и предложение явиться в 9 часов утра в Главную аудиторию ЦИУ в понедельник. Аудитория находилась на втором этаже этого же здания. Дал он им также и пропуск в библиотеку, чтобы они могли взять необходимые на время учебы книги.

Выйдя из канцелярии ЦИУ, два новых приятеля решили вернуться в общежитие, а затем уже отправиться бродить по Москве.

Георг совершенно не знал Москвы и ориентировался в ней плохо.

Шум и сутолока большого города ошеломили его, и без Бориса он, вероятно, долго бы плутал, пока нашел бы свое общежитие. Алешкин же, немного освоившись, быстро сообразил, что для того, чтобы попасть в общежитие, совсем не нужно выходить на Садовое кольцо, а наоборот опуститься немного вниз и по узенькой улочке подойти к общежитию.

Эта дорога оказалась и более короткой, и более спокойной: движения на ней почти не было.

Придя в общежитие, они, к своему немалому удивлению, узнали, что, оказывается, живут в одной комнате. Ключа от комнаты на доске не оказалось, видимо, его взял их третий товарищ.

Конечно, ни Борис, ни Георг не стали пользоваться лифтом. Для них взбежать на 4-й этаж, где находилась их комната, было делом одной минуты. Открыв дверь своей комнаты, они увидели за столом ее высокого, чуть лысоватого человека, с аппетитом уплетавшего огромный бутерброд с колбасой и запивавшего его горячим чаем из большой алюминиевой кружки. Увидев вошедших, этот человек привстал и, проглотив очередной кусок бутерброда, сказал:

– А-а, вот и мои соседи! Будем знакомы – Николай Соколовский из Воронежа, врач-хирург из областной больницы. Вы тоже на цикл сельской хирургии? – подчеркивая последние слова, спросил он.

– Да, конечно, – ответил Борис за обоих.

– Ну, так и знал… И, конечно, военкоматом присланы?

– Да-а, неуверенно протянул Борис.

– Ха-ха! сельские хирурги! Новая профессия! Вы хоть знаете, чему вас, т. е. нас учить-то собираются? Нет, конечно! Приехали-то только сегодня? Ну а я уже 3-й день здесь околачиваюсь. Всюду уже успел побывать, и ЦИУ излазил, и в магазинах уже кое-что приобрел. Да что вы там у дверей-то топчетесь? Идите к столу, будем чай с колбасой пить… А попозже в столовую сходим. Садитесь. – И Соколовский гостеприимным жестом пригласил вошедших к столу. Он развернул бумажный сверток, в котором оказался большой кусок вареной колбасы и половина батона белого хлеба. На блюдечке лежало несколько кусков сахара.

– Кружки в шкафу есть! Эта принадлежность общежития, а чайник всегда в буфете можно взять.

Борис Алешкин проглотил слюну. До этого о еде он как-то не думал. Последний раз ел еще вечером в поезде, а здесь, в Москве не ел ничего.

До этого он был так поглощен встречей с дядей Митей, оформлением в ЦИУ, что было не до еды, а сейчас, когда, наверно, было уже часов 12 дня, он почувствовал настоящий голод. Видимо, нечто похожее испытывал и его товарищ. У него под подушкой лежал небольшой чемоданчик, в котором оказались крымские яблоки и груши, которые он и высыпал на стол. Борис вспомнил, что и у него еще остались пирожки с мясом и капустой, напеченные ему на дорогу Катей. Во время пути он их съел не все. Оставшиеся, завернутые в газету, он вынул из чемодана и положил на одну из полок шкафа. Открыв дверцу, он достал свой сверточек и две кружки, стоявшие с краю.

Соколовский рассмеялся.

– Ну, ребята, пир у нас будет на славу, пожалуй, и обедать не захотим. Рассаживайтесь, да расскажите хоть немного про себя.

Через полчаса все трое уже знали друг о друге почти все. Все они оказались женатыми, у всех были дети, правда, только у одного Бориса – трое, у остальных по одному. Все они работали хирургами, все любили свою профессию, все были молоды и полны желания учиться.

Соколовский или, как он просил себя называть, Коля, происходил из поляков.

Хотя уже и писал свою национальность «русский».

Он работал в воронежской больнице 5-й год, но был недоволен своим местом. У него не сложились отношения с главным врачом больницы. И если бы не жена, работавшая терапевтом в этой же больнице, родители которой жили в Воронеже, он бы давно уже оттуда сбежал.

Про то, где работал Георг, мы уже знаем.

Коротко рассказал про себя и Борис. Стесняясь своего маленького врачебного стажа, он умолчал о нем, а так как по возрасту он оказался самым старшим из троих, то оба его новых товарища решили, что он уже опытный хирург со значительным стажем работы и сразу как-то стали относиться к нему уважительно. И если они друг друга называли Коля и Георг, то к Алешкину иначе как Борис Яковлевич, не обращались.

Во время завтрака-обеда Соколовский рассказал им все, что ему удалось узнать об их цикле. А узнал он следующее. Главной дисциплиной, которую они будут изучать, будет военно-полевая хирургия, затем травматология, военно-санитарное дело с химической службой и топографическая анатомия с оперативной хирургией. На эти дисциплины отводилось более трех четвертей всего учебного времени, а на все остальные дисциплины, в том числе и на обществоведение, падало менее одной четверти времени. О сельском хозяйстве, кроме как в названии цикла, не упоминалось нигде. Рассказав об этом, Соколовский закончил следующим выводом:

– Так что, друзья, готовьтесь быть не сельскими, а военными хирургами. Вот чему нас учить собираются. Ну, а название цикла – это только маскировка. Что касается меня, так я только доволен. Может быть, после этих курсов в военный госпиталь переберусь и от своего чертова зава избавлюсь.

После того как все трое хорошо подкрепились, решили пойти погулять. Съездили в Парк культуры им. Горького, а когда стало темнеть, направились в кино «Художественный». Большую часть своего путешествия они проделали пешком, чтобы получше рассмотреть Москву, поэтому, когда они возвращались в общежитие, ноги у них гудели. По дороге они зашли в большой гастроном, находившийся на Смоленской площади и купили там сыру, масла, колбасы, сахару, хлеба и три бутылки молока. Борис и Георг удивлялись обилию и разнообразию продовольственных товаров, имевшихся в этом гастрономе. В их районных и сельских магазинах, хотя и были самые необходимые товары, но такого разнообразия не было. Соколовский заметил, что и в Воронеже с продуктами было тоже не очень густо.

Нагрузившись покупками, новые друзья, весело переговариваясь, пришли в свою комнату. Соколовский сходил в буфет за кипятком, и они отлично поужинали.

Между прочим, перед выходом в город на прогулку Николай Соколовский довольно придирчиво оглядел костюмы своих соседей по комнате, и если одежда Георга его более или менее удовлетворила, то старый, весьма потрепанный, хотя и тщательно заштопанный, пиджак Бориса ему явно пришелся не по вкусу. На нем самом был одет совсем новенький, серый, с какими-то блестящими точечками костюм, новый галстук, белоснежная сорочка и коричневые, тоже совсем новые полуботинки наиновейшего фасона.

Осмотрев Алешкина, Соколовский заявил:

– Нет, так не пойдет! Я понимаю, что имея трех детей и служа в какой-то там Александровке, не расшикуешься, да для этой самой Александровки твой костюм, может, и сойдет, но для Москвы он не годится… Может быть, в клинике в нем и можно ходить: под халатом не видно, ну а по Москве так ходить нехорошо. Вот что, Борис Яковлевич, ты не обижайся, видишь, какой костюм я себе отхватил, а сюда приехал тоже почти в новом. Он вон там, в шкафу висит. Так что давай переодевайся, и когда по Москве гулять будем, его одевать будешь.

Он не стал слушать никаких возражений Алешкина, а так как к его предложению присоединился и Георг, то Борис, в конце концов, согласился. Причем, правда, не на весь костюм, а только на один пиджак. Они с Николаем были одного роста и телосложения и поэтому темно-серый, почти новый пиджак Соколовского сидел на нем прекрасно. С тех пор, всегда, когда Борис отправлялся в какое-либо путешествие по Москве, не связанное с учебой, он надевал пиджак Николая. Так было и на следующий день (в воскресенье), когда Борис отправился с визитом к дяде Мите.

Как мы уже знаем, не очень-то приятно было ему идти туда, но он сказал себе:

– Пусть меня Анна Николаевна и выгонит, но я все-таки пойду к ним и прямо при дяде Мите и Косте извинюсь перед ней за свою мальчишескую глупость и грубость.

Как все неприятное, так и это посещение Борис решил сделать как можно быстрее и поэтому, едва поднявшись, он принес чайник с кипятком, побрился, наскоро перекусил кое-чем оставшимся от вчерашнего дня и отправился на трамвайную остановку.

Своим соседям, которые еще мирно похрапывали, он оставил записку с просьбой не ждать его обедать, если он не вернется к 2 часам.

Глава пятая

Расставаясь с дядей Митей, он предупредил его о своем приходе и надеялся, что тот как-нибудь приготовит Анну Николаевну к его появлению. И та, излив свой гнев на дядю Митю, его встретит уже перекипевшая. Но все случилось не совсем так, а вернее, совсем не так.

Когда он нашел дом дяди Мити и зашел в калитку двора, то первым, кого он увидел, был сам дядя Митя. Одетый в какой-то немыслимо грязный, ободранный костюм, он копался на большом и замечательно обработанном огороде со всевозможными разнообразными овощами. Большинство из них находилось в поре окончательного созревания.

Увидев входящего и с восхищением любующегося огородным великолепием Бориса, дядя Митя поднялся к нему навстречу и с нескрываемой гордостью сказал:

– Видишь, как у меня все вызревает. Не то, что у соседей, а все мой гумус!

Перед этим Алешкин проходил мимо многих огородов. Они находились почти у каждого дома на этих Песчаных переулках, но такого огородного богатства и такой свежей и яркой зелени он не видел ни на одном.

– Ну, пойдем домой, Анна Николаевна уже ждет тебя.

– Ждет?! – с тревогой в голосе сказал Борис.

– Ждет, ждет, я сказал, что ты сегодня утром придешь. Эх, и попало же мне вчера за тебя.

– За меня? – с еще большим беспокойством спросил Борис.

– Ну да, за тебя, тетка-то телеграмму твою раньше меня прочитала, мне, конечно, ничего не сказала, а Косте и Кате объявила. Я вчера с вокзала возвращаюсь, а они все трое сидят и ждут, и первым вопросом было, а где Борис? Ну, я, конечно, сказал, что проводил тебя в общежитие. Тут же и влетело. Как это я смел родного племянника, которого столько лет не видел, вместо дома сразу в какое-то общежитие тащить. Одним словом, попало, – говорил довольно весело дядя Митя, подымаясь с Борисом по скрипучей лестнице на второй этаж. Их разговоры и шаги услышал прежде всего пес, лежащий в прихожей, и глухо гавкнул. (У Дмитрия Болеславовича, как мы знаем, страстного охотника, никогда не переводились собаки, был у него и сейчас темно-коричневый породистый сеттер, по кличке Азор), а затем услышала шум и находившаяся на кухне Анна Николаевна. Она открыла дверь и вернулась к плите, на которой что-то шипело и потрескивало.

Дядя Митя молча прошел через кухню в маленькую темную комнатку и, гремя стулом, стал снимать с себя свою рабочую одежду.

– Опять, Дмитрий, ты мне всю комнату запачкаешь своим барахлом. Когда только ты от этой своей земледельческой затеи откажешься? – недовольно заметила Анна Николаевна и вышла из кухни навстречу стоявшему у порога Борису, которого с любопытством обнюхивал Азор.

Увидев тетку, Борис густо покраснел и, пробормотав какое-то бессвязное приветствие, невнятно проговорил:

– Анна Николаевна, вы уж простите меня за мою глупость!

– Ах, простите! Так ты, значит, понимаешь и все-таки к развратной женщине в гости пришел!.. – сурово начала она, но в это время откуда-то из самого далекого угла квартиры раздалось:

– Мама, ты же обещала!

– Что я обещала? – откликнулась Анна Николаевна. – Что я обещала? Что встречу Борю как родного племянника, я так и встречаю, с ним и говорю, как с родным. Пирог вон к его приезду испекла. А вам с отцом все не так Чем матери замечания делать, вставали бы лучше. Ведь давно уж там с Катериной шушукаетесь да хихикаете, вставайте. Завтракать будем.

А ты чего стоишь истуканом, проходи в столовую, – и она слегка подтолкнула Бориса за плечи.

Только тут он осмелился поднять на нее глаза и увидел в ее черных, все еще красивых глазах лукавые, чуть насмешливые огоньки, а на лице добродушную, и какую-то как бы беззащитную улыбку.

Почти шепотом она сказала:

– Иди, иди! Знаю, что ты по глупости, по молодости то письмо написал, хотя оно очень обидело меня тогда, ну, да теперь все перегорело. Да и ты, наверно, поумнее стал. Вон у тебя уже трое детей есть. Когда только успел? Иди, садись, сейчас и молодожены встанут, будем завтракать. – Она еще раз подтолкнула Бориса ко входу в столовую, а сама вернулась на кухню.

Алешкин прошел в ту комнату, которая называлась столовой и которая была единственной более или менее большой комнатой в квартире. В наружной уличной стене этой комнаты большая застекленная дверь соединяла ее с закрытой верандой. В стене, выходившей на двор, было два окна, между которыми стоял большой обеденный стол, хорошо знакомый Борису по Кинешме. У внутренней стены стоял старый угловой диван, одной своей стороной прислоненный к печке. Диван этот «рябковский» Борис тоже сразу вспомнил. Рядом с дверью, выходящей на веранду, стоял старый кинешемский буфет, рядом с ним пианино, вещь новая, заменившая рояль. Около стола находилось несколько кресел и стульев. В стене, около которой стоял диван, дверь вела в маленькую комнатку, в которой раздавались шорохи одевающихся людей и их веселое перешептывание.

Из прихожей в столовую можно было попасть через маленькую проходную комнатку, большую часть которой занимал письменный стол, заваленный книгами и рукописями. На стенке над ним помещались многочисленные полки с книгами. У противоположной стены стоял старенький узенький диванчик. Впоследствии Борис узнал, что он служил спальным местом дяди Мити, который каким-то чудом умещался на нем. В углу, ближе к выходной двери, лежала подстилка Азора.

Анна Николаевна вышла из кухни и, желая дать Борису сразу освоиться с положением в доме как своему близкому, а также и для того, чтобы молодые могли привести себя в порядок более свободно, сказала:

– А ведь с Азором-то еще сегодня не гуляли, Борис возьми-ка поводок, выведи, пожалуйста, его. Да только во дворе не выпускай, а то тут «нижняя» крик поднимет. У нее плюгавенькая собачушка есть, как только Азор ее увидит, так и кидается на нее. Он с ней поиграть хочет, а она, дура, визг на всю улицу поднимает, ну и хозяйка ей помогает. Ты его в конец улицы к сосенкам веди. Он там побегает, а потом сам прибежит.

Дядя Митя, услыхав распоряжение жены, вышел полуодетый из темной комнаты:

– Не надо, Анюта, я его сам выведу.

– Ладно, ладно, одевайся скорее, а то тебя опять полчаса ждать придется. А с Борисом ничего не случится, пусть прогуляется с Азором, ему это тоже только на пользу пойдет.

– Конечно, конечно, – заторопился Борис и, надев кепку и взяв в руки поводок, крикнул: – Ну, Азор, пойдем.

Тот вскочил, спокойно подождал, пока Борис прицепит к ошейнику поводок и лишь после этого рванулся к выходу. Это был сильный пес, и Борису стоило немалого труда удерживать его стремление как можно скорое оказаться на полной свободе.

Через несколько минут они подошли к концу переулка. Перед ними лежала небольшая сосновая рощица из трех десятков сосен, а дальше простирался большой пустырь, кое-где прорезанный огородами.

Подойдя к рощице, Борис отстегнул поводок и с некоторой тревогой посмотрел на весело помчавшегося к пустырю Азора.

– А ну как он от меня убежит?! Тут уж на меня дядя Митя на всю жизнь обидится… Да и жалко такого пса потерять!

– Азор, Азор! – крикнул Борис и свистнул.

Азор обернулся и с еще большей быстротой помчался к пустырю. Какое-то время он был невидим, скрывшись в густых зарослях полыни и лопуха, затем, наверно, справив свои собачьи дела, он с веселым повизгиванием с такой же скоростью примчался к Борису и, ткнувшись носом в его колени, чуть не сбил его с ног.

Борис погладил собаку по мягкой голове и сказал:

– Так-то вот, Азорка! А хорошие люди на свете есть! Как только я плохо ни думал про Анну Николаевну, как плохо про нее ни говорили… А она! Да, мне еще надо многому учиться, Азор, не умею я в людях разбираться, а воображаю о себе много… Ну а ты? – спросил он собаку, смотревшую на него своими умными глазами и как будто понимавшую те тихие слова, которые он в этот момент произносил.

– Впрочем, что ты… Нагулялся? Что ж, пойдем домой.

После этих слов Азор, точно услышав команду, также стремительно помчался к дому. Помня наставление тетки, Борис чуть ли не бегом последовал за ним, боясь какого-либо происшествия, но Азор терпеливо сидел у калитки, послушно дал взять себя на поводок и лишь после этого толкнул лапой легко подавшуюся дверцу. Когда Борис и Азор вернулись с прогулки, «молодые» уже встали, умылись и встретили их в дверях. Они очень радостно и радушно поздоровались с Борисом, а последний старался в полутьме прихожей рассмотреть Костю и его жену.

Вообще-то в его голове не очень укладывалось понятие о том, что Костя женат. Он его помнил маленьким, довольно-таки капризным мальчиком, затем своенравным юношей, но представить себе Костю мужем он просто не мог. Однако это было так… Невольно у Бориса мелькнула мысль: неужели и наши девчонки когда-нибудь станут чьими-то женами, интересно, как они будут выглядеть тогда, а какими мы будем сами…

Но его мысли прервал довольно громкий возглас тетки:

– Ну, познакомились? Идите к столу, я завтрак уже собрала.

При этих словах Костя и Катя (так звали жену Кости) переглянулись, Костя снял свою руку с плеч жены, которая стояла, прижавшись к нему, и молча рассматривала Бориса, взял из рук его поводок, дернул за него, водворил Азора на подстилку, а Катю подтолкнул к Борису:

– Нет, мама, они еще знакомятся.

Катя при этих словах смутилась, однако протянула Алешкину руку и сказала: – Катя. После чего быстро шагнула в проходную комнату, ведущую к столовой.

Из кухни выглянул дядя Митя, вытирая лицо полотенцем, он обратился к Борису:

– Иди-ка, помой руки, с собакой ведь гулял.

Пока Борис мыл руки, вся семья уже уселась за стол. Войдя в столовую, в которую в это ясное солнечное утро через стеклянную дверь веранды, наконец-таки, проникли солнечные лучи и весело заиграли на блестящих боках старого кинешемского самовара, на стаканах и вазочках с каким-то вареньем, Борис остановился.

Еще в прихожей он успел заметить, что Костя раздался в плечах, еще больше вытянулся и стал выше своего отца почти на полголовы и почти на столько же выше Бориса и значительно выше своей маленькой жены. Теперь стало еще более заметно его сходство с матерью, такие же живые, темные, почти черные глаза, густые черные брови, прямой ровный нос и волевой, почти квадратный подбородок. От дяди Мити ему достался только большой выпуклый лоб.

Его жена Катя имела светлые, почти русые вьющиеся волосы, серо-голубые глаза, красиво очерченный рот, маленький, немного вздернутый носик, миниатюрную головку и тонкую шейку. Вся она по сравнению с Костей выглядела маленькой, хрупкой и, как почему-то показалось Борису, какой-то беззащитной.

Поскольку Борис входил в столовую последним, то все это семейство рассматривало его с головы до ног самым пристальным образом. В это время Борис был очень рад, что на нем был одет почти новый добротный пиджак Соколовского, а не его собственный, потертый и многократно заштопанный. Тетка показала Борису на свободное место рядом с собой и Костей, и он поторопился его занять. Внимательные взгляды его смущали. Пододвигая к нему тарелку с сыром и колбасой и масленку с маслом, указывая на хлебницу, Анна Николаевна сказала:

– Ладно уж! Кто старое помянет, тому глаз вон, кушай-ка, Борис. Теперь не то, что в двадцатые годы, со своим медом за стол садиться не надо, да и куриц тоже воровать не придется… Позавтракаем бутербродами, а курицу буду на обед готовить. Услыхав про какую-то ворованную курицу, Костя, конечно, не вытерпел и воскликнул:

– Что еще за курица такая, почему я о ней ничего не знаю? Анна Николаевна улыбнулась.

– Мало ли, чего еще ты не знаешь! Узнаешь когда-нибудь. Расскажем… А пока это наша с Борей тайна. Ведь правда?

При замечании о курице Борис порядочно покраснел, но в ответ на слова тетки, только кивнул головой, делая вид, что он очень поглощен приготовлением бутерброда с колбасой.

Анна Николаевна, между тем поглядывая на него, обратилась к мужу:

– Смотри-ка, Дмитрий, а ведь из нашего-то Борьки, кажется, все-таки человек получился. Признаться, я не очень ожидала, что он в люди выбьется, а смотри-ка, уже и вуз окончил, теперь доктор, как же. Ну-ка, Борис, расскажи нам про себя, про то, как учился, про семью, ты ведь женат и дети у тебя есть.

Тут Костя опять не вытерпел.

– Конечно, мама, женат! И жена у него замечательная, ее, как и мою, тоже Катей зовут. Я… – он неожиданно прервал свою фразу, заметив предостерегающий жест отца. Эту неловкость увидели и Анна Николаевна, и Борис, и Катя. Первая готова была вспылить… По ее нахмуренным бровям и блеснувшим огонькам в глазах Борис сразу узнал ту молодую горячую женщину, которая в прежних ссорах с мужем не выбирала выражений, а иногда и действий. Борис решил вмешаться.

– А разве вам, Анна Николаевна, дядя Митя не говорил? Лет восемь-девять тому назад были мы с моей Катей в Москве, я в командировке, она в отпуске. У вас тогда эта квартира еще не построена была, мы заходили, вот Костя ее и видел. Да, наверно, это такое незначительное событие было, что дядя Митя и внимания ему не придал. Вот они с Костей и забыли вам сказать.

За время этой тирады Анна Николаевна успела немного остыть. Кроме того, ей не хотелось при невестке уже очень резко показывать свой характер, она сдержалась, только вполголоса с обидой произнесла:

– Дмитрий почему-то всегда забывает мне о встрече со своими родственниками рассказывать: тогда промолчал, о теперешнем твоем приезде я случайно из телеграммы узнала. О том, что здесь недавно Елена Болеславовна с дочерью были, тоже случайно мне стало известно… Ну да бог с ним, расскажи про себя, Борис.

– Мама, – сказал Костя, – давайте спокойно позавтракаем, а потом и поделимся новостями, ведь Боре про нас тоже знать интересно.

– Да, тебе хорошо говорить, вы будете воспоминаниями делиться, а я-то буду на кухне обед готовить.

Борис счел долгом опять вмешаться:

– Анна Николаевна, мы посидим, поговорим, а потом за приготовление обеда возьмемся, я вам помогать буду, помните, как в Кинешме? – Анна Николаевна усмехнулась.

– А ты не разучился? Неужели и сейчас на кухне жене помогаешь?

– Ну, конечно, не так, как вам помогал, но все же и борщ, и котлеты, и кашу сумею приготовить. Ведь когда я учился, в основном-то работала и семью содержала она, а я, хоть и повышенную стипендию получал, но вес же это были гроши по сравнению с ее заработком. Так что мне приходилось и самому готовить… Ни Катя, ни девочки мои не обижались, кушали с аппетитом, особенно все у нас мелекес любят.

– Так ты мой мелекес им готовил? – воскликнула Анна Николаевна.

– Ну, конечно, и говорил, что это ваше фирменное блюдо 20-х годов.

– Вот у тебя жена-то, наверное, счастливая… А мне ни муж, ни сын на кухне никогда не помогают. Смотри, Катюша, воспитывай нашего Костьку, пускай он тебе на кухне как следует помогает.

– Мама, – закричал Костя, – теперь же время другое, много ли мы дома-то обедаем – папа на работе в столовой, мы в студенческих… Иногда вот только так, по воскресеньям, дома-то… Так ты сама нас с кухни гонишь.

Так в шутках и веселом разговоре прошел этот завтрак, и к концу его Борис чувствовал себя в этой семье так, как будто никуда из нее не уезжал.

После завтрака все уселись на угловой диван, и Борис со свойственным ему красноречием и с некоторой долей иронического юмора постарался кратко изложить свою жизнь с момента отъезда из Кинешмы до вот этого его приезда в Москву. Дядя Митя и Костя кое-что из этого уже знали по встрече, бывшей в 1932 году, а для Анны Николаевны и Кати все было совершенно новым и поэтому достаточно интересным.

Само собой разумеется, что рассказывая о себе, Кате и дочках, Борис сообщил далеко не все подробности, которые теперь известны нам. О некоторых он умолчал из естественного чувства стыда, но, а в некоторые, как исключение его из партии, он не счел нужным посвящать никого из членов этой семьи. Закончил он свой рассказ тем, что вот, мол, теперь командирован в Москву для усовершенствования, как хирург, и что после этого будет заведовать хирургическим отделением. Конечно, он немного прихвастнул: будущее его после окончания этих, не очень-то понятных курсов, ему и самому было совсем неясным, но его апломб подействовал нам тетку, и она заметила:

– Вот видишь, Костя, какой Борис-то, а все от того, что по-серьезному учился.

Слышишь, повышенную стипендию получал, а ты еле-еле на троечки тянешь.

– Ну, поехала, – недовольно протянул Костя. Борис поспешил вмешаться:

– Ну, вот я про себя все рассказал, очередь за вами, кто из вас докладчиком будет? – спросил он шутливо.

Все засмеялись, а Костя сказал:

– Давай я расскажу, а то, если мама начнет рассказывать, так она про меня такого наговорит!.. А если папа, так они с мамой на каждой фразе спорить будут, – и он начал свой рассказ.

Из него Борис узнал, что квартира была закончена в 1937 году, тогда же мама, т. е. Анна Николаевна, наконец, приехала из Кинешмы, и они стали жить по-человечески. В тот же год Костя закончил первый курс 1-го Московского мединститута, где продолжает учиться и сейчас. Его тоже влечет хирургия, хотя папа, как сказал Костя, предпочитает, чтобы я копался в мусоре, т. е. был санитарным врачом. Тут в его рассказ вмешалась Катя, которая воскликнула:

– Так это, по-твоему, я буду копаться в мусоре?!

И Борис узнал, что Катя учится на санитарно-гигиеническом факультете того же института, что и Костя, и как будто довольна выбранной ею специальностью. Она только что перешла на четвертый курс, Костя заканчивал пятый. Знали они друг друга уже около двух лет, а поженились две недели тому назад.

Из рассказа Кости и Кати Борис узнал и о том, что дядя Митя служит санитарным инспектором в какой-то водной лаборатории, а Анна Николаевна в ближайшей городской поликлинике фельдшером-эпидемиологом. Узнал Борис также и то, что у Кати есть старшая сестра Александра, что она страдает какой-то болезнью сердца и поэтому часто хворает, что Катина мать домохозяйка, а отец работает продавцом в универмаге на Серпуховке, что живут родители Кати на Шаболовке, в полуподвальном этаже какого-то старого дома, что они коренные москвичи, и Катя, кроме как в Москве, нигде не была.

За этими рассказами время пролетело быстро, и, взглянув на часы, Костя и Катя заторопились, они обещали встретиться со своими приятелями в Парке Культуры им. Горького в 12 часов, поэтому должны были выехать немедленно. Дядя Митя отправился на свой огород, а Анна Николаевна и Борис, снявший пиджак и повязавшись поданным ему фартуком, остались на кухне.

Там тетка смогла убедиться, что ее кулинарные уроки племянником не забыты, и он сумел оказать ей нужную помощь. Закончив дела на кухне, Борис заявил, что обедать он остаться не может, так как у него много дел. Завтра начинаются занятия на курсах, а он еще ничего не подготовил. Несмотря на уговоры Анны Николаевны, он быстро собрался и ушел. Он боялся показаться навязчивым, а кроме того, ему хотелось подчеркнуть и то, что он теперь совершенно самостоятельный человек и обеды на дармовщинку его совершенно не интересуют. На самом-то деле это было не так, денежные дела Алешкина обстояли очень неважно. Все деньги, полученные в аванс, он оставил Кате, и кроме тех, которые были предназначены на приобретение инструментов, у него оставалось около 20 рублей. Так как было неизвестно, когда будут выдавать стипендию, то на эти деньги нужно было жить неопределенно долгое время.

Так закончилась эта первая после долгих лет разлуки встреча Бориса с его теткой, которую все его родные с материнской стороны почему-то так не любили и так несправедливо обижали. Теперь, будучи взрослым, Борис Алешкин в полной мере мог оценить эту несправедливость. В Анне Николаевне он увидел немного самолюбивого, вспыльчивого, но, в общем-то, весьма справедливого человека. Она отличалась к тому же здравым смыслом и большой практической смекалкой.

Даже в этот первый недолгий период его пребывания в семье Дмитрия Болеславовича Пигута Борис понял, что если бы не ее оборотистость и не трудоспособность, то дядя Митя со своими «прожектами» и «опытами» давно бы запутал ся в долгах и вряд ли бы смог так беспрепятственно и сравнительно широко их осуществлять. Да вряд ли бы он справился и с Костей. Несмотря на веселый нрав и большую общительность, Костя рос очень взбалмошным парнем, и если бы не достаточная твердость Анны Николаевны, вряд ли бы он сумел успешно окончить школу и учиться в институте. А он все-таки, хоть и не на очень высоком уровне, но институт-то заканчивал. Вот не смогла только Анна Николаевна удержать своего сынка от немного поспешной женитьбы, ведь ему нужно учиться еще целый год, а его жене два. От ее родителей помощи ждать не приходится, они еле сводят концы с концами. Значит, содержание этой молодой семьи лежит на плечах дяди Мити и Анны Николаевны.

Да, опять Анне Николаевне придется выкручиваться…

Все это бродило в голове Алешкина, пока он на трамвае ехал от «Сокола» до Большого Новинского. Дорога была длинной, почти 40 минут, время для раздумий хватало.

Пользуясь авторским правом, забежим немного вперед и скажем, что эта встреча и это посещение дяди Мити оставило в душе Бориса очень хорошее впечатление и чувство, что он побывал действительно в близкой и родной семье. Почти все последующие воскресения и другие праздничные дни он проводил у дяди Мити. Каждый раз, приезжая, он привозил кое-какие лакомства или закуски, обязательно помогал Анне Николаевне, да и дяде Мите в домашних делах. Вел дружеские беседы с Костей и его молодой женой, участвовал в их домашних развлечениях, ходил вместе с ними в кино и, благодаря своему умению легко сходиться с людьми, очень скоро завоевал у всех, и в особенности у Анны Николаевны, большое расположение, а познакомившись с семьей Кати, он вскоре и у них стал пользоваться авторитетом. Таким образом, все его свободное от учебы время проходило в кругу этой семьи. По окончании курсов, расставаясь с этой семьей, Борис обещал часто с ними встречаться. Во время отпуска он предполагал вместе с Катей в 1941 поду навестить семью Пигута, и заранее приглашал к себе в Александровку и Костю, и Катю на отдых после окончания института.

Но эти мечты и предположения, к сожалению, так и остались только мечтами. С некоторыми из членов этой семьи Борису удалось встретиться лишь через много лет, а с Костей он так больше никогда и не виделся.

Глава шестая

Вернемся к учебе Алешкина, ведь более чем 90 % времени его пребывания в Москве уходило именно на это.

Как мы помним, у своего дяди Борис был в воскресенье, а на следующий день, т. е. в понедельник, весь цикл хирургов собрался в главной аудитории ЦИУ, находившейся в только что построенном 7-этажном доме, стоявшем напротив Зоологического сада.

Это была очень красивая и, по тому времени, самая совершенная аудитория. Сидения для студентов полукруглыми рядами обнимали площадку, на которой помещалась кафедра лектора. Ряды эти, отделенные друг от друга узенькими пюпитрами, поднимались чуть ли не к самому потолку помещения.

Борис и Георг постарались сесть, как можно ниже – поближе к кафедре, и, хотя Соколовский и упирался, но они усадили и его на один из первых рядов. Вскоре вся аудитория была заполнена до отказа. Когда Алешкин оглядывался по сторонам, то видел, что почти все слушатели цикла были достаточно пожилые и взрослые люди. Молодых, окончивших институты два-три года тому назад, он заметил всего несколько человек. Конечно, и сам Борис никак не выглядел человеком, только что сошедшим со студенческой скамьи, ведь ему уже было 33 года, а институт обычно заканчивали в 23–24 года. Как потом выяснилось, почти все его товарищи по учебе считали его уже солидным хирургом со стажем не менее чем 8-10 лет.

Если бы они знали истину!

Ну а сам Борис о своем стаже особенно не распространялся.

Когда все собрались, к кафедре подошел невысокий человек с седой бородкой, постриженной аккуратным клинышком. Он тихонько звякнул стоявшим на кафедре колокольчиком и заявил, что он назначен руководителем цикла. Он указал, что цикл этот не совсем обычный и во многом отличается от тех, которые в ЦИУ проводились до сих пор. Главная его особенность заключается в том, что все слушатели будут проходить основные занятия по специальности в определенных клиниках, к которым их прикрепят. Поэтому в их формировании как хирургов, будут отражены те точки зрения на лечебный процесс и хирургические мероприятия, которые господствуют в той клинике, в которой они будут работать, и лишь в конце занятий каждая группа в течение нескольких дней сможет ознакомиться с методами лечения в других клиниках.

Это заявление начальника цикла (как он себя назвал), вызвало некоторое недоумение у тех врачей, которые проходили усовершенствование раньше (а таких оказалось немало), и было встречено сдержанным гулом.

Услышав этот шум, начальник улыбнулся, снова звякнул колокольчиком и сказал:

– Знаю, знаю, что все это для вас непонятно и непривычно. Мне тоже называть себя начальником непривычно. Но вы ведь все направлены сюда по путевкам военкоматов, значит, должны были знать, что вас ждет не совсем обычное положение, поэтому не волнуйтесь и не возмущайтесь.

Затем профессор Петров (так звали начальника цикла) объяснил порядок занятий, начиная со следующего дня. Из него следовало, что в течение двух недель весь цикл в две смены будет ежедневно проводить занятия по топографической анатомии и оперативной хирургии. Занятия будут начинаться с 9:00 и продолжаться до 16:00 ежедневно с обеденным перерывом на один час.

Половина цикла будет слушать лекции профессора Огнева Б. П., а другая в это время будет проводить практические занятия с ассистентами по группам. Списки разбивки по группам будут вывешены в вестибюле ЦИУ сегодня вечером.

Кроме этих занятий, каждый четверг с 17 до 19:00 будет лекция по истории партии и международному положению. Лекцию будет читать профессор Николай Михайлович Свердлов, брат Я. М. Свердлова. Лекция будет проводиться в этой же аудитории. Все слушатели по окончании занятий по топографической анатомии и оперативной хирургии должны будут сдать экзамен – не сдавшие будут отчислены. О дальнейшем ходе занятий товарищ Петров обещал рассказать на следующем собрании цикла, которое соберется после экзаменов.

Профессор предложил на следующий день всем группам собраться в вестибюле и холлах общежития и избрать старост групп.

Затем он посоветовал всем записаться в библиотеку, получить необходимые учебные пособия, а в киоске приобрести кое-какие новейшие учебники, там же запастись и письменными принадлежностями.

– Я знаю, – сказал профессор, – что большинство из вас не очень-то располагают материальными ресурсами, знает об этом и Нарком здравоохранения т. Смирнов, по инициативе которого проводятся эти курсы. Поэтому стипендию, полагающуюся каждому из вас, решено выплатить вперед, сегодня вечером вы сможете ее получить в канцелярии общежития. Объявление о времени выдачи будет вывешено.

Затем товарищ Петров пожелал всем слушателям успеха в учебе и попросил, чтобы все дела, связанные с подготовкой к занятиям, были закончены сегодня же.

– Каждый день и час пропущенных вами занятий будет рассматриваться как прогул на работе, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Считайте, что вы находитесь на военной службе.

Мы знаем, что как раз в этом году правительство СССР приняло весьма строгий закон о прогульщиках, и потому поймем, почему слова начальника цикла вызвали у некоторых врачей ропот недовольства.

Позже Алешкин узнал от более пожилых врачей, проходивших усовершенствование не один раз, чем было вызвано это недовольство. Они говорили, что занятия в ЦИУ обычно рассматривались как дополнительный отпуск. Проходившие занятия врачи группами посещали различные клиники, присутствовали на операциях, слушали лекции о новейших достижениях медицины, а кто этого не хотел, гуляли себе по Москве, являясь на так называемые практические занятия от случая к случаю. Никто за дисциплиной особенно не следил, а здесь что-то новое. Как выяснилось из разговоров, многие из приехавших уже сожалели, что не отвертелись от этих путевок каким-нибудь образом.

Надо сказать, что ни Алешкин, ни его друзья по комнате таких мыслей не держали. Единственное, что беспокоило Соколовского и Георга, это экзамены по топографической анатомии и оперативной хирургии. Оба они эти дисциплины изучали давно, несколько лет тому назад. В своей практической деятельности как-то не очень ими пользовались, хотя оба и оперировали довольно много. Теперь предстояли экзамены, а срок для повторения этих дисциплин отводился очень короткий, и это их смущало. Борис чувствовал себя более уверенно и только жалел, что не захватил с собой студенческих конспектов по этим дисциплинам, которые он бережно хранил. Возвращаясь после собрания в общежитие, они зашли в главное здание ЦИУ и в коридоре его увидели вывешенные списки групп, а также и расписание занятий.

Оказалось, что цикл разбивается на 25 групп по 16 человек. Алешкин и Соколовский попали в одну 12-ю группу, а Георг в 10-ю. Таким образом, все трое оказались во второй половине цикла, и, следовательно, все лекции по топографической анатомии и хирургии будут слушать вместе. Первая лекция состоится завтра с 13 до 16 часов, а с 9 часов утра начнутся практические занятия. Как те, так и другие, будут проводиться на соответствующей кафедре ЦИУ, находящейся на Беговой улице. Ознакомившись с расписанием и списком групп, они обнаружили там же объявление, в котором указывалось, где какая группа должна была собраться в этот же вечер, чтобы избрать старосту.

Вечером этого же дня на собрании 12-й группы, по предложению Соколовского, Борис Алешкин единогласно был избран старостой. Через час или полтора после собрания, в канцелярии общежития всем курсантам выдали стипендию, она равнялась ста рублям. Для Бориса Алешкина это было большое подспорье.

Со вторника потянулась однообразная и очень напряженная учебная жизнь.

«Старики» возмущались: обстановка на этих курсах совсем не походила на ту, которую они ожидали увидеть, ее никак нельзя было назвать «дополнительным отпуском». Та половина цикла, в которой занимался Борис, работала так: каждый день с 9 и до 14 часов курсанты занимались практическими занятиями, изучая соответствующие участки тела и органы на трупах. С 14 до 15 часов был перерыв на обед, с 15 до 16 часов – повторяли практический материал с ассистентами, а с 16 до 19 часов слушали лекции профессора Огнева. Через неделю половины цикла менялись временем. На многих практических занятиях, кроме ассистентов, присутствовал и сам профессор Огнев. Уже на 3-й день занятий вместо трупов курсантам были выделены собачки. Обычно на одну собаку одновременно приходилось 4–6 человек слушателей, и ей одновременно делалось несколько операций.

Профессор Огнев, как-то подойдя к группе, в которой работали Алешкин и Соколовский, посмотрел на объект их работы, на их действия и, оставшись удовлетворенным тем, что увидел, все-таки спросил:

– Та-ак-с, значить у собачки открытый перелом левого бедра, рваная рана правой скулы и прободная рана желудка, что же вы решили коллеги?

Ответил ему Борис, который каким-то образом стал как бы руководителем этой маленькой группки. Ответил довольно толково и, как ему показалось, да и его товарищам, обстоятельно и хорошо обосновал начатые ими действия. Видимо, и профессору ответ понравился, потому что он усмехнулся и заметил:

– Ну, что же, хорошо, продолжайте вашу работу, да помните, что после ваших манипуляций собачка должна прожить не менее недели. Умрет раньше, получите «неуд»… Да не забудьте также и про то, что собачки очень чувствительны к эфирному наркозу.

Профессор отошел, а Борис и Николай убедились, что собачка уже спит, благодаря стараниям женщины-врача. Впоследствии они узнали, что эта врач приехала из Якутии и никогда в жизни до этого не была в Москве. Она потом не раз пользовалась их услугами как проводников, чтобы посмотреть те или иные достопримечательности столицы. В деньгах она не стеснялась, и оба наши знакомые сопровождали ее довольно охотно, хотя из-за чрезвычайной перегрузки занятиями это происходило редко.

В данный момент она выполняла довольно старательно и умело роль наркотизатора. Наркоз, как тогда было принято почти повсеместно, и по отношению к людям, был эфирный, маска для собак отличалась только формой. Пока еще одна женщина-врач (молодая, симпатичная, черноглазая, похожая на грузинку женщина) внимательно следила за пульсом животного, двое пожилых мужчин занялись сломанным бедром, а Борису и Соколовскому достался желудок. Рану на скуле оставили на потом, временно закрыв ее повязкой. После бритья шерсти и вскрытия брюшной полости они хотели ушить рану желудка, нанесенную каким-то режуще-колющим инструментом, но, осмотрев ее как следует, пришли к выводу, что необходима резекция части желудка. Это же посоветовал им сделать и находившийся поблизости один из ассистентов профессора.

На трупах Борис и Николай эту операцию делали и поэтому технику ее представляли, но на живом существе делали ее впервые.

Им пришлось трудно. Тем более что те, кто оперировал на бедре, управились относительно быстро. Перевязали раненые сосуды, очистили рану от грязи, шерсти, кусочков раздробленной кости. Более или менее правильно сложили обломки и наложили гипсовую повязку с окном против раны. Все это заняло около получаса. Затем они, усмехнувшись, пожелали успеха оставшимся и отправились курить.

Ну а около собачки продолжали потеть и пыхтеть Борис и Николай. Помимо того, что сама операция представляла большую сложность, собака, видимо, потеряла много крови. Вредное действие эфирного наркоза все сильнее и сильнее стало действовать на сердечную деятельность, и женщина-врач, следившая за пульсом на сонной артерии, все чаще и чаще посматривала на работавших Алешкина и Соколовского и время от времени шептала: «пульс падает». Услышав этот шепот, наркотизаторша снимала на несколько секунд маску с морды собаки.

Наконец, главное было сделано, стали зашивать брюшную полость, и тут женщина воскликнула: «пульса нет!»

Борис крикнул ей: «Камфару!». Та сейчас же схватила заранее приготовленный шприц и ввела собаке под кожу два кубика раствора камфары. Соколовский начал делать собаке непрямой массаж сердца, а Борис торопливо заканчивал зашивание операционной раны. Потом он сам проверил пульс и, убедившись, что под его пальцами, хотя и слабо, но все же ощущаются толчки, хотя и быстрые, но довольно равномерные, решил заканчивать обработку собачки и зашить ей последнюю рану на скуле. На это потребовалось несколько минут. Все было закончено.

Собака еще спала, когда за ней пришли два санитара, осторожно положили ее на носилки и понесли ее в питомник.

Старика (хозяина этого питомника) все звали дядя Вася. И теперь от этого дяди Васи зависело все. Он должен был так обеспечить уход за истерзанным животным, чтобы оно осталось живым как можно дольше, а, может быть, и поправилось совсем.

Все, кому приходилось оперировать этих несчастных собак, искренне их жалели, и помимо того, что от длительности их жизни зависела оценка их деятельности, как врачей-хирургов, им просто было жаль эти живые существа.

Поэтому все обращались к дяде Васе с просьбами об обеспечении наилучшего ухода именно за их пациентом. Конечно, эти просьбы сопровождались табачными, винными и даже денежными подношениями. Дядя Вася от них не отказывался, но он и без того старался ухаживать за всеми пострадавшими животными так, как будто это были его самые близкие и родные люди. Он и от санитаров, бывших в его подчинении, требовал такого же отношения к этим собакам и настаивал на немедленном увольнении того из них, кто отнесся к доверенным им пациентам грубо или небрежно.

Дядя Вася гордо называл свой питомник «Клиника профессора Огнева», и от всех своих подчиненных, а также и врачей, приходивших делать перевязки оперированным ими «больным», требовал самого серьезного отношения к делу.

«Клинику» довольно часто навещал и профессор Огнев. Дядя Вася обстоятельно докладывал ему о поведении и положении своих пациентов. Все они были под соответствующими номерами, а некоторые, уже старые, имели и клички. По номеру всегда можно было узнать, кто оперировал ту или иную собачку.

Многим из курсантов пришлось основательно краснеть, когда профессор Огнев перед очередной лекцией просил таких-то и таких-то встать и суровым голосом произносил:

– Так вот, малоуважаемые, ваш пациент-то сдох. Да, да – сдох-с! А патологоанатом нашел, что в операции были допущены такие ошибочки!! Вот проштудируйте-ка эту главу! А вы, Павел Семенович (обращался он к ассистенту), подзаймитесь-ка с этими «хирургами» дополнительно. А вообще, по практике все равно пока получите «нeyд». Да-с.

Со страхом и нетерпением Борис Алешкин и вся его группа каждый день старались поймать дядю Васю, чтобы узнать о состоянии здоровья «своего пациента». Конечно, все эти посещения были для дяди Васи достаточно выгодны… Особенно расщедривалась «якутская помещица», как прозвали врача из Якутии Алешкин и Соколовский. Она проработала в Якутии более 15 лет. Была одинока, и, как сама говорила, не знала, куда девать деньги.

То ли заботливый уход дяди Васи, то ли то, что все в группе Алешкина к своей работе отнеслись с достаточной серьезностью, то ли просто повезло, но собачка этой группы, одна из немногих, оставалась живой не только через 7 дней после операции, но и до конца пребывания курса на этой кафедре. Поэтому при экзамене профессор Огнев поставил всем членам ее за практическую операцию на животном «отлично». Также «отлично» получила эта микрогруппа за операцию на трупе. Тут и Алешкину, и другим оказала большую помощь якутский врач, которая, будучи чуть ли не единственным хирургом в одной из больниц Якутии, делала сама почти все операции, которые были доступны хирургам того времени. По некоторым она даже имела свою методику. Она щедро делилась своим опытом с более молодыми коллегами, ее советы очень помогли Борису. Кроме того, он очень усердно наблюдал, а при возможности и ассистировал всем остальным из своей группы при проведении операций. Операции на трупе делались каждым курсантом по указанию ассистента ипод его наблюдением.

Борису досталась ампутация в средней трети голени. С ней он справился удачно, заслужил похвалу ассистента и оценку «отлично».

Конечно, никто ни из его группы, ни из преподавателей даже и не догадывался, что Борис Алешкин только в этом году окончил институт. Все считали, что он уже, по крайней мере, имеет 7–8 лет врачебного стажа, ну а он никого в этом не разуверял. Как он понял, очевидно, все анкеты, которые ими заполнялись при зачислении на курсы, были чистой формальностью, и никто их содержанием не интересовался. А, между прочим, Борис все время находился под страхом:

«А вдруг, в конце концов, разберутся? Увидят, что он еще врач почти никакой и отчислят его с курсов, мол, сперва поработайте, а потом и усовершенствоваться будете». Но так до конца курсов стажем Алешкина никто и не интересовался.

А его недавние госэкзамены, и старательная подготовка к ним сослужили свою службу.

Через две недели курс топографической анатомии и оперативной хирургии закончился, начались экзамены, их проводил сам профессор Огнев. Все говорили, что он очень строг и самое главное – спрашивает не по привычным вопросам, которые существуют в учебниках, а по какой-то своей методике.

Например: вам нужно ампутировать нижнюю конечность на уровне средней трети бедра. Расскажите, с какими сосудами, нервами, мышцами вы встретитесь по порядку, начиная с наружной стороны от кожи?

Или – пуля пробила грудь на уровне пятого межреберья, слева по сосковой линии. Что она повредила? Ваши мероприятия.

Или – ножевое ранение в живот, в правом подреберье, глубина 10 сантиметров, что повреждено?

Ну и все в подобном роде. Алешкину даже понравилась такая постановка вопроса, только немного удивляло, почему почти все вопросы касались ранений, ожогов, ушибов и не было ни одного, относящегося к заболеваниям.

Двенадцатая группа старосты Алешкина сдавала экзамены на 3-й день, да и то уже поздно вечером (более трех групп профессор принять не мог). Правда, на экзамене присутствовали и ассистенты, но они вопросов не задавали, а только старались так или иначе помочь тем из курсантов, с которыми проводили практические занятия. Борис Петрович Огнев на них сердился, кричал:

– И что вы лезете со своей помощью? Там, где он (или она) работать будет, вас ведь рядом не будет! Пусть сами думают.

И, к не малому огорчению многих уже довольно опытных врачей-хирургов, приходилось им уходить с очень скромными оценками их знаний, а то и вовсе получать приглашение явиться повторно.

Как-то так случилось, что все дни подготовки к экзаменам, в комнате, где жили Алешкин и Соколовский, собиралась почти всегда вся группа, в которой он был старостой. Они усиленно повторяли весь пройденный материал, во-первых, по конспектам лекций профессора Огнева, которые очень хорошо вели Алешкин и молодая врач-украинка Черненко, и, во-вторых, по тем ответам на вопросы, которые нашлись у Алешкина при сдаче госэкзаменов. Благодаря такой совместной подготовке, а также и тому, что наслушавшись жалоб от курсантов, сдававших экзамены до них, вся группа отнеслась к ним с должным вниманием, она сумела сдать экзамен профессору Огневу с оценками «хорошо» и «отлично». При сдаче экзаменов с Алешкиным произошел очередной казус.

Во время лекций профессор очень часто задавал аудитории вопросы, относящиеся к предыдущему материалу, одним из первых вызывался отвечать Борис Алешкин. Борис Петрович Огнев обладал даром искусного оратора, читал лекции в своеобразной, но очень живой манере, а Борис Алешкин старательно конспектировал сказанное, да еще потом перерабатывал этот конспект, поэтому его ответы всегда были достаточно исчерпывающими и правильными, что вызывало громкое одобрение профессора.

Наверно, поэтому, когда группа явилась на экзамен, то вопросы слушателям профессор начал задавать не в порядке алфавитного списка ее, а по какой-то ему одному известной схеме. В результате ее Борис Алешкин оказался последним. Для сдачи экзаменов в аудиторию группа заходила целиком. Рассаживалась на передних рядах и, поглядывая на стены, увешанные рисунками и муляжами различных частей человеческого тела, ожидала каверзных вопросов профессора.

Алешкин привык отвечать первым, а тут ему пришлось выслушать ответы всех, пережить ошибки тех, кто отвечал не особенно уверенно, и основательно переволноваться.

Но вот он остался один с профессором и тремя ассистентами, и тогда Борис Петрович сказал:

– Ну что же, товарищ староста (в списках указывалась фамилия старосты), пока ваша группа была единственной, из которой я не отправил для повторной подготовки ни одного человека, думаю, что в этом не только наша заслуга, а немного и ваша. Я вам благодарен, давайте вашу зачетную книжку.

И когда Борис смущенно протянул свою зачетку (а курсантам были выданы такие же зачетные книжки, как у студентов), профессор взял ее, поставил против своих дисциплин «отлично» и расписался.

– Ну, а спрашивать я вас не буду. Вы достаточно много и часто отвечали и на лекциях, и на практических занятиях. Да и собачка-то ваша все еще живет и, пожалуй, поправится.

И он вернул зачетку Алешкину.

Борис смущенно пробормотал слова благодарности и сам не помнил, как выскочил из аудитории. Большая часть его группы находилась в коридоре. Увидев его смущенное и растерянное лицо, многие подумали, что у него не все в порядке, но тут Соколовский не выдержал, выхватил из рук Бориса книжку и воскликнул:

– Тут «отлично» стоит, чего ж ты такой потерянный? Борис Нерешительно выдавил из себя:

– Да ведь он меня совсем не спрашивал!..

– Как это не спрашивал? А за что «отлично»?

– Да я и сам не знаю…

Лишь через несколько дней почти все курсанты цикла от ассистентов узнали, что это был первый и, пожалуй, единственный случай в работе кафедры, чтобы строгий профессор Огнев вот так, не задав ни одного вопроса на экзамене, удовлетворился только тем, что слышал на лекционных занятиях, и, согласившись с оценками ассистентов по практике, поставил слушателю «отлично».

После сдачи этих экзаменов у всех групп, в том числе и у 12-й, целых два дня были свободны. Решили, что в один из этих дней все торжественно пообедают в каком-нибудь ресторане Москвы, а затем сходят в театр. Алешкин хотел было отказаться от этого, как и некоторые другие, жившие недалеко от Москвы и предпочитавшие съездить на эти дни домой, но ни Соколовский, ни другие курсанты об этом и слушать не хотели. Якутянка быстро поняла, почему Борис отказывается от ресторана и театра (на это хорошо указывал внешний вид Алешкина) и заявила: – Товарищи, поскольку мысль о ресторане подала я, то, естественно, что основные расходы по этому делу я беру на себя. Ваше дело организовать это торжественно и в хорошем месте. Я ведь Москвы-то совсем не знаю, а о расходах не думайте, вносите товарищу Соколовскому, кто сколько может. Я предлагаю его избрать организатором, и вот вам на предварительные расходы. Она добыла из своей объемистой сумки две купюры по 30 рублей и протянула их Николаю. Тот, не мешкая, забрал деньги и громко заявил:

– Пожертвования на обед и театр принимаются сегодня и завтра до двух часов дня в комнате номер 346 (это был номер комнаты, где жили Алешкин и Соколовский). А вас, любезная барышня, – обратился он к Черненко, – в 14:00 завтра жду у себя. Я полагаю, что обед мы начнем в 5, т. е. в 17:00 в «Арагви», а в 8 часов, т. е. в 20:00 перейдем в Театр кукол, это рядом. Надеюсь достать билеты.

После этого все со смехом и разговорами отправились ужинать в ближайшую столовую (фабрику-кухню), а затем поехали в общежитие.

Вечером в комнате Борис смущенно достал кошелек и хотел, вынув из него деньги, дать хотя бы 5 рублей Соколовскому. Тот возмутился:

– Да ты сума сошел, у тебя и так ветер по карманам свищет, а ты такие деньги хочешь транжирить, и не выдумывай! То, что нам «якутская помещица» выделила, на нас всех хватит, а если и еще кое-кто из «заможных» пожертвует, то мы еще и вообще в барыше будем. Убери, убери свою пятерку, лучше потом что-нибудь на нее ребятам купишь. – И он решительно оттолкнул протянутые Борисом деньги.

Узнав о готовящемся торжестве, очень захотел принять в нем участие и их товарищ по комнате грек Георг. Соколовский сказал:

– Вообще-то, этот праздник устраивается нашей группой, но поскольку ты наш сосед, я думаю, что мы тебя примем в компанию. Только это ведь денег стоит.

– Что деньги! – воскликнул Георг, у меня денег во, – и он показал туго набитый бумажник. – Сколько надо?

– Ну, давай десять рублей, если не жалко.

– Возьми двадцать и не говори, что я жадный!

Соколовский взял протянутые ему Георгом деньги и, подмигнув Борису, сказал:

– Ну, вот, а ты, милая моя, боялась!

На следующее утро Борис решил поехать к дяде Мите. Более двух недель он не был у Пигуты. Было просто не до того. Дни были настолько насыщены учебой, что ложились спать в 12, а в 7 уже поднимались, чтобы мчаться на кафедру Огнева. Было, конечно, не до гостей.

В оправдание Борис захватил свою зачетку. Впрочем, зачетку он брал не только для оправдания, но и для того, чтобы похвастаться своими первыми московскими успехами.

Как всегда, он получил разрешение Николая на то, чтобы надеть его пиджак, но, кроме того, ему предложили надеть и сорочку, и брюки, а Георг дал один из своих галстуков (их у него было штук 15). Таким образом, из всего костюма Бориса только его собственные ботинки выглядели плачевно, все остальное было хоть куда.

Условились, что к 5 часам вечера Борис будет на площади Маяковского у ресторана «Арагви». К этому времени туда же подойдут и остальные участники «культпохода», как его окрестил Соколовский.

Забегая вперед скажем, что описываемый культпоход прошел замечательно, в «Арагви» все наелись вкусных блюд до отвала, а представление «Необыкновенный концерт» куклами Образцова покорило всех. Но вернемся к Алешкину.

Приехав к дяде Мите, Борис застал его и Анну Николаевну в огороде за сбором урожая. А урожай на их огороде на зависть всем соседям оказался действительно богатым. Капуста и даже помидоры были необыкновенной для Москвы величины и спелости. Отличными выросли и морковь, и свекла, и брюква, хорошая была и картошка. В этом деле, безусловно, сыграло огромную роль изобретение Дмитрия Болеслаовича Пигуты – компост.

Теперь многие из соседей, ранее относившихся с некоторой иронией и насмешками к «чудаку-доктору», занимавшемуся сортировкой и аккуратным сбором мусора, ранее выбрасываемого в помойную яму, стали приходить к нему за советами о том, как надо делать «гумус».

Дело в том, что большая часть того района Москвы, где жил тогда Дмитрий Пигута, т. е. все Песчаные улицы и переулки, а также и окружающие их, еще не успели утратить своего дачного пригородного облика, почти у каждого дома был свой огород, а у некоторых и сады. Ведь именно на этой улице, почти рядом с домом дяди Мити, находился знаменитый сад Колесникова, который вывел столько замечательных сортов сирени.

В то же время весь этот район еще не имел общей канализации. Мусор и всякие отбросы вываливались в простейшие выгребные помойные ямы, а надворные туалеты были тоже самого простейшего типа.

Алешкин хотел было присоединиться к дяде Мите и Анне Николаевне и помочь им в уборке овощей. Но последние, увидев его шикарный костюм, категорически запротестовали, потребовав, чтобы он направлялся в дом – будить молодых.

– Я тоже сейчас приду собирать завтрак, – заметила Анна Николаевна.

Еще около метро «Сокол» в огромном гастрономе Борис купил колбасы, сыру и торт.

Завтрак прошел весело. Конечно, не обошлось без того, чтобы дядя Митя и Анна Николаевна, посмотрев зачетку Бориса, не подкусили своих: – Вот как учиться надо, а у вас у обоих только одни тройки, – сказала Анна Николаевна.

Костя, как всегда, лишь отмахнулся от маминых слов, а Катю они, очевидно, задели, и она возразила:

– Ну, у меня, положим, тоже отличные отметки есть, а то, что тут пара троек промелькнула, так это потому, что уж очень нелюбимая у меня дисциплина.

Борис, конечно, поинтересовался, что же это за дисциплина.

Катя, немного смущенно взглянувшая на дядю Митю, тихо сказала:

– А, да эта противная гигиена, ненавижу ее!

В свою очередь Борис с некоторым испугом взглянул на дядю, но тот довольно спокойно воспринял это заявление невестки и, оторвавшись от газеты, которую он имел обыкновение читать за едой, буркнул:

– Гигиену вы не любите только потому, что учебник написал для вас такой бездарный человек, как Кравков. Этот человек способен самую интересную вещь изложить так, что любому от нее тошно станет.

Из разговоров с дядей Борис уже знал, что профессор Кравков, в то время являвшийся одним из видных гигиенистов Союза, в свое время учился вместе с дядей Митей в ВМА, они даже дружили. Потом их взгляды на некоторые вопросы гигиены, в частности, на вопрос санитарной очистки населенных пунктов, разошлись и в последние годы они стали чуть ли не кровными врагами.

Во всяком случае, любая статья по этому вопросу, написанная Дмитрием Болеславовичем Пигутой, встречалась в штыки Кравковым, в свою очередь все предложения по очистке городов, выдвигаемые школой Кравкова, вызывали ожесточенные нападки со стороны Пигуты. Правда, последнему приходилось труднее. Кравков был уже известной, можно даже сказать, знаменитой личностью, а Пигута был обыкновенным рядовым санитарным врачом, да еще с неуживчивым, принципиальным и поэтому трудным характером.

Так вот, как впоследствии Борису Алешкину пришлось не раз убеждаться, и происходит «война» между учеными, расходящимися во мнениях иногда по пустяковым поводам, но часто из-за этого мешающим друг другу и задерживающим развитие науки.

Говорят, что в спорах рождается истина, и это, пожалуй, верно, но следовало бы оговориться, что в спорах чисто полемических, когда они не переходят в «войну Алой и Белой розы», а когда спорящие ограничиваются словесными или письменными диспутами, а не стараются для доказательства своей правоты вставлять противнику палки в колеса при практическом проведении той или иной работы.

Но, впрочем, это уже философия, хотя и не лишенная определенного смысла… После завтрака молодежь решила отправиться в кино. А дядя Митя и его жена вернулись на огород. Оба они уговаривали Бориса после кино вернуться обедать, но он сослался на занятость и отказался.

В кино шла новая комедия «Светлый путь». Как всегда, была обаятельная Любовь Орлова, да и вообще вся картина всем понравилась.

После кино Костя и Катя провожали Бориса до ближайшей остановки трамвая, и, обсуждая достоинство картины, Катя между прочим сказала:

– Вот ведь, все хорошо так у нее получилось, потому что она избрала для себя тот путь, который ее захватил, который ей нравился… Ну, а вот я! Учусь на этом самом гигиенфакультете, хотя к санитарному делу не только никакого пристрастия не имею, а даже, наоборот, отвращение какое-то.

– Так зачем же ты пошла на этот факультет? – изумился Борис. Костя заметил:

– Видишь ли, родители Кати очень хотели, чтобы она стала врачом, а сейчас девушке попасть в мединститут очень трудно. Она сдавала, по конкурсу не прошла, ну, а на сангигиенический недобор был, ей предложили, она согласилась, так и учится сейчас на санитарного врача.

– А почему же ты, Катя, через год не перешла на лечебный? – спросил Борис.

– Пришлось бы целый год терять, переводили только на курс ниже, ну, а у нас дома в семье очень тяжело, работает один папа, старшая сестра Саша все время болеет, с сердцем у нее неладно. А тут еще и с мужем у них ссоры пошли. Вот мне и хочется поскорее на ноги встать.

– Ну а теперь? Теперь же ты с Костей… Для семьи обузы не представляешь, надо теперь переходить!

Костя рассмеялся.

– Ты что, папу не знаешь, да об этом и заикнуться нельзя, он так рад, что в его семье будет санитарный врач, который, может быть, продолжит его борьбу по тем вопросам, по которым он еще пока победить не может! Нет, сейчас об этом мы и мечтать не можем. Вот кончим институт, тогда что-нибудь и придумаем. А может быть, и Катя, в конце концов, смирится со своей специальностью.

– Ни за что! – вырвалось у Кати, – но пока приходится покориться, – закончила она уже другим тоном. – Вот, Борис, твой трамвай, садись. До воскресенья, – и они замахали руками.

В течение всего пребывания на курсах Борис почти каждое воскресенье проводил в семье Пигуты и чувствовал там себя очень хорошо. Дядя Митя относился к нему как к коллеге, т. е. как к равному, а так как в лечебных вопросах он был не силен, то на все замечания и высказывания Бориса на эти темы относился с уважением и доверием.

Анна Николаевна, убедившись, что из разгильдяйского, хотя и способного подростка, вырос серьезный, развитой и достаточно умный человек, к тому же, судя по его замечаниям, грамотный врач (а она об этом судить могла, так как работая в городской поликлинике № 71, видела, как работают врачи поликлиники и какова их медицинская эрудиция), прониклась к нему большим уважением. Зная по прежней жизни Бориса его хозяйственную сметку и ум, она очень часто советовалась с ним по многим домашним делам и всегда получала не только дельный совет, но часто и практическую помощь. Благодаря этому Борис у Анны Николаевны стал пользоваться непререкаемым авторитетом. Часто, принимая какое-либо решение, она говорила:

– Так посоветовал Борис, так сказал Боря, – и это было окончательным аргументом, против которого никто в семье Пигута не возражал. Нечего и говорить, что Борис, видя такое отношение к себе, старался изо всех сил, чтобы не ударить лицом в грязь.

Благодаря своей общительности, своему веселому и бодрому настроению, он быстро завоевал расположение молодежи и семьи Кати.

Глава седьмая

Нo вернемся к курсам.

На них события развивались своим чередом. После сдачи экзаменов у профессора Огнева все курсанты были распределены по различным клиникам. Выше мы уже говорили, что различные ученые к одному и тому же вопросу подходят с различных точек зрения. Это касалось гигиены, то же самое имело место в терапии и в хирургии.

В тот период времени в Москве было несколько видных хирургов, имевших свои принципы в лечении заболеваний, свои, можно даже сказать, причуды, но в то же время и свои школы. Своих ассистентов и ординаторов, лечивших больных в их клиниках, они заставляли работать по своей методе, своими способами, иногда значительно отличавшимися друг от друга.

Ведь тогда не было Академии медицинских наук, где эти споры могли бы решаться на заседаниях в научной полемике. Каждый руководитель говорил, что только его метод, только его способ лечения является наилучшим, а то, что делает его противник, в лучшем случае дилетантство или даже недостаточная медицинская грамотность, а то и просто блажь.

Такими хирургами в то время были: профессор С. С. Юдин, знаменитый хирург, виртуоз, прославившейся на весь мир и часто ездивший для проведения операций за границу. Профессор А. В. Вишневский, также известный во всем мире благодаря введенной и разработанной им технике местной инфильтрационной новокаиновой анестезии и применению масляно-бальзамической повязки. Профессор Гориневская, прославившаяся своими знаменитыми трудами по травматологии. Профессор Шаак, издавший самый распространенный учебник по хирургии, служивший много лет настольной книгой почти для всех хирургов. Профессор Фридлянд, проводивший уникальные операции на почках. И это только в Москве, а были такие же знаменитости, внесшие огромный вклад в дело развития медицины СССР, и в других городах: профессор Джаналидзе в Ленинграде, профессор Богораз в Ростове-на-Дону и многие, многие другие.

Так вот, видимо, желая максимально воспользоваться достижениями медицины, руководство Наркомздрава и ЦИУ решили этот особый цикл так называемых сельских хирургов разбить между всеми школами и школками с тем, чтобы две-три группы на все время занятий прикреплялись к какому-нибудь одному ведущему хирургу.

Благодаря этому Борис Алешкин, вместе со своей и еще одной группой попали на постоянное обучение в клинику профессора А. В. Вишневского. Здесь они сразу же столкнулись с целым рядом особенностей, которые многих из слушателей, имевших за плечами уже несколько лет хирургической практики, огорошили.

В клинике Вишневского не было никаких наркозных аппаратов, и начисто отсутствовали такие вещества, как эфир и хлороформ. Все операции, а их делалось немало, и многие из них были очень сложны (например, резекция желудка, резекция легкого и т. п.), делались под местной анестезией.

Многим из более пожилых хирургов проведение серьезных операций под местной анестезией казалось страшным и даже просто невозможным, но, побывав на ряде таких операций и увидев, как хорошо они проходят и как хорошо течет послеоперационный период у этих больных, почти все они уверовали в этот метод. Про таких же, как Борис Алешкин, хотя их было и мало, по существу зеленых новичков, и говорить нечего. Этот метод их просто покорил, покорил своей простотой, доступностью и эффектом. Многие, правда, приняв сам метод, не поняли того, что он может дать хороший эффект лишь в том случае, если техника местного обезболивания будет доведена оперирующим хирургом до совершенства. Такой совершенной техникой в клинике А. Б. Вишневского в то время обладали, прежде всего, его сын А. А. Вишневский, профессор В. И. Пшеничников, доцент Ю. О. Зак и некоторые другие.

Это основное правило понял и усвоил Борис Алешкин. Поэтому с первых же дней занятий он отдал все свое старание на то, чтобы как можно лучше овладеть техникой инфильтрационной анестезии. Это ему удалось. К концу занятий цикла ему доверяли анестезию при самых сложных операциях, в которых он принимал участие как ассистент. Так с В. И. Пшеничниковым он оперировал (ассистируя и проводя местную анестезию) резекцию коленного сустава. У А. А. Вишневского анестезировал и ассистировал на операции по удалению части правого легкого. С Юлием Осиповичем Заком, который был непосредственным руководителем их группы, Борис сделал не один десяток самых разнообразных операций, причем в конце цикла он уже весь процесс апендэктомии, также как и анестезии для каждой операции вел самостоятельно, хотя и под наблюдением Зака.

В качестве зачетной экзаменационной работы Алешкину была поручена мамэктомия (полное удаление грудной железы), при раке этой железы, естественно, под местной анестезией.

Операция эта Борису удалась, ассистировал ему Соколовский, а в качестве наблюдателей, кроме курсантов их группы, находились О. Ю. Зак и сам А. В. Вишневский. Больная ни разу не вскрикнула, и Борис, и Александр Васильевич во время операции с ней разговаривали.

За эту работу Алешкин и Соколовский получили отличную оценку. Вишневский, ставя отметку в зачетной книжке Бориса, предложил ему остаться у него в клинике ординатором.

Борис был очень польщен таким предложением, но рассказал профессору о своем семейном положении, о тех трудностях, в которые попала его семья в связи с его учебой, о том, что у него еще почти нет врачебного стажа и что ему просто необходимо поработать самостоятельно. Александр Васильевич его понял. Пожимая Борису руку, он сказал:

– Ну что же, молодой человек, я думаю, что хирург из вас получится. Ваше решение одобряю, поезжайте домой, поработайте на селе – это полезно, а когда надумаете пойти в большую хирургию – милости прошу, напишите… Работу для вас найду.

Николай Соколовский присутствовавший при этом разговоре, конечно, разболтал о нем среди курсантов, и многие советовали Алешкину изменить свое решение, воспользоваться предложением Вишневского и остаться в Москве.

Борис даже заколебался. Но как вспомнил, в каком бедственном положении находится его семья, как представил себе всех своих дочек, одетых в старенькие ситцевые платьица, единственные к тому же. Как вспомнил, что и у него, и у его Катеринки тоже, по существу, нет ни одежды, ни белья, а тут еще надо будет суметь найти квартиру. Да ведь и зарплата ординатора будет почти втрое меньше того, что он получает.

Нет, нет, решил он, пока наука не для меня! Надо опериться, хоть немного поставить на ноги семью, а там уж можно будет и о дальнейшем совершенствовании подумать.

Между прочим, единственным человеком, кому Борис рассказал о полученном им предложении и о принятом им решении, была Анна Николаевна Пигута. Выслушав его, она задумалась, а затем сказала:

– Правильно, Борис, семья – это большое дело! Хорошо, что ты о ней подумал, твой дядя как-то никогда путем о своей семье, т. е. о нас с Костей, не думал. Вот ничего путного и не получилось. – И она тяжело вздохнула.

Дней за 10 до окончания курсов руководство решило всех курсантов ознакомить с работами каждого ведущего хирурга. Таким образом, группа Алешкина побывала и в клинике Юдина, Гориневской, Приорова и др. Из всех этих посещений Борису запомнилось больше всего время, проведенное в клинике Юдина.

Может быть, это произошло потому, что ни в одной из клиник не говорили с такой злобой об А. В. Вишневском (ставшим для Бориса кумиром), как это делал С. С. Юдин. Он прямо-таки ненавидел Вишневского. В его критике местного обезболивания было столько яда и желчи, что Алешкин просто недоумевал (как, впрочем, и многие), как это такой талантливый и одаренный человек в своей злобе мог пасть так низко.

В первый день Юдин прочел группам, прибывшим от Вишневского, три лекции: «Об искусственном пищеводе», «О полной резекции желудка», «О ликвидации повреждений подвздошной артерии». Лекции были прочитаны безупречно, даже можно сказать, артистически. Сергей Сергеевич обладал даром отличного оратора и, конечно, его лекции по своей эффективности и артистизму во многом превосходили лекции Вишневского. Последний рассказывал очередную тему спокойным, будничным тоном, даже как бы нехотя и не очень интересуясь тем, слушают его или нет. У Сергея Сергеевича все было рассчитано на эффект, и каждая фраза, каждый жест, и даже то, что все лекции сопровождались демонстрацией кинофильма, снятого у него же во время той или иной операции, о которой он рассказывал.

На второй день эти группы присутствовали на показательной операции, которую делал С. С. Юдин. Это была обычная резекция желудка, курсанты видели их уже довольно много в клинике Вишневского, а Борис в одной из них даже принимал участие, но здесь, как и на лекциях, все было обставлено, как в театре. Когда курсанты заняли свои места, в операционную была привезена уже спящая больная (она была еще в палате усыплена гексоналом), то в операционной сначала появились две молоденькие сестры и встали за предназначенные им столики, затем зашли два ассистента и приступили к обработке операционного поля, т. е. стали мазать живот больной йодом. Одна из сестер подала им стерильные простыни, которыми они укутали больную, оставив открытым живот. Затем плавно и с какой-то особой важностью вошла уже немолодая, миловидная женщина – старшая операционная сестра и встала за главный инструментальный стол. При ее появлении младшие сестры замерли, как кролики перед глазами удава, а оба ассистента как-то подобрались.

– Это Марина, она с ним на все операции ездит… Он без нее ни одной операции не делает, – шепнул всезнающий Соколовский.

Но вот через открытую дверь, из предоперационной вошел, наконец, и сам Сергей Сергеевич Юдин. Операцию он делал сидя.

Сев на высокий крутящийся табурет, он начал разминать свои длинные тонкие пальцы, как это делают пианисты. Руки у него действительно были необыкновенными: белые пальцы казались невероятно длинными и гибкими.

Марина протянула Сергей Сергеевичу скальпель, который он даже не взял, а как-то на лету подхватил, и одним быстрым движением рассек брюшную стенку от мечевидного отростка чуть ниже пупка. Одним движением он пересек кожу, подкожную клетчатку, фасцию и брюшину. Ассистенты быстро защелкали зажимами, останавливая кровотечение из перерезанных сосудов, а Марина уже протягивала им новую стерильную простыню, чтобы обложить вокруг раны.

В клинике А. В. Вишневского весь этот процесс происходил постепенно, после вскрытия очередного слоя тканей проводилась новая инъекция новокаина в следующий слой. Но в тоже время там на такой операции было занято всего три человека: хирург, ассистент и операционная сестра. Здесь же было четыре врача (раньше я забыл упомянуть о враче-анестезиологе, который появился в операционной вместе с больной и все время находился около ее головы, имея под руками свой маленький столик с эфиром и маской) и три операционных сестры.

Сергей Сергеевич сказал:

– Итак, мы рассекли брюшную полость, теперь нам предстоит отделить желудок, вывести его в рану, резецировать и сшить культю с 12-перстной кишкой. У больной пенетрирующая язва желудка, и мы будем делать операцию по Бильрот П. На всякий случай, чтобы больная не проснулась и не почувствовала боли, мы в полость брюшины вольем еще раствор пентотал натрия. – Получив поданный пинцетом Марины маленький флакон, он жестом фокусника содержимое его вылил в брюшную полость пациентки. – Как видите, нам не чужды методы и местного обезболивания, но мы не являемся, как некоторые фанатики, вроде профессора Вишневского, его слепыми поклонниками, мы используем тот вид наркоза и ту комбинацию наркотических веществ, которая наиболее удобна.

– Тебе хорошо говорить! – сердито прошептал Соколовский, – а попробуй-ка, достань где-нибудь гексонал, а уж о пентотале натрия и вообще говорить нечего, это средство только из Америки присылают, да и народу-то сколько в операционной, а у меня всего один хирург и одна операционная сестра! Да! Такие условия не для нас… – Кто-то из соседей толкнул локтем Николая, и тот вынужден был замолчать.

Слушая Соколовского, Борис, тем не менее, внимательно следил за работой профессора Юдина. Пальцы того мелькали с непостижимой быстротой и ловкостью. Персонал был настолько хорошо обучен, можно было даже сказать, выдрессирован, что хирургу не пришлось сказать ни одного слова. Нужный ему в данный момент инструмент всегда оказывался протянутым к его руке. Он брал его не глядя, и всегда получал то, что надо. Более того, Марина успевала смотреть и за действиями ассистентов и своих помощниц и какими-то, почти неуловимыми жестами и взглядом своих черных глаз подсказывала тем, что они должны взять или делать.

Операция была закончена в 35 минут.

Алешкин знал, что у Вишневского на нее уходило более часа, а то и полутора.

Расходясь, курсанты переговаривались об удивительной быстроте, ловкости хирурга и замечательно слаженной работе всего персонала, но почти все делали те же замечания, что и Соколовский.

Борис молчал. Он был восхищен работой Сергея Сергеевича, и в душе соглашаясь с замечаниями Соколовского и с тем, что здесь очень много показного, бьющего на эффект, он не мог не признать, что все действия Юдина настолько безупречны по своей точности и аккуратности, что как бы там ни было, а он действительно не только хирург с большой буквы, но еще и артист своего дела. И как же Борису хотелось хоть немного научиться той отточенности и ловкости движений, которые он сейчас наблюдал.

Одновременно с постоянной работой в клинике Вишневского группа Алешкина, как и другие, посещали замечательные лекции по истории партии, читавшиеся Н. М. Свердловым.

Курсанты слушали лекции и принимали участие в практических занятиях по военно-санитарной практике, прослушали курс военно-полевой хирургии, курс противохимической защиты и дежурили раз в неделю в отделении неотложной хирургии в институте имени Склифосовского или в больнице имени Боткина.

Ко всем занятиям Борис Алешкин относился с большой серьезностью и увлечением. Немудрено поэтому, что в последний день занятий 30 декабря 1940 года, когда весь цикл был собран в аудитории, он был вызван в числе первых, и ему было вручено свидетельство об окончании курсов сельских хирургов, где против всех дисциплин стояла отметка «отлично». Ему, как и еще 5 курсантам, от имени руководства ЦИУ был вручен подарок – «Справочник хирурга», только что вышедший из печати.

Еще 29 декабря, в воскресенье, Борис распрощался с семьей дяди Мити и сегодня, т. е. 30 декабря, сразу же после окончания торжественного собрания в ЦИУ Борис бросился по магазинам, чтобы купить кое-какие продукты и кое-что из одежды в подарок семье. Еще ранее он закупил весь намеченный им хирургический инструментарий. У него после этого остались кое-какие деньги. Кроме того, ему удалось сэкономить кое-какие деньги из стипендии. Да и его товарищи давно поняли, в каком стесненном материальном положении находится Алешкин и поэтому все расходы на развлечения, а часто и на питание – ужин и завтрак, брали на себя. Это стесняло Бориса, но его друзья делали это в такой форме, что отказаться от их помощи было просто неудобно. Таким образом, он и сумел приобрести для детей и Кати кое-что. Кроме того, из писем Кати он знал, что в последнее время в Александровке стало плохо с продуктами, особенно с такими, как масло, сахар, сыр; колбасы не было и при нем.

Среди курсантов ходили слухи, что вывозить продукты из Москвы не разрешается, и якобы на вокзалах сотрудники линейных отделений ТОГПУ отбирают у всех продукты, которые они с собой пытаются увезти из Москвы. Но, однако, все накупали продуктов и нагружали ими свои чемоданы.

Действительно, перед отъездом на Курском вокзале у Бориса Алешкина, как и у других пассажиров этого поезда, все чемоданы были осмотрены, но, видно, количество увозимых Борисом продуктов было настолько незначительно, что оно не привлекло внимание досматривающих. Может быть, некоторое послабление ему было допущено и потому, что он ехал по воинскому билету. (Ведь и туда и обратно он ездил по литеру, выданному военкоматом).

Так или иначе, он беспрепятственно сел в поезд со всем своим багажом и поздним вечером 31 декабря 1940 года уже выходил на станции Котляревская в своем районном центре – поселке Майское.

Телеграмму о времени приезда он не давал, но, на его счастье, с этим же поездом откуда-то ехал директор завода Текушев. Они встретились на вокзале, и последний, узнав Бориса, предложил ему место в своей машине.

В Александровке директор сошел с машины около завода, а Борис доехал до своего дома и, к великой радости всех своих дочерей, Кати и даже домработницы Нюси, за несколько часов до нового, 1941 года торжественно появился в своей большой кухне, где в тот момент собралась вся семья, готовясь к встрече Нового года.

Нечего и говорить, что все, привезенное им: обувь, материя, платья и продукты были встречены с ликованием.

Глава восьмая

Вскоре после приезда Бориса Нюся, получив назначенный ей подарок, ушла встречать Новый год домой. Ребята кое-как дождались 12 часов, причем Майя уже совсем спала за столом, покушали приготовленных закусок и тоже отправились спать.

Не спали лишь Борис и Катя, они забрались на свою импровизированную двуспальную кровать, и тут, оставшись одни, смогли спокойно поговорить.

Катя рассказала, как она сумела отбиться от назойливых притязаний Текушева, как сумела преодолеть вражду и даже достичь более или менее нормальных взаимоотношений с его женой. Как ей, благодаря своей огромной трудоспособности, настойчивости и достаточному опыту в канцелярской работе, удалось фактически стать не только необходимым, но, собственно, почти незаменимым работником конторы завода. Как вследствие этого, а также и вообще ее умению сходиться с людьми, она сумела быть в достаточно хороших отношениях с бухгалтером Торчинянцем, гл. инженером Котовым и его женой, начальником отдела кадров Станицким, секретарем партячейки Любавиным, председателем месткома и многими другими. Как у нее завязалась настоящая дружба с зав. складом Пряниной.

Рассказала Катя и о том, что почти весь медперсонал больницы и амбулатории к ней относился очень хорошо. Исключение только составлял один А. И. Чинченко, который, хотя открыто своей враждебности не проявлял, но был очень официален и сух.

Совсем по-другому сложились отношения между Катей и акушеркой Матреной Васильевной и ее сестрой. Эти две пожилые женщины-старушки приняли Катю, как близкого, почти родного человека, и она у них находила всегда самое дружеское расположение и помощь.

– Так что, – закончила свой рассказ Катя, – я без тебя тут совсем уже обжилась, и мне кажется, что можем прожить в Александровке долгие годы, пока не вырастут ребята, а уж тогда, окрепнув материально, оперившись, так сказать, и переезжать в какой-нибудь большой город. А ты как думаешь? – немого обеспокоенно спросила она молчавшего до сих пор Бориса.

Ее беспокойство было понятно: дело в том, что среди медперсонала больницы и амбулатории циркулировали слухи, что, дескать, теперь, когда Борис Яковлевич повысит свою квалификацию как хирург, вряд ли он захочет сидеть в какой-то участковой больнице, а будет стремиться перебраться в город. Как потом стало известно, родоначальником этих слухов был фельдшер Чинченко, которому очень хотелось, чтобы они сбылись, и врач Алешкин, как и его предшественники, поскорей бы убрался и Александровки, оставив ее в полном распоряжении старого фельдшера.

Даже недолгое месячное пребывание молодого, но значительно более эрудированного медика, уже в какой-то мере подорвало авторитет Чинченко, и ему довольно часто приходилось слышать в ответ на свои советы такие замечания больных: «А доктор Алешкин советовал делать вот так», или «А доктор Алешкин мне выписывал вот это лекарство, и оно мне помогло». Эти и подобные им замечания больно били по самолюбию старого фельдшера, и он очень хотел, чтобы Алешкин как можно скорее покинул станицу. Он, как опять-таки потом выяснилось, даже предпринял в этом деле некоторые шаги, посоветовав новому зав. райздраву, фельдшеру Симоняну, перетащить Алешкина в Майскую больницу.

Выслушав рассказ своей Катеринки, Борис некоторое время молчал, затем твердо сказал:

– Ну что же, Катя, ты права! Как бы мне ни хотелось вплотную заняться хирургией, но надо, в конце концов, подумать и о тебе с детьми! Кроме того, я и здесь свои хирургические стремления не заброшу. Думаю, что колхоз и завод мне помогут, и мы пристроим к своей больничке хирургический блок, ведь если большая часть хирургических больных будет лечиться здесь, на месте, а не отправляться в Майское или Муртазово, то это и для колхоза, и для завода будет только выгодно. Так что проживем еще здесь лет 10, нам ведь спешить не куда.

Услышав этот ответ, Катя радостно засмеялась, обняла своего Борьку и, прижавшись к нему, прошептала:

– А я так и знала, что ты так решишь, так и знала!

И не думали они тогда, счастливые, любящие друг друга, что очень скоро, даже слишком скоро все их планы поломаются, все их мечты рассыплются в прах, и что жизнь, которую они уже рисовали себе, как спокойную, веселую и радостную, поставит перед ними огромные трудности и испытания.

На следующий день, 1 января 1941 года, наскоро позавтракав, Алешкин помчался в больницу. Там уже собрался почти весь коллектив. В селе, а также, естественно, и в станице новости распространяются с удивительной быстротой, и, несмотря на то, что Борис Алешкин приехал в Александровку вечером 31 декабря, к утру 1 января уже весь медперсонал станицы знал о его возвращении.

Это известие опровергло первый слух о том, что Борис Алешкин вообще в Александровку не вернется. Многие надеялись, что и второй – о том, что он в станице не останется, тоже будет опровергнут. Почему-то всем он пришелся по душе. Все встретили его радостно и приветливо. Не успел он сбросить свой старенький кожушок, как медсестра Нюся протянула ему новенький накрахмаленный халат и с гордостью сообщила, что теперь у них есть достаточно белья и халатов.

Еще уезжая на курсы, Борис поручил Василию Прокопычу обязательно получить в райздраве и на заводе деньги для приобретения материала, нового белья и халатов. Сам он об отпуске соответствующих средств в райздраве договорился перед отъездом. Раиса Иосифовна, до смерти обрадовавшаяся тому, что Алешкин согласился подменить ее мужа, без сопротивления выделила за счет Майской больницы необходимые деньги для приобретения инвентаря для Александровки. Удалось уговорить и Текушева, он тоже расщедрился на небольшую сумму. Теперь, к возвращению Алешкина, уже был создан довольно значительный запас белья и халатов. Нечего и говорить, что Бориса это очень обрадовало.

Обрадовало его и то, что порядок, заведенный им в больнице, продолжал неукоснительно соблюдаться. На каждого больного велась история болезни, и у каждой кровати висел температурный лист. Больных в больнице находилось всего 5 человек, и документы на них содержались в образцовом порядке. Правда, за занятостью, а последнее время и по болезни Антона Ивановича, записи в историях болезней делались медсестрами, и по своей медицинской грамотности оставляли желать много лучшего, но они все-таки делались! А это главное.

Осмотрев больных, находящихся в больнице, и дав назначение дежурной сестре, Борис посоветовал всем свободным работникам поскорее разойтись по домам и праздновать день Нового года как положено, а сам отправился в амбулаторию.

Выходя из больницы, он обратил внимание на большую кучу камней, порядочный штабель самана и десятка два бревен, сложенных у плетня рядом с входом в больницу. Василий Прокопыч объяснил, что этот материал доставлен правлением колхоза для пристройки к больнице: – Товарищ Прянин сказал, что как только Борис Яковлевич вернется и даст чертежи пристройки, так колхоз сейчас же выделит строителей.

Это была радостная весть. Поэтому в амбулаторию Алешкин пришел в самом приподнятом настроении духа. Амбулатория не работала уже несколько дней, так как фельдшер Чинченко был болен. Борис прошел черным ходом прямо на квартиру Антона Ивановича, там его, очевидно, не ждали, и его появление внесло некоторое смятение.

Войдя в кухню, Борис увидел празднично накрытый стол, за которым сидели жена Чинченко, дебелая, солидная женщина лет пятидесяти и фельдшер заводского здравпункта Горностаев, самого Антона Ивановича не было.

При входе Алешкина Петр Кузьмич вскочил и стал поспешно прощаться с женой Чинченко, приоткрыв дверь в комнату, где находился больной, он и ему крикнул прощальное приветствие. После этого он, беспрестанно извиняясь и пятясь как-то боком, поспешно выскочил в сени. Даже за это очень короткое время Алешкин успел заметить, что фельдшер Горностаев находится в сильном подпитии: движения его были порывисты и равновесие он сохранял с трудом.

Жена Чинченко, с которой Борис почти не был знаком, стала зачем-то вытирать табуретку и приглашать его к столу.

Он разделся и сказал:

– Спасибо, я только что позавтракал, разрешите мне лучше пройти к Антону Ивановичу и посмотреть, что с ним такое.

Чинченко, услышав голос Бориса, крикнул из своей комнаты:

– Пожалуйста, Борис Яковлевич, сделайте милость, уж посмотрите старика, что-то я расклеился совсем, больше недели валяюсь.

Алешкин прошел в комнату Чинченко. Тот лежал в постели осунувшийся, небритый несколько дней, укутанный двумя ватными одеялами. В комнате было душно и жарко.

– Здравствуйте, Борис Яковлевич! С приездом. Как, совсем или скоро опять уедете? – задал Антон Иванович, видимо, самый волнующий его вопрос.

– Здравствуйте, – ответил Борис и, решив обрубить все сразу, продолжал: – совсем, Антон Иванович, совсем! Решил ускорить строительство хирургического блока, больницу расширим, так что работы нам прибавится, будем работать вместе, поправляйтесь скорее, а пока дайте-ка я вас послушаю, раздевайтесь.

После опроса, осмотра, простукивания и выслушивания больного, Алешкин пришел к выводу, что у Чинченко воспаление правого легкого. Вынося это заключение, он пожалел, что в Александровке нет рентгеновского аппарата, чтобы подтвердить установленный им диагноз, а вести температурящего больного в Муртазово или Майское не было смысла. Тем более что, как решил Борис, кризис уже миновал. Чинченко сказал, что температура у него держалась несколько дней до 40, а вот уже второй день, слава богу, упала до 37,2 градусов. Лечился он аспирином, да чаем с сушеной малиной. Приходил Петр Кузьмич. «Да от него толку, как от козла молока, – заметил больной, – он, кажется, и трубку-то держать разучился, а не то чтобы в нее что-либо услышать».

Хотел было Алешкин заметить, что в том, что Горностаев так опустился и дисквалифицировался, большая вина и самого Чинченко, да вовремя сдержался.

Во время обследования Антона Ивановича он выявил, что сердце у этого пожилого человека со своими обязанностями справляется неплохо. Что, очевидно, разрешение пневмонии идет вполне удовлетворительно, ну а если к этому добавить отхаркивающую микстуру и порошки белого стрептоцида, который Борису удалось достать в Москве, то Чинченко дней через 10 встанет на ноги.

Взяв у больного ключи от аптечного шкафа, Борис прошел в амбулаторию, составив из имеющихся настоек и кодеина необходимую микстуру от кашля, налил ее в пузырек и принес Чинченко. Здесь он наказал жене Антона Ивановича, чтобы она регулярно, три раза в день поила лекарством больного и давала ему порошки, которые он пришлет. Аспирина и малинового чаю больше пить не советовал.

– Хорошенько кормите мужа! Он теперь есть будет! Курочку ему сварите, – сказал он на прощание, – а вы, Антон Иванович, лежите и не смейте вставать с постели, пока я вам не разрешу.

– Да, удержишь его, – сказала жена Чинченко, – он завтра амбулаторный прием проводить собирается.

Алешкин засмеялся:

– Ну, нет, этого мы ему не позволим, прием буду проводить я, а его с постели не спускайте, пока я не скажу. Спрячьте штаны и сапоги подальше, вот он никуда и не уйдет!

Через полчаса Борис уже сидел в уютной, чистенькой и теплой комнатке акушерки Матрены Васильевны, где за весело шипевшим самоваром его уже ждали и обе сестрицы-старушки и его Катеринка.

После чая с очень вкусными пирожками, испеченными Надеждой Васильевной (она любила кулинарить), все четверо засели за преферанс и проиграли до вечера.

Их дочери, под присмотром Нюси, с кучкой собранных ими подруг играли дома, рассматривая привезенные папой подарки. Ведь, конечно же, Борис, помимо продуктов, материи и предметов одежды, купил своим дочерям и книжки, и игрушки. Все это было новое, «московское» и потому возбуждало всеобщий интерес.

Вечером в заводском клубе шло кино, вещь для Александровки довольно редкая. Старшие Алешкины отправились в клуб. Показывали картину «Юность Максима». Собственно, это была уже не новая картина, и в Москве Борис успел посмотреть все три фильма, посвященные Максиму, но для Александровских жителей это была еще новинка.

Конечно, всем, в том числе Кате и Борису Алешкиным, понравился замечательный Максим (Борис Чирков), пожалуй, именно с этой картины этот киноартист стал одним из любимейших в семье Алешкиных.

В кино Алешкины встретились с Пряниными, и пока Катя и Дуся занимались обсуждением своих женских и заводских дел, сам Прянин решил прощупать Бориса. Он решил взять быка за рога:

– Ну, что же, Борис Яковлевич, попрощаться приехал? Выучился, теперь, наверно, в Майском, а может быть, и в Нальчике хирургом работать будешь?

Борис улыбнулся:

– Успокойся, Федор Николаевич! Никуда я от вас не уеду, по крайней мере, в течение нескольких лет. Очень хочется больницу до ума довести и поработать в ней! Да и по семейным делам мне пока никуда трогаться нельзя. Сам видишь, семья у меня немаленькая, а все ведь голенькие! Ну-ка, прокорми да одень такую ораву, тут уж не до переездов. А знания, которые я получил, и здесь пригодятся. Так-то вот.

Прянин, обрадовавшись словам Алешкина, сказал:

– Вот за это молодец! Сразу же начнем пристройку к твоей больнице, колхоз во всем поможет… Да и на директора поднажмем. Только давай, работай!

Больше поговорить им не пришлось, свет в зале потух, и началось кино.

На другой день, после осмотра больных в больнице и двухчасового приема, Алешкин решил ехать в Майское. Нужно было доложить о прибытии в военкомате и райздраве. Нужно было получить кое-какие медикаменты. Вчера, когда он готовил лекарства для Чинченко, он заметил, что аптечный шкаф почти пуст.

Военком, к которому зашел Борис, принял его очень тепло, расспросил об успехах, когда Борис предъявил свое свидетельство об окончании курсов с отличными оценками, остался очень доволен.

С некоторым смущением он заметил:

– Знаешь, Борис Яковлевич, до сих пор не пришло из Нальчикского облвоенкомата присвоение тебе специального врачебного звания «военврач третьего ранга», понять не могу, чего они там так долго валандаются, ну да я на днях поеду в Нальчик, попробую пробить это дело. Так что пока, товарищ лейтенант, давайте не взводом командуйте, а лечите больных.

В райздраве были новости. Бывшая зав. райздравом Раиса Иосифовна, уехав с мужем в отпуск в Ростов-на-Дону, где они кончали институт, сообщила, что назад она не вернется, так как остается жить у больной матери. Райисполком временно назначил на должность заврайздравотделом ее заместителя – фельдшера Симоняна.

Возвращение Алешкина после окончания московских курсов Симоняном было встречено без особого энтузиазма, он полагал, что Алешкин будет претендовать на должность заведующего хирургическим отделением в Майской районной больнице (эта должность была теперь свободна), а обосновавшись в Майском, может стать кандидатом и на должность зав. райздравом. Симонян же командные высоты даже в районном масштабе очень любил, тем более что к ним привык. Ведь до приезда в Майское врача Раисы Иосифовны именно он в течение нескольких лет заведовал райздравом. С ее приездом вынужден был перейти на второе место и теперь, когда он вновь получил возможность выбраться наверх, ему очень не хотелось опускаться. Появление Алешкина опять сделало его положение неустойчивым. Он уже успел узнать, что райвоенком звонил в райком ВКП(б) и рекомендовал именно Алешкина на должность зав. райздравом.

Встреча его с Борисом произошла довольно холодно, тем более что не успел Алешкин появиться в райздраве, как туда позвонили по телефону из райбольницы и просили направить его для срочной консультации по поводу хирургического заболевания только что доставленной жены директора Котляревского коноплянного завода.

Симонян передал эту просьбу Борису, тот, разумеется, согласился пойти, но попросил своего начальника дождаться его в райздраве, сославшись на то, что он должен с ним серьезно переговорить.

С большим неудовольствием Симонян дал согласие на эту встречу. Он предполагал, что Борис Алешкин будет вести разговор о переводе его в Майское, и уже заранее приготовил ряд возражений, одним из которых было то, что фельдшер Чинченко болен, и оголять такой большой участок сейчас просто нельзя. Он, кончено, помнил просьбу Антона Ивановича Чинченко взять Алешкина из Александровки, но сейчас рассуждал по-другому – своя рубашка ближе к телу.

Разумеется, ничего этого Борис в то время не знал. И все эти «тайны мадридского двора» стали ему известны лишь через несколько месяцев.

Придя в больницу, Алешкин застал растерянных и немного испуганных врачей, очень обрадовавшихся его появлению.

В больнице по штату полагался заведующий и два заведующих отделениями. В настоящее время в больнице имелись: заведующий больницей, терапевт со стажем около 10 лет и заведующая терапевтическим отделением, совсем еще молоденькая врач-терапевт, окончившая институт два года тому назад. Хирурга не было. В поликлинике и больнице эти должности занимал муж Раисы Иосифовны. Когда в райздраве узнали о том, что супруги в Майское не возвращаются, то Симонян послал запрос в Наркомздрав Кабардино-Балкарии, но его предупредили, что раньше осени 1941 года хирурга ждать не следует. Пока всех хирургических больных, требовавших какого-нибудь врачебного вмешательства, отправляли в больницу на станцию Прохладное или в г. Нальчик. Прием амбулаторных больных и простейшие амбулаторные операции проводил старый фельдшер Костенко. В этот момент он тоже находился в больнице.

Он тоже никакой помощи имевшейся больной оказать не мог. Вызывая Алешкина, заведующая больницей не рассчитывала на то, что он будет проводить какое-либо лечение больной, но надеялась, что он сумеет уговорить ее на отправку в Прохладное.

Борис узнал, что больная около месяца тому назад родила, и после родов у нее все время болела правая грудь, а несколько дней тому назад температура внезапно поднялась до 40 градусов, правая грудь стала твердой как дерево, и при малейшем прикосновении вызывала сильную боль.

Даже не осматривая больную, со слов врачей, описавших ему вышеприведенные симптомы, Алешкину стало ясно, что здесь дело идет о гнойном мастите. Единственным средством в данном случае, которое могло помочь, а может быть, даже и спасти больную, было немедленное вскрытие глубокого гнойника (ведь никаких терапевтических средств для борьбы с гнойной инфекцией тогда не было. Не было ни пенициллина, ни стрептомицина, ни сульфамидных препаратов – о них тогда еще просто не знали).

Ехать на операцию в Прохладненскую больницу больная отказывалась потому, что туда не брали с ребенком. Следовательно, его нужно было отнимать от груди и оставлять на искусственном вскармливании в месячном возрасте. Что в то время тоже было немалой проблемой.

Здесь же, в Майском, больную можно было положить с ребенком, да и до дома было всего несколько километров.

Врачи-терапевты и фельдшер Костенко не решались оставлять больную в больнице без операции, а операцию делать было некому.

После того как Борис узнал от врачей о положении больной, он захотел ее осмотреть. Ему дали халат.

Зайдя в палату, где лежала больная, а на соседней койке спящий ребенок, Борис, взглянув на больную, понял, что операция необходима немедленно. Дальнейшее промедление могло привести к сепсису. Как выяснилось, больную и так привезли уже поздно. Более недели ее лечили дома самыми различными средствами, всевозможными компрессами и припарками из печеного лука и даже из сырого мяса. Больная была почти без сознания, с заострившимся носом, сухими потрескавшимися губами и ярким румянцем на смуглых щеках. Она тяжело и прерывисто дышала.

Алешкин решился.

Повернувшись к сопровождавшим его врачам, он твердо сказал:

– Ну что же, сейчас мы ее прооперируем, и все будет в порядке.

– Доктор, – вполголоса обратилась к нему заведующая больницей. – Я ее недавно слушала, тоны сердца аритмичны, пульс слабый, очень частый. Сейчас наркоз и операция очень опасны.

Также тихо Борис ответил:

– А переезд в Прохладное она не перенесет. Ее нужно оперировать здесь, сейчас, немедленно. Стерильный материал есть? А операционная сестра? – И, услышав на оба вопроса положительный ответ, повернулся к фельдшеру Костенко: – Помогать мне будете вы!

Заведующая больницей сказала:

– Наркоз могу дать я, у Марка Веньяминовича, когда он оперировал, я всегда давала наркоз.

Борис улыбнулся.

– Наркоза не потребуется, применение его для больной будет очень тяжело.

Мы сделаем операцию под местной анестезией!

– Под местной?! – почти одновременно воскликнули и врачи и фельдшер. – Такую операцию! Но это невозможно!

Фельдшер Костенко под местным обезболиванием вскрывал фурункулы и небольшие абсцессы, и больные почти всегда громко кричали, очевидно, испытывая сильную боль. По-видимому, техникой местной анестезии он не обладал, а тут этот молодой и, очевидно, очень самонадеянный врач берется вскрывать почти всю грудную железу под местным обезболиванием. Дикость.

Оба врача и Костенко, опасаясь течения и исхода операции, уже жалели о том, что позвали этого Алешкина. Положили бы больной спиртовой компресс, может быть, рассосалось бы, может быть, самостоятельно вскрылся бы нарыв. Ведь многие грудницей болеют (так тогда часто называли мастит), и не все не помирают.

Но Алешкина позвали, он уже взял в свои руки управление ходом дела, и ничего не оставалось, как со страхом ждать исхода операции. Между тем Борис вызвал операционную сестру и, узнав, что в операционной есть все необходимые простерилизованные инструменты и материал, попросил дополнительно приготовить 20-граммовый шприц, иглу длинной 10–12 см и другую – 6–8 сантиметров.

Затем, узнав, что в больнице нет новокаина в порошке, велел послать в аптеку заказ на два порошка новокаина по 2,5 грамма каждый. Узнав, что есть свежий физиологический раствор в бутылках, он остался очень доволен. Этот раствор имелся потому, что в то время его довольно часто вводили тяжелым больным под кожу, иногда это делали и внутривенно. Ведь крови для переливания в районной больнице, конечно, не было.

После этих распоряжений Борис отправился в предоперационную, чтобы помыть руки, то же самое он заставил сделать и фельдшера Костенко. У операционной сестры оказались и стерильные халаты, и простыни. Пока Борис и Костенко мылись, она успела уже разложить на своем столике все необходимые инструменты. На подоконнике стояли три литровые бутылки с физиологическим раствором.

На вопрос о наличии мази Вишневского операционная сестра ответила, что такой мазью они никогда не пользовались, и ее у них нет. К счастью, Костенко заявил, что эта мазь есть у него в амбулатории, он применяет ее очень редко и поэтому там стоит целая банка. Послали человека за мазью.

В это время принесли порошки с новокаином. Борис попросил заведующую больницей, не нарушая стерильности, открыть одну из бутылок с физиологическим раствором и всыпать туда порошок новокаина. Когда новокаин растворился, он попросил вскрыть ампулу адреналина и накапать в эту же бутылку 10 капель. Сестру он попросил приготовить чистый стакан или банки. Когда всё было готово, он попросил привезти больную.

Обнаженная больная лежала на операционном столе. Борис впервые увидел больную грудь. Грудь, из которой, наверно, уже несколько дней не отсасывали молоко и в глубине которой, несомненно, имелся основательный очаг инфекции, была огромных размеров темно-багрового цвета и необычайной плотности.

Увидев подходящего к ней врача, больная слабым голосом спросила:

– Доктор, это не будет больно?

– Нет, нет! Вы ничего чувствовать не будете, только первый небольшой укол, – успокоил ее Борис.

По его приказанию Костенко намазал йодной настойкой всю правую половину грудной клетки больной, а Борис, взяв от операционной сестры стерильную простыню, обернул ею эту половину тела больной так, что осталась видна только грудь и небольшой участок кожи вокруг нее.

Затем он снова ощупал грудь и с удовлетворением убедился, что в нижнем наружном квадранте ее имеется небольшое размягчение.

– Ага, – решил он, – флюктуация! Значит, разрез будем делать здесь.

Затем он обратился к женщине-врачу, стоявшей около двери операционной:

– Доктор, пожалуйста, подойдите к голове больной и постойте около нее. Мы сейчас начнем.

В это время к Алешкину приблизилась заведующая больницей и предостерегающе шепнула.

– Доктор, вы забыли привязать больную!

Борис снова усмехнулся. Ему был понятен некоторый испуг в шепоте заведующей. Дело в том, что основной материал для наркоза, который в то время применялся всюду, был эфир. Как известно, прежде чем заснуть, больной проходил стадию возбуждения, во время которой не только двигал руками и ногами, но мог даже просто свалиться с операционного стола. Поэтому при каждом операционном столе находились ремни, которыми больного крепко прикручивали.

Большинство врачей техникой местной анестезии владели слабо, и поэтому при проведении операции с ее помощью необходимость в привязывании больного возникала еще сильнее. Правда, иногда это привязывание заменяли тем, что больного крепко держали две или три дюжих санитарки или санитара.

Но Алешкин только что прошел хорошую школу в клинике А. В. Вишневского, там таких удручающих приспособлений, как привязные ремни, не было и в помине, да и к услугам санитаров фактически не прибегали.

За время учебы Борису пришлось не один раз оперировать гнойные маститы. В отличие от других клиник, у А. В. Вишневского эта операция часто проводилась амбулаторно, а Борис работал на амбулаторном приеме два раза в неделю не менее чем два-три часа. Правда, все эти операции, также как и обезболивание при них, делались им под руководством ассистента, проводившего практические занятия, да и по тяжести течения они были намного слабее.

Ну а здесь?! Постараемся не ударить лицом в грязь, подумал Борис. Набрав в шприц раствор новокаина, и надев на него длинную иглу, он сказал:

– Как вас звать, больная?

– Шура.

– А по отчеству?

– Александра Михайловна, – слабым голосом произнесла больная.

– Так вот, Александра Михайловна, сейчас я сделаю небольшой укольчик, и после него вы уже больше никакой боли чувствовать не будете. Ну а если боль все-таки появится, то вы не кричите, не дергайтесь, а только скажите мне, что вам больно, и я сейчас же сделаю так, что вам больно не будет. Хорошо? Договорились?

– Хорошо, – также слабо проговорила больная.

Алешкин сделал укол. Помня наставление своих недавних учителей, едва введя кончик иглы в кожу больной, Борис сейчас же нажал на поршень шприца и лишь после этого продвинул иглу глубже. Так и продолжал обезболивание все время, посылая раствор новокаина перед кончиком иглы. Наконец, вся игла была введена под молочную железу параллельно грудной клетке, раствор в шприце кончился. Оставив иглу в теле больной, Борис набрал в шприц новую порцию раствора и, осторожно передвигая иглу в разных направлениях, ввел под грудь больной около 100 кубиков обезболивающего раствора.

Все это время больная лежала спокойно, не шевелилась, не кричала, лишь иногда тихим голосом жаловалась склонившейся над ней женщине-врачу, что ей что-то давит в груди.

Закончив эту первую стадию обезболивания, Алешкин набрал новую порцию раствора, укрепил на шприце более короткую иглу и начал обезболивать кожу в предполагаемом месте разреза, стараясь сделать так, чтобы раствор попал обязательно в толщу кожи и лишь потом в подкожную клетчатку. Наконец с этим тоже было покончено.

После этого Алешкин попросил Костенко, до сих пор лишь с интересом наблюдавшего за действиями врача, взять в руки лоток и крепко прижать его к телу больной под оперируемой грудью. Когда тот это сделал, больная слегка ойкнула. Борис спросил:

– Вам больно?

– Нет, доктор, совсем не больно, холодно, – ответила больная.

– Ну, это ничего. Пустяки. Сейчас все кончим, и поедете в палату к своему малышу, он, наверно, уже есть хочет, – говорил Борис, протянув руку к операционной сестре, в которую та молча вложила скальпель. Почувствовав инструмент в руке, Борис благодарно взглянул на сестру, та кивнула головой.

Алешкин невольно подумал: «А девчонка-то молодец, дело знает, вот бы такую ко мне в больницу, когда хирургию откроем, – и тут же вздохнул. – Нет, эту не возьмешь, нужно будет своих учить».

Одновременно с этими мыслями он продолжал работать, и только что приведенные нами мысли скользили где-то по поверхности сознания врача. Все же внимание, все основное мысленное напряжение в этот момент у него было сосредоточено на пальцах его рук. Левая плотно держала кожу груди, растягивая ее в намеченном месте разреза, в правой находился скальпель, который в этот момент своим острым концом вошел в эластичную ткань кожи и, пройдя по намеченному ранее направлению, оставил после себя тонкий, серповидный, покрытый капельками крови след. Сейчас же из раны потек, как будто выдавливаемый какой-то внутренней силой, густой желтый гной, частично смешанный с молоком.

Положив скальпель на салфетку, Алешкин вновь протянул руку к сестре, и та сунула ему нужный инструмент – корнцанг с зажатым в его концах марлевым тампоном.

Этим инструментом, вставленным вглубь раны, Борис разрушил перегородки между отдельными гнойниками, образовавшимися в долях молочной железы, чем вызвал еще более бурное выделение гноя. Вскоре лоток, который старательно держал Костенко, заполнился до краев, а полость грудной железы была очищена от гноя. Заполнив ее большим тампоном, смоченным в мази Вишневского и прикрыв рану салфеткой, смоченной в этой же мази, Алешкин удовлетворенно вздохнул и с облегчением сказал:

– Ну, вот и все, Александра Михайловна, сейчас вас забинтуют и отвезут в палату, кормить будете только из левой груди. Денька через два-три я вас навещу, а товарищ Костенко с сестрой будут перевязывать каждый день.

– Как, уже все? – удивленно спросила больная, – но мне же совсем не больно и не было больно.

– Ну, вот и хорошо, что так было, – ответил хирург. Конечно, в душе он ликовал, такую сравнительно большую гнойную операцию, да еще по методу Вишневского, он делал самостоятельно, без нравственной, моральной опеки более знающих людей, и она как будто прошла очень удачно.

Оставив больную на попечение фельдшера Костенко и сестер, Борис Алешкин и врачи вышли из операционной. Пока он переодевался, т. е. менял халат и мыл руки, обе женщины с восхищением отзывались о только что виденной операции. Заведующая больницей сказала:

– Ну, Борис Яковлевич, теперь и я уверовала в действие местной анестезии. Должна вам признаться, все время, пока вы оперировали, я с замиранием сердца ждала того момента, когда больная закричит и начнет сучить ногами, как бывало почти всегда, когда Марк Веньяминович начинал делать под местной анестезией аппендицит, и которому почти всегда приходилось заканчивать его под общим эфирным наркозом, а нам с Зоечкой, – показала она на молодую подругу, – затем отхаживать больного от этого наркоза.

Когда они все были уже в кабинете заведующей, та обратилась к Алешкину:

– Борис Яковлевич, а что вы думаете теперь дальше делать?

– Как что, – удивился Борис, – поеду домой в Александровку, ведь меня там больные ждут.

– Нет, я не о том… Не о сейчас… А вообще… Ведь вы знаете, что у нас хирурга нет, может быть, вы перейдете работать к нам?

Это было соблазнительное предложение, но, как мы знаем, Алешкин уже все решил до этого и поэтому твердо ответил:

– Нет, товарищ Васильева, этого я сделать не могу. Моя жена, семья уже обосновались в Александровке. Колхоз и завод по моему плану начали строить при больнице хирургический блок, – немного приврал он. – Так что я теперь буду держаться за свою станицу, ну а там, лет через пять будет видно. Пока же во всех случаях, когда будет нужна очень срочная хирургическая помощь, я всегда готов приехать, только транспорт присылайте.

Этот ответ немного обидел заведующую больницей, которая на свое предложение ожидала услышать благодарность и согласие. Она обиженно поджала губы и довольно холодно попрощалась с Алешкиным.

Вся операция, которую мы с такой подробностью описали, заняла намного меньше времени, чем рассказ про нее, но она была у Бориса Алешкина первой, сделанной им вполне самостоятельно, с обезболиванием по методу А. В. Вишневского, и потому запомнилась ему на всю жизнь.

С тех пор ему пришлось сделать не один десяток тысяч операций, некоторые из них были гораздо более сложными, и их приходилось проводить в более трудных условиях, но ни одна из них не врезалась в его память как эта.

Чтобы не возвращаться более к этому случаю, скажем, что при заботливом уходе медперсонала больницы, больная сравнительно быстро поправилась и, вероятно, через какой-нибудь месяц забыла и свою болезнь, и врача, который ее оперировал и тем самым спас от грозного осложнения – сепсиса, который мог кончиться очень печально.

Дня через три Алешкин снова был в Майском, осмотрел оперированную во время перевязки, которую производили медсестра и фельдшер Костенко, остался удовлетворен состоянием раны и ходом ее заживления, выслушал от больной слова благодарности и больше никогда ее не видел.

Глава девятая

Нo вернемся к этому дню, т. е. ко 2 января 1941 года.

Из больницы Борис вернулся в райздравотдел для продолжения своего разговора с Симоняном. Он заверил его в том, что не помышляет уезжать из Александровки, во всяком случае, в течение 5 лет. Наоборот, хочет там расширить имеющуюся больницу за счет пристройки хирургического отделения и рентгеновского кабинета.

Это предложение, не затрагивавшее личных интересов Симоняна, последнему пришлось по душе, и он сразу же переменил свое отношение к Алешкину.

Он одобрил намерение Бориса по расширению Александровской больницы, как наиболее удаленной от районного центра, и обещал в этом вопросе свое содействие и помощь.

Чтобы не быть голословным, он сразу же предложил Алешкину получить имеющуюся в резерве райздрава лабораторию, обещал он добиться к концу года получения и рентгеновского аппарата. Но с увеличением штата Симонян пока просил подождать, так как финансовый план по району на 1941 год уже утвержден, и увеличение единиц медперсонала можно будет провести только в 1942 году. Симонян сказал:

– Просить добавление к штатам для еще пока не существующего отделения просто бесполезно. Нач. райфо на это никогда не пойдет…

Единственное, что обещал Симонян – это выделить деньги на содержание лаборанта, если Алешкин развернет лабораторию в течение ближайшего месяца.

Борису пришлось согласиться с доводами Симоняна. Получив в райфо несколько больших деревянных ящиков с лабораторным оборудованием и реактивами, а также выписанные в аптеке медикаменты, он в самом прекрасном настроении выехал домой.

Уже на следующий день Алешкин занялся планированием предполагавшейся пристройки больницы, и после того, как он закончил чертеж, «его больница» должна была принять следующий вид.

До сих пор здание больницы, имевшее форму буквы «Г», выходило длинной стороной в проулок, а короткой на главную улицу. После возведения пристройки положение менялось. Длинная сторона шла по главной улице, а проулочная превращалась в более короткую.

После того, как Борис составил подробный план больницы для себя, он показал его Прянину и, получив его одобрение, начертил план пристройки, которую надлежало построить. Когда он подал этот чертеж председателю колхоза, то тот вначале даже рассмеялся:

– Вот это пристроечка! Это все равно, что пиджак к пуговице пришивать, ее надо ровно в два раза уменьшить.

Но Алешкин твердо стоял на своем, его поддержал Прянин, а так как последний заявил, что он уже договорился с директором завода о выделении транспорта для подвозки необходимого материала, а также и о материале для кровли (шифере), то предколхоза, в конце концов, утвердил предложенный проект.

Вскоре бригада колхозников приступила к копке канавы под фундамент пристройки, а недели через три был забутован он привезенным с берега Терека булыжником и залит раствором цемента, плотники приступили к обтесыванию бревен для каркаса здания и балок для полов и потолков. Обе бригады с работой справились сравнительно быстро. Но пришел февраль. А в Александровке, как и во всех станицах и аулах Кабардино-Балкарии, расположенных в долинах, начались полевые работы: пахота, сев, подготовка почвы для овощей, бахчи, обработка виноградника и т. п. Ведь это был юг, где весна в свои права вступает рано. Все строительные работы пришлось отложить: каждая пара рук в колхозе была на счету, строители ушли на сельхозработы, а плотники занялись подготовкой полевых бригадных станов.

Борис загрустил, но Прянин обещал, что в этом, 1941 году пристройка будет закончена. Как только можно будет выделить хоть несколько человек, строители вернутся к прерванным работам по больнице.

Алешкин, кончено, понимал, что для колхоза на первом месте стоят сельхозработы и потому примирился с задержкой строительства.

Да, откровенно говоря, у него и самого не было времени, чтобы достаточно уделять его заботам о строительстве.

Ведь на нем лежал амбулаторный прием больных, ведение стационара, вся противоэпидемическая служба на участке и в первую очередь – организация противомалярийной борьбы. Регулярный контроль за санитарным состоянием станицы и завода, практическая помощь фельдшеру в амбулаторном приеме на здравпункте завода. Врачебная помощь родильному дому, посещение и лечение тяжелых больных на дому и, наконец, обучение простейшим лабораторным исследованиям одной из сестер больницы.

Лабораторию-то все-таки развернули, выгородив для нее фанерными перегородками часть застекленной веранды больницы.

Вся перечисленная работа отнимала так много времени и сил, что Борис вставал в 6 часов утра, работал до часу и, пообедав в 2 часа, снова уходил из дому, возвращаясь лишь поздно вечером. И так было ежедневно без всяких почти выходных. А ведь необходимо было кое в чем помогать и Катеринке. Она тоже была загружена до предела.

Наступила весна, нужно было подготовить огород, посадить самые необходимые овощи, так что дел у них было хоть отбавляй.

А тут еще и ночью иногда или привозили какого-нибудь тяжелого больного или, что бывало чаще, его вызывала Матрена Васильевна в роддом.

– Почему-то, – возмущался Борис, – почти все женщины умудряются рожать ночью…

До тех пор, пока в Александровке не было врача, Матрена Васильевна патологических родов не принимала, а, проявляя огромную энергию, выколачивала транспорт или с колхоза, или завода и сопровождала роженицу в Муртазово.

С появлением Алешкина она решила, что такие роды надо проводить здесь, в станице, и их должен принимать участковый врач, и стала во всех случаях патологии вызывать Бориса. Правда, это не только льстило его самолюбию, но и доставляло ему определенное удовлетворение. Матрена Васильевна была старой опытной акушеркой и, несомненно, во многих случаях могла бы справиться и сама, но она хотела, чтобы Борис Яковлевич, который, как и его жена, пришелся ей по душе, стал действительно опытным и знающим врачом. Таким, каким она представляла себе врача старой земской квалификации. Не каким-то узким специалистом, а мастером на все руки – настоящим сельским медиком, как она говорила.

Алешкин не отказывался. Каждые новые трудные роды, в которых он с помощью Матрены Васильевны проводил те или иные медицинские манипуляции, обогащали – учили его. Впоследствии это ему пригодилось. С ее же помощью, а вернее, под ее руководством, Борис сделал и свой первый в жизни аборт. Ведь в те годы правительством нашей страны аборты были запрещены, а забеременевших против желания было более чем достаточно. Все эти женщины после неудачных попыток избавиться от беременности самим, отправлялись к известным «бабкам», которые за соответствующую плату деньгами или какой-нибудь сельскохозяйственной «натурой», при помощи веретена, вязальной спицы или какого-нибудь ядовитого отвара вызывали кровотечение, а за ним и выкидыш. Иногда, процентов в 15 или 20 случаев, это сходило для «пациентки» более или менее благополучно. Она оставалась жива, лишь впоследствии мучилась чуть ни всю жизнь разными женскими болями. А в 80 % дело кончалось таким обильным кровотечением, что больную еле успевали привезти в роддом к Матрене Васильевне. Та, расспросив и осмотрев больную, быстро определяла, в чем дело, хотя, боясь наказания, многие говорили неправду. Сама она, как медицинский работник со средним образованием, делать аборты не имела права и вынуждена была хлопотать о транспорте и отправлять исходившую кровью женщину за 4 километра в Муртазово. Не всегда такое путешествие кончалось благополучно.

Теперь она во всех этих случаях немедленно вызывала Бориса Алешкина и последний, как тогда говорили и писали, доделывал криминальный аборт.

А было их немало. Каждый месяц не меньше трех.

Но, конечно, главным в деятельности Бориса были не эти гинекологические упражнения. Главной его работой и заботой в течение дня были больница и амбулатория.

Количество принимаемых им в амбулатории больных редко было менее 40. Причем объем, разнообразие болезней, с которыми к нему обращались сами больные или направляемые фельдшерами, был настолько велик, что иногда вечером, придя домой, он просто не знал, за какой учебник или справочник схватиться, чтобы на следующий день по-настоящему начать лечить того или иного больного.

Ведь к нему обращались и с больными грудными детьми, и с внутренними, и с кожными, гинекологическими, хирургическими, и еще с добрым десятком самых различных заболеваний, для лечения которых сейчас существуют не только отдельные специалисты, но даже целые институты и клиники. Естественно, что в некоторых случаях ему приходилось под каким-либо благовидным предлогом откладывать начало лечения на один-два дня, с тем чтобы, разыскав заболевание в своих конспектах и книгах, правильно его диагностировать, а затем и правильно лечить.

Поступать так, как поступал Чинченко и некоторые его предшественники, т. е. каждый мало-мальски затруднительный случай отправлять в районную поликлинику или больницу, Борис не мог. Он понимал, что далеко не каждый, к нему обратившийся, найдет возможность отправиться за нужной медицинской помощью в Майское за 18 километров и, следовательно, запустит болезнь. Да ему и из чувства собственного достоинства хотелось проявить себя настоящим лечащим врачом, а не диспетчером, выписывающим направление в районную поликлинику. Вот и работал он как его дед, т. е. как старый земский врач Пигута, оказывая помощь почти всем больным, которые к нему обращались.

Но к тому времени, о котором мы говорим, уровень медицинских знаний, объем лечебной помощи по сравнению с тем, в котором работал дед Алешкина, значительно изменился. Понимал, конечно, это и сам Борис. Он уже представлял себе, что правильное лечение многих заболеваний в его время невозможно без рентгеновского обследования больного и без, хотя бы простейших, лабораторных анализов (крови и мочи). Вопрос с рентгеном пока не решался, с лабораторией дело обстояло лучше. Поэтому, чуть ли не в первую неделю после своего возвращения из Москвы, Алешкин был в Муртазово и беседовал с главным врачом Муртазовской больницы. Тот оказался отзывчивым серьезным человеком, понявшим стремление молодого специалиста и поэтому быстро согласился на проведение рентгеновского и лабораторного обследования больных по направлениям Алешкина. Главный врач Муртазовской больницы руководствовался и другим соображением. Ведь очень часто раньше в село Муртазово поступали десятки больных из Александровки, которых приходилось полностью лечить амбулаторно или стационарно. С появлением Алешкина таких больных стало поступать меньше, а если ему помочь дополнительными исследованиями, то их количество еще более сократится. Как же было не пойти навстречу молодому врачу?

Но Бориса эта договоренность не вполне устраивала. Часто анализы ему были необходимы немедленно. И вопрос об организации собственной лаборатории необходимо было решать срочно.

Мы уже упоминали, что вскоре после приезда, заняв часть веранды под лабораторию, Алешкин начал в ней работать. Однако пока все анализы делал он сам. К концу февраля, после месячной практики в районной больнице поселка Майское, медсестра Клава могла выполнять основные анализы, правда, под постоянным контролем со стороны Бориса. Она научилась определять количество гемоглобина, количество лейкоцитов и РОЭ. Лейкоцитарную формулу, а также определение наличия плазмодия, Борису приходилось по вечерам проводить самому. Лишь в марте месяце она научилась находить возбудителя малярии в толстой капле крови, и это оказало огромную помощь для проведения целенаправленного лечения все еще свирепствовавшей малярии. Также примитивно проводилось и исследование мочи. Определялся ее удельный вес, наличие белка и сахара.

Но и эти самые простейшие анализы были большим подспорьем в лечении амбулаторных и в особенности стационарных больных. Кроме лаборатории, довольно значительное место в лечебной работе Алешкина занимало наблюдение за онкологическими больными. Таких больных, главным образом с запущенными случаями рака молочной железы и рака желудка, к моменту приезда в Александровку Алешкина имелось 7 человек. Все они лечились в свое время в больницах, но так как активному лечению не подлежали, то были выписаны для амбулаторного наблюдения на дому. К ним приходилось ходить не менее двух-трех раз в неделю, осматривать их, выписывать необходимые медикаменты и перевязывать. Так как медсестры больницы были загружены, то эту работу приходилось выполнять или фельдшеру Чинченко, или самому Алешкину.

Кроме сожаления к тяжело страдающим больным, тем более что некоторые из них по характеру своего заболевания очень напоминали Борису его Бабусю, он испытывал чувство огромного стыда и обиды за свою врачебную науку, за свое бессилие перед этой страшной болезнью.

Он теперь уже хорошо представлял себе, как болела и страдала и его так рано ушедшая из жизни мать.

Посещение этих больных было тем более ужасно, что многие из них уже знали о характере своей болезни, знали о своей обреченности и просили не об излечении, а о том, чтобы приходящий к ним доктор хоть немного, хоть ненадолго облегчил те неимоверные страдания, которые они испытывали.

Конечно, Алешкин без колебания применял доступные ему средства обезболивания, а это был морфий и его препараты.

После возвращения из Москвы Алешкин, по примеру клиники Вишневского, стал и в своей больнице раз в неделю проводить совещания медиков, на которых разбирались происшедшие в течении недели ошибки и неполадки в работе, выслушивались жалобы и претензии медиков по тем или иным вопросам. На них же Борис рассказывал о тех задачах, которые встают перед врачебным участком на следующую неделю. Иногда на этих совещаниях зачитывались письма получаемые из райздравотдела.

После первого же посещения онкологических, или, как их тогда обычно называли, раковых больных, Борис потребовал от всех, кто вел прием больных в амбулатории, на здравпункте, в роддоме и посещал на дому, самого серьезного выявления всех случаев, подозрительных на рак, и направление таких больных к нему.

В течение первого полугодия 1941 года таким образом удалось выявить двух женщин с подозрением на рак молочной железы. Они были направлены в г. Нальчик, там прооперированы и вернулись в Александровку с благодарностью к медикам станицы. За время пребывания в Нальчикской республиканской больнице, они успели насмотреться на большое количество запущенных случаев этой болезни и поняли, что ожидало их, если бы лечение не было начато своевременно.

Был выявлен один случай рака желудка. Его также направили для лечения в Нальчик, но судьба этого больного Алешкину осталась неизвестной.

Ну и, конечно, самым любимым и самым главным, что Борис считал в своей работе, была хирургия. До открытия хирургического отделения Алешкин приспособил для производства простейших операций свой маленький процедурный кабинетик.

Инструментарием, учитывая то, что Алешкин приобрел в Москве, он был обеспечен в достаточной мере, Но все операции (чистые и гнойные) ему приходилось делать в этой крошечной процедурной.

У него не хватило смелости делать в ней полостные операции, но и без того работы было хоть отбавляй.

Ведь на долю врача участка, помимо всяких абсцессов, панарициев, маститов и тому подобных заболеваний, приходилось и большое количество травм, всевозможных резаных и рваных ран, ушибов, вывихов и переломов. Большинство этих травм ранее отправлялись в Майское или Муртазово. Из-за отсутствия транспорта они, как правило, получали помощь с опозданием, что приводило к значительным осложнениям. Из-за этого такие травмы часто лечились домашними средствами, которые иногда приводили к тяжелейшим осложнениям.

Ну а главным специалистом по переломам и вывихам в Александровке был признан старик Евсей, работавший сторожем колхозного сада. К нему для вправления костей иногда приезжали даже из Майского.

На первых порах он составлял серьезную конкуренцию Алешкину.

Но уже через два-три месяца после того, как Борис успешно вылечил открытый перелом большеберцовой кости у одного тракториста, слава деда Евсея пошла на убыль, и пострадавшие стали обращаться к доктору. Из этого периода времени Борису запомнился один особенно трагический случай. Опишем его.

Однажды вечером в начале апреля, в субботу, Борис и Катя собрались идти в заводской клуб, привезли какую-то новую картину. Ребята были выкупаны, накормлены и сейчас чинно сидели на крылечке. Эла читала вслух Пушкина – «Сказку о царе Салтане», а младшие, подперев кулачками щечки, были целиком поглощены описываемыми событиями и, глядя на сестру блестящими глазенками, временами вскрикивали от возмущения и испуга, иногда хлопали от восторга в ладоши и раскатисто хохотали. Нюра сидела возле них и тоже была увлечена сказкой. Поцеловав ребятишек, Катя сказала:

– Ну, что же, Борис, пошли, хоть один вечер побудем вместе, а то за последнее время я тебя и видеть перестала, отвыкну еще, пожалуй, – улыбнулась она.

– Так я тебе и дам отвыкнуть! – возмутился Борис, – только попробуй.

С этой шутливой пикировкой они спустились во двор. В этот момент открылась калитка и в ней показалась запыхавшаяся испуганная санитарка:

– Ой, Борис Яковлевич, идите скорей в больницу, там раненую девчонку привезли, вся голова в крови. Они ее дома полотенцем обмотали, так оно все промокло.

Борис взглянул на жену и, разведя руками, сказал:

– Ну, вот видишь, Катя, ничего не поделаешь, надо идти в больницу, посмотрю, что там такое, перевяжу и приду в клуб. Ты пока иди одна. Предупреди контролера, что я подойду.

Катя нахмурилась, но, понимая, что ее Борька иначе поступить не может, ответила:

– Одна я не пойду, пойдем вместе в больницу, ты окажешь больной помощь, и оттуда отправимся в клуб. Времени еще достаточно. Не опоздаем.

Весь этот разговор происходил уже по пути в больницу, куда Алешкин и его жена шли быстрыми шагами, почти бежали. Санитарку Борис отправил за медсестрой Нюсей, которая, кроме дежурства по больнице, исполняла обязанности и операционной сестры. Делала эту работу она с охотой и становилась для Алешкина все более полезной помощницей. Она довольно быстро усвоила правила поведения сестры при операциях, хорошо выучила названия инструментов и, хотя еще и не могла самостоятельно, наблюдая за ходом операции, подать Борису тот или иной нужный ему в этот момент инструмент, но уже умела по его требованию быстро разыскать нужное на инструментальном столике и правильно подать его в протянутую хирургом руку.

Придя в больницу и надев халат, Борис зашел в женскую палату, где временно положили пострадавшую. На веранде сидели ее родители, которые успели рассказать появившемуся врачу, что произошло с их дочкой.

Они были на кухне, а дети: дочь Юля 15 лет и сын Коля 12 лет сидели в комнате. То ли ребята поссорились, то ли играли во что-нибудь, но только Коля внезапно схватил висевшее на стене охотничье ружье и, направив его на сестру, крикнул:

– А вот я тебя сейчас застрелю!

Услышав этот возглас, отец бросился в комнату, но было уже поздно. Мальчик нажал на спусковой крючок, и ружье, заряженное дробью, выстрелило. Дуло ружья было направлено в сторону девочки, расстояние до нее – несколько шагов. После выстрела она упала, из ее лица хлынула кровь. Испугавшийся мальчишка бросил ружье и с криком выскочил на улицу. Вбежавший отец, увидев, что из левой половины лица дочери хлещет кровь, схватил висевшее на спинке кровати полотенце, обмотал им голову находившейся без сознания девочки, схватил ее на руки и побежал в больницу, до которой нужно было идти минут 10–15.

Дежурная медсестра, увидев окровавленную голову девочки, бессильно свесившуюся с рук несшего ее отца, и кровь, продолжавшую сочиться из-под полотенца и тяжелыми каплями падать на пол, велела положить пострадавшую на кровать и послала санитарку за Алешкиным. Сама, не рискуя разматывать полотенце, положила сверху него грелку, наполненную холодной водой.

Когда Борис вошел в палату и увидел посиневшие пальцы рук пострадавшей, он понял, что произошло очень сильное кровотечение и, видимо, ранение было более серьезным, чем полагал отец девочки.

Все еще не разматывая полотенце, Алешкин вместе с палатной сестрой перенесли девочку в перевязочную-операционную и уложили ее на перевязочный стол. Сняв с головы пострадавшей полотенце, Борис увидел страшную картину.

Весь заряд дроби угодил в левую половину лица девочки, был выбит глаз, вырвана щека. Часть кожи этой половины лица висела вокруг рваными лохмотьями, а сгустки крови, заполнявшие всю рану, видимо, закрывали носоглотку. Девочка дышала с большим трудом.

При виде этой раны у медсестры закружилась голова, на ее помощь рассчитывать было нельзя. Нюся еще не пришла, а раненая нуждалась в немедленном лечении. Нужно было обследовать рану, обработать ее, остановить кровотечение и, конечно, хорошо было бы перелить кровь. О том, чтобы девочку куда-либо отправлять, не могло быть и речи.

Борис выслал из перевязочной еле державшуюся на ногах медсестру и, увидев на веранде Катю, крикнул:

– Надевай халат, иди сюда, будешь мне помогать, пока Нюся не приедет! А вы пошлите кого-нибудь за завхозом. Быстрее!

К счастью, за прошедшее время в больнице уже привыкли к внезапному появлению больных с травмами, и поэтому в перевязочной были всегда наготове и стерильный материал, и инструмент. К тому времени, когда в перевязочную зашла Катя, Борис, вымыв руки, успел открыть бикс, стерилизатор и, расстелив стерильную простыню, раскладывал на нем необходимые инструменты. Увидев вошедшую и в нерешительности остановившуюся в дверях жену, он сердито крикнул:

– Ну, чего же ты стоишь, мой руки. Сперва под умывальником, а потом вон в тазу с нашатырным спиртом, Да побыстрее, канителиться некогда!

Он умышленно говорил грубо и сердито, не давая опомниться Кате. Он очень боялся, что и эта его помощница потеряет присутствие духа или, чего доброго, упадет в обморок.

Но его Катя была молодцом, выполнив распоряжение мужа и вымыв руки, она подошла к столу. Он подал ей марлевую салфетку, велел вытереть руки, а затем подал смоченный в спирте тампон.

– Катя, протри как следует пальцы и ногти, а затем смажь их йодом, надо быстрее начинать, девочка задыхается.

Пока Катя мылась и готовила руки, Борис успел набрать в шприц раствор новокаина и начал обезболивать края раны – торчащие кровавыми лохмотьями мышцы щеки и скуловой области.

Далее работать стало легче, так как у инструментального стола стояла Катя и, хотя она была бледна, содрогалась, глядя на страшную рану, и вздрагивала при каждом всхлипывающем стоне раненой, однако все распоряжения мужа выполняла толково и быстро.

Убрав сгустки крови из полости раны и носоглотки пострадавшей, Борис увидел, что повреждена одна из крупных артерий лица, он ее немедленно пережал зажимом, после чего кровотечение значительно ослабело, а после удаления сгустков крови и дыхание больной стало свободнее. Она была все еще без сознания. Алешкин преступил к обработке раны. Постепенно извлекая осколки костей и отсекая обрывки мышц и кожи, он обнаружил, что вся левая верхняя челюсть была разбита на мелкие осколки. Была раздроблена левая скуловая кость и нижняя часть глазницы. Глазное яблоко разрушено.

Когда он заканчивал эту работу, то пришел в ужас от величины раны: размеры ее только теперь выявились в полном объеме. По существу, отсутствовала вся левая половина лица вместе с глазом.

Только чудо могло спасти больную, да и то в том случае, если дробины не пробили заднюю стенку глазницы и не проникли в мозг. Но даже и в этом случае состояние больной было почти безнадежным.

Затампонировав обработанную и переставшую кровоточить рану, бинтование ее Борис поручил прибежавшей, наконец, Нюсе и Кате. А сам вышел на веранду.

Встревоженные, но еще не знающие всей опасности родители раненой умоляюще смотрели на врача. Тот не смог им сказать правды, но и обнадеживать их напрасно тоже не хотел. Поэтому тихо сказал:

– Рана очень серьезна и велика, постараемся сделать все, что возможно.

– А она будет очень обезображена? – спросила мать. Алешкин внутренне вздрогнул:

– Эх, о чем думает эта женщина… Ведь сейчас решается вопрос совсем не о красоте, а о жизни ее дочери, – подумал он и ничего не ответил. В это время на веранду вошел завхоз, Борис прошел с ним в свой кабинет.

– Вот что, Василий Прокопыч, седлай нашего конягу и скачи в Муртазово, пусть немедленно приедут сюда их районный хирург и невропатолог, а тебе пусть дадут хотя бы пол-литра крови первой группы, привезешь ее сюда, скачи быстрее.

Проводив завхоза, Борис тяжело опустился на свой стул и закрыл глаза. Ему все еще виделась эта ужасная рана на лице девочки. Он все еще мысленно определял те огромные разрушения, которые причинил этот злосчастный выстрел. И хотя и не хотел, очень не хотел, но в глубине души понимал, что выжить после такого ранения девочка не сможет.

Таким, с бледным лицом, покрытым капельками пота, с закрытыми глазами и со стиснутыми пальцами рук, лежащими на столе, и застала его Катя, которая после того, как голову девочки забинтовали, вместе с Клавой перенесла и уложила ее в чистую постель.

Видя состояние, в котором находится ее муж, сердцем понимая, как ему тяжело сознавать свое бессилие, и сознавая также, что положение раненой почти безнадежно, Катя тихонько сняла халат, подошла к Борису и, положив ему свою прохладную ладонь на лоб, тихо сказала:

– Ты же, кажется, все, что можно было, сделал. Надо бы еще врачей вызвать, может быть, еще что-нибудь можно сделать. Я пойду на завод, и мы позвоним в Нальчик. Вызовем специалистов оттуда.

– Я уже послал за врачами в Муртазово, они раньше успеют приехать, но все равно пусть приезжают и из Нальчика, – как-то безразлично ответил Борис.

– А потом я пойду домой, посмотрю, что ребята делают, уложу их, а ты ведь пока здесь останешься?! – полуутвердительно-полувопросительно сказала она.

Борис поцеловал руку жены, открыл глаза и вдруг совсем неожиданно для нее сказал:

– Эй, Катеринка, Катеринка, зачем ты не работаешь медиком? Как бы мне с тобой хорошо работалось! Ну, хорошо, иди. Иди, звони, хотя, по-моему, это бесполезно, а потом иди к ребятам, да и сама ложись. Меня не жди, видишь, не могу…

Через два часа Василий Прокопыч привез кровь. Нюся еще раньше простерилизовала систему (система эта была приобретена Борисом в период его пребывания в Москве). Как только кровь была привезена, Борис приступил к ее переливанию. У него не было сывороток для определения группы крови, поэтому он не мог определить группу крови пострадавшей, но он получил кровь 1-й группы, ее можно было переливать всем.

Часов в 6 утра в больницу прибыли вызванные из Муртазово специалисты.

Они не смогли добраться раньше, ведь дело было в том, что село Муртазово от станицы Александровки отделялось рекой Терек. Благодаря бурному и неспокойному нраву этой реки, переправа через нее была очень затруднена, Постоянного настоящего моста не существовало. Делался наплавной, из бревен, связанных веревками, по нему с трудом можно было проехать верхом и пройти пешком. Ни на подводе, а тем более на машине проехать было невозможно. Поэтому врачей на санитарной машине довезли до реки, а после того, как они переправились через Терек, до больницы им пришлось добираться пешком.

Прибывшие врачи – пожилые мужчины, со значительным стажем работы и большим опытом, славились в районе и, хотя лично их Алешкин не знал, но слышал о них, как об очень хороших специалистах. Ему приходилось уже пользоваться их консультацией по поводу больных, посылаемых из амбулатории. Их заключения всегда были ясными, точно определяющими диагноз заболевания и дававшими рациональные советы по лечению.

Внутренне Алешкин был рад познакомиться с такими опытными медиками и, хотя все-таки и побаивался их критики в отношении своего поведения по отношению к пострадавшей (ведь формально он мог просто замотать ей голову бинтом и отправить ее в Муртазово, не занимаясь обработкой на месте), но надеялся, что специалисты его поймут и действия его одобрят. Кроме того, он надеялся и на то, что они опровергнут его пессимистическое настроение по отношению к больной и, дав какие-нибудь дополнительные советы, помогут спасти жизнь девочки. К сожалению, этого не произошло.

Осмотрев девочку, хирург одобрил все действия Бориса Алешкина и даже немного удивился, что в сельской участковой больнице сумели так квалифицированно (как он сказал) обслужить такое тяжелое ранение. Одновременно он сказал также и то, о чем думал, но пока не решался произнести вслух Борис: ранение такого характера несовместимо с жизнью.

Еще более тяжелым явилось заключение невропатолога, тот пришел к выводу, что в результате ранения повреждено мозговое вещество (очевидно, несколько дробин попало в мозг). Он заявил, что вообще, как это после такого серьезного поражения больная не погибла на месте.

Борису было очень тяжело это слушать.

Это была его первая огнестрельная рана в жизни. Много, очень много ему пришлось увидеть и лечить огнестрельных ран в будущем. Причем не менее тяжелых, чем только что описанная, но эту он не мог забыть никогда.

Консультанты, позавтракав в кабинете Алешкина, сели писать свое заключение и рекомендации по лечению. Вопрос о транспортировке больной отпал сразу же. Ее предстояло лечить здесь, в Александровке. Оба врача, одобрив действия Алешкина, дали ему дополнительные указания и советы и заявили, что дальнейшая консультация кем-либо этой больной не нужна. Теперь все дело в том, как организм сумеет справиться с этим тяжелым повреждением. Перед отъездом в Муртазово они пообещали связаться с Нальчиком и предупредить, что выезд специалистов оттуда не нужен. Затем они еще раз осмотрели пострадавшую и, выйдя от нее, в один голос сказали, что часы ее жизни сочтены. При осмотре присутствовал и Борис, и по состоянию девочки он тоже видел это. Когда в больницу пришли родители раненой, он так им и сказал.

Действительно, муртазовские врачи не успели доехать до Терека, как девочка умерла.

Несмотря на то, что пострадавшая погибла, никто из родных, никто из жителей станицы ни одним словом не упрекнул Бориса Алешкина. Все поняли, что и он, и остальной медперсонал больницы сделали все, что могли.

В памяти Алешкина сохранились и другие случаи травматологической помощи за этот период времени. Запомнил их он, потому что они были первыми в его жизни, что они были необычными и потребовали от него немало сообразительности, хладнокровия и, конечно, медицинской грамотности.

Оказывая помощь тому или иному пострадавшему, Борис не раз вспоминал как свою работу на неотложной хирургии в клинике профессора Керопьяна в Краснодаре, так и замечательную школу Вишневского, полученную им в Москве.

А травматических случаев было много. Так в апреле месяце один из колхозников упал с сеновала и грудью напоролся на стоявшие зубьями вверх железные вилы. В грудной клетке было две сквозных раны. К счастью, они прошли вдоль ребер и не проникли в полость грудной клетки. Этот случай был удачно вылечен в Александровской больнице.

В марте в больницу поступил 4-летний мальчик, которому колесом телеги была сорвана вместе с волосами кожа головы, примерно с третьей части черепа. После тщательной обработки, скальпированный участок кожи, державшийся на сравнительно узкой ножке, был пришит на место и, хотя избежать нагноения не удалось, тем не менее, через полтора месяца ребенок поправился, и оторванный лоскут кожи прижился.

В середине мая в больницу попала внучка костоправа деда Евсея. Каким-то образом косой ей были перерезаны икроножные мышцы. После перевязки крупных сосудов и сшивания мышц эта больная тоже поправилась, к началу июня уже смогла передвигаться и была выписана из больницы.

Все эти случаи приносили Борису Алешкину большое моральное удовлетворение и определенную известность как в пределах станицы и ближайших селений, так и в Муртазово, и в пределах Майского района.

Заведующая районной больницей в поселке Майском, где так все еще и не было хирурга, все чаще и чаще ставила вопрос перед зав. райздравом Симоняном о переводе Бориса Яковлевича Алешкина на работу в районную больницу. Последний решать этот вопрос не торопился, формально оттягивая его разрешение до получения нового врачебного пополнения из выпуска 1941 года. Ну а Алешкин сам ехать на работу в Майское совсем не хотел. Он все более и более осваивался в станице Александровке, его жена приобрела уже весомый авторитет на заводе, дети были хорошо устроены. Климатические условия Александровки были отличными. Материальное положение семьи с каждым днем становилось все более прочным.

Помимо заработной платы своей и жены, благодаря созданному ими авторитету, Алешкины почти самыми первыми получали все дефицитные товары из сельпо и со склада завода, причем без каких-либо усилий с их стороны.

Кроме того, как это было принято во всех сельских местностях, в том числе и Александровке, вылеченные пациенты стремились чем-то отблагодарить лечившего их врача. Благодарность эта выражалась, прежде всего, в подношении чего-либо натурой, иногда это было сливочное масло, сало, яйца, курица и т. п. Колхозник, раненый вилами, после своего излечения пригнал овцу, и оба хозяина, и Борис Алешкин, и его жена Екатерина Петровна еле-еле сумели уговорить этого дарителя забрать свой дар обратно. Вероятно, они многое из того, что приносили, сами и не брали бы, но их домработница Нюся, казачка, уроженка этой же станицы, такой щепетильностью не отличалась, все приносимое безотказно принимала, иногда даже не сообщая своим хозяевам о том или ином полученным ею предмете. Правда, поговорив с Матреной Васильевной и фельдшером Чинченко, Борис выяснил, что подобные приношения в Алексндровке в порядке вещей, и что отказ от них может даже обидеть принесшего, так как он может подумать, что врач слишком гордый и что принесенное ему кажется малым. После этого Алешкины на приносимые дары махнули рукой. Но эти дары, конечно, улучшали материальное положение семьи.

Мы еще не сказали об одной хирургической деятельности Бориса: кроме травм и различных гнойных заболеваний, ему пришлось сделать немало так называемых чистых операций – удаление самых разнообразных кожных и подкожных опухолей. Это были атеромы, липомы, фибромы, хондромы и т. п.

Пациентов с такими опухолями в Александровке имелось очень много. Чинченко, обнаруживая их, называл их все одним именем – жировики, и так как знал, что, как правило, эти опухоли для жизни не опасны, то успокаивал своих пациентов, сравнительно редко посылая их на oперацию в Майское или в Муртазово. Эти опухоли не тревожили больных, большинству они доставляли только косметические неудобства, ну а это станичных жителей не особенно беспокоило.

Первой пациенткой, у которой Борис Алешкин удалил довольно крупную, величиной с куриное яйцо, липому на лопатке, была сестра Матрены Васильевны – Надежда Васильевна. Операция прошла удачно, во время нее боли больная не чувствовала, зашитая операционная рана зажила первичным натяжением быстро. Конечно, Надежда Васильевна о своей удачной операции рассказала всем своим знакомым, а их у нее в Александровке было немало. Да и сам Борис, видя такую доброкачественную опухоль у кого-либо из своих пациентов, предлагал ее убрать. В результате больных, желающих оперироваться по поводу этих опухолей, набралось несколько десятков человек. Пришлось установить очередность, так как более двух-трех операций в условиях станичной больницы делать было нельзя, а операционных дней больше двух дней в неделю выделить было невозможно.

Вот так, загружаясь работой по 13–14 часов в сутки, видясь с женой и детьми только рано утром и поздно вечером, Борис и проводил свое время. Почти все выходные дни он тоже вынужден был посвящать своей больнице.

Поэтому время летело быстро. Незаметно прошла зима, весна и началось жаркое южное лето.

Наступил июнь 1941 года.

Content

Борис Алексин
Необыкновенная жизнь обыкновенного человека
Книга третья
Том II. 1934—1941

Часть четвертая. 1934—1940

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Часть пятая. 1940—1941

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая