Питцорно Бьянка

Тайный голос

Бьянка Питцорно

Тайный Голос

Перевёл Андрей Манухин

Об этой книге

Коре ещё целый год ждать, пока исполнится её Самое Жгучее Желание: пойти в школу, как старшие братья, родной и двоюродные. Но, поскольку всё в мире относительно, она уже достаточно большая, чтобы самой сделаться старшей сестрой для двух новорождённых близнецов или играть во дворе с соседскими девчонками. Эта маленькая, но крепко спаянная банда втянет Кору во всевозможные шалости, познакомит с не вполне детскими песенками, городскими легендами и уличной магией. Благодаря одному из магических рецептов Кора даже сможет вырастить любимому младшему братцу пару крыльев – Тайных Крыльев, которые взрослые не могут ни увидеть, ни потрогать, но которые доставят ей немало хлопот, потому что младший братец, надо сказать, ведёт себя совсем не по-ангельски.

Когда же Кора наконец отправится в школу и попадёт в цепкие когти нашей старой знакомой – синьоры Арджии Сфорца, также известной как Гарпия Смерца (с ней мы встречались на страницах книги «Послушай моё сердце»), крылатый хулиган отомстит за сестру и накажет злую учительницу, выставив её на всеобщее посмешище.

Об авторе

Бьянка Питцорно родилась на Сардинии, а с 1968 года живёт в Милане. Прежде чем стать писательницей, она занималась археологией, работала в кино, театре и на телевидении, а также читала в университете курс о детской литературе. Но юные читатели знают её в первую очередь по четырём десяткам популярных романов для детей и подростков. Среди них «Невероятная история Лавинии», «Девочка с соколом», «Дом на дереве», «Удивительное путешествие Полисены Пороселло», «Торнатрас» и самый известный – «Послушай моё сердце».

За своё творчество Бьянка Питцорно в 1996 году получила звание почётного доктора педагогических наук в старейшем университете мира, Болонском.

Позвольте пару слов, пока не началось

Эта книга посвящается трём маленьким девочкам: Элизе Альтепост, Маргерите Манкони и Маргерите Кавизел (когда я её задумала, они ещё даже не умели ходить, а теперь научились летать, чего мне, видимо, никогда не будет дано).

А также всем старшим сёстрам малышей

и всем малышам, у которых есть старшие сёстры.

* * *

История, которую вам предстоит прочитать, произошла на самом деле (а если взрослые будут говорить вам, что это невозможно, не верьте им: они, конечно, не врут, просто давно уже о таких вещах забыли). Случилось это больше пятидесяти лет назад – примерно в то время, когда ваша бабушка ходила в начальную школу.

Как она может вам рассказать, в Италии тогда только-только закончилась война, и людей, особенно детей, было не так много, как сейчас. Не существовало ещё ни телевидения, ни даже фломастеров – рисовать приходилось цветными мелками.

Игрушки в то время делали не из пластика, а из олова, дерева или ткани. Самые современные, которые можно было мыть и которые, падая, не разбивались (их так и называли, «небьющиеся»), отливали из целлулоида – материала твёрдого, но лёгкого. При большом желании их, правда, всё же можно было разбить, но только если нарочно, изо всех сил, ударить ногой. Но обычно они только сминались: если потом подержать такую игрушку над кипящей кастрюлей, она станет как новая (разумеется, это должен делать взрослый, а не ребёнок).

В детский сад малыши ходили редко: не было необходимости, ведь на помощь всегда приходили многочисленные тётушки, двоюродные сёстры и прочие родственники в количестве намного большем, чем у вас сегодня. Многие для собственного удовольствия играли на фортепиано и пели оперные арии. Особо утончённые натуры считали обязательным использовать в разговоре французские слова. Так что если в этой книге вдруг встретится слово, которое покажется вам странным, оно, вероятно, взято из оперной арии или из французского языка. Краткие объяснения таких слов вы найдёте в конце книги.

На улицах в те годы почти не встречалось машин, и дети могли спокойно играть без присмотра прямо на тротуаре. Да и школы, как вы убедитесь, сильно отличались от нынешних.

Кое-что, однако, осталось неизменным: это Тайный Голос. Но может быть, вы уже слишком взрослые, чтобы понять, о чём я говорю, – тогда читайте скорее, это немного освежит вам память.

Милан, 28 февраля 1998 г.

Слишком уж египетское Рождество

1

На первое Рождество после войны Кора получила в подарок от младенца Иисуса четырёх кукол – новеньких, прикреплённых резинками к дну картонной коробки – будто на витрине магазина игрушек. Это были: целлулоидный младенец, выглядевший совершенно как новорождённый ребёнок; дамочка в платье из органзы с оборками и длинными спутанными локонами, которые вечно норовили упасть ей на лицо, отчего с носа и лба тотчас же стала отшелушиваться краска; маленькая негритянка в соломенной юбке; и, наконец, войлочная Красная Шапочка с корзинкой для бабушки, пришитой к правой руке, и букетом цветов, пришитым к левой.

На Кору эти стежки произвели очень странное впечатление: разве кукле не больно, когда ей втыкают в ладонь иглу с такой толстой ниткой?

Как-то раз сама она, споткнувшись, упала на ступеньках табачной лавки, и врачу скорой помощи пришлось наложить ей три шва на подбородок. От боли и страха Кора тогда вопила, как подраненная орлица, и бабушке Иде, которая держала её, пока доктор шил, пришлось дать внучке пощёчину, чтобы успокоить.

– Четыре куклы за раз! Не много ли будет? – ворчала, обращаясь к матери Коры, тётя Лючия, зашедшая поздравить их с праздником сразу после утренней мессы. – Так у неё не будет любимой. Вот тебе бы понравилось, родись у тебя сразу четверо близнецов?

– Господи помилуй! Даже думать об этом не хочу, мне и двоих многовато, – отвечала мама, поглаживая новый свитер, туго обтягивавший её живот. – Но что я могу поделать, когда бабушки, дедушки, тёти и дяди... – тут она вдруг поняла, что Кора всё слышит, и поправилась: – Что я могу поделать, если младенец Иисус вдруг так разволновался перед витриной, что решил не сдерживаться?

Первую фразу Кора пропустила мимо ушей: какое отношение бабушки, дедушки, тёти и дяди (все как один взрослые люди) могли иметь к подаркам? А вот то, что поразился младенец Иисус, выглядело гораздо логичнее: он же, как-никак, ребёнок! В витринах магазинов в этом году впервые можно было увидеть столько игрушек – и таких разных! Наверное, Иисус знал, что настоящей куклы, новой, её собственной куклы, у Коры раньше никогда не было и решил это исправить.

– Бедняжка! – качали головой и обе бабушки, и многочисленные тётушки, когда видели, как она играет с Муммией, названной так за то, что с головы до ног была замотана телесного цвета пластырем.

2

В своё время, ещё до войны, Муммия (которую тогда ещё не звали Муммией) принадлежала двоюродной сестре Коры, Луизелле (теперь она уже выросла и училась в гимназии). В семье рассказывали, что это была прекрасная кукла с длинными волосами, гладкой нежно-розовой кожей, синими стеклянными глазами, которые открывались и закрывались, и ресницами, выглядевшими совсем как настоящие.

Но потом с ней что-то случилось. Может, Луизелла слишком часто её целовала, забыв прежде утереть рот, или, может, купала (а купать кукол, если они не целлулоидные, строжайше запрещено); а может, виновата война – взрослые говорят, она столько всего разрушила. Но факт остаётся фактом: волосы у куклы куда-то исчезли, глаза провалились внутрь головы и, если встряхнуть, гремели, как погремушка, а прекрасная гладкая кожа облупилась, словно уши паршивой собаки.

По крайней мере, так вспоминали родители Коры, потому что сама она тогда то ли ещё не родилась, то ли была слишком маленькой, чтобы что-нибудь помнить.

А когда Коре исполнилось два с половиной года (возраст, по достижении которого каждый ребёнок, если верить родственникам, должен стать счастливым обладателем трёхколёсного велосипеда и куклы), всё из-за той же войны магазины игрушек были пусты, и ни одной куклы, кроме этой старой рухляди, найти не удалось, даже когда к поискам привлекли всех родственников и знакомых.

Рухлядь – вот как считали взрослые. Но сама Кора ни за что не стала бы использовать такое уродливое слово для своей любимой куклы – разве что размышляя о том печальном моменте её существования, когда она, как всякий тяжело больной человек, окажется на пороге смерти.

3

История о воскрешении Муммии была столь красивой и трогательной, что Кора никогда не уставала её слушать. Лучше всего эту историю рассказывал папа, он же был и главным героем. Мама, если честно, не верила в возможность восстановления бедняжки.

– Из этого старья ничего путного не выйдет, – говорила она. – Лучше выбросить.

Няня даже забрала Муммию и положила её в помойное ведро, собираясь спуститься во двор, – как раз подходило время, когда приезжал мусоровоз.

В этом месте у Коры, пусть даже она знала, что всё кончится хорошо, каждый раз замирало сердце. Она будто своими глазами видела, как несчастная Муммия, завёрнутая в грязную, измятую газету и выброшенная в ведро вместе с картофельными очистками и кофейной гущей, спускается вниз по лестнице, к окончательной гибели.

Неизвестно, была ли кукла тогда оскорблена унизительным маминым приговором или до смерти перепугалась и сквозь слёзы звала на помощь – никто из взрослых в любом случае её не слышал, потому что, будучи куклой, она могла кричать только Тайным Голосом, Которого Взрослые Услышать Не Могут.

Но Фортуне было угодно, чтобы именно в тот момент, когда няня с помойным ведром в руке спустилась вниз, собираясь отправить куклу в последний путь, дверь распахнулась, и в подъезд вошёл возвращающийся из конторы папа. Впрочем, это совпадение было бы совершенно бесполезным, если бы нога куклы вдруг не выглянула сквозь подвявшие листья салата.

– Что ты делаешь, транжира? – вскричал папа, поспешив спасти умирающую.

– Это синьора приказала: выбрасывай, говорит, – пыталась оправдаться девушка.

– О, женщины, какие же вы маловеры! Вот я вам покажу!

Воскрешение стало для папы делом чести. Он знал, что прекрасно умеет чинить самые разнообразные вещи, и был полон решимости доказать это всей семье. Перво-наперво он тщательно ошкурил лицо и руки куклы, а затем перекрасил их белой эмалевой краской для кастрюль, добавив чайную ложку сурика на банку «белого льда». Эту операцию Муммия перенесла стойко – никто не услышал от неё ни единой жалобы.

Однако краска, подсохнув, вся пошла ужасными буграми и потрескалась – экая неприятность. Тогда папа попросил у друга-доктора рулон пластыря и очень осторожно, стараясь обойтись без морщин, замотал им всё тело куклы, включая лицо и голову. Правда, в отличие от египетских мумий, ноги её он спелёнывать не стал.

Предполагалось, что пластырь будет выглядеть как новая кожа, но это оказалось совсем не так. Проведя пальцем по забинтованному лицу, Кора сперва грустно вздыхала:

– Бу, бедязка.

И только после того, как Муммия по меньшей мере дюжину раз ответила ей: «Нет, что ты, со мной всё хорошо, просто у меня такой цвет лица, ни на кого не похожий», – убедилась, что повода для печали нет.

Что же касается воскрешения, папа закончил работу, набросав на лице куклы химическим карандашом новую пару глаз, а для рта и щёк использовал помаду жены.

Кора, которой не с чем было сравнивать, приняла подарок с большим воодушевлением. Она просто влюбилась в куклу. А вот зашедший в гости несколько дней спустя дядя Нандо рассмеялся:

– Напоминает мумию из египетского музея.

– А то ты со своей лысой башкой тут главный красавец! – возмутилась кукла, не терпевшая критики.

Но поскольку говорила она Тайным Голосом, никто, кроме Коры, не мог её услышать. А Коре кто-то рассказал, что мумия, выставленная в египетском музее, – это мумия принцессы, погребённой вместе с горшочками мёда, мешками пшеницы, скамеечкой для ног и большой коллекцией париков.

– Ты моя принцесса! – воскликнула она, целуя куклу. – Моя прекрасная принцесса Муммия.

Так это имя и осталось за куклой.

4

Магазины игрушек были закрыты или пустовали ещё несколько лет, но Кора, её брат Джакомо и их двоюродные братья и сестры едва ли это заметили: дедушка Аугусто и дядя Нандо, повозившись у верстака в сарае, наделали для внуков и племянников колясок, кукольных домиков, а однажды даже смастерили деревянный трёхколёсный велосипед с настоящим рулём для Артуро. Ещё они тачали детские ботиночки из обрезков фетровых шляп и кожи от старых портфелей.

Бабушка Ида с приходящей швеёй кроила у себя дома из штор, обивки для кресел, старой одежды и пальто новые наряды для детей. Так у Коры появилось элегантное розовое платьице с цветочным рисунком из гармонично сочетающихся блестящих и матовых тонов, некогда бывшее покрывалом. И такое же – у её двоюродной сестры Летиции.

Оба платья сшили с присборенными юбками: во-первых, это красиво; и потом, девочки растут, а оборки можно распускать – одну за другой, год за годом. Всего оборок было четыре: бабушка надеялась, что дольше война не продлится.

Из обрезков тех же тканей няня делала одежду и для Муммии, так что к каждой юбке, жакету или пальто Коры у куклы была пара, чтобы они, выйдя вместе, могли не выглядеть глупо.

5

И вдруг в этом году, как раз перед Рождеством, магазины игрушек снова открылись. Под портиками на площади Италии и вдоль проспекта Виктора-Эммануила все витрины горели яркими огнями и ломились от кукол, поездов, труб, барабанов, луков со стрелами, трёхколёсных велосипедов, конструкторов, детской посуды, наборов «Юный химик» и волшебных машинок, которые, доехав до края стола, не падали, а разворачивались и возвращались обратно.

Эта загадка не давала спать не только Коре, но и Джакомо, мальчику и (в будущем) великому инженеру: как жестяная машинка может понять, что на пути препятствие? Как она принимает решения, доступные только человеку? (Честно говоря, Така-така, черепаха Летиции, доползая до края ступеньки, тоже поворачивалась и возвращалась, но она же живая, а не жестяная!)

Каждый день около часу пополудни Кора с няней выходили купить хлеба и встретить брата из школы. На обратном пути Джакомо застревал у каждой витрины, хотя было холодно, а время шло к обеду. Он уже присмотрел себе подарок: костюм ковбоя с парой пистолетов и портупеей. Будучи учеником второго класса и, следовательно, умея писать, он даже сообщил младенцу Иисусу о своём желании. В письме содержалось множество подробностей о подарке и обещание стать хорошим мальчиком, практически ангелом. Правда, Кора была уверена, что её брат не в состоянии вести себя прилично даже в течение получаса, но не исключала, что младенец Иисус, зная Джакомо не так хорошо, может ему поверить.

У самой Коры тоже было пожелание – вернее, два. Первое, безумно сильное («Жгучее Желанье», как пела иногда бабушка Рената), касалось того, чего в магазине не купишь, поэтому сейчас мы не будем его обсуждать. А второе – его можно назвать Желанием Второго Ранга – было связано с первым и в продаже имелось, но вовсе не в магазинах игрушек.

А чего хочет няня, не знал никто. Она тоже с интересом рассматривала игрушки в витринах, но если бы её спросили, какая ей нравится больше всего, она только фыркнула бы в ответ:

– Пфф! Я хочу совершенно другого.

6

Кора, конечно, не могла написать такое же подробное письмо, как её брат, поэтому шестнадцатого декабря она попросила мать сообщить младенцу Иисусу, что именно ей хотелось бы получить в подарок:

РАНЕЦВКОТОРОМТЕТРАДКАКАРАНДАШПЕРОПРОМОКАШКАЧЕРНИЛАКОРОБКАПАСТЕЛИДЖОТТОИКНИГАДЛЯЧТЕНИЯУФФ!

(я написала это так, потому что Кора выпалила всю фразу на одном дыхании, боясь, что ей не хватит смелости попросить настолько дорогой подарок).

– Но ты же ещё не ходишь в школу! Что ты будешь со всем этим делать? – возразила мама. – И потом, разве такие вещи дарят на Рождество?

На самом деле это была обычная отговорка, поскольку неписаное правило гласило: то, что тебе необходимо, в подарок получить нельзя. Так, до этого Рождества младенец Иисус дарил Коре, Джакомо и всем их двоюродным братьям и сёстрам самодельные игрушки из старых носков, тряпок и картонных коробок (частенько находя их на верстаке у дедушки и дяди Нандо или на чердаке тёти Карлы), но никогда не преподносил в подарок что-нибудь полезное, чем должны обеспечивать своих детей родители. Однако такое правило действовало не во всех семьях. Например, Донателле младенец приносил шерстяные перчатки, шарфы, домашние туфли – и, в довесок, несколько никому не нужных орехов, завёрнутых в фольгу, чтобы было похоже на шоколад (а это, считала Кора, самый настоящий обман).

– А ты точно не хочешь игрушку? Подумай, – настаивала мама.

Кора решила, что пора перейти к Желаниям Третьего Ранга.

– Тогда я хочу велосипед и барабан, – заявила она.

– Но это же игрушки для мальчиков! – возразила мать.

– Тогда собаку.

– Уже лучше. Посмотрим, сможет ли младенец Иисус её найти.

Кора поняла, что мать думает об игрушечной собаке. Вокруг было сколько угодно настоящих собак: улицы на окраинах так и кишели дворнягами, которые только и ждали хозяев. Даже во дворе дома бабушки Иды только что родились пятеро щенков. Труднее всего было добиться разрешения держать их дома. Кора хотела Собаку Из Плоти И Крови С Прилагающимся Разрешением На Содержание и надеялась, что младенец Иисус её поймёт. Но даже если это будет игрушечная собака, так и быть: она Коре тоже понравится.

В принципе, было ещё много других подарков – так сказать, Желаний Четвёртого Ранга, – которые при минимальных усилиях со стороны дарящего могли бы доставить ей удовольствие, хотя не сказать чтобы их ей так уж хотелось: например, плюшевый мишка, конструктор, набор марок, пара ботинок... в общем, довольно длинный список, и только в самом конце его, на самом последнем месте, была кукла – кукла из мыла, которую Кора видела у лоточника на площади Диаса. Она была так мала, что могла поместиться в кармане, и, наверное, при купании дала бы много пены. А заодно, по словам Джакомо, скоро бы смылась, вернее, смылилась. Тогда, думала Кора, у Муммии не будет никаких причин ревновать.

Проблема только в том, что младенец Иисус появлялся тогда, когда получатели его подарков спали. Ни Джакомо, ни Кора, несмотря на свои самые твёрдые намерения, ни разу не сумели дождаться его – они просто засыпали! И то же случалось со всеми знакомыми детьми. Никто даже не знал, как он выглядит: больше похож на фигурку из вертепа или на свой портрет, который висит в комнате прислуги, новорождённый (ведь это же Рождество!) или двух-трёхлетка, уже умеющий говорить? В любом случае никому пока не удавалось увидеть подарки в момент доставки или предъявить претензию, если содержимое не совпадёт с заказом.

7

Поэтому когда, проснувшись рождественским утром, Кора увидела четырёх незнакомцев, выстроившихся рядочком со связанными руками в изножье её кровати – а в те дни она ещё спала в детской кроватке с откидными бортами, доставшейся в наследство от кузена Артуро (если хорошенько попрыгать, она качалась, словно лодка на волнах, и издавала мелодичный звон), – в общем, когда Кора увидела эти четыре новых лица, гладких и улыбающихся, она сперва решила, что произошла какая-то ошибка.

Она села и пошарила глазами по комнате в поисках собаки, настоящей или игрушечной – или медведя, или ботинок, – но ничего не увидела.

Тогда она встала и заглянула под кровать. Пусто.

В комнате она была одна: видимо, Джакомо уже проснулся, забрал свой подарок и отправился завтракать. Интересно, а он получил то, что просил?

Кора пошла в гостиную, где стоял вертеп, – может, её подарки вместе с теми, что предназначены для взрослых, лежат возле пещеры? Но ни собак, ни медведей, ни обуви там не было, так что она не увидела ровным счётом ничего интересного.

– С Рождеством, соня! – воскликнула мама, которая получила в подарок свитер из ангоры и пару настоящих кожаных туфель (наконец-то не на пробковой подошве!), которые и надела немедленно, хотя идти никуда не собиралась. Она сидела в кресле и болтала со своей сестрой Лючией. Эту тётю Кора любила, хотя мама говорила, что та слишком уж болтлива. Приходя к ним в гости, тётя Лючия всегда находила повод задержаться, и приходилось приглашать её к столу, даже если на обед было всего шесть кусочков телятины (по одному на каждого члена семьи и два для няни и Анастасии, кухарки).

Поскольку для обеда было ещё слишком рано, мама держала в руке чашку кофе, а тётя Лючия курила.

– С Рождеством! – сказала она. – Что принёс тебе младенец Иисус?

– Пока не знаю, – ответила Кора, наклонившись, чтобы заглянуть под комод, на котором стоял вертеп.

– Как это не знаешь? – изумлённо переспросила мать. – А новые куклы?

Кора сделала вид, что не слышит. Но тут фигурка младенца Иисуса подмигнула ей из вертепа.

– И что же ты хочешь найти? – спросила она Тайным Голосом, Которого Взрослые Не Могут Услышать. – Тебе что, мало четырёх кукол? Четырёх! И все новые, прямо из магазина, даже в коробках. Что ты за жадина, если ждёшь каких-то ещё подарков?

И, поскольку Кора вовсе не была глупой, то поняла, что делать нечего: в этом году она не получит ни собаки, ни плюшевого мишки, ни любой другой игрушки из списка Желаний Третьего и Четвёртого Ранга. Придётся оставить этих, нежеланных.

8

Кора глубоко вздохнула и задумалась, как отреагирует Муммия на перспективу делить её любовь с четырьмя захватчиками. Почувствует себя обездоленной? Станет ревновать?

О ревности Кора знала даже слишком много: чуть ли не каждый день кто-нибудь из взрослых отводил её в сторонку и, глядя не в глаза, а кто на ноги, кто на руки, спрашивал, неловко улыбаясь:

– Когда у тебя появится маленький братец, ты же не будешь ревновать?

Откуда, спрашивается, ей сейчас знать? Кора, конечно, надеялась, что не будет: маленьких детей она любила. Но в любом случае нужно хотя бы увидеть лицо этого маленького братца и посмотреть, как к нему отнесутся взрослые: вдруг он станет их любимчиком, а про неё все забудут?

И потом, что значит «когда появится»? Завтра? В ближайшее воскресенье? Или придётся подождать, пока она станет достаточно взрослой, чтобы пойти в школу?

Так что Кора сразу решила не уделять новоприбывшим слишком много внимания и не забывать бедную Муммию. Оставив их в кроватке, она отправилась искать свою любимицу, которую вечером уложила спать, накрыв одеялом, в плетёной коляске, припаркованной между стеной и комодом. (Что касается коляски, то стоит упомянуть, что она была очень старой и досталась Коре от тёти Карлы: та ради племянницы откопала её на чердаке, а затем вымыла жёсткой щёткой и собачьим мылом, чтобы устранить то, что назвала «пылью веков».)

Но сейчас коляска была пуста. Встревожившись, Кора подняла одеяло и пелёнки, заглянула между колёсами, даже легла на пол, чтобы посмотреть под комодом, – ничего.

– Где Муммия? – спросила она у коляски Тайным Голосом, Которого Взрослые Не Могут Услышать.

– А я почём знаю? – ответила та. – Я спала, ничего не видела.

Кора подумала, что, может быть, няня с её вечной тягой к порядку, пока она спала, спрятала куклу в большой зелёный шкаф, и, распахнув дверцы, вытащила стопки маек и трусов.

– Муммия! Ты где? – позвала она. – Муммия, отвечай! Хватит играть в прятки! Давай, это не смешно! Выходи!

Тишина. Вдруг Кору как громом поразило: «Она же спряталась, потому что ревнует! Увидела тех четверых и обиделась. Думает, я сама попросила младенца Иисуса принести мне их, и теперь злится».

– Зелёный шкаф, – спросила она Тайным Голосом, – а ты видел, где спряталась Муммия?

– Я – нет, – ответил Шкаф. – Спроси у кровати Джакомо. Она стоит так, что ей видно всю комнату.

– Я видела, как ты вечером клала её спать в коляску, – сказала Кровать, – а потом уснула.

– Муммия, Муммиетточка, выходи, — позвала Кора. – Хватит глупить. Ты же знаешь, что я тебя люблю и всегда буду любить.

Но Муммия так и не появилась.

9

Зато пришла мама.

– Что это за беспорядок? Вся комната вверх дном! И почему ты ещё в пижаме?

– Я не могу найти Муммию. Она спряталась и не хочет выходить.

– Не будь такой глупой. Как игрушка может хотеть или не хотеть? И потом, Муммии всё равно больше нет. Тебе что, не нравятся новые куклы?

– Как это больше нет?! – растерянно переспросила Кора.

– Младенец Иисус забрал её. Она была такой старой и потрёпанной...

– Это была моя кукла! – закричала Кора. – Моя кукла! Кто разрешал её трогать этому?.. – она почти расплакалась от ярости.

– Ой, перестань, – отмахнулась мать. – Младенец Иисус – не «этот», и ему не нужно разрешения, чтобы сделать то, что он хочет. Смирись. И потом, он принёс тебе взамен четырёх прекрасных новых кукол. Знаешь, на что готовы другие девочки, чтобы их заполучить?

– Мне плевать на других девочек! Я хочу Муммию! – «плевать» было запрещённым словом. Его разрешалось говорить только взрослым, когда они сердились. Но мама, казалось, не слышала.

– Кончай уже ныть и шмыгать носом, – сказала она. – И надень тапочки, не то простудишься. Вот ведь неблагодарная! Да знаешь ли ты, сколько денег потратил младенец Иисус, чтобы купить этих кукол?

Но Кора не желала прислушиваться к голосу разума. Лицо её покраснело, из носа текли сопли.

– Хочу Муммию! – слышалось сквозь плач.

– Тем хуже для тебя. Значит, останешься без рождественских подарков, – раздражённо бросила мама и вышла из комнаты, хлопнув за дверью. В воздухе повисло облачко, а в нём буквы, как в комиксах в журнале «Малыш». Кора сразу поняла, что это значит, хотя и не умела читать. Вот что там было написано:

СКАЖИ СПАСИБО, ЧТО СЕГОДНЯ ЛУЧШИЙ ДЕНЬ В ГОДУ, ИНАЧЕ НИЧТО НЕ СПАСЛО БЫ ТЕБЯ ОТ ХОРОШЕЙ ПОРКИ.

10

Через двадцать минут Кора появилась в дверях гостиной в траурном платье, толкая перед собой плетёную коляску. «Трынь-трынь, трынь-трынь-трынь», – пели деревянные колеса, потерявшие за время войны свои шины.

Было прекрасно видно, что коляска пуста. Кора громко пела, на ходу выдумывая слова:

О, Муммиетта, моя золотая,

Сладко усни, красота дорогая,

Спи, Муммиетта моя,

Я люблю только тебя.

Пусть короли к нам приходят в свой срок,

Мы даже не пустим их на порог.

Новые – злые, кривые, тупые,

В доме моём им не место отныне,

Только тебя я люблю,

А их зарублю на корню.

– Только попробуй! – пригрозила мама Наказывательным Голосом.

– «Тупые» плохо рифмуется с «отныне», – заметила тётя Лючия.

– Вот только твоей поддержки ей и не хватало!

Кора, обидевшись ещё сильнее, проследовала в коридор. «Трынь-трынь, трынь-трынь-трынь», – пели колеса.

– Прекрати! У меня от этого звука голова болит! – воскликнула мама. – Сегодня ты просто невыносима.

Как всегда в праздники, она была на взводе и срывалась по пустякам. Джакомо, нашедший у кровати ковбойский костюм, который просил, а также целый арсенал игрушечных пистолетов, и тотчас же решивший их опробовать, был отправлен во двор ещё час назад.

Грохот пистонов, которые Джакомо щедро раздавал соседским детям, слышался даже на четвёртом этаже, несмотря на закрытые окна. Для пистонов ведь не нужно пистолета. Это такие небольшие петарды, вклеенные между длинными тонкими полосками розовой бумаги – достаточно ударить по ним молотком или даже камнем (в этом случае, конечно, нужно тщательно прицелиться, чтобы не попасть по соседнему пистону), и эхо взрыва разнесётся по всему двору.

С каждым ударом мама вздрагивала и раздражённо кривила губы. Чашка кофе в её руке, дребезжа, танцевала по блюдцу.

– А ведь я говорила, что подарки надо выбирать с умом! Если бы ещё меня хоть кто-то слушал, – сердито сказала она тёте Лючии, которой, будучи её сестрой, могла позволить себе высказать всё и обойтись при этом без оскорблений.

– Скажи спасибо, что кое-кому, и ты прекрасно знаешь, кому именно, не дали купить ребёнку барабан... А ведь этот кто-то хотел, – ответила тётя, стряхнув пепел в пепельницу.

Потом она сочувственно обернулась к племяннице. Сигарета у неё в руке почти догорела.

– Успокойся, Кора, – сказала она, – я постараюсь отыскать младенца Иисуса и попросить его вернуть твою Муммию.

– Это невозможно, – обиженно вздёрнула подбородок мама, – он забрал её туда, откуда не возвращаются. Она была такая грязная, что вовек не отстираешь. Ты что, не слышала о гигиене?

Тётя Лючия фыркнула так, что сигаретный пепел упал на пол.

Кора снова расплакалась. Она так пнула коляску, что та врезалась в стену и опрокинулась. Мама вскочила. Лицо её стало самым что ни на есть Наказывательным.

– Хватит! Праздник или не праздник, а своей порки ты добьёшься.

Но Кора уже выскочила в коридор, распахнула дверь и побежала вниз по лестнице.

– Не обращай внимания, – бросила мама тёте Лючии. – Как обычно, побежала плакаться к Донателле.

11

Донателла была на три года старше Коры, носила фамилию Гиганти и жила на первом этаже, в квартире точно такого же размера, как у подруги. Правда, ютились в ней целых пять семей, потому что бабушка Донателлы и её дяди лишились своих домов в результате бомбардировки, и им пришлось жить всем вместе.

По вечерам по комнатам (и даже в коридоре) расставляли раскладушки, а пол устилали матрасами – идеальное место для игры в прятки или догонялки перед сном: Гиганти привыкли к беспорядку и не возражали. В этом доме детям разрешали прятаться везде, даже внутри шкафов, и не снимать обувь.

– Плачевная антисанитария, – качала головой тётя Карла (тётя Коры), которая во время войны служила медсестрой и знала о микробах всё.

Родственники Донателлы, как и подобает истинным гигантам, друг с другом разговаривали громко, почти кричали, и очень бурно реагировали на любую мелочь. Когда Кора спускалась вниз, чтобы поиграть с подругой, кто-нибудь из взрослых непременно брал её на руки, звонко чмокал в щеку и предлагал полетать.

Всем известно, что есть два типа полёта: «как ангел» и «как самолёт». Ангел летит вертикально вверх, и его держат под мышками, самолёт же – горизонтально по кругу, с захватом под грудью и за ноги.

Как-то раз, когда Кора летала «как ангел» на руках у дяди Диомеда (дяди Донателлы), она зацепилась бантом за люстру.

– Эй, люстра, поберегись! – воскликнула Кора.

– Сама берегись. Я же не могу отойти, – ответила люстра. И рухнула на пол.

Но вместо того, чтобы разозлиться, хозяйка квартиры, мама Донателлы, расхохоталась, хлопая себя мокрыми руками по животу. Руки у неё всегда были мокрыми, и фартук всегда был мокрым, потому что она целый день проводила на кухне за мытьём овощей, стиркой или готовкой вместе со свекровью и невестками. Ведь нужно накормить стольких людей, а после – непременно перемыть посуду!

Тем утром взрослые Гиганти по большей части ещё валялись в постелях, потому что ходили на всенощную. А вот дети уже проснулись – кто уже оделся, кто щеголял в пижаме.

Никому из них младенец Иисус не принёс четыре подарка – по одному на нос, и скажите спасибо хотя бы за это, как выражался дядя Диомед, раздавая конфеты. В этом году вместо полезных вещей самые маленькие получили игрушки – правда, всякую мелочь. Не то чтобы Кора такие презирала, но всё-таки, как ни крути, откровенная дешёвка, и младшие Гиганти хорошо это знали: оловянные свистульки, тряпичные куклы, дудочки да глиняные шарики, которые разлетятся после первой же игры.

Не удивительно, что у их обладателей глаза на лоб полезли от удивления, когда Кора рассказала о четырёх новых куклах – особенно у девочек, которые громко вздыхали (даже совсем уж великовозрастные Франка и Флоренца, 12 и 13 лет соответственно). Они-то хорошо знали этих четырёх захватчиков, поскольку не первую неделю высматривали их в витринах, не надеясь хотя бы раз в жизни к ним прикоснуться.

Но Коре они не завидовали – завидовать вообще было не в характере Гиганти. А когда услышали, какой ценой Коре досталось такое богатство, узнали о трагическом исчезновении Муммии, их сочувствие просто не знало границ.

12

– Если хочешь, можем завтра поиграть с папиной Ногой, – радушно предложила Паолетта. Отец этой счастливицы, двоюродной сестры Донателлы, был Инвалидом Войны. В своё время он храбро воевал на греческом фронте, был, как Гарибальди, ранен в ногу, и её пришлось отрезать. Так что теперь он носил протез, сделанный из того же розового целлулоида, что и куклы. Протез надевался поверх остатка настоящей ноги, который назывался «культя», закреплялся резинками, словно дамские чулки, и позволял передвигаться без костылей.

Но всё-таки Нога оказалась не очень удобной – к счастью, объяснила Паолетта, она хотя бы не натирала, но кожа под ней чесалась, как после ветрянки. Теперь папа пользовался ею, только когда выходил на улицу, а пока он был дома, Нога стояла за дверью спальни.

Ростом ровно с Паолетту, но при этом достаточно лёгкая, чтобы та могла её поднимать и переносить, внутри Нога была полой. Белый носок в тонкую полоску на ней тоже отштамповали из целлулоида. Получилось удивительно похоже, ниточка к ниточке – будто локоны у куклы. А вот ботинки отец надевал настоящие, чтобы их можно было снять.

Детям Инвалида разрешали играть с этой удивительной Искусственной Ногой, к вящей зависти их двоюродных братьев и сестёр, а также соседских детей, – при условии, конечно, что они станут относиться к ней уважительно и не будут выносить из дома.

Лишь в исключительных случаях Паолетта с братьями могли позволить кому-то прикоснуться к ней, но Коре такая возможность пока не представилась.

– Если пообещаешь быть осторожной, я даже разрешу тебе отнести её на кровать и нарядить, – уговаривала Паолетта.

Наряжать предлагалось в шерстяной носок и обувь на выбор: сандалии, мокасины, ботинки и тапочки любого из мужчин семейства Гиганти. Иногда Паолетта, чтобы Нога не замёрзла, кутала её ещё и в бабушкину шерстяную шаль.

13

Но тем утром Кору не могло прельстить даже столь щедрое предложение. Её снедало единственное желание, даже не желание, а настоящее Жгучее Желанье – отомстить за поругание любимой Муммии.

Самый простой способ мести, подумала она, – это поскорее избавиться от четыре оккупантов. Разумеется, мама, обе бабушки и, вероятно, даже тётя Лючия рассердятся; разумеется, она будет отшлёпана и наказана. Но это Кору не слишком-то заботило.

– Выброшу их в мусорный бак, – заявила она самым жёстким и решительным тоном.

– Какая жалость! – вздохнула Чечилия.

– Почему бы тебе их не продать? Можем после обеда устроить развал: дождя вроде бы нет, – предложила Донателла.

Такое они уже проделывали не раз. Товары выставляли прямо на тротуаре, возле заложенной кирпичами двери. Подшивки комиксов, рисунки, наклейки, старомодные очки, бусы из макарон, камни странной формы –в ход шло всё. Что-то покупали пожарные из казармы на углу, да и строители, восстанавливавшие разрушенные дома, иногда брали какую-нибудь мелочь.

– Ты с ума сошла! Рождественские подарки продавать нельзя, – набросился на сестру Гавино. – Младенец Иисус обидится.

Что небожителей обижать очень опасно – это знал каждый. Наказание может быть ужасным, вплоть до Всемирного Потопа. Хотя, наверное, Ною было весело плавать со всеми этими зверями в своём сундуке (что «ковчегом» называют сундук, Кора узнала в церкви). Впрочем, не исключено, что они просто спрятались в сундук от дождя, а тот возьми да и поплыви.

Когда-нибудь ей непременно хотелось бы поучаствовать в Потопе. Но не сегодня.

– Пусть младенец Иисус обижается сколько хочет. После того, что он сделал, мне на это наплевать! – воскликнула Кора, забыв от гнева понизить голос на запретном слове.

– Ты выругалась! Разве не знаешь, что это смертный грех? Попадёшь прямиком в Ад, – сурово бросил Никола: начав посещать уроки катехизиса, чтобы подготовиться к первому причастию, он стал настолько религиозным, что вечно поучал не только двоюродных братьев и сестёр, но даже и взрослых.

В Ад Коре не хотелось – местечко, судя по всему, было не из приятных. Анастасия как-то объяснила ей в подробностях про чертей, пламя, вилы и так далее. Почему, интересно, кухарка так хорошо знала об Аде, хотя сама там никогда не была? Сама она уверяла, что ей всё рассказала во сне одна Пропащая Душа, давно умерший друг, которому пришлось провести этом ужасном месте целую вечность.

А Кора после смерти очень надеялась попасть в Рай. Поэтому сразу же пожалела, что сказала плохое слово, и благоговейно прочла литанию, на которой настоял Никола. Правда, слово «литания» звучало даже хуже, чем «плевать». Литания, надо же. Неужели так может называться молитва в стихах? Вот что в ней говорилось:

О, Иисус любимый,

Тебя я не покину.

О, добрый мой Иисус,

Сними обиды груз.

– И что, даже поменяться нельзя? Неужели Иисус обидится, даже если Кора сменяет новых кукол на другие игрушки? Или, может, на книги? – спросила Паолетта, которой, хоть она и не умела читать, как-то подарили книжку с картинками под названием «Сон Марио».

– Нельзя. Обменять – то же самое, что продать, – настаивал Гавино. – Ты получаешь не деньги, а что-то другое, но это всё равно продажа. Можно только подарить.

– Точно, отдать бедным! – радостно закивал Никола. – Вот было бы похвально, особенно сегодня, в светлый день Рождества.

– Ты говоришь, как священник, – прикрикнула на него Флоренца.

– А ты попадёшь в Ад.

– Если в Раю все такие зануды, как ты, хоть развлекусь немного.

Остальных, впрочем, больше интересовал другой вопрос.

– А мы достаточно бедные? – спросила Чечилия с надеждой: Красная Шапочка нравилась ей больше всех прочих кукол в витринах.

– Стыдись! Их нужно подарить какой-нибудь нищенке в лохмотьях, – упорствовал Никола.

– Не надо их дарить! – вмешалась Франка.

Никто не заметил, что во время разговора две старшие девочки понимающе переглядывались, как это делают взрослые, когда думают, что дети говорят ерунду.

– Слушай, Кора, иди пока домой. Скоро позовут обедать, так и так ничего не успеем, – велела Флоренца по праву тринадцатилетней. – А после обеда спустишься к нам с этими четырьмя куклами. Обещаю, мы с Франкой всё исправим.

14

Непросто нести четырёх кукол сразу, если прижимаешь их всей кучей к груди. Пришлось Коре перекинуть оккупантов через руку – кого головой наружу, кого внутрь (куклам ведь всё равно, набьют ли они себе шишек).

– Несёшь показать Донателле? Молодец! Поняла, наконец, какие они чудесные! – заметила мама Добродушным Голосом, Склоняющимся К Прощению, Потому Что Сегодня Рождество.

Впрочем, она всё ещё была на взводе и даже заперла Джакомо в комнате после обеда: тот ныл, что у него отобрали последние пистоны и не пускают во двор.

– Давай я тебе помогу, – предложила тётя Лючия. – Завернём твою юбку спереди, вот так, и немного заложим внутрь. Получится что-то вроде кармашка. Смотри, теперь ты похожа на маму-кенгуру, – рассмеялась она.

«Не дай Бог такую мамашу! И вообще, никакие они мне не дети. Моя единственная дочь – Муммия», – подумала Кора. А сказала Капризным Голосом Маленькой Девочки, которым пользовалась, когда хотела, чтобы её жалели:

– Но ведь так видно трусы!

– Господи, дай мне терпения! Думаешь, в такой час ты встретишь кого-нибудь на лестнице? Да и потом, увидят – и что?.. Они ведь чистые.

Гиганти уже её ждали. Взрослые как раз покончили с кофе и теперь играли в карты прямо на неубранном столе, среди крошек и мандариновых корок.

Игру пришлось прервать, чтобы рассмотреть кукол. Они переходили из рук в руки: даже мужчины поднялись, чтобы рассмотреть детали.

– Видали? Трусы из той же ткани, что и платье, – это было сказано о дамочке.

У негритянки особо отметили блестящие карие глаза с маленькими черными зрачками и белоснежными белками. А ещё её можно было купать.

– Да-да, можешь брать с собой в ванну, и даже намыливать. Только не клади сушиться на плиту, иначе целлулоид расплавится, – напомнил главный эксперт, дядя Козимо.

– Ты уже решила, как их назовёшь? – поинтересовалась мать Донателлы.

Но Кора и не думала давать имена этим отвратительным захватчикам. Придумать имя значило признать в кукле свою дочь и пробудить в ней Тайный Голос. И как потом от таких отказываться?

– Давайте играть! Пойдём в нашу комнату, – нетерпеливо дёрнула её за рукав Флоренца.

Ребята плотно закрыли дверь и, поскольку ключа не было, подпёрли тумбочкой, заклинив ручку, чтобы никто не мог войти и помешать им. (Я пишу «ребята», а не «девочки», потому что там были и мальчишки. Конечно, они ни за что не согласились бы играть в куклы со своими сёстрами и кузинами, но когда речь заходила о разрушениях, тут им равных не было.)

15

Четыре сакральные жертвы лежали рядком на кровати.

– Уверена, что они тебе не нравятся? – спросила Франка. Кора молчала.

– Смотри, потом ничего уже не поправишь, – заметила Флоренца.

– Подумай хорошенько. Что скажут твои мать и отец? – волновалась Паолетта.

– Мне всё равно.

– Ну, в конце концов, они – её собственность, может делать, что захочет, – заверила сестру Донателла, крепко взяв Кору за руку. Она была старше и чувствовала, что должна защищать подругу. Та, в свою очередь, восхищалась Донателлой и высоко ценила её мнение.

– Ну, решили? Можно уже начинать? – нетерпеливо хмыкнул Гавино.

Флоренца на мгновение задумалась, оглядывая четырёх кукол, а потом приказала:

– Раздеть их!

Задача оказалась не из лёгких, потому что на одежде не было пуговиц. Платье дамочки, похоже, шили так, чтобы его нельзя было снять – во всяком случае, производитель такой возможности не предусмотрел. Соломенная юбка негритянки была приклеена прямо к животу. А у Красной Шапочки вообще не было границы между телом и одеждой: так, например, под зелёной войлочной курткой скрывался лишь толстый слой ваты. Только с младенца удалось легко снять трусики и шерстяную кофточку.

Тем не менее, после пяти минут кропотливого расклеивания и распарывания с помощью перочинного ножика, великодушно одолженного Оттавио, куклы остались в чём мать родила (а Красная Шапочка – и ещё более раздетой).

Никому даже в голову не приходила мысль противостоять этой феерии разрушения – даже Чечилии, так восхищавшейся куклами и прекрасно осведомлённой о том, каких безумных денег они стоили. А Кора, видя, как унижают этих самодовольных выскочек, и вовсе чувствовала ожесточённую радость.

– И что теперь? – спросила Донателла, оглядев любопытные лица остальных.

Торжественно, как священник, который ведёт Священную Литургию, Франка открыла верхний ящик комода. Не хватает только орга́на и запаха ладана, подумала Кора.

Флоренца медленно сунула руку в ящик и вытащила толстый рулон пластыря. (Пластырь она позаимствовала в комнате родителей Николы, в чемодане, который тётя Эстер, работавшая медсестрой в больнице, из-за нехватки места держала под кроватью.)

– Значит, Муммия исчезла? – спросила она, отчётливо произнося каждое слово. – Прекрасно, так пусть сегодня появятся четыре новых Муммии!

16

На то, чтобы полностью замотать четырёх кукол, ушёл почти час: Франка, руководившая операцией, всё время придиралась и при появлении малейшей морщинки сразу же приказывала начинать сначала.

Периодически в дверь стучался кто-нибудь из взрослых.

– Играете? Ну, играйте, только не балуйтесь.

Впрочем, войти никто из них не пытался.

Кора с замиранием сердца следила за превращением четырёх оккупантов. Теперь, конечно, нет смысла их выбрасывать, обижая младенца Иисуса. Их можно оставить, и Муммия, когда с ними познакомится, не будет страдать от ревности. Можно даже придумать каждому имя, услышать их Тайный Голос...

И тут, вспомнив, что Муммия ушла навсегда и больше ни с кем не познакомится, Кора почувствовала комок в горле.

– Что-то не так? – спросила Франка, услышав, как она шмыгает носом.

Коре стало стыдно. Две большие девочки, двенадцати- и тринадцатилетняя, были так добры к ней, а она их даже не поблагодарила. Но что тут поделаешь? Такую глубокую скорбь невозможно скрыть.

– Давай, утри сопли, настало время последнего сюрприза! – воскликнула Флоренца. И, ко всеобщему удивлению, вытащила из-под кровати большой бумажный пакет, из тех, в которые зеленщик складывает овощи. – Угадай, что это здесь!

Но Донателла всё поняла, даже не открывая пакета.

– Муммия! Муммия вернулась! – воскликнула она. – Как же вы её нашли?

– Это секрет, – в один голос заявили старшие сестры. И подмигнули.

Разве можно признаться, что младенец Иисус выбросил любимую куклу Коры в большой мусорный бак, стоявший во дворе, и что сестры, зная привычки соседей, первым делом пошли искать Муммию именно туда?

Разве можно так разочаровать своих младших братьев и сестёр, которые, несмотря на войну, нищенские подарки и орехи, замаскированные под шоколад, верят в Божественного Младенца?

Поначалу они подумывали о том, чтобы отвести Кору в сторону и ей одной открыть, кто на самом деле приносит и забирает игрушки, сваливая всё на младенца Иисуса, объяснить, что он не причастен к исчезновению Муммии и не заслуживает обвинений в злом умысле, но потом решили этого не делать. Заслуги младенца, по их мнению, и без того способны были перевесить любую клевету.

17

Домой всех пятерых кукол Кора отнесла так же, в завёрнутом подоле юбки. Она уже придумала им имена. Младенец, единственный мальчик в семье, будет Риккардо – как папа; дамочка – Ада, как мама; негритянка – Лючия, в честь тёти, а Красная Шапочка – Джакомина. В общем, всё решено, крещение завтра, крестные – Донателла, Чечилия и Паолетта. Интересно, согласятся ли Гавино и Оттавио? Никола отлично подходит на роль священника (если, конечно, не объявит саму церемонию кощунственной, как в тот раз, когда он отказался крестить котят во дворе).

– Дети, пожалуйста, ведите себя хорошо и не шумите, не то у бабушки разболится голова, – напомнила она у двери. (Ей пришлось сказать «дети», а не «девочки», потому что малыш Риккардо был мальчиком. А бабушкой для кукол была, конечно, её мама.)

– А я что, когда-нибудь шумела? – сразу заспорила Муммия Тайным Голосом.

– Мы-то будем паиньками и помолчим, – пообещала от имени сестёр негритянка Лючия, – но за Риккардо я ручаться не могу.

Сказать по правде, в коридоре младенец закрякал, но его, к счастью, никто не услышал.

Было уже почти семь. Бабушка с дедушкой вернулись домой и теперь вместе с мамой, тётей Лючией и несколькими зашедшими дамами, сидя в гостиной, пили вермут, закусывая конфетами. Дядя Нандо курил трубку.

Когда вошла Кора, мать нахмурилась:

– Что это ты юбку задрала? Опусти сейчас же. Смотри, даже трусы видны!

– Они чистые, – ответила Кора.

Тётя Лючия усмехнулась и подмигнула племяннице:

– Ну-ка, покажи синьорам, что за подарки принёс тебе младенец Иисус.

Я не буду описывать вам ни выражение (сперва недоверия, а потом и ярости), возникшее на лице мамы при виде пяти Муммий, ни вопли тёти Лючии, ни смущение гостей.

– Быстро в свою комнату! Я потом с тобой разберусь, – пообещала мама, понимая, что невежливо устраивать сцены и поднимать руку на ребёнка при посторонних.

Но дядя Нандо, который всё это время невозмутимо продолжал чистить трубку, вдруг сделал почти незаметное движение, и Кора оказалась зажата между его ногами.

– Ерунда! Из девочки выйдет прекрасная чучельница, – спокойно сказал он.

Потом он посадил племянницу на колени и чуть отвёл в сторону локон, чтобы поцеловать Кору за ухом, где, по его словам, кожа была мягче и пахла корицей.

– Похоже, для тебя это Рождество оказалось слишком уж египетским, – с усмешкой шепнул он. Ему пришлось шептать тихо-тихо, чтобы никто, кроме Коры, не услышал, ведь свой Тайный Голос дядя Нандо утратил, когда стал взрослым.

Сон для двоих

1

Кора и Джакомо спали в детской. Они ложились в один и тот же час и поэтому иногда видели одни и те же сны. Взрослые сказали бы, что это невозможно: ведь каждый спит сам по себе и видеть чужих снов не может. Тем не менее, так бывало: например, Коре приснилось, что она гуляет с Джакомо, а той же ночью Джакомо приснилось, что он гуляет с Корой. И когда они проснулись, то всё помнили:

– Там ещё за скалой телёнок мычал, и мы пошли его искать... – говорил Джакомо.

– Ага, и нашли у болота, помнишь? Я чуть туда не упала, – поддакивала Кора.

– А я тебя ухватил за воротник, но ты всё равно промочила ноги. Так что я взял телёнка на руки... Странно, как же так? Неужели я настолько сильный? Телёнок же много весит.

– Да, но ты очень легко его поднял. А потом мы принесли его домой, но мама не хотела, чтобы он у нас жил. Она рассердилась и сказала: «Отнесите его туда, где взяли». И я тогда стала плакать и проснулась.

– Мама, почему ты мне ночью не разрешила оставить телёнка? – осуждающе поинтересовался Джакомо за обедом.

– Какого ещё телёнка? – удивилась мама.

– Который был в нашем сне, – объяснила Кора.

– Что значит «в нашем сне»? Кто из вас видел во сне телёнка?

– Я, – воскликнул Джакомо.

– И я, – добавила Кора. – Мы там были вместе.

– Да, правда, она там тоже была, – подтвердил брат.

– Как это? – покачала головой мама. – Ведь ты, Джакомо, спал, правильно? Так что это был твой сон. В нём могут быть и папа, и бабушка с дедушкой, и дядя, и все жители Лоссая, но сон всё равно останется не их сном, а твоим.

– Но в этом сне мне было очень грустно из-за того, что мы не оставили телёнка, и я расплакалась, – настаивала Кора.

– Ты так говоришь, потому что брат тебе рассказал.

– Нет, я это знаю, я ведь там была. Это был и мой сон тоже. Мы были там вместе.

– Ты прекрасно знаешь, что это невозможно. Хватит выдумывать.

Тем не менее, такое случалось ещё не раз. И, естественно, после пробуждения Кора и Джакомо сразу это понимали.

2

Был даже сон с продолжением, не кончавшийся много ночей подряд. В этом сне Каменный Лев, украшавший фасад дома напротив, ожил и зарычал. Первые несколько раз он не казался опасным: в конце концов, что плохого может сделать голова льва, у которой нет тела: ни лап, чтобы прыгать, ни когтей, чтобы хватать, ни хвоста, чтобы щелкать им в воздухе? Но однажды ночью Лев выскочил из стены во всей своей красе.

Он приземлился на мостовой у самой папиной машины. Кора закричала так, что этот крик разбудил и её саму, и Джакомо:

– Тьфу ты! А я как раз собирался подстрелить его из ружья. Как только снова заснёшь, беги в машину и закройся на замок. Там лев тебя не достанет.

С каждой ночью приключение становилось всё более и более захватывающим. Лев перевернул машину одним ударом лапы. Джакомо сперва выстрелил в него пробкой из своего ружья, а потом, собрав все силы, наступил на хвост, и у Коры появилась возможность ускользнуть на мопеде дяди Диомеда (дяди Донателлы), припаркованном у стены дома – во сне она неплохо с ним управлялась.

Следующей ночью она передала руль Джакомо, и они помчались к морю. Добравшись до пляжа, брат с сестрой насобирали камней и принялись швыряться ими в Льва, пока тот, сам вырезанный из камня, не раскололся на множество мелких кусков. Потом дети забрались в лодку и погребли в открытое море...

На этом всё и закончилось. Больше сон про Льва не возвращался.

Разумеется, гораздо чаще они видели разные сны. Коре, например, снилось, что она играет с Донателлой и с пятью Муммиями (которые в этом сне все были девочками), а Джакомо снилось, что он в школе и стоит в углу.

Коре тоже порой снилось, что она в школе, но этому сну она не доверяла, потому что даже во сне понимала: это всего лишь выдумка, порождённая её Самым Огромным Желанием Первого Ранга.

А наутро, после пробуждения, жизнь брата и сестры протекала совершенно по-разному. Джакомо вставал в семь, чтобы успеть собраться, и шёл в школу, а Кора до девяти валялась в постели. Порой она снова засыпала, порой садилась тихонько поиграть с Муммией или рассматривала комиксы: ей не разрешалось вставать с кровати, пока мама не зайдёт сказать, что ванная свободна.

3

Но пятнадцатого апреля няня, разбудив Джакомо, вдруг сказала:

– Кора, сегодня тебе тоже нужно вставать. И поторопись, нельзя опаздывать в школу.

Боже, как колотится сердце! Неужели Великий день наконец-то настал? Вот так, никому ничего не сказав? А купить халатик, тетради и карандаши? А собрать ранец?

– Что же ты застыла? Пойдём проводим Джакомо, и я отведу тебя к бабушке Ренате.

Странно. Кто же ходит в гости по утрам?

– А бабушка что, уже встала? – озабоченно спросила Кора. Мама очень сердилась, если кто-то приходил к ней в гости без предупреждения до одиннадцати, пока она ещё не накрасилась и не переоделась из халата в нарядное платье. «Плебейские замашки. Совсем не думают о других», – говорила она. – Бабушка нас ждёт? – настаивала Кора, не желая быть обвинённой в плебействе.

– О, конечно, ждёт уже больше недели, – загадочно ответила няня.

Кора надела платье, взяла Муммию, накинула пальто и обмотала вокруг шеи шарф.

– Пойду попрощаюсь с мамой, – сказала она, направляясь к комнате родителей.

– Не надо, она спит.

– А вот и нет, я слышала из комнаты какие-то звуки.

– Я сказала, не беспокой её! – вскрикнула няня, схватила Кору за руку и, почти оторвав от земли, потащила на лестницу.

По дороге она велела Джакомо идти из школы не домой, а к бабушке.

– Дойдёшь сам, это близко. Я не смогу тебя забрать. Пообедаете там. Пожалуйста, ведите себя хорошо, не заставляйте меня краснеть перед Ленеддой, – Ленеддой звали старую служанку бабушки Ренаты. Няня очень дорожила её похвалой.

– А почему мы обедаем у бабушки? Сегодня чей-то день рождения? – поинтересовался Джакомо.

– Отныне это будет чей-то день рождения, – ответила няня, хихикнув на слове «будет».

Брат и сестра озадаченно посмотрели друг на друга: ох и любят взрослые порой нагнать туману!

Отведя Джакомо в школу, они направились в сторону холма, где жила бабушка. Та ждала их на лестничной площадке. Кора никогда раньше не видела, чтобы она выходила из дома, но сейчас бабушка надела своё лучшее пальто, перчатки и шляпку, причём шляпка – в отличие от её собственной, завязывавшейся под подбородком, – удерживалась чёрной резинкой, пропущенной на затылке под шиньоном седых волос.

– Сейчас мы с тобой пойдём в церковь, сердечко моё, – сказала бабушка. – Надо бы поставить свечку Святой Анне. А Вы, няня, можете идти домой. И напомните моему сыну, что мы ждём от вас известий.

– Каких ещё известий? – спросила Кора.

– Как? Тебе разве не сказали? Ты что же, не знаешь, что мы ждём твоего маленького братца?

4

В последнее время взрослые перестали задавать ей эти глупые вопросы о ревности, и Кора больше не задумывалась о братике. Не то, чтобы она окончательно о нем забыла, но ум её обычно занимали другие темы.

Слова бабушки пробудили в ней старые мечты, и те явились – яркие, трепещущие от нетерпения и любопытства.

– И зачем же мне идти с тобой в церковь? – возмутилась Кора. – Я хочу вернуться домой и посмотреть, не появился ли этот ребёнок.

– Не советую, – покачала головой бабушка. – Если аист, заглянув в окно, поймёт, что в доме уже есть дети, он даже стучаться не будет – просто развернётся и отнесёт ребёнка куда-нибудь ещё.

Кора вздохнула. До чего же несправедливо, что детям нельзя посмотреть, как происходят самые важные в мире события! Никто не видел ни разносящего подарки младенца Иисуса, ни Бефаны, ни даже Зубной Мышки, которая по ночам, пока все спят, забирает выпавший зуб и оставляет на его месте монетку.

А теперь ей не разрешают поглядеть на прилёт аиста! Взрослым, небось, можно смотреть всё, что захочется. Наверняка мама его увидит. И даже няня – вон, нарочно пошла домой. Это нечестно, вот!

В церкви Кора вела себя очень плохо. Сперва она, уронив Муммию в чашу со святой водой, чтобы её благословить, намочила шарф и пальто. Потом поковыряла в носу, показала язык незнакомой женщине, которая со слащавой улыбкой наблюдала за ней через проход, влезла прямо в туфлях на скамеечку для коленопреклонения...

– Слезай сейчас же, ты меня всю перепачкала! – сказала скамеечка, обтянутая коричневой кожей. – Разве я виновата, что ты злишься?

– Заткнись, а то ещё сильнее потопчусь, – прошипела Кора.

Бабушка молилась, опустив голову, и ничего не замечала. Или делала вид, чтобы не ругаться в такой день. Потом она опустила монету в прорезь свечного ящика.

– Хочешь, сама зажжёшь? Только осторожно, не обожги пальцы.

Но свеча, словно в отместку за то, что Кора держала её криво, сразу же капнула на руку горячим воском.

– Ну ты и дурища! – обругала её Кора.

– Уж кто бы говорил! – ответила Свеча. – На тебя сегодня вообще смотреть противно. Не можешь побороть ревность к новому братцу?

– Сама ты ревнуешь! – обиделась Кора и, чтобы разозлить пламя, ущипнула его.

Она знала, что делать это надо быстро, чтобы огонь не успел тебя обжечь. Так учила её Донателла. Был и другой способ подразнить Свечу. Нужно взять кусочек апельсиновой или мандариновой корки, согнуть между большим и указательным пальцами, а когда выступит сок, поднести к пламени – оно сразу разозлится и сделается сильным и трескучим, но только на мгновение, а потом в воздухе ещё долго будет стоять запах Рождества.

– Скажи спасибо, что в церкви нет апельсиновой кожуры! – ухмыльнулась Кора.

– Что с тобой? Не стой так близко к огню, это опасно. Давай-ка, пора идти, – сказала бабушка Рената, забирая со скамьи перчатки. – И не забудь свою куклу! Хотя совершенно не понимаю, зачем ты таскаешь с собой эту рухлядь, когда на Рождество тебе подарили столько новых.

Поскольку она никогда не выходила из дома, если не считать походов в церковь, то в этом году ещё не была в гостях у Коры и не знала, что новые куклы тоже уже «муммифицированы».

5

Не прошло и часа после возвращения к бабушке, как Кора заскучала – даже когда ей разрешили вырезать фигурки животных и растения из дедушкиных журналов. Из школы пришёл Джакомо, они пообедали. Потом дядя Титта взял их покататься в машине.

Дядя Титта был добродушным парнем. Он всё ещё жил с родителями, потому что ни жены, ни детей у него не было.

– Как назовёте новорождённого? – спросил он, в поисках киоска с мороженым доехав до самого пляжа.

– Прунгибард, – тотчас же ответил Джакомо (это имя он обнаружил в комиксе про рыцарей).

Дядя Титта усмехнулся.

– А если будет девочка?

– Это мальчик, – решительно заявил Джакомо.

– Почему ты так уверен?

– Все говорят про братика. А ведь если бы это была девочка, говорили бы «сестрёнка», верно?

– Но предположим, что это всё-таки девочка, – настаивал дядя. – Как вы её назовёте?

– Алиса, – выпалила Кора, стараясь опередить брата.

– Это имя для какой-то рыбы, вот ведь гадость! – наморщил нос Джакомо.

– А почему Алиса? – переспросил дядя.

– Ты же знаешь, правда, почему меня зовут Кора? Потому что так звали одну девушку в книге.

– Ну да, книга о животных, – насмешливо вставил Джакомо.

– Неправда!

– А вот и правда! Я сам слышал, как мама рассказывала. Там про индюков.

Дядя Титта расхохотался так сильно, что закашлялся, и Коре пришлось постучать его по спине, чтобы он не задохнулся.

– На самом деле книга называется «Последний из могикан». Только могикане – это индейцы, а не индюки, – выдавил дядя, когда снова смог говорить.

– Точно! – подтвердила Кора. – И мама сказала, что у этой Коры из книги была сестра по имени Алиса...

– Нет уж, у нас родится мальчик! Это мальчик, мой младший брат, и он только мой. А тебе я не позволю даже на него посмотреть, – начал напевать Джакомо.

Кора в ответ стукнула его по голове Муммией.

– Дети, пожалуйста, не ругайтесь, а то ваша бабушка меня накажет, – попросил дядя Титта.

6

Вернувшись, наконец, домой около семи вечера, они обнаружили, что аист сделал свою работу очень аккуратно и придраться было совершенно не к чему.

Пока они бегали по пляжу, собирали камни и ели купленные дядей Титтой пончики, у них дома появился не один братик, а целых два близнеца.

Оба были мальчиками, но Джакомо, конечно, не мог бы претендовать на обоих – этого мама с папой никогда бы не позволили. В лучшем случае ему предлагалось первому выбрать имя.

– Этот мой, – заявил он, склоняясь над колыбелью, чтобы указать на более пухлого младенца с будто приплюснутым носом и пучком черных волос на макушке. Другой оказался почти лысым, зато нос у него был прямым, а глаза – тёмными и блестящими. Кора подумала, что если бы могла выбирать первой, то выбрала бы его. Она сказала об этом Муммии, и та с ней согласилась.

– Моего зовут Прунгибард, – напомнил Джакомо.

– А моего – Алисио, – добавила Кора.

– Вот и нет, – твёрдо сказала мама. – Тёмненького назовем Джованбаттиста, как дядю Титту, а светленького – Анджело, как моего брата.

Она лежала в постели, потому что повредила ногу: споткнулась, когда бежала открыть аисту окно, и растянула связки.

– Ничего серьёзного. Через пару дней будет на ногах, – заверила няня.

– Папа, а ты видел аиста? Ты его хорошо рассмотрел? Какой он? Почему ты его не сфотографировал? – приставал Джакомо.

Папа хлопнул себя по лбу:

– Вот ведь я дурак, даже и не подумал об этом! – воскликнул он.

Кора потрогала ручку «своего» близнеца, который тут же схватил её за палец.

– Я рад, что Джакомо выбрал другого, – сказал малыш Тайным Голосом. – Я тебя очень люблю.

– Я тебя тоже очень люблю, – ответила Кора. – Сейчас схожу за четырьмя другими Муммиями и познакомлю тебя с ними.

– Погоди, я вот ещё что хотел сказать: Алисио – действительно очень красивое имя. Если хочешь, можешь называть меня Алисио, когда мы будем одни.

– Ну нет! Анджело – тоже очень красивое имя, а ты и выглядишь, как маленький ангел! – возразила Кора.

Конечно, она пользовалась Тайным Голосом, Которого Взрослые Не Могут Услышать, и её не слышал даже Джакомо, который, будучи учеником второго класса, ещё год назад утратил способность говорить с вещами.

7

Разумеется, младенец – это не вещь: это человек, хотя и очень-очень маленький. Но уже с самых первых часов своей жизни он умеет говорить Тайным Голосом, сохраняя эту способность долгие годы, даже после того, как выучит язык взрослых. Кора, например, с двух с половиной лет пользовалась как одним, так и другим языком: тем, что слышат и понимают все, и Тайным. Сейчас она была единственной в доме, кто знал их оба, и единственной, кто мог бы выступить в качестве переводчика между взрослыми и близнецами.

Стараясь быть беспристрастной, она погладила по щеке маленького Джованбаттисту. Тот заплакал.

– Что не так? – спросила она.

– Cкладка на пелёнке! Она у меня прямо под спиной! Ужасно неудобно! – вопил малыш.

Кора схватила пелёнку за угол и потянула, пытаясь осторожно разгладить складку.

– Что ты делаешь? – всполошилась няня. – Ну-ка убери руки сейчас же! И не вздумай больше трогать близнецов без моего разрешения!

– А главное, не вздумай трогать МОЕГО близнеца без МОЕГО разрешения, – поддакнул Джакомо.

– Видишь? Как ни жаль, я ничего не могу с этим поделать, – виновато сказала Кора малышу с приплюснутым носом, который в ответ заорал в два раза громче.

Мама протянула руку и покачала люльку.

– Ого-о-о! Ого-о-о! Как мне это нравится! Ещё! Ещё! – сладко замурлыкал Анджело. От удовольствия он даже растопырил свои невероятно тонкие пальчики, увенчанные крошечных ноготками, похожими на полупрозрачные ракушки, которые можно найти на Тамарисковом пляже.

– Ай, бедная моя спина! Как больно! При каждом движении складка всё сильнее впивается мне между лопаток, – сердито пожаловался Джованбаттиста.

– Ладно, я не буду трогать близнецов. Но тогда кому-то придётся взять его на руки, – сказала Кора няне (разумеется, обычным голосом).

– Да что ты понимаешь в новорождённых? – воскликнула няня. – Если мы станем их баловать, как потом справиться с их капризами?

Тогда Кора попробовала зайти с другого конца.

– Пелёночка, – сказал она, – чудесная моя Пелёночка! На тебе такая красивая вышивка! Почему бы тебе не подвинуться немного и не расправить свои складки? Разве ты не видишь, что они причиняют боль моему младшему братику?

– А он причиняет боль мне! Бьёт меня ногами и уже всю описал! Я хочу поскорее вернуться в свой шкаф. И кроме того, ты прекрасно знаешь, что самой мне себя не разгладить.

Это было правдой: вещи слышали Тайный Голос, понимали, о чём он говорит, и отвечали. Но двигаться самостоятельно они не могли, даже если бы хотели, потому что так и оставались вещами.

8

Папа тем временем метался вокруг колыбели, без устали фотографируя новорождённых. И тут Коре пришла в голову мысль.

– Зачем снимать плачущих младенцев? – сказала она, приняв самый мудрый и ответственный вид. – Давай я возьму на руки второго, спокойного, и можно будет сделать совместный снимок. Смотри, я даже сяду в кресло. Обещаю, что буду самой осторожной в мире девочкой и ни за что его не уроню.

– Что ты делаешь! Это меня нужно переложить, а не его! – возмутился Джованбаттиста.

– Погоди, – ответила Кора Тайным Голосом. – Увидишь, какая я хитрая.

Няне не хотелось тревожить малыша Анджело, чтобы он не раскричался, но папа настаивал: очень уж ему понравилась предложенная Корой идея снимка.

– Только держи его, пожалуйста, покрепче! – волновалась мама, приподнявшись в кровати. Папа щёлкнул затвором, потом присел и сделал ещё один кадр, поближе. Кора прижалась щекой к лысой головке Анжело и улыбнулась, показывая, как выглядит Самая Нежная и Заботливая Старшая Сестра.

– Так нечестно! Я тоже хочу сфотографироваться с братиком! – завопил Джакомо, мучимый ревностью. – Сейчас же дайте мне его на руки!

– Твой всё время плачет и не хочет фотографироваться, правда, няня? – возразила Кора самым лицемерным тоном.

– Если не дадите, я сам его возьму, – пригрозил Джакомо и сунул руку под спину младенца.

– Ради всего святого, оставь его в покое и сядь в кресло, – воскликнула мама. – Няня сама возьмёт его и передаст тебе.

Няня, вздохнув, повиновалась. Кора подвинулась, чтобы освободить братьям место.

– Эй! Не дави так сильно на подлокотник! – пробурчал Стул. – Мне больно!

– Прости, – смутилась Кора.

Только теперь, когда колыбель опустела, няня нашла время взглянуть на пелёнки.

– Батюшки, да они же насквозь мокрые! – воскликнула она. – Нужно немедленно поменять.

– Видал? – довольно спросила Кора у Джованбаттисты.

– Ага. Ну и хитра же ты, сестрёнка, – в голосе новорождённого слышалось уважение.

– Постарайся не забыть: она моя, а не твоя, – заметил Анджело. – А твой – Джакомо. Он, похоже, редкостный олух и ничего не понимает. Не повезло, – добавил он и захихикал особым, булькающим смехом.

– Бедняга Джакомо! Но, знаете, в принципе, он не так уж плох, просто уже утратил свой Тайный Голос, – объяснила Кора, которая, в глубине души, была девочкой доброй и справедливой.

9

Той ночью старшие брат и сестра снова видели один сон на двоих, и этот новый сон начался там, где закончился предыдущий.

Они гребли изо всех сил, стараясь уйти как можно дальше от берега. Вскоре пляж уже едва виднелся вдали, а потом и вовсе исчез. Но они не беспокоились. Кора работала вёслами так же энергично, как Джакомо, и лодка быстро продвигалась в сторону горизонта. Но тут появился остров.

Причалив, они сошли на землю. В нескольких метрах от берега начинался лес – не мрачный, как в страшных сказках, а светлый и весёлый, как у Семи Гномов: сплошь грибы с ярко-красными шляпками, сосновые шишки, мох, птицы на ветвях деревьев, кусты ежевики, цикламены, клубника, бабочки и белки.

В самой чаще леса стоял домик с красной черепичной крышей и геранью на окнах. Это была школа. Кора очень обрадовалась, потому что знала: на сей раз она может не только проводить Джакомо до дверей, ведь в этой школе не обязательно ждать, пока тебе исполнится шесть лет, чтобы получить право учиться.

(Забавно: во сне ты можешь что-то знать, хотя никто тебе об этом не рассказывал. Просто знаешь – и всё.)

Брат и сестра вошли в класс, благо он оказался единственным, и ученики, от мала до велика, сидели вместе: Гиганти, начиная с Бруно, который был ещё младше Коры, и заканчивая Франкой и Флоренцей, самыми старшими, Луизелла, школьные приятели Джакомо. Кора расхохоталась, когда увидела, что за партой сидел и дядя Титта: перед ним лежали цветные карандаши и тетрадь в клетку, в которой он увлечённо рисовал вишни. Приглядевшись, новоприбывшие заметили за некоторыми партами животных: там были жирный белый гусь и черепаха, которая выглядела совершенно как Така-Така Летиции и ухитрялась сидеть, упираясь задними лапами в край нижней полки; была белая собака с коричневыми пятнами, живая, но очень похожая на плюшевую, хотя весело виляла хвостом. А в глубине класса сидел Лев, целый и невредимый, как много ночей назад, когда Кора и Джакомо ещё не раскололи его камнями на пляже. Он вёл себя очень прилично, записывал себе что-то в тетради, и никто его не боялся.

Кора была безумно рада наконец-то сесть за парту.

– Иди сюда, я придержала тебе местечко, – помахала ей рукой Летиция, сидевшая в первом ряду. На ней было всё то же платье с оборками, сделанное из покрывала.

Джакомо вышел к доске.

– Я должен сделать важное объявление, – сказал он. – Сегодня у нас родились два маленьких братика, один для меня и один для моей сестры Коры.

– Мы уже знаем, – ответила учительница. И дети увидели, что близнецы тоже в классе: вот же они, в черных халатиках с белыми бантами, сидят за партами, хотя новорождённые так сидеть не могут – если, конечно, дело происходит не во сне. – А теперь внимание! Я расскажу вам об аисте. Но сперва скажите, знает ли кто из вас, как аист выглядит?

– Нет! Мы никогда его не видели! – хором загалдели ученики.

И только дядя Титта сказал:

– Я знаю.

– Тогда иди к доске и нарисуй, – велела учительница.

Дядя Титта вышел вперёд и мигом изобразил прекрасного аиста. Но тот, не желая оставаться на доске, спустился и направился к близнецам. Он очень злился.

– Поскольку старшие брат и сестра меня увидели, а это против правил, я забираю новорождённых!

Он схватил младенцев, одним движением сунул их в сумку и вылетел в окно.

– Подожди! – отчаянно закричала Кора.

Аист поднимался всё выше и выше в небо. Школьники выбежали во двор и провожали его взглядами.

– Немедленно вернись! – вопил Джакомо, но аист не обращал на него внимания. Кора заплакала. Тем временем в небе Анджело высунул из сумки свою лысую головку, темными глазами оглядел землю, перегнулся через край – и выпал.

– Берегись! – взвизгнула перепуганная учительница. Но было уже слишком поздно: малыш падал.

Впрочем, на полпути вниз он замедлил падение, и все увидели, что за спиной у него появилась пара чудесных маленьких крыльев, разноцветных и тонких, как у бабочки. Анджело взмахнул ими, потом ещё раз, – и потихоньку полетел. Кора протянула руки, и он, спустившись, как пчела на цветок, прижался к её груди. А Лев, подняв правую лапу, издал громкий рёв.

10

Кора проснулась оттого, что сердце её билось часто-часто, и увидела, что Джакомо тоже не спит.

– Так нечестно, – обиженно сказал он. – Почему твой близнец летает, а мой – нет?

– Потому что моего назвали в честь Ангела, – ответила она. Объяснение выглядело столь логичным, что Джакомо нечем было крыть и, чтобы не усугублять своей обиды, он сменил тему:

– И школ таких чокнутых не бывает. Поверь, на самом деле всё не так. Вот пойдёшь в первый класс и увидишь: нет там ни гусей, ни собак, ни черепах.

– А Лев-то, скажи? Как думаешь, чего это он за нами таскается?

– Чтобы заставить что-то сделать. Ты разве не помнишь, что в том, другом сне мы разбили его на мелкие кусочки?

– Но на этот раз он показался мне добрым. Считаешь, он снова начнёт за нами гоняться?

– Близнецов в любом случае лучше оставить дома. Я, по крайней мере, своего в этот сон больше не возьму.

Кора помолчала немного, размышляя, а потом спросила:

– Джакомо, скажи... А ты не думаешь, что близнецы действительно были с нами во сне? Я имею в виду, не видели ли они вместе с нами того же сна о школе, Льве и всем прочем?

– Ну, ты и скажешь! Считаешь, мы вчетвером видели один и тот же сон? Брось, это невозможно! Если ты хотя бы заикнёшься об этом взрослым, они тебя на смех поднимут. И потом, даже если близнецы уже проснулись, мы так и так ничего не узнаем: они ведь не смогут нам рассказать.

(Вот так всегда: вырастая, не только теряешь способность пользоваться Тайным Голосом, но и начисто забываешь о самом его существовании.)

Но Кора всё-таки дождалась, пока оба младенца проснутся, и, перегнувшись через край колыбели, спросила:

– Что вам снилось сегодня?

– Молоко, – ответил Анджело. – Молочное небо и молочное море. Я в нём плавал и пил, пил... Вкуснотища!

– А я обкакался и описался, – пробурчал Джованбаттиста. – Весь перепачкался, плакал, но няня не слышала и не шла поменять мне пелёнки. Теперь будет раздражение на попе.

Пыльца бабочек

1

Новорождённые дети ещё слишком слабы, чтобы выходить с ними на улицу. Должно пройти по меньшей мере девять дней, чтобы они достаточно окрепли для похода в церковь на Крещение, причём в самой церкви их нужно носить на руках (Кора никак не могла понять, почему нельзя использовать коляску, но запрет есть запрет).

С верхней полки шкафа достали одеяльце с кружевной подушечкой, почему-то называвшееся «портанфан», – что-то вроде конверта, внутрь которого вкладывали младенца, одетого в белую кружевную рубашку, куда длиннее, чем необходимо, чтобы прикрывать ножки малыша: подол хорошей крестильной рубашки должен доходить аж до колен крестных, держащих новорождённого на руках.

Одна такая рубашка, завёрнутая в папиросную бумагу, а затем уложенная в плоскую картонную коробку, у них была: в ней много лет назад крестили папу, потом Джакомо, Кору, теперь дошла очередь и до Джованбаттисты. А вот рубашку и портанфан для Анджело пришлось позаимствовать у крёстного: в последний раз ими пользовалась Летиция.

– Эк тебя нарядили! Ну, и смешон же ты, братец, в этом девчачьем чепчике, – насмешливо заметил Джованбаттиста, поглядывая на близнеца со своей стороны пеленального столика.

– А сам-то, думаешь, не смешно выглядишь? Надеюсь, этот маскарад скоро кончится, а то кружева на слюнявчике мне шею царапают, – отвечал Анджело.

Когда малыши были одеты, нянька закутала их в белые шерстяные шали, прикрыв лицо.

– Ничего не вижу! Первый раз выхожу на улицу, а смотреть по сторонам не могу! Так не честно! – возмущался Анджело.

– Я задыхаюсь! – вопил Джованбаттиста.

– Няня, ты уверена, что они смогут дышать? – забеспокоилась Кора.

– Конечно, смогут. Видишь, шали ажурные, воздух легко проходит через отверстия.

В конце апреля уже тепло, но взрослые опасались, что близнецы простудятся, поэтому няня взяла с собой в церковь большой кофейник из чистого серебра на серебряном же подносе, наполненный кипятком и завёрнутый в одеяльце, чтобы не остыл по дороге: теперь священник не станет поливать нежные детские головки холодной воды из купели.

И вот близнецы на руках своих крёстных матерей впервые вышли на улицу. Все жильцы дома столпились у дверей, чтобы взглянуть на малышей – ведь до сих пор никто, кроме самых близких родственников, их ещё не видел. Напрасно Кора умоляла мать позволить ей пригласить в гости хотя бы Донателлу, просто сгоравшую от любопытства.

– Нет. Посторонние – источник микробов, – отвечала та.

– Но, мама, Донателла всегда моет руки! И она не станет их трогать, только посмотрит.

– Я сказала – нет.

Из-за тех же микробов близнецов запрещалось целовать в лицо – в лучшем случае можно было прикоснуться губами к волосам, стараясь не брызгать слюной.

2

После крещения младенцам предстояло не меньше десяти дней оставаться дома. За это время нужно было ещё купить коляску на двоих – та, в которой рос Джакомо, а вслед за ним и Кора, им, естественно, не подходила.

Между тем наступил май. Бабушка Ида стала вечерами молиться в храме Мадонны Млекопитательницы, а дядя Титта как-то утром принёс Коре и Джакомо два кулёчка с первыми вишнями.

Кора ни на секунду не хотела отрываться от колыбели близнецов, но в такую хорошую погоду грех сидеть весь день дома, особенно после обеда, когда солнце ещё высоко, а с улицы доносятся голоса младших Гиганти. Слышно даже, как мяч стучит о стену, повторяя ритм несложной песенки-игры.

Мама спросила:

– Почему бы тебе тоже не погулять? Если ты на пару часов оставишь братьев со мной и с няней, их никто не украдёт.

Кора спустилась вниз. Мяч был у Паолетты, которая, бросая его о стену, напевала:

Стукну один – выйдет арлекин;

Стукну два – выйдет вдова;

Стукну три – выйдут звонари;

Стукну четыре – выйдут понятые;

Стукну пять...

Кто должен выйти на пятый раз (откуда выйти? и где он был раньше?), у сестёр уверенности не было, и они сразу же перессорились: одна говорила, что «мать», другая – что «зять», а третья и вовсе считала, что надо «начинать опять». Непростое это дело – рифма.

Потом Донателла договорилась до того, что и «понятые» перестали ее устраивать. Всех тех, кто, как и Кора, в школу еще не ходил, права голоса в этом вопросе она лишила.

3

– Смотрите! – вдруг прошептала Паолетта, почти не дыша.

На выросшую у края тротуара жёлтую маргаритку, простенький цветочек с короткой ножкой и неприятным запахом, которые садовник бабушки Иды называл сорняками и в два счета выпалывал тяпкой, уселась бабочка. Должно быть, нектар у маргариток, несмотря на всю их невзрачность, очень сладкий, потому что бабочка блаженно присосалась к цветку и не замечала тихо подкрадывавшуюся Паолетту.

Та же, в свою очередь, время от времени поглядывала на солнце: ведь если её тень ненароком спугнёт красавицу, та попросту улетит.

Стараясь не издать ни звука, Паолетта вытянула руку и резко сжала большой и указательный пальцы – словно клещами ухватила.

– Есть! – воскликнула она.

Кора и другие девочки бросились посмотреть. У бабочки были жёлто-коричневые крылья с золотыми прожилками. И ей было страшно. Не в силах двинуться, она лишь дёргала тонкими ножками, а две антенны на голове трепетали, стараясь уловить колебания воздуха.

– Бедняжка, она же вся дрожит, – заметила Чечилия.

– Отпусти немедленно! – сердито велела Донателла.

– Я сама её поймала и могу теперь делать с ней всё, что захочу, – заупрямилась Паолетта.

– Например?

– Например заберу домой и положу под стекло!

– Ну, ты даёшь! Она же задохнётся! – возмутилась Чечилия.

– И что с того? Дядя Диомед вообще накалывает их на булавки и складывает в коробку со стеклянной крышкой, – не сдавалась Паолетта.

– Тогда он убийца, – уверенно заявила Кора. Жаль, конечно: дядя Диомед ей очень нравился. Но зачем же убивать бабочек? Об этом даже в стихах про Крошку Терезу говорилось (собственно, их-то сейчас и цитировала пленница своим Тайным Голосом):

О, зачем меня вы поймали,

Зачем крылышки мне поломали?

Отпустите скорей, ведь я тоже,

Как и вы, живая тварь Божья![1]

Зачем Бабочка обзывала себя «тварью», Кора не знала. Звучало странновато. Впрочем, она сама раньше в церкви слышала «помоемся» вместо «помолимся» и очень жалела монахинь, вынужденных ходить грязными. А вот то, что Бабочка говорила вместо «крылья» более поэтическое «крылышки», странным не казалось: бабочки по природе своей существа возвышенные, а потому не одобряют неправильных стихотворных размеров.

Паолетте ещё не было шести, а значит, она совершенно точно могла слышать Тайный Голос, однако жалости к этим мольбам не проявляла.

А вот Чечилия, которой уже почти исполнилось восемь, была девочкой сострадательной и страшно злилась на двоюродную сестру.

– Смотри, Паолетта, если ты сейчас же её не отпустишь, я скажу бабушке, что это ты разбила фарфорового Пьеро, – пригрозила она.

– Ах, ты шпионка!

– Лучше быть шпионкой, чем убийцей бабочек.

– Кто шпионит, того не любят ни Иисус, ни Мария! Так что ты отправишься прямиком в ад!

– Глупости! Если кто и отправится в ад, то вовсе не я. Вот скажу твоему отцу, что это ты уронила его Ногу, так что теперь на ней вмятина!

– Только попробуй!

Сестры бросали друг на друга убийственные взгляды, но Паолетта лишь сильнее сжимала пальцы на крыльях бабочки, а та все умоляла:

– Ай! Прекрати! Так ты меня пополам переломишь!

– Отпусти её! Не видишь, ей больно! – закричала Кора.

– Не лезь! – грубо ответила Паолетта.

– Кора права, отпусти её! – вмешалась Донателла.

– Нет.

– Как это нет? Может, хватит уже? Ты младше, а значит, должна меня слушаться. Отпусти её! – Донателла поймала сестру за запястье и выкрутила ей руку. Хватка Паолетты ослабла, и бабочка улетела, но на пальцах остались следы жёлтой, коричневой и золотой пыльцы.

– Подождите, не стряхивай! – попросила разом присмиревшая Чечилия. – Можешь коснуться моей спины? – и она начала задирать свитер вместе с рубашкой.

– Что ты делаешь? – полюбопытствовала Паолетта.

– Нужно натереть пыльцой бабочки вот эти две торчащих косточки, здесь и здесь. Только три посильнее, тогда у меня вырастут крылья.

– Эти косточки называются лопатки, и для полёта они не предназначены, – заявила Донателла, которая, в отличие от своих двоюродных сестёр, уже ходила в третий класс и начала изучать человеческое тело. – Так что не говори глупостей.

Но Паолетта, сгорая от любопытства, переспросила:

– А что, на самом деле вырастут крылья?

– Так мне сказала дочь молочника, – уверенно ответила Чечилия. Дочь молочника была уже пятиклассницей, а, следовательно, ещё более авторитетной, чем Донателла.

– И у неё выросли?

– Пока ещё нет.

– Вот видишь? Всё это сказки, – фыркнула Донателла.

– Должен пройти месяц, – настаивала Чечилия, – и наносить пыльцу нужно по меньшей мере три раза.

– Да ну! Ты такая доверчивая! И потом, мы, люди, – существа тяжёлые, наши кости не полые, как у птиц, так что даже если у нас вырастут крылья, летать мы не сможем – они нас не удержат.

Паолетта подпрыгнула сантиметров на десять от земли. Потом ещё раз, повыше.

– А я говорю, удержат.

– Дождись и проверь, – прыснула Донателла.

– Как думаешь, а маленький ребёнок, весом в три кило, вряд ли больше, – он сможет летать, если отрастут крылья? – спросила Кора.

– Думаю, всё равно нет, – покачала головой Донателла.

– А мне кажется, сможет, – убеждённо заявила Чечилия. А так как именно она первой узнала о чудесном рецепте, Кора решила, что ей можно верить.

4

Задача оказалась непростой. Для начала, втирать пыльцу бабочки в лопатки Анджело пришлось бы так, чтобы взрослые об этом не узнали. Кора понимала, что они ни за что не дадут разрешения на такой эксперимент, прикрываясь своими обычными отговорками:

– А если крылья, когда прорежутся, станут раздражать его нежную кожу? А если он поднимется высоко в небо и простудится? А если он упадёт и получит травму? А если он попросту улетит, как это сделал щегол?

Так что – нет, нет и нет. Она сохранит всё в тайне. Даже Джакомо не должен знать: он ведь наверняка захочет попробовать проделать то же самое со своим близнецом, а Кора была уверена, что Джованбаттиста летать не сможет.

Первая трудность вытекала из того факта, что бабочку можно поймать только на улице. Но как вернуться домой, не стряхнув с пальцев пыльцу? Можно, конечно, притвориться, что упала, и перевязать руку платком. Но что, если няня захочет осмотреть и продезинфицировать рану?

Ладно, допустим, первое препятствие преодолено. Теперь нужно раздеть Анджело и втереть ему в спину волшебную пыльцу. Для этого придётся придумать, как остаться с ним наедине, да не на пару мгновений, а хотя бы минут на пять. Причём проделать всё это целых три раза: поймать бабочку, донести пыльцу до дома и остаться с братом наедине.

Наконец, не надо забывать, что тройная возможность должна представиться как можно быстрее, пока малыш не вырос и не стал слишком тяжёл для полётов.

Впрочем, удача явно была на стороне Коры.

Когда стало смеркаться, она вернулась домой и обнаружила, что папа и няня перенесли кровать Джакомо в рабочую комнату, где обычно стояли утюг и швейная машинка.

– Пока близнецы спят в одной колыбельке, они мешают друг другу, – объяснила мама. – Один заплачет – второй тоже просыпается, особенно по ночам, и так по кругу, пока мы с ума не сойдём. И потом, через пару месяцев они уже станут слишком крупными, им будет тесно, так что мы решили сразу приучать их спать каждого в своей кроватке. Тётя Джулия отдала нам люльку Летиции. Но сразу две колыбельки в детской не поместятся, поэтому Анджело будет спать с тобой, а Джованбаттисте и Джакомо мы сделаем вторую спальню в комнате для шитья.

Довольная Кора побежала к близнецам:

– Как вам новости?

– Я очень рад, – ответил Анджело. – Надоело постоянно терпеть пинки этого хулигана.

– Ой, кто бы говорил! – не согласился Джованбаттиста. – Сколько раз ты меня сегодня будил? Надеюсь, с Джакомо я смогу хотя бы ночью спать спокойно.

Даже Джакомо был рад: наконец-то он будет жить в чисто мужском обществе, безо всяких там кукол (а главное – без Муммии, которую он недолюбливал).

Правда, Кору слегка расстраивало, что она впервые в жизни будет спать далеко от старшего брата – по-настоящему далеко, потому что комната для шитья располагалась в конце коридора, за столовой. К тому же она была уверена, что им не удастся больше видеть снов на двоих, а это расстраивало куда больше.

– Брось, не бери в голову! – утешала её Муммия. – Теперь ты здесь хозяйка, ведь Анджело младше и должен тебя слушаться.

– А я рад, что на место двуспальной кровати поставили колыбельку, – одобрительно ворчал зелёный шкаф. – Будет тебе больше места для игр.

– Только смотри, чтобы твой братец меня не опи́сал, – добавил ковёр.

5

Оставшись с братом с глазу на глаз, Кора сразу же сообщила ему о своём плане:

– Конечно, если ты не согласен, я не стану ничего предпринимать.

– Да нет, почему, давай попробуем, – ответил Анджело.

– Но только имей терпение. Я не уверена, что завтра же смогу поймать бабочку.

– Ничего, я подожду.

Но удача по-прежнему была на стороне Коры и на той же неделе подарила ей:

– трёх гревшихся на солнце бабочек, которые позволили собрать со своих крыльев пыльцу, а затем как ни в чём не бывало улетели прочь;

– три няниных отлучки, позволившие добраться до колыбельки Анджело с пыльцой на пальцах;

– три спокойных минутки, пока в комнате никого не было, и она могла, перевернув малыша на живот, задрать ему кофточку с распашонкой и втереть пыльцу бабочки в кожу на лопатках.

После третьего применения Анджело почувствовал сильный зуд, похожий на тот, что часто посещает десны младенцев незадолго до того, как у них начинают резаться зубки. А проснувшаяся ночью от плача няня уверяла, что он не описался.

– Не могу понять, что с этим ребёнком, – ворчала она, но даже во время купания ничего не заметила.

Потому что на спине у Кориного братца резались Тайные Крылья, Которые Взрослые Не Могут Ни Увидеть, Ни Почувствовать.

Возможно, вам интересно, что думал об этом эксперименте Джованбаттиста, но заговорщики так ему ничего и не сказали: им хотелось его удивить.

И вот как-то ночью Анджело тихонько позвал сестру:

– Кажется, у нас получилось.

Он сам сел в колыбельке – и это в месяц! (А ведь Джованбаттиста ещё едва мог приподнять голову, чтобы выглянуть сквозь решётку.)

Кора обняла брата и просунула руку под распашонку. Сердце её колотилось. Крылья, пока ещё сложенные, на ощупь показались мокрыми, немного липкими и все в складочках.

– Попробуй раскрыть их! – предложила она, распахнув его кофточку, которая, к счастью, застёгивалась на спине.

Анджело стиснул челюсти, напрягся, лицо побагровело, будто он тужился, и вдруг... бац! крылья распахнулись и затрепетали. Они оказались огромными, но очень лёгкими, почти прозрачными. И никаких перьев – словно за спиной у него возникли два куска бледно-голубого шелка.

– Какая красота! – восхищённо воскликнула Муммия.

– Я тоза хатю! – заныл бывший малыш Риккардо.

Но Кора подумала о другом. Её беспокоила внезапно свалившаяся ответственность. Эксперимент теперь казался ей слишком уж рискованным.

Зажав в кулачке палец сестры, Анджело поднялся на ноги.

– Ну, что, попробуем? – спросил он нерешительно.

– Давай. Для начала поднимись вертикально вверх, но совсем чуть-чуть, не вылетая из колыбели.

– Тогда, если ты вдруг упадёшь, я тебя подхвачу, – добавил Матрас.

Крылья тихонько хлопнули, потом забили сильнее, и Анджело поднялся в воздух.

– Я лечу! – ликующе крикнул он. Было два часа ночи, но никто, кроме Коры (и Джованбаттисты, который видел уже десятый сон), не мог бы услышать Тайный Голос и потому не проснулся.

– Лети скорей сюда, ко мне, садись сверху, – позвал Зелёный Шкаф.

Анджело повернул, но несколько переоценил свои навыки воздушного акробата и чуть не врезался в люстру.

– Ого! – выдохнул он.

Кора бежала следом, подняв руки над головой – она была готова поймать брата, если тот упадёт. Но малыш взлетел вверх, сделал кувырок, расхохотался и приземлился прямо на шкаф, уцепившись за резной карниз.

– Браво! – обрадовался Шкаф.

Анджело тяжело дышал.

– Теперь спускайся и отдохни, – велела Кора. – А завтра мы с тобой начнём заниматься по полной программе.

– Завтра... – мечтательно пробормотал младенец, складывая крылья и забираясь под одеяло, – завтра... Поглядим, как вытянется лицо Джованбаттисты, когда я ему расскажу!

6

Близнецы увиделись за завтраком. Обжора Джованбаттиста яростно сосал молоко, прижимаясь носом к материнской груди, из-за чего едва мог дышать. Анджело ел спокойно, время от времени останавливаясь и с улыбкой поглядывая на Кору.

– Мне ему сказать или ты скажешь?

– Подожди, пусть закончит, иначе подавится молоком.

– О чём это вы? Знаете, я ведь всё слышу! Что у вас за секретики? – обиженно заворчал Джованбаттиста, перестав сосать.

– Кора, отойди! Не видишь, малыши отвлекаются! Что тебе здесь, мёдом намазано? – рассердилась мать.

Разговор продолжился у пеленального столика. Тут Коре наконец разрешили подержать малыша, пока няня присыпает другого тальком.

– Короче, что там у вас такое? – снова спросил Джованбаттиста.

– Я научился летать! Я ночью научился летать! – запел Анджело.

– Не говори ерунды! Ты ж не птица.

– А Кора мне вырастила крылья!

– Не верю!

– Вот погоди, сам всё увидишь.

Прошлым вечером как раз доставили коляску для близнецов, и мама, сверившись с висевшим за окном термометром, велела няне в первый раз вывести их на прогулку.

– Можно мне тоже пойти? – взмолилась Кора.

– Только если не будешь мешать няне.

– Что Вы, синьора, Кора у нас послушная девочка. Она мне даже поможет.

7

Так они и гуляли: няня, Кора и близнецы. Прохожие без устали восхищались малышами, и Кора всё крепче держалась за ручку коляски, опасаясь, что кто-нибудь захочет их украсть.

Няня надела синее платье в розовую крапинку с золотой брошкой на лацкане и коралловые серьги. Она знала, что выглядит очень привлекательной и, проходя мимо витрин, останавливалась, чтобы лишний раз на себя полюбоваться.

Дойдя до парка, они выбрали лавочку у пруда с золотыми рыбками.

Ветви деревьев были усыпаны белыми и розовыми цветами – весна вступала в свои права. Белый мундир сегодня надел даже подошедший поздороваться с няней полицейский: они дружили, потому что родились в одной деревне, а в Лоссай переехали работать, только когда выросли.

– Кора, посиди здесь. И глаз не спускай с братьев, – сказала няня. – Я пока прогуляюсь с синьором полицейским, ему нужно отдать мне письмо от моей матери.

«Почему бы ему не отдать письмо здесь?» – обычно спрашивала в таких случаях Кора. Но сегодня она, сгорая от нетерпения, сама хотела поскорее остаться наедине с близнецами.

Как только няня и её друг-полицейский скрылись за летней эстрадой, Джованбаттиста завопил:

– Не верю, не верю, я вам не верю!

Но Кора уже расстёгивала кофточку на спине Анджело. Для этого пришлось распеленать и ноги, упрятанные в большой фланелевый конверт.

Потом она огляделась по сторонам: никого.

– Скорее! Покажи ему!

Раздался шелест крыльев. Анджело взлетел и уселся на спинку скамейки.

– Ничего себе! – восхищённо воскликнул Каменный Мальчик, стоявший на камне посередине пруда. В руках он держал рыбу, изо рта которой бил фонтан. – Обалдеть!

Джованбаттиста просто онемел. Анджело гордо захлопал крыльями:

– Видал?

И, не спрашивая разрешения у Коры, перелетел на ветку лимонного дерева.

– Вернись сейчас же! Если упадёшь и поранишься, больше тебя с собой не возьму!

Но малыш только рассмеялся, уже прикидывая расстояние до верхушки самой высокой пальмы.

– Спускайся немедленно, – рассердилась Кора.

– Не глупи, – вмешалось Лимонное Дерево. – Ты ещё слишком мал, чтобы так высоко взлетать. Можешь немного передохнуть здесь, если хочешь, но только слушайся сестру.

– Смотри, упадёшь в воду – я не смогу нырнуть, чтобы тебя спасти, меня к этому камню цементом прикрепили, – добавил Каменный Мальчик с середины пруда. А каменная рыба у него в руках только фыркнула, выдав особенно высокий фонтан.

– Тревога, тревога! Няня и синьор полицейский возвращаются! – крикнула Пальма, которая с высоты своего роста могла видеть весь парк. Ветер раздувал её ветви и раскачивал гроздья фиников, трещавших, словно кастаньеты.

Анджело, перепугавшись, нырнул в коляску и поскорее забрался под вышитое пикейное одеяльце.

– Не делай так больше, – шепнула Кора. Она вся взмокла, сердце колотилось в груди.

– Почему это ты вырастила крылья только ему, а мне – нет? – возмутился Джованбаттиста, пнув брата ногой.

– Потому что он мой, а ты – нет. Пришлось бы спрашивать разрешения у Джакомо, а ему такое не интересно.

– Но спросить-то можно!

– Всё, что говорят мои подруги, он считает девчачьими глупостями. И потом, боюсь, что с таким именем у тебя нет шансов, – сказала Кора. – Чтобы летать, нужно быть птицей. Или Ангелом.

Джованбаттиста разревелся и стал бушевать, отвешивая Анджело под одеялом один пинок за другим. Тот тоже заплакал. Подбежала няня, полицейский следовал за ней.

– Что случилось? Так, значит, ты приглядываешь за младшими братьями, Кора? Почему ты их не укачала? Вот так, молодцы, – она энергично затрясла коляску, потом поправила одеяло. – Кора! Что это? Зачем ты сунула Анджело в руку эти листья? Они же грязные, а он всё тянет в рот, ещё поцарапается...

– Это не я! – не задумываясь, возразила Кора.

– Думай, что говоришь, – напомнил ей Каменный Мальчик. – Хочешь, чтобы вас раскрыли?

– Наверное, это ветер, – поправилась девочка.

Но няня не слушала. Они с полицейским склонились над коляской.

– Ути-пути, красавчик! – замурлыкала она, почёсывая Джованбаттисту под подбородком. – Ути-пути и ты, маленький ангелочек! Ты мне улыбнёшься? Правда, чудесные близнецы?

– Вообще друг на друга не похожи, – заметил полицейский.

– Это потому что я умею летать, а он – нет, – гордо заявил Анджело.

Но двое взрослых, конечно, не могли понять, что он сказал.

8

Наступило лето. Близнецы подросли. Джованбаттиста уже весил шесть кило, так что никакие крылья не подняли бы его в воздух. Да что там подняли – и от земли бы не оторвали.

Кора, постоянно слыша стоны и жалобы, сочувствовала брату и однажды даже согласилась втереть немного пыльцы ему в кожу, но из этой затеи ничего не вышло. Когда Джакомо обнаружил её в Комнате мальчиков – так теперь называлась комната для шитья – засунувшей руки в колыбель, он взорвался:

– Не смей трогать моего близнеца, когда меня рядом нет!

Ничего себе претензии! Каждый день, пока он был в школе, гулял или гонял в футбол с братьями Гиганти, Кора, помогая маме и няне, заботилась малышах. Анджело пока весил всего четыре кило, зато уже мог, держась за руку, не только сесть, но и подняться на ноги.

– Только старайся, пожалуйста, держать ровнее голову!

Анджело немного злился на сестру: после случившегося в парке Кора разрешала ему летать только под её строгим контролем. Прежде чем расстегнуть кофточку на спине, она завязывала ему вокруг талии длинную ленту, другой конец которой дважды обматывала вокруг своего запястья. Так младший братец не улетал слишком далеко, поскольку она была готова в любой момент притормозить его или даже попросту притянуть к себе, поймать и вернуть в колыбель. Это всё Муммия насоветовала. А лёжа в колыбели, Анджело без помощи сестры не смог бы даже на полсантиметра приподняться над матрасом, ведь он не умел сам расстёгивать кофточку, чтобы освободить крылья.

Тем не менее прогресс был очевиден: малыш научился безопасно поворачивать в полёте, подниматься и опускаться, не врезаясь в мебель и стены. И пусть он прибавил в весе (хотя и не так, как брат-близнец), но крылья выросли вместе с ним, окрепли и теперь вполне могли удерживать его в воздухе. В сложенном состоянии их никто не видел и не мог потрогать, но когда они раскрывались, можно было ясно рассмотреть ребра жёсткости, делавшие их такими сильными и упругими. Правда, раскрытыми их тоже никто, кроме Коры и Джованбаттисты, никогда не видел: братья и сестра внимательно следили, чтобы во время лётных упражнений они оставались одни, а когда обсуждали что-то, делали это Тайным Голосом, чтобы никто не мог подслушать.

Даже своим подружкам, сёстрам Гиганти, Кора не проговорилась – даже Донателле, даже Чечилии, которая и научила её чудесному рецепту. Она опасалась, что тогда им при всём желании не удастся сохранить тайну.

9

Напуганная случившимся в парке, Кора с тех пор разрешала братцу летать только в домашних условиях. Прежде чем расстегнуть кофточку и дать ему расправить крылья, она проверяла, чтобы и окно, и даже дверь были заперты, иначе малыш мог в поисках пути для побега вырваться в коридор.

– Выпусти меня! Выпусти! – вопил Анджело, стуча кулаками по стеклу.

– Но мы же на пятом этаже!

– Подумаешь! Выше или ниже, какая мне разница? Крылья-то держат.

– А если ты не вернёшься?

– Ты же знаешь, что всегда можешь вернуть меня силой. И потом, я не хочу есть мух, червяков и семечки, как птицы. Где же, спрашивается, я найду в небе такую полную молока грудь, как у мамы?

В конце концов Кора сдалась.

– Ладно, но только разок вокруг дома. И обещай не улетать далеко.

– Обещаю.

Его глаза заблестели от волнения. Кора поняла, что младший брат мечтает сделать наконец хотя бы круг без поводка: ленты, которой они всегда пользовались, не хватило бы на весь путь. И это её беспокоило.

– Что мне делать? – спросила она кукол.

– Я могу отправиться с ним и проследить, – вызвалась бывшая негритянка Лючия.

– Просто не отпускай его, – посоветовала бывшая дамочка Ада.

– Но я же обещала!

– Так и что? Откажись выполнять обещание. Взрослые всегда так делают.

– Просто привяжи более длинный поводок, – предложила Муммия.

– А где его взять?

– Сходи в комнату няни. Помнишь, она купила жёлтой пряжи, хотела связать свитер своему другу, полицейскому? Займи у неё.

Клубок оказался очень большим – значит, нитки хватит, чтобы взлететь до самых облаков, причём нитки прочной, малышу вроде Анджело такую не разорвать. И уж тем более не развязать узел, удерживающий его поперёк талии: если не считать крыльев, младший брат Коры был совершенно обычным ребёнком и пока не очень хорошо умел пользоваться пальцами. Их подушечки ещё не обрели должной чувствительности, и он не мог, например, выдёргивать набивку из кресла или собирать с пола в рот мелкие крошки, как сын молочника, которому уже исполнилось девять с половиной месяцев.

– Ты просто мне не веришь, – печально заметил Анджело.

– Не очень, если честно. Ты слишком маленький и там, в небе, запросто можешь передумать.

– Ох уж эти мне старшие сестры!

10

Впрочем, когда Анджело ступил на подоконник, настроение его сразу же улучшилось. Визжа от радости, он нырнул, словно прыгун с трамплина, и несколько долгих секунд падал вниз – точь-в-точь как в том сне, который Кора видела в ночь его рождения.

Высунувшись в окно с клубком в руках, сестра начала стравливать нить, как делают, когда запускают воздушного змея.

– Только один круг! И не поднимайся слишком высоко! – крикнула она. Но младший брат уже её не слышал.

Он сделал круг, потом другой. Кора потянула нить, скрывавшуюся за углом, но на другом конце невидимый Анджело тянул гораздо сильнее – всего через несколько секунд он, отчаянно хлопая крыльями, появился с другой стороны дома.

– Хватит! Немедленно вернись! Ты должен меня слушаться!

Проще было уговорить глухого. Коре только и оставалось, что дальше разматывать клубок. Жёлтый шар в её руках становился всё меньше и меньше, а полоса того же цвета вокруг дома, прямо под карнизом, – всё более заметной. Получается, часть договора Анджело выполнил: он ведь не улетал далеко, просто наматывал круг за кругом. И каждый раз, пролетая перед окном, весело показывал сестре нос.

Кто знает, когда бы это закончилось, если бы на первом этаже, в квартире Гиганти, не хлопнула, открываясь, ставня. Услышав звук, Анджело резко остановился и взглянул вниз: кто-то подошёл к окну.

– Скорее внутрь! Бегом! – прошептала Кора, забыв, что младший братец ещё не умеет бегать.

В два взмаха крыльев Анджело добрался до подоконника – как раз вовремя, чтобы его не увидела тётя Эстер (тетя Донателлы), которая собиралась вытрясти скатерть.

Кора прижала брата к груди. Ей хотелось хорошенько отругать его, но почувствовав, как колотится его маленькое сердечко, она ограничилась всего парой слов:

– Видишь, насколько это опасно?

Потом она развязала узел на талии малыша, положила его обратно в колыбельку и, повернув на бок, застегнула кофточку у него на спине.

– И как же ты теперь смотаешь нить, чтобы вернуть клубок няне? – поинтересовалась Муммия.

Кора потянула сперва за один конец, потом за другой, но нить слишком уж туго намоталась вокруг дома.

– Эй ты, жёлтая нить, сматывайся в клубок! – крикнула она Тайным Голосом.

– Не могу, я зацепилась за карниз. Не тяни так сильно, ты меня порвёшь!

– Ласточка, пожалуйста, – попросила девочка птицу, пролетавшую мимо окна, – если я дам тебе конец этой жёлтой нити, ты сможешь облететь вокруг дома в обратную сторону?

– Мне очень жаль, но мы, вольные птицы синего неба, не принимаем заказы от людей, – ответила Ласточка. – Ты разве не знаешь, что слышать и понимать Тайный Голос – не значит ему подчиняться? Ему повинуются, да и то не всегда, только эти простачки, домашние животные. Но они и обычному голосу взрослых подчиняются. Вот ведь дураки!

– Тьфу ты! Только воздух сотрясать горазда! Нет чтобы помочь! – возмутилась бывшая Красная Шапочка, которую теперь звали Джакомина.

Но делать было нечего. Жёлтая нить с болтающимися концами ещё несколько месяцев оставалась намотанной вокруг дома, жалуясь на дождь и холод. Соседи качали головами: они никак не могли понять, кому пришло в голову протянуть её так высоко. Впрочем, никто, даже члены семьи, не подозревали Кору и малыша Анджело.

А хуже всех пришлось полицейскому, который на свой день рождения так и не получил в подарок обещанный няней свитер. И самой няне, разумеется, – ведь, не подарив свитер, она не получила взамен благодарного поцелуя.

Жгучее Желанье

1

Но вот и настало время поговорить о том, чего наша героиня желала больше всего на свете. Помните? Мы уже упоминали об этом, когда речь шла о рождественских подарках, но тогда было ещё слишком рано затрагивать эту тему, потому что Коре, родившейся второго января, не исполнилось и пяти.

Но теперь ей было уже пять лет и восемь месяцев, потому что наступил август. Семья Коры отдыхала на море: они снимали дом на одной из улочек Лидо. За окном плескалось море – так близко, что сразу по приезде Джакомо, выстрелив из рогатки туфелькой Муммии, попал прямо в воду.

– Помогите, тону! – воскликнула туфелька, прежде чем навсегда исчезнуть на дне. Кора заплакала и накинулась на брата, стараясь оцарапать побольнее, но Джакомо был слишком силен, чтобы она смогла его одолеть.

Пляж тоже располагался очень близко: всего лишь перейти улицу, пройти через калитку, показав абонемент, – и вот уже кругом песок, зонтики, а из музыкального автомата в баре доносятся модные песенки. Хотя, по правде сказать, музыка начинала играть только к половине двенадцатого, а в восемь, когда приходили няня с Корой и близнецами, на пляже царило безмолвие, нарушаемое только тихим шумом прибоя да криками чаек. К этому времени спасатели уже заканчивали собирать водоросли в небольшие бурые кучки, оставляя на песке борозды от грабель.

– Зачем вы приходите так рано? – спросили Водоросли Тайным Голосом.

– Это из-за близнецов, – объяснила Кора. – Педиатр сказал, что младенцам можно находиться на пляже, только когда солнце поднялось ещё не слишком высоко. К одиннадцати им нужно идти домой или, в крайнем случае, гулять в тенёчке под соснами. А вот я могу остаться.

– Одна?

– Нет, с мамой. Она попозже подойдёт.

Няня удобно устроилась в шезлонге под зонтиком, собираясь полистать очередной выпуск фоторомана. Она была застёгнута на все пуговицы, потому что не любила загорать: говорила, это глупая городская привычка, а в деревне у людей кожа и без того тёмная от работы в поле.

Немного погодя близнецы заныли, что им не нравится лежать без движения в коляске, и Коре, которая уже сходила в кабинку переодеть купальник, пришлось покатать их взад-вперёд по бетонным дорожкам, тут и там пересекавшим песок, чтобы купальщики не обжигали ноги.

Анджело с тоской смотрел, как визгливые чайки ссорятся между собой, иногда ныряя, чтобы поймать себе рыбы.

– Пожалуйста, дай мне расправить крылья, – умоляющим голосом просил он сестру.

– Ты что, с ума сошёл? Прямо здесь, у всех на виду? А если упадёшь в море?

– Или эти уродливые птицы тебя поймают? – добавил Джованбаттиста, хотя Анджело знал, что тот ревнует, и никогда не слушал брата.

– Даже разговора быть не может, – заключила Кора. – Сперва тебе придётся научиться плавать или, по крайней мере, надеть спасательный пояс.

Она прыснула при мысли о малыше, который парит над зонтиками в спасательном поясе поперёк живота. К счастью, педиатр сказал, что младенцам нельзя загорать голышом, кожа у них ещё слишком нежная, и няня водила близнецов на пляж в тонких футболках и комбинезонах с застёжкой на спине. Поэтому можно было не бояться, что Анджело удастся высвободить свои крылья, так что Кора, устав толкать коляску, передала её няне и отправилась на берег поиграть с Паолеттой Гиганти.

Вооружившись ведёрками и лопатками, они рыли глубокие ямы в песке, соединяя их сетью каналов.

Паолетта тоже пришла на пляж пораньше – из-за отца, который при помощи солнечных ванн пытался вылечить ревматизм, но смущался, что все увидят его Искусственную Ногу. Поэтому он её отстегнул, прикрыл лицо беретом и вскоре захрапел.

Потом Лючия и Кора потихоньку утащили Ногу и стали черпать ей воду для каналов: влезало в неё куда больше, чем в обычное ведёрко. Сказать по правде, наполнять Ногу выше колена всё равно не выходило, иначе она становилась слишком тяжёлой, и девочки не могли её донести.

Когда Инвалид Войны проснулся, он, конечно, сразу же заметил отсутствие Ноги, но не рассердился, только попросил, чтобы её вернули сухой и тщательно вычищенной от песка: даже самая маленькая песчинка, попав под культю, вызывала невыносимый зуд.

2

К одиннадцати Паолетта с отцом, няня, близнецы и прочие купальщики с малышами отправились домой, уступив место дамам с детьми постарше и подростками. Джакомо, Артуро, Оттавио, Гавино, Никола и другие мальчики безрассудно бросились играть в мяч, не дожидаясь, пока завтрак полностью переварится у них в желудках. Иногда кто-нибудь из них оборачивался в сторону зонтиков и кричал:

– А можно нам в воду?

Одна из матерей поглядывала на часы:

– Ещё двадцать минут, – отвечала она.

– Да, не свезло мне сегодня, – жаловался Мяч, которому предстояло ещё почти полчаса пинков.

Тем временем мальчики, не прерывая игры, потихоньку смещались к берегу, брызгались, падали в воду и насквозь промокли задолго до того, как им разрешили искупаться.

А дамы в импровизированной гостиной под зонтиками обсуждали Кору и её Жгучее Желанье.

– Видели, как она выросла с прошлого года? – говорила тётя Карла.

И в самом деле, дядя Титта, отвечавший за измерение роста племянников, всякий раз, когда они приходили обедать, был вынужден ставить карандашом новую отметку на дверном косяке.

– Жаль, что она не родилась неделей раньше, – добавляла тётя Джулия. – Год кончается в декабре, через месяц уже могла бы пойти в школу.

– Что за абсурдное правило! – возмущалась тётя Лючия, фыркая и выдыхая сигаретный дым через ноздри, словно дракон. – Из-за двух дней! Кора совершенно готова к школе: она дисциплинированна, умна и очень хочет учиться.

– Мне кажется, несправедливо заставлять её ждать ещё целый год, – говорила мама.

– Правила есть правила, – возражала синьора Мехильда, жена полковника, – их нужно уважать.

– А почему бы не отдать девочку в частную школу, к монахиням? Я слышала, в «Благоговение» берут с пяти лет, – предложила тётя Джулия.

– Но Джакомо ходит в обычную школу. И её подружки, Гиганти, тоже ходят в обычную школу... – нерешительно сказала мама.

– И ты хочешь, чтобы из-за этого она потеряла год? – воинственно поинтересовалась тётя Лючия.

– Подумайте о том, как она, бедняжка, расстроится, когда узнает, что и в этом году её не берут в школу, – вздохнула тётя Карла.

В конце концов мама сдалась и пообещала сестре и невесткам, что с первого сентября запишет Кору в школу «Благоговение».

3

И вот Великий День настал. Кора с самого утра не могла усидеть на месте от радости. Ей купили ранец, тетрадь, карандаш, ластик и коробку цветных карандашей – всё новое, а не как Паолетте Гиганти, которая пойдёт в обычную школу с тем, что унаследовала от родных и двоюродных братьев и сестёр. Ей даже форменный халатик достался в наследство: чёрный – потому что в обычной школе с самого первого класса носили чёрное. А вот Кора наденет белый («Слишком уж пачкающийся», – сокрушалась няня) с розовым бантом в небесно-голубую крапинку. И у неё будет букет цветов, тюльпанов из сада бабушки Иды, которые она подарит учительнице.

Няня, узнав, что брат с сестрой пойдут в разные школы, фыркнула: решила, что теперь ей придётся, каждое утро провожая детей, слишком уж много ходить пешком. Джакомо, однако, ещё летом с боем отвоевал право ходить в школу самостоятельно – точнее, не совсем самостоятельно, потому что пообещал всегда держаться вместе с Николой и Гавино Гиганти.

Впрочем, в первый день в школу Кору всё равно провожала не няня, а мама, да не одна, а с тётей Лючией: та безумно гордилась своей рвущейся учиться маленькой племянницей.

Монастырская школа «Благоговение» стояла на бульваре, чуть в стороне от центра города, в окружении вилл и садов. Классы располагались на первом этаже, возле Капеллы. На первом этаже жили монашки, никогда не выходившие на улицу с непокрытыми головами, – и зимой и летом они носили корнеты, белые головные уборы из накрахмаленной ткани, издали напоминавшие воздушных змеев.

– Твоей учительницей будет монашка, – говорила Коре Донателла. Но, видимо, она была не слишком-то хорошо осведомлена, потому что на пороге первоклассниц встречала синьора в сером платье. Волосы у неё были столь же серыми, но отливали металлом, а на носу красовались очки в стальной оправе.

– Доброе утро, синьора Сфорца, как ваше здоровье? – по-дружески поприветствовала её мама: вероятно, они уже были знакомы.

– Вот она, наша крошка. Доверяем её вам, – сказала тётя Лючия, стараясь не показать, что волнуется.

Учительница вежливо поздоровалась, потом наклонилась и поцеловала Кору. На щеке остался отпечаток пунцовой помады.

– Опусти руку! И не вздумай стереть! – предупредил её Тайным Голосом Ангел-Хранитель с картины на стене, в самый последний момент схвативший за рубашку крестьянина, который падал с моста в реку.

Кора, уже потянувшаяся к щеке, застыла,

– Осторожнее с ней, – добавил Ангел-Хранитель. – Эта Синьора-В-Сером очень обидчива. А если она обидится, то сразу же рассердится. И будет больно.

Но синьора Сфорца, напротив, всем своим видом излучала доброту и нежность. Одним поцелуем она не ограничилась – ласково погладила Кору по голове. Рука оказалась прохладной и мягкой, словно бесплотной.

– Вы не пожалеете, что поступили к нам. В этом году мне достался замечательный класс, – радостно сообщила она маме. – И ты, малышка, не стесняйся. Давай, улыбнись мне!

– О, увидите, эта застенчивость быстро пройдёт. Кора очень резвая девочка, – гордо заявила тётя Лючия.

– Ой-ой-ой! – вздохнул Тайным Голосом Ангел-Хранитель. – Чую, будет буря. Синьора-В-Сером не любит резвых девочек. Вот ни капельки!

Но учительница, чей тон и внешний вид так и сочились мёдом, взяла из Кориных рук букет и сказала:

– Давай, сокровище моё, иди в класс и выбери место. А вы, синьоры, можете спокойно возвращаться домой. Ваша девочка в хороших руках.

– Почувствовала, какие руки? Мягкие и холодные, как водяные змеи, – заметил Ангел-Хранитель.

Кора не знала, что и думать. Зачем это нарисованное существо пытается её напугать? Учительница выглядела доброй и понимающей. Но разве могут Ангелы врать?

4

Все мамы ушли. Учительница закрыла дверь класса. Девочки расселись по местам. Их было тридцать пять. Кора краем глаза оглядела одноклассниц, но, кажется, никого не узнала.

Терпение. У неё ещё будет время завести подруг. Важно уже то, что она наконец в школе. Она пошарила в ранце, достала тетрадь с карандашом и аккуратно разложила их на парте.

– Что это ты делаешь! – воскликнула синьора Сфорца. – Кто тебе разрешил двигаться? Верни всё это на место!

– Но как же я буду писать без тетради? – удивилась Кора.

Учительница усмехнулась.

– Какая быстрая! Первый день в классе, и уже хочет писать! Вам ещё многое придётся узнать, прежде чем приниматься за тетради.

Для начала они узнали следующее: во время урока руки лежат на парте, пальцы выпрямлены и растопырены, чтобы синьора Сфорца могла проверить, чистые ли у тебя ногти. А когда учительница что-то объясняет, руки надо скрестить за спиной и смотреть прямо перед собой. Это называлось «первая позиция» и «вторая позиция». Ещё руки можно было «сложить», то есть скрестить на груди.

Требовалось также научиться мгновенно вскакивать и вытягиваться возле парты, прижав руки по швам – это «Внимание». А когда учительница командует «Вольно», одну ногу нужно выставить вперёд, а руки расслабить. Ужасно весело: как будто играешь в солдатики.

Но через полчаса отработки этого упражнения Кора заскучала и, когда синьора Сфорца крикнула «Внимание», сказала:

– Всё, больше не хочу.

– Ты что, с ума сошла? – воскликнула Географическая Карта Италии, висевшая на стене за кафедрой.

– Деточка, тебе нужны неприятности? – менторским тоном спросила Классная Доска.

Учительница от неожиданности лишилась дара речи. Кора видела, что вокруг неё собирается облако густого серого дыма, за которым скрылись последние остатки медоточивости.

– А ну иди сюда! – приказала синьора Сфорца. Она поставила Кору перед всем классом и вытащила из шкафа остроконечный бумажный колпак с приклеенными по бокам ослиными ушами. – Что застыла? Надевай!

– Но ведь сейчас не карнавал, – начала было Кора, но Кафедра Тайным Голосом прошептала:

– Лучше подчинись!

– А теперь повторяй: «Я очень непослушная девочка и прошу учительницу простить моё непослушание», – приказала синьора Сфорца.

– Ладно, я согласна, – вздохнула Кора, которой не хотелось спорить.

– Никто не просит твоего согласия! Надо просто сделать то, что я говорю, и всё! И не заставляй меня терять терпение! – вопила учительница.

– А ты её рассердила, – заметила Географическая Карта. – Лучше бы тебе подчиниться.

Но Кора уже забыла, что должна сказать.

– Повторите, пожалуйста, ещё разок! – попросила она так покорно, как только могла. Кто-то из девочек на последних партах расхохотался.

Теперь синьора Сфорца по-настоящему разъярилось, и дым вокруг неё из серого сделался черным, как это бывает с каракатицами, когда они не хотят, чтобы их поймали.

– Это ТЫ должна повторять, а не я! Я не потерплю подобных выходок! Встань за доской, лицом к стене, – приказала она.

5

Стоять за доской – всё равно что находиться в каморке, где никто тебя не видит. Откуда остальным знать, повернулся ты лицом к стене или нет? Пока её одноклассницы продолжали играть с учительницей в солдатики, Кора, чтобы не заскучать, взяла мел и принялась украшать пыльную черноту.

Сперва она нарисовала ослика с навьюченными на него мешками. Но он не слишком удался, и Кора его стёрла. Потом появилась птица в клетке, за ней спешащий по морю кораблик с развёрнутыми парусами... Тут кончик колпака скрежетнул по доске, и вдруг в голову ей пришла новая, гораздо более смешная мысль: Кора изобразила учительницу, пририсовав ей длинные ослиные уши.

Наконец синьора Сфорца прокричала:

– Ну что, покаялась? Готова извиняться?

К счастью, она всё-таки повторила фразу, которую хотела услышать, и Кора, встав лицом к классу, выдавила:

– Я очень непослушная девочка и прошу у учительницы прощения за своё непослушание.

– Так-то лучше. На сей раз я тебя прощаю. Вернись на место!

Соседка Коры по парте, которую звали Мария Пиа, как старшую дочь короля[2], тайком пожала ей руку в знак солидарности. Но учительница сердито велела:

– Руки на парту!

Потом она начала по очереди расспрашивать девочек об их семьях.

– У меня есть близнец по имени Анджело – гордо заявила Кора.

– Надо же! И в какую школу его записали твои родители? – поинтересовалась синьора Сфорца.

– Нет, он ещё не ходит в школу! – смущённо захихикала Кора. – Ему всего пять месяцев.

– Что за чушь! Если он – твой близнец, то он – твой ровесник.

– Нет, он ровесник Джованбаттисты. Им по пять месяцев, они родились в апреле.

– Тогда у тебя ДВА брата-близнеца. Тебе они братья, а друг другу – близнецы, – поправила учительница.

– Анджело – близнец Джованбаттисты, а Джованбаттиста – близнец Анджело, – тоном зазнайки поддакнула кудрявая девочка по имени Джемма, сидевшая в первом ряду.

Но Кора продолжала настаивать:

– Нет, мой близнец – Анджело, а Джованбаттиста – близнец Джакомо. Мы их поделили.

Девочки засмеялись, а учительница рассердилась.

– Ты и в самом деле невежественная ослица, разве что платье напялила. Как можно не знать смысла таких простых слов?

Наконец зазвонил колокольчик, возвещавший о конце занятий. Из коридора донёсся топот и голоса девочек, высыпавших из классов. Но ученицы синьоры Сфорцы обязаны были выстроиться по росту и выходить из школы молча, словно каторжники.

За оградой Кору ждали бабушка Ида и дядя Нандо.

– Ну, как всё прошло?

– Неплохо, – сухо ответила Кора.

– Чем вы занимались?

– Ничем.

– Не может быть! Так не бывает. Разве можно четыре часа ничего не делать? – недоверчиво воскликнула бабушка.

– Вы писали? – поинтересовался дядя Нандо.

– Я рисовала, – безучастно покачала головой Кора.

– И всё?

– Ещё я играла в одной сценке. У меня даже был костюм.

– Как мило! – заулыбалась бабушка, питавшая страсть к театру. – И что же это за костюм?

Кора замялась.

– Только не ври! – предостерёг её с картины Ангел-Хранитель, который, кажется, умел читать мысли.

– Так кого же ты изображала? – настойчиво повторила бабушка.

– Лошадку, – ответила Кора, бросив строптивый взгляд на Ангела-Хранителя. В конце концов, осел и лошадь – весьма близкие родственники.

6

– Знаешь, что? Мне эта школа ни капельки не нравится, – заявила вечером Кора Муммии.

– Ну, не отчаивайся. Сегодня только первый день. Может, завтра учительница научит вас читать и писать, – утешала её кукла.

Поэтому когда на следующий день учительница приказала: «Возьмите тетради и карандаши», – у Коры даже ладони вспотели от волнения.

– Тетради в клетку, – уточнила синьора Сфорца и подошла к доске.

Но та оказалась обращена к классу стороной, расчерченной в полоску, и учительница лёгким толчком перевернула её, открыв сделанные вчера Корой рисунки. Правда, они оказались вверх ногами, но даже в таком виде портрет учительницы с ослиными ушами трудно было не узнать.

Мария Пиа и Серенелла засмеялись.

– Вы обе, встаньте у моего стола лицом к стене! – приказала синьора Сфорца.

Серенелла расплакалась.

– Нытиков я в своём классе не потерплю! – гневно воскликнула учительница.

«Смеяться нельзя. Плакать тоже нельзя. Что же это за место такое?» – спросила себя Кора.

Но учительница ещё не закончила. Она вызвала служителя и велела ему переставить одну парту поближе к доске, лицом к классу.

– Это, – объявила, она, поставив сверху колпак с ушами, – Ослиная Парта. И раз у тебя, синьорина, хватило наглости на такие остроумные рисунки, ты просидишь здесь целую неделю.

Пока Кора пересаживалась и натягивала позорный колпак, в классе стояла гробовая тишина.

– А мы сегодня начнём с чёрточек, – тихо проговорила синьора Сфорца и провела на доске небольшую вертикальную линию. Девочкам предстояло заполнить такими чёрточками четыре страницы своих тетрадей.

Когда колокольчик возвестил о конце занятий, у них уже сводило пальцы.

– Тебе понравилось? – спросил у Коры дядя Титта, заехавший за ней на машине, чтобы отвезти на обед к бабушке Ренате.

– Нет. Я очень устала. И мне совсем не нравится эта школа.

– Ну, ничего, ещё понравится. Была бы ты умнее, подождала бы годик. Но ты ведь, если чего-то хочешь, добьёшься своего любой ценой, – заметил дядя.

7

За столом никто из взрослых тоже не пожелал слушать жалобы Коры.

– Вечно ты спешишь, – говорили они ей. – Никто не может научиться читать и писать за один день.

Но вечером Кора вдруг обнаружила, что Паолетта Гиганти уже записала в своей тетради пять гласных букв, а рядом сделала рисунки (скопировав их из «Книги для чтения»): А – акула, Е – енот, И – индюк, О – обезьяна, У – утка.

– У тебя больше похоже на Г – гусь, – суетилась Донателла.

– Скорее уж Ц – цыплёнок, – возмутился Гавино. – Придётся поискать другое слово на У – например, «ужас». Но его тебе непросто будет нарисовать.

При таком подходе, конечно, трудно было бы отличить С – собаку от В – волка.

Кора с Чечилией тут же принялись искать слова на У: Уборка, Укол, Ух-ух, ух-ух, чую человечий дух, Уют, Ух ты, Уганда... В общем, в конце концов они решили, что Утку нарисовать проще всего.

Ещё одноклассницы научили Паолетту новой игре под названием «Святая Катерина», а та, в свою очередь, объяснила её суть сёстрам и подружкам.

Она должна встать на колени в центре круга и изображать Святую Катерину, а остальные – петь такую песню:

Святая Катерина,

Ты дочка короля,

А-А, А-А

Ты дочка короля.

Она в этот время изображает богачку, этакую с ног до головы принцессу. А песня продолжается:

Отец твой был язычник,

А мама – вовсе нет.

Е-Е, Е-Е

А мама – вовсе нет.

– Ничего нового! – заметила Чечилия. – Знаем мы такое: отцы получают зарплату за то, что ходят на работу и треплют там языком, а мамы надрываются дома, как рабыни, и никто им за это не платит.

– Ну ты и невежда! – оборвала сестру Донателла. – Её отец не трепал языком, а был язычником, то есть поклонялся древним ложным богам, и за это попал в ад, хотя и был королём.

Решив этот животрепещущий вопрос, они продолжили игру. Паолетта благоговейно сложила руки, потому что...

Весь день она молилась:

«О, Отче мой, прости,

И-И, И-И,

О, Отче мой, прости».

Тут в круг вошла Лалла Бецци, которая, постаравшись сделать свой голос как можно ниже, поинтересовалась самым угрожающим тоном:

Скажи мне, Катерина,

Ты с кем тут говоришь?

И-И, И-И,

Ты с кем тут говоришь?

А Паолетта-Катерина ему и заявляет:

Молюсь я, милый отче,

За душу за твою,

У-У, У-У

За душу за твою.

– А раньше она разве не с отцом говорила? – смущённо спросил Бруно Гиганти, которого по молодости лет ещё брали играть с девочками.

– С Богом-Отцом, – тихо объяснила Донателла, а девочки, взявшись за руки, побежали по кругу, все быстрее и быстрее. Начиналось самое интересное:

Отец её был в ярости

Убил её мечом,

О-О, О-О,

Убил её мечом.

– Какой отец?

– Король, конечно.

Лалла подняла воображаемый меч и ударила Паолетту. Та выдохнула:

– Ах! – закрыла глаза и замертво упала на землю.

И ангелы на небе

Все славу ей поют,

А-А, А-А,

Все славу ей поют.

Остальные девочки расцепили руки и замахали ими, как крыльями. Игра закончилась.

– И королю за это ничего не было? – возмутилась Кора.

– Нет, а за что?

– Как за что? Он же убил свою дочь!

– Но она отправилась на небо и вымолила ему прощение, – объяснила Донателла. – Святые всех прощают. Они, скорее, даже благодарны тем, кто сделал их мучениками за веру.

А после ужина папа позвал Кору и Джакомо в кабинет и спросил:

– Ну, как прошёл день в школе?

Джакомо, как обычно, выступил выше всяких похвал, перечислив все без исключения притоки реки По. Кора же показала свои чёрточки. На двух страницах их четырёх были загнуты уголки, посреди ещё одной красовался отпечаток пальца.

– Так не пойдёт, – сказал ей отец. – Ты должны научиться быть аккуратной. А если нет, зачем вообще ходить в школу?

– Если честно, я больше не хочу туда ходить.

– Бросай это нытье, а то я рассержусь.

– Рассердиться – это же как прийти в ярость?

– Почти.

– Смотри, если ты отрубишь мне голову мечом, я тебя никогда не прощу, – предупредила Кора.

Папа рассмеялся.

– Зачем это я буду отрубать тебе голову? Где ты этого нахваталась, глупышка?

Ну почему никто, ни один человек в мире не воспринимает её всерьёз?

8

Шли дни, а школа становилась все более и более скучной. Став экспертами в написании чёрточек, стоящих вертикально, девочки перешли к страницам чёрточек, уложенных горизонтально, а затем и нагнувшихся то в одну, то в другую сторону. За чёрточками последовали ряды крючочков, сперва широких, потом сузившихся вполовину и забиравшихся то выше, то ниже строчки.

Как-то после обеда Кора перерыла все книги Джакомо и, тайком, даже кое-какие из принадлежавших родителям, но так и не смогла найти ни единой чёрточки или крючочка.

Ослиная Парта стала её постоянным местом, потому что в конце первой недели наказание было продлено: это были дни наклонных чёрточек, и Кора составила из них небольшую яхту.

Серенелла, с которой они к тому времени подружились, посчитала это новое наказание совершенно несправедливым: разве яхта, при ближайшем рассмотрении, не состояла из стоящих и лежащих палочек, а также нагнувшихся чёрточек? Однако синьора Сфорца, которая, казалось, могла прочесть все неподобающие мысли своих учениц, заставила её простоять лицом к стене всё утро.

Паолетта Гиганти тем временем научилась писать согласные: Б – букет, В – ведро, Г – гайка, Д – дом...

Кора сидела рядом с подругой на краю тротуара и разглядывала свежий выпуск «Малыша».

– Я буду читать согласные, а ты – гласные, – предложила Паолетта. Она оказалась хорошей учительницей и, если Кора ошибалась, не сердилась и поправляла её. Впрочем, Кора тоже была неплохой ученицей. Осколком битого кирпича, которым раньше рисовали на тротуаре схему Дантова Рая или карту велогонки «Джиро д’Италия», они переписывали из журнала на брусчатку все буквы, которые уже знала Паолетта.

Из сестёр Гиганти именно она, а не Донателла стала теперь Коре лучшей подругой. Уроки чтения и письма связали двух первоклассниц куда сильнее, чем что-либо другое.

В школе они тем временем выучили ещё по одной новой песне. Кориной песней девочки прощались с синьорой Сфорцей, когда после окончания учебного дня маршировали через школьный двор. В ней говорилось:

Вот и кончился день тяжёлый.

Мы уходим домой из школы,

Но уносим мы знания чудо с собой.

И за то вам спасибо, синьора![3]

А песня Паолетты была плачем евреев, сосланных в Вавилон, место, где всегда беспорядок (недаром няня, когда сердилась, приговаривала: «Терпеть не могу этот хаос вавилонский. Немедленно уберите свои игрушки по местам!»)

Но эти евреи из Паолеттиной песни вместо того, чтобы жаловаться на тяжкую жизнь в Вавилоне, говорили всякие глупости вроде:

А пистоны столь же горьки,

Как суть бани не солима

Начнём с того, что носить соль в баню бессмысленно: либо растворится, либо слипнется в один комок, придётся потом долго толочь в ступке. Так что вполне логично, что «суть бани», на что бы она ни была похожа, настолько же не солима, насколько пистоны горькие (а что они горькие – это Кора с Паолеттой знали не понаслышке). Но что это всё-таки за суть?

Впрочем, обратиться за разъяснениями к старшим им не хватало смелости: того и гляди, снова поднимут на смех, как с троюродной тётей Риммой (тётей Коры), которая, как считали девочки, потеряла зрение на войне. Про неё даже сложили песню: «Ничего ты не увидишь в этом мире больше, Римма»!

Паолетта при этом думала об отце-инвалиде: ему ведь больше никогда не выиграть первый приз в соревнованиях по кроссу. И бедная тётя Римма – она тоже ослепла навсегда.

– Ну вы и бестолочи! – глумились тогда Франка и Флоренца. – «Итальянский гражданин, обойди хоть весь мир – ты не найдёшь ничего более величественного, чем город Рим, наша столица, колыбель древнейшей цивилизации». Вот что означает эта песня, которая и не песня вовсе, а фашистский патриотический гимн. Только его не нужно больше петь, у нас же теперь Республика.

Подружки покраснели и опустили головы, хотя знали, что все соседские дети жалели бедных солдат, потерявших зрение на войне.

9

Энтузиазм первых школьных дней быстро прошёл – мать, бабушки и дяди, устав провожать и встречать Кору из школы, переложили эту обязанность на няню.

По утрам они вдвоём выходили из дома и, задыхаясь, почти бежали до школы, чтобы не опоздать: в классе синьоры Сфорцы опоздавшие должны были целый час простоять в углу на одной ноге, не прислоняясь к стене ни плечом, ни какой-нибудь другой частью тела. Если девочка хотя бы на миг опускала ногу, наказание удваивалось. Это не значило, что учительница всё время смотрела на висящую в воздухе ногу – нет, она просто клала под неё белый лист бумаги, чтобы самое лёгкое касание подошвой оставляло на нём отчётливый тёмный след.

Няня всегда ждала Кору у выхода из школы вместе с близнецами – к этому времени они как раз возвращались с ежедневной прогулки в парке. Как только они появлялись, все девочки, даже из других классов, сломя голову мчались к коляске, чтобы взглянуть на двух таких милых младенчиков, приласкать их, поцеловать или слегка ущипнуть за румяную щёчку. Те, кто постарше, даже с удовольствием взяли бы их на руки, если бы им позволили. Но няня сразу же напускала на себя суровый вид:

– Смотреть смотрите, но не трогайте! – говорила она твёрдо, прикрывая обеими руками вышитые гладью слюнявчики близнецов, чтобы ни одна поклонница, к большому облегчению Коры, не посмела протянуть к ним свои загребущие руки.

Кое-кто останавливался поговорить с близнецами – самые младшие, ещё не потерявшие свой Тайный Голос. К сожалению, Кора не могла слышать, что они говорят, – только ответы возбуждённых и польщённых таким вниманием малышей. Потому что так уж устроен Тайный Голос: он работает только с теми, кто не может говорить нормально, – вещи, животные и маленькие дети, другого голоса пока не имеющие.

А вот у двух детей постарше общаться между собой Тайным Голосом не получится. Например, с Бруно Гиганти до его двух лет Кора и Паолетта говорили Тайным Голосом, а друг с другом – обычным. Потом Бруно научился ходить и говорить «Я хочу молока» вместо «Ако!», и с тех пор они перешли на Язык Взрослых.

Обычно Тайный Голос пропадал в первые школьные месяцы, и Кора не раз задумывалась, не связано ли это с умением читать и писать. Впрочем, конечно, нет – вот, к примеру, Анастасия: хотя ей уже сорок, она никогда не ходила в школу, а вместо подписи рисовала на листе бумаги крестик.

– Она ж грамоты не разумеет, – говорила няня, с чувством превосходства проглядывая свежий фотороман.

«Не разуметь грамоты» означало, что человек не умеет ни читать, ни писать. И тем не менее Тайным Голосом Анастасия пользоваться не умела: должно быть, утратила его лет в семь-восемь, как все дети, независимо от того, учатся ли они в школе, – и больше не вспоминала.

С другой стороны, есть такие вещи, вроде классной доски, кафедры или географической карты, – продолжала размышлять Кора, – которые за годы пребывания в школе научились читать, а ручки, карандаши и мел – писать. Но своего Тайного Голоса они почему-то не потеряли.

До чего же сложный вопрос! Хотя, может, никаких строгих правил и нет?

10

По пути домой Кора с няней и близнецами зашли в булочную, чтобы купить к обеду свежего хлеба. Как обычно в это время там собралась очередь, и няне тоже пришлось постоять, болтая с другими покупателями. Анджело, конечно, не мог не воспользоваться такой возможностью поговорить с сестрой:

– Ну, как прошёл день?

– Чёрточки и крючочки, – сухо ответила Кора.

– А наказания? – вмешался Джованбаттиста.

– Никаких, если не считать Ослиной Парты. А вот Джованну Сеу заставили встать на колени на фасоль.

– Что за глупость! Её же в нос запихивают! – возмутился Джованбаттиста: так на прошлой неделе отличился Джакомо. Дома разразилась настоящая трагедия, пришлось даже вызывать скорую помощь. А когда врач длинными щипцами достал фасолины, те были в крови́.

– Из фасоли делают суп, – поправила его Кора. – Но если её засушить и встать коленями, очень больно, а потом остаются ярко-красные следы. У нашей учительницы такой фасоли в шкафу полный ящик. И она сказала Джованне, что в следующий раз принесёт ореховой скорлупы.

– Какой ужас! – воскликнул Анджело.

– Радуйтесь, вам-то в школу ещё рано, – вздохнула Кора

Теперь у неё было куда меньше времени, чтобы побыть наедине с братом и отпустить его полетать. Оставалась ночь – ведь совершенно ясно, что до утра в детскую никто не придёт.

Анджело был ненасытен: улетал на шкаф и отказывался спускаться. Счастливец – он-то мог на следующий день спать сколько вздумается, а у Коры по утрам глаза слипались от недосыпа. Но видя, с каким удовольствием он летает и как боится, что скоро всё это может кончиться, она никак не могла отказать брату.

Ей в голову уже приходила мысль, что Тайные Крылья, как и Тайный Голос, обречены рано или поздно исчезнуть. Когда? Наверное, когда малыш научится ходить.

Пока же близнецы едва могли сами сидеть, да и то если положить под спину подушку, а если махали руками, тут же валились набок. Но Кора знала, что через три-четыре месяца их начнут ставить на ножки, учить ходить в ходунках... Как долго малыш сможет этого избегать, пока встревоженные взрослые не отнесут его к врачу? До года? До полутора лет?

В общем, пусть Анджело пользуется своими Тайными Крыльями, пока может. Единственное, о чем Кора жалела, – что его нельзя выпустить полетать на улицу.

11

А тем временем настоятельница «Благоговения» по совету нескольких мам решила организовать Конкурс Красоты. Участвовать в нём, разумеется, будут не ученицы (это было бы Неподобающее Поведение), а их куклы. Уже почти год как игрушки вернулись в витрины городских магазинов, так что у родственников девочек было достаточно времени, чтобы восполнить потери, нанесённые войной.

Синьора Сфорца была уверена, что победит кукла одной из её воспитанниц. Ничего удивительного: все они принадлежали к самым богатым семьям города.

«Показ» запланировали в главном зале на ближайшее воскресенье, сразу после утренней службы. Самая красивая кукла, выбранная жюри из мам и монахинь, будет целый месяц красоваться в вестибюле школы рядом с восковым младенцем Иисусом, чтобы все входящие приветствовали её поклоном. А владелица получит молитвенник с золотым обрезом и обложкой из чистого перламутра.

Поскольку количество кукол не ограничивалось, Кора решила выставить всех своих пятерых «детей» (каждый раз хочется написать «дочерей», но не стоит забывать, что есть малыш Риккардо – тот ещё хулиган, как и все мальчишки, и хотя он всего лишь младенец, да к тому же один против четырёх, слово приходится менять).

Дома Кора решила про Конкурс Красоты не упоминать: она знала, что после «муммификации» её дети пользуются не слишком-то большим уважением, и боялась, что мама или бабушка воспользуются возможностью приобрести новую куклу, чего ей совсем не хотелось.

К счастью, Правила Конкурса предусматривали, что до последнего момента участниц никто не видит – их появление на сцене должно было стать сюрпризом.

– Принесите их в бархатной наволочке от диванной подушки, – предложила матушка Крочифисса.

– Что это у тебя там? – спросила мама воскресным утром, когда они, одетые с иголочки уже собирались выходить (я имею в виду, что все они, включая папу и Джакомо, были одеты с иголочки. А вот близнецов отправили с няней в парк: в церковь их пока не брали, потому что там они всегда начинали плакать.)

– Это секрет.

– Глупости! Дай мне посмотреть.

– Нет. Матушка Крочифисса сказала, что сюрприз.

Узнав, что это не личная инициатива Коры, а просьба учительницы, мама успокоилась и не стала продолжать расспросы.

По дороге они встретили семейство Гиганти, дети которых ходили в обычную школу, но по праздникам посещали церковь «Благоговения».

– Что это у тебя там? – сгорая от любопытства, спросили Паолетта, Чечилия и Донателла.

Кора не ответила, но дала пощупать бархатный чехол. По характерной форме подруги сразу же узнали «муммий», но поняли, что должны молчать, и, тихонько хихикая в предвкушении, направились вслед за Корой к церкви.

12

И вот настал Великий Момент. Публика собралась в зале: взрослые и мальчики – перед сценой, девочки – за ней. С одной стороны занавеса слышался гул разговоров и шум передвигаемых стульев, с другой монахини и три пятиклассницы вынимали из бархатных наволочек кукол-конкурсанток и расставляли их по полкам шкафа.

Когда пятиклассница достала «муммий» Коры, монахини и девочки расхохотались.

– Мы ведь не станем их выставлять, правда, матушка? – нахмурилась Лилиана Курра.

– Почему бы и нет? Пусть жюри решает, – ответила матушка Репарата, которая только что вернулась из миссии в Африке, где видела и куда более потрёпанных кукол. Она приняла для участия в конкурсе даже любимую игрушку Серенеллы, хотя это была вовсе не кукла, а жёлтый кролик, хромой и плешивый. Когда мама Серенеллы нашла его на чердаке, бедняга уже потерял половину своей набивки (отрубей и опилок, которыми до войны обычно наполняли мягкие игрушки) и потому получил имя Похуделкин. Даже уши его уже не стояли торчком, а безвольно свисали на нос.

Теперь его хозяйка владела двумя новыми красивыми куклами (нисколько не «муммифицированными»), но на конкурсе хотела представить своего любимца.

Наконец занавес открылся, и аплодисменты возвестили о начале показа. Жюри под председательством самой матушки-настоятельницы поднялось на сцену и принялось изучать конкурсанток. Они по очереди брали их в руки и показывали собравшимся.

Здесь были совершенно невероятные куклы в красивых платьях, руки и ноги у них двигались, а волосы казались совершенно настоящими. У некоторых в живот была встроена пластинка, и, если куклу качали, она сдавленным голосом говорила «мама».

Завидев красивую куклу, синьора Сфорца радостно хлопала – она была уверена, что та принадлежит одной из её учениц. А когда настоятельница взяла в руки Муммию, которую Кора нарядила в плиссированную юбку и жёлтый свитер, синьора Сфорца даже скривилась от отвращения.

Впрочем, скривилась и мать Коры: она всем своим видом показывала дочери: «Ох и попадёт же тебе дома!» Девочки Гиганти неистово аплодировали, остальная публика презрительно смеялась.

– Какой стыд! Зачем ты выставляешь меня на посмешище перед всеми этими людьми?! – кричала Муммия Коре Тайным Голосом.

– Не волнуйся. Это кучка дураков, они ничего не понимают.

Если бы у Муммии на голове были волосы, они бы встали дыбом от удивления, потому что ей ответила не Кора, а матушка-настоятельница – взрослая, даже, скорее, пожилая женщина, чей возраст давно перевалил за пятьдесят. Выходит, она не только слышала, но и ответить могла на том же языке! Как такое возможно?

Тот же сюрприз подстерегал и Похуделкина.

– Мне очень жаль. Ты очень симпатичный, но я вынуждена исключить тебя из конкурса. В правилах говорилось о куклах, – Тайным Голосом извинилась настоятельница.

К бывшей дамочке Аде, бывшей Красной Шапочке Джакомине, бывшей негритянке Лючии и бывшему младенцу Риккардо она отнеслась столь же дружески.

Кора, сидевшая в зале, конечно, не могла услышать ни слова, но она понимала, что происходит что-то странное. Она видела, что настоятельница разговаривает с игрушками, а те ей отвечают. Её теория о Тайном Голосе пошла прахом: выходит, это не правда, что все, абсолютно все, теряют его, становясь взрослыми!

Публика между тем веселилась, многие смеялись в голос.

– Кому пришла в голову мысль выставить этот хлам? Они годятся разве что на Конкурс Уродов! – слышались голоса.

А синьора Сфорца бросила свысока:

– Видимо, в этой школе есть учительница, которая не в состоянии привить своим подопечным представление о красоте.

13

Но вот настал момент, когда все куклы были осмотрены и пришло время голосования. Жюри удалилось за кулисы. Чтобы не дать собравшимся заскучать, на сцену в чудесном розовом платье из органзы поднялась Чиччи Сорренти. Она начала читать «Десятое августа» Джованни Пасколи, стихотворение, в котором говорится об убийцах и о куклах.

Кору тронула история ласточки, убитой по дороге домой с червяком в клюве – червяком, который должен был стать ужином для её птенцов. (Какая гадость! Впрочем, птицам они нравятся.)

Но при чём же здесь куклы? А Чиччи продолжала ещё более драматическим тоном:

Вот человек: он шёл к себе домой;

Его убили – просто, без затей,

И он лежит, застывший и немой,

Под мышкой куклы две – подарок для детей.

Он не придёт, ни поздно и ни рано,

В свой дом пустой, к любимым детям, внукам

Он мёртв лежит, недвижный, бездыханный,

К далёким небесам протягивая кукол.

Раздался гром аплодисментов. Кто-то украдкой смахнул слезу. Кора, Паолетта, Чечилия и другие первоклассницы переспрашивали, почему дом опустевший, если в нём остались дети и внуки. Чиччи этого не объяснила, но девочкам рассказали, что убитый был отцом поэта и нёс кукол для двух его младших сестёр, Иды и Марии, которые, оставшись сиротами, от горя станут теперь одеваться в чёрное и никогда не выйдут замуж. Оказывается, убийцу видел свидетель, точнее свидетельница – лошадь, запряжённая в двуколку. И вот жена убитого пошла в сарай, чтобы расспросить её.

– Отличная мысль – спросить у лошади! – усмехнулся Джакомо. – Интересно, как она предполагала получить ответ...

«Наверное, эта женщина, как и настоятельница, даже став взрослой, не утратила Тайного Голоса», – решила Кора.

– Если хотите знать, чем закончилась эта история, я могу прочесть «Лошадь в яблоках», – предложила Чиччи. Публика, кажется, была не очень рада: послышалось ворчание, потом кто-то выкрикнул:

– Лучше не надо!

Первоклассницам очень хотелось узнать, что лошадь потеряла в яблоках, но тут из-за кулис появилось жюри.

– Наше решение было НЕ единогласным, – объявила настоятельница. – Сказать по правде, большинство членов жюри с ним не согласны. Но поскольку здесь командую я, мой голос значит больше остальных. В общем, после долгих споров мы вынуждены были признать, что настоящая красота не в том, как выглядит кукла, а в том, насколько она любима.

Она замолчала, подошла к шкафу, достала Муммию и продемонстрировала её залу.

– Скажите, что кроме большой любви может заставить девочку представить на конкурс красоты такую куклу? – спросила настоятельница.

– Разве что полное непонимание определения красоты, – проворчала синьора Сфорца.

– Заканчивайте уже, хватит с нас проповедей, – буркнул кто-то в зале.

– Скажите, кто всё-таки победил? – выкрикнула одна из мам.

– Победила эта замечательная и бесконечно любимая кукла, – объявила настоятельница, поднимая Муммию. – Её хозяйку мы просим выйти на сцену для вручения приза!

– Я не её хозяйка, я её мама! – закричала Кора, подскочив так, что уронила стул.

Зал взревел. Хозяйки других кукол и их матери были разочарованы и сердиты, зато первоклассницы неистово аплодировали. Кора выбежала на сцену.

– Из какого ты класса, малышка? – спросила настоятельница.

– Из первого «Д», – выпалила она.

Все обернулись к синьоре Сфорце, которая, побагровев от гнева, пронзила Кору яростным взглядом.

«Ох и не поздоровится тебе завтра в классе», – блеснули из-под очков её горящие глаза. Ей даже не понадобился Тайный Голос – всё было понятно без слов.

14

Весь ноябрь Муммия наслаждалась своим триумфом: её выставили в вестибюле школы рядом с восковым младенцем Иисусом. Вместо штанов у младенца был свиток пергамента (так называемый «картуш») со словами GLORIA IN EXCELSIS[4].

А на картуше у ног Муммии было написано: «НАСТОЯЩАЯ КРАСОТА – НЕ В ОБЛИКЕ, А В ДУШЕ». И каждое утро, заходя в школу, синьоре Сфорце приходилось обходить обе фигурки по большой дуге, чтобы не видеть этого непотребства.

В её классе на Ослиной Парте теперь сидели две девочки, Кора и Серенелла. У каждой на шее поверх халатика висели картонные таблички. На Кориной можно было прочесть: «ОСЛИЦА – НЕВЕЖДА, НЕ УМЕЮЩАЯ ЧУВСТВОВАТЬ КРАСОТУ», – а на Серенеллиной: «ОСЛИЦА – НЕВЕЖДА, НЕ ЗНАЮЩАЯ РАЗНИЦЫ МЕЖДУ ЧЕЛОВЕКОМ И ЖИВОТНЫМ».

Я пишу «можно было прочесть» – если, конечно, уметь читать. Но ни одна из учениц в классе читать пока не умела. Впрочем, они знали, что там написано, потому что учительница каждое утро, прежде чем потребовать очередных крючочков, громко читала обе таблички на случай, если кто-нибудь, включая двух отщепенок, подзабыл, о чём они.

Так девочки выучили второе трудное слово – первым было «непотребство». «Отщепенка» значило «злодейка, подверженная всеобщему осуждению», и в нем было сложное сочетание звуков – ТЩ. Хотя в «непотребстве» (так называют нечто позорное или постыдное) было ещё более сложное сочетание – БСТ. Сказать по правде, никто из одноклассниц Коры и Серенеллы так и не понял, что такого ужасного и позорного они сделали, поэтому решили, что учительница слегка тронулась. Её также считали трусихой, потому что она ужасно боялась критики со стороны взрослых.

После окончания занятий синьора Сфорца снимала с обеих преступниц таблички и остроконечные колпаки с длинными ушами, убирая в шкаф. А отщепенки так стыдились своего наказания, что никому о нём не рассказывали – ни за пределами класса, ни, тем более, школы. В противном случае кто-нибудь из родителей или, может, дядя, а то, глядишь, и сама матушка-настоятельница обязательно возмутились бы подобными методами воспитания. Наверное. Или не возмутились бы, а ещё раз повторили:

– Ты же хотела любой ценой пойти в школу? Так знай, что в школе случается и такое.

Что касается табличек, то из-за них вышло то, чего синьора Сфорца совсем не ожидала. Её ученицы, сами того не сознавая, но каждое утро наблюдая эти две надписи и понимая, что они значат, вдруг научились читать. Теперь, видя где-нибудь ОСЛИЦА, ЖИВОТНОЕ, ДЕВОЧКА, КРАСОТА, НЕВЕЖДА или какие-то ещё знакомые им слова, они могли сказать, что те означают. Впрочем, поскольку в классе не было зеркала, Кора узнавала только слова, что были написаны на груди у Серенеллы, а Серенелла – написанные на груди у Коры.

И почти все девочки не раз записали их – только, не дай бог, не в тетрадь с чёрточками и крючочками, а на попавшемся под руку клочке бумаги, на пакете из-под пончиков, а то и на крышке парты. Таким образом, вопреки воле учительницы, класс синьоры Сфорцы заодно научился писать.

15

Школа стала Коре невыносима. Мечтая воплотить своё Жгучее Желанье, она представляла всё совсем по-другому. И пусть жаловаться старшим или даже Джакомо совершенно бессмысленно – это не значит, что нельзя поделиться своей бедой с подружками-Гиганти, с куклами или с близнецами.

Донателла поморщилась:

– Со мной ничего такого не было. Наверное, папа прав: обычная школа лучше частной.

– А почему ты не плеснёшь чернил прямо в лицо этой вашей ведьме-училке? – спросила Чечилия.

– Представь себе, у нас даже чернил нет! Чтобы писать чёрточки, они не нужны – хватит и карандаша.

– Тогда кинь в неё карандаш – может, повезёт, и попадёшь в глаз.

– Ты что, с ума сошла? Что за дурацкие советы? – возмутилась Донателла. – Знаешь же, что Кора никогда не станет делать ничего подобного. Смотри, с такими замашками и до тюрьмы недалеко.

А Паолетта ничего не советовала – она просто продолжала учить согласные вместе с подругой. Теперь благодаря нарисованным ею карточкам Кора узнала, что З – это Заяц, Й – ничего, потому что слов на эту букву нет (если не считать Йода и Йемена, но их нарисовать трудно), К – Кузнечик, Л – Лиса, М – Медведь, Н – Нос, П – Пони, Р – Рука, С – Солнце, Т – Торт, а Ц – цикада, которую нужно рисовать другим цветом, чтобы не перепутать с Кузнечиком.

Кора пробовала жаловаться на школу куклам, но толку было мало.

– Что ты! Как может не нравится место, где работают такие чудесные люди! Они же поставили нам самые высокие баллы на Конкурсе Красоты! – осуждающе ворчала бывшая Дамочка.

– И даже посадили Муммию рядом с младенцем Иисусом, чтобы все ею восхищались... – добавила бывшая Красная Шапочка.

– Хотя на самом деле это я должен быть там, рядом с Иисусом, я ведь единственный среди вас мужчина, – заявил младенец Риккардо.

Тогда Кора решила выпустить пар с близнецами, но они, бедняжки, знали о школе только то, что оттуда выходят их поклонницы, и не могли ничего посоветовать.

– А если тебе сказать маме, что ты передумала? Что ты ещё слишком мала, даже шести нет, и больше туда не пойдёшь? – предложил Джованбаттиста.

Но тут в Коре заговорили гордость и упрямство. Ей не хотелось признавать поражение: если Джакомо, Артуро и Летиция смогли закончить первый класс, чем она хуже?

– А вы двое чем занимаетесь, пока я учусь? – спросила она, чувствуя угрызения совести: из-за всех этих сложностей она слегка подзабыла младших братьев.

– Вчера вот ходили в гости, – гордо сообщил Анджело.

– Одни, – добавил Джованбаттиста.

– Да ладно! Я вам не верю!

– Слушай, ты же знаешь, что по четвергам у няни свободный вечер, – принялся рассказывать Анджело.

– И что вчера у мамы так разболелся зуб, что ей пришлось бежать ко врачу, – продолжил Джованбаттиста.

– И что Анастасии было не до нас, потому что ей нужно было прибраться в папином кабинете...

– Так что мама отвезла нас к бабушке Ренате.

– Ох и не нравится мне этот дом. Весь тёмный, мебель тёмная, ковры – и те тёмные, – недовольно заметил Анджело.

– А часы во всех комнатах говорят «Дин-дон» одновременно – знаешь, как страшно?

– Когда они били четыре, мы так перепугались, что разревелись...

– Да-да, честное слово: и он плакал, и я...

– А бабушка Рената не могла нас успокоить...

– Так что мы плакали, и плакали, и плакали...

– И тут дедушка Джакомо уселся за фортепиано и давай играть: та-татата, тата-тата-тата... Как молотком!

– Очень красиво! Мы, как услышали, сразу перестали плакать.

– «Играй, Джакомо, играй», – говорила бабушка Рената, – усмехнулся Джованбаттиста. – А он ещё и запел, притопывая ногой в такт музыке.

– И мы... мы тоже затопали ногами по коляске! С меня даже ботинок слетел!

– А знаешь, что пел дедушка Джакомо? Песню Жгучего Желанья. Ты её когда-нибудь слышала целиком?

– Нет, только эти слова – их бабушка Ида все время повторяла.

– Да ведь это же мужская песня! Очень сердитая, бам-бам, бам-бам, вот так:

Да, час настал моей ужасной Мести,

В душе одно лишь Жгучее Желанье...

– Получается, Жгучее Желанье – это совсем не про школу? – расстроилась Кора.

– Нет, это про месть, – кивнул Джованбаттиста.

– Видишь? Ты просто не так поняла, – подвёл итог Анджело.

16

Пришёл декабрь, близилось Рождество. В этом году ломившиеся от игрушек витрины уже выглядели привычно: игрушки как игрушки, ничего нового.

Зато Большой Новостью, по крайней мере, для школьников, стал Рождественский Спектакль. Такие спектакли ставили во всех школах, но в «Благоговении» монахини считали своим долгом доказать, что они во всём лучше других: свечи у них были толще, музыка – громче, а костюмы – дороже. Как обычно, речь шла о Живом Вертепе. Старшие девочки уже оспаривали друг у друга роли Трёх Волхвов, которым полагались золотые короны, ожерелья из драгоценных камней, парчовые тюрбаны и длинные расшитые мантии. Прочих главных персонажей, по традиции, тоже исполняли ученицы четвёртого и пятого классов. Второй и третий классы представляли пастухов, а первоклассницы, как самые младшие, – хор ангелов.

Наказанным Коре и Серенелле поначалу ролей не досталось. Но когда об этом узнала настоятельница, она попросила учительницу хотя бы в этот день простить их, чтобы родители не задавали неудобных вопросов.

– Согласна. Но роли ангелов они не заслужили – в лучшем случае Осла и Быка, – нехотя разрешила синьора Сфорца.

Таким образом, роль подруг свелась к тому, чтобы оставаться в пещере и согревать своим дыханием воскового Младенца Иисуса, который целый месяц принимал у себя в гостях Муммию. Ангельскую песнь им тоже учить не надо – достаточно кричать: «И-аа!» и «Мууу!»

– И горе вам, если плохо сыграете и выставите меня на посмешище! – пригрозила учительница.

Семья Коры восхищалась костюмом Осла, приговаривая:

– Какая необычная роль! Что тебе не нравится? Ты же так любишь животных...

Но тут подвернулся счастливый случай. В один прекрасный день, когда занятия уже подходили к концу, матушка-настоятельница вышла во двор проводить монастырского духовника. Увидев коляску с близнецами, она подошла и принялась, как все остальные, расточать малышам комплименты:

– Ути-пути, красавчик, у тебя уже режутся зубки? Ты не хочешь мне улыбнуться? – и у няни не хватило смелости сказать своё обычное: «Смотрите, но не трогайте».

Впрочем, настоятельница всё равно лишь легонько погладила обоих, чтобы не занести микробов, и немного постояла рядом: ей хотелось без помех поболтать – разумеется, Тайным Голосом. Никто, конечно, этого не заметил и не узнал, о чём они говорили, даже Кора, которая как раз маршировала с одноклассницами по коридору, распевая «Вот и кончился день тяжёлый».

А назавтра все классы обошла новость, передававшаяся из уст в уста.

– В этом году, поскольку у нас есть настоящий младенец или, точнее, даже два, – будто бы заявила настоятельница матушке Альфонсе, отвечавшей за постановку, – на роль Иисуса мы возьмём живого ребёнка, одного из младших братьев-близнецов Коры.

– А если он расплачется и испортит весь спектакль? – возразила матушка Альфонса.

– Думаю, сестра сможет быстро его успокоить. Насколько я понимаю, Ослу ведь положено всё время быть рядом с яслями?

Мать Коры очень гордилась тем, что одного из её ненаглядных близнецов выбрали для столь важной роли. Но пробивается и червь сомнения: что, если другой малыш станет ревновать? Она как раз закончила читать книжку по уходу за ребёнком, в которой говорилось об опасности зародить между детьми, особенно между близнецами, серьёзное соперничество и тем самым вызвать в них тяжелейшие комплексы.

Матушка-настоятельница на мгновение задумалась.

– Отлично! Другому ребёнку мы дадим роль Ангелочка. Наденем на него пару крыльев и подвесим у входа в пещеру.

– Подвесим? А он не упадёт?

– Конечно же, нет. Лонжа у нас очень прочная: в прошлом году она выдержала четырёхлетку, племянника мэра, – вмешалась матушка Альфонса.

Разумеется, имея перед глазами столь яркий пример, мама никак не могла отказать.

17

Естественно, в репетициях близнецы не участвовали, и потому до самого последнего момента не было ясно, кто из них будет играть Иисуса, а кто – Ангелочка.

Кора считала, что на роль Младенца Иисуса Анджело, кудрявый светловолосый малыш с тонкими чертами лица, подходит больше, чем Джованбаттиста, чьи волосы были темными и торчали в разные стороны, будто колючки у ежа, а нос – приплюснутым, словно у боксёра (хотя и не так сильно, как в первые дни после рождения).

Но мнение матушки-настоятельницы оказалось прямо противоположным. За десять минут до начала спектакля она велела:

– На блондина надевайте крылья, а темноволосого положите в ясли.

– Давай, Кора, поторопись! – засуетилась мама, которая решила вместе с няней сесть в первом ряду, чтобы быть как можно ближе на случай неприятных неожиданностей.

Ко всеобщему удивлению, близнецы были совершенно спокойны и без единого звука дали себя переодеть. Чиччи Сорренти, игравшая Мадонну, прошептала Коре:

– Как думаешь, я могу взять его на руки?

– Лучше не надо, – мрачно ответила Кора: её совершенно не радовала перспектива весь спектакль возиться с близнецами. Но в голове свербела и ещё одна мысль – невыносимая, жгучая мысль, что костюм Анджело представляет собой белую хламиду, полностью открытую на спине. Лонжа крепилась к устройству типа шлейки – своего рода трусам с подтяжками, удерживавшими Ангела поперёк груди и по бокам. Спину она оставляла открытой, а потому не могла помешать Анджело распахнуть свои Тайные Крылья.

Сквозь щель в занавесе Кора увидела, что зрители уже расселись по своим местам. Она заметила папу, Джакомо, всех бабушек и дедушек, многочисленных дядьёв и тётушек. За ними сидели родители и прочие родственники других девочек, монахини и учителя. Синьора Сфорца устроилась прямо в центре зала, под хрустальной люстрой. А вот из Гиганти никого не было, потому что в этот день в Большом зале Государственной школы ставили целых две Рождественских пьесы.

И вот спектакль начался. Когда матушка Северина заиграла на рояле, занавес ещё не открылся, и бархат приглушил ангельский хор, грянувший «Ты спускаешься со звёзд».

Лилиана Курра, одетая пожилым пастухом, вышла на сцену, поклонилась публике, подошла к стоящей в углу классной доске и написала:

Вифелем

25 декабря

1946 лет назад

Занавес медленно поднялся, открывая пещеру, окружённую ангелами и пастухами. При виде Анджело, взлетевшего под самый потолок, словно на качелях, все в зале раскрыли рты от изумления.

Но тут Мадонна, которой не хотелось упускать свою минуту славы, склонилась над яслями, подняла Младенца и показала его публике. В этот момент она исподтишка ущипнула Джованбаттисту, чтобы продемонстрировать, что это настоящий ребёнок.

– А ну, положи сейчас же, пока не уронила! – прошипел Осел.

– Уа-а-а! Уа-а-а! – со всей мочи завопил Джованбаттиста.

И Мадонна вдруг поняла, что не знает, как с ним быть. В зале раздались тихие смешки, а мама, сидевшая в первом ряду, нервно заёрзала в кресле.

– Дай-ка его мне, – пробасил Святой Иосиф, чьи борода и усы придавали ему чрезвычайно мужественный вид, и буквально вырвал ребёнка из рук Чиччи.

Публика расхохоталась. Только синьора Сфорца возмущённо фыркнула:

– Что за семейка! Яблочко от яблони...

Звуки фортепиано возвестили о настоящем начале пьесы, но Джованбаттиста вопил так громко, что, если бы актрисы и начали говорить, их всё равно никто бы не услышал. Правда, на сцене царил такой хаос, что девочки даже и думать не могли о своих ролях.

18

Зрители хохотали, няня в отчаянии заламывала руки: она боялась, что Анджело, заразившись от рыдающего брата, тоже начнёт орать.

– Кора! Кора! Сделай же что-нибудь! – призывала мама, сперва тихо, потом всё громче и громче.

И вот Осел, стоявший на четвереньках в своём тёмном углу, поднялся на задние копыта, вышел вперёд и резким движением выхватил у Иосифа малыша Иисуса.

– Я же велела оставить его в яслях! – сердито заявил он Мадонне, взял брата на руки и стал укачивать. Джованбаттиста тут же замолчал – будто повернули ручку на радиоприёмнике.

– Ты заметила, что я всё это время притворялся? – спросил он Тайным Голосом.

Мария с Иосифом замешкались, размышляя, что им теперь делать с Ослом, стоящим посреди пещеры. Переглянувшись, они посчитали, что самое время начать петь:

Тихая ночь,

Чудесная ночь!..

И правда, разве не чудо, что животное с длинным хвостом и ушами ходит на задних копытах, держа в руках Младенца Иисуса, да к тому же только что лягнуло Мадонну!

Обе актрисы растерянно оглядывались в поисках матушки Альфонсы, надеясь, что та придёт к ним на помощь. Но из зала раздался другой громогласный голос:

– Осёл, как всегда, всем мешает. А ну вернись немедленно на место! – велела, не вставая со стула, синьора Сфорца.

И Кора вдруг поняла, что с неё хватит. Она уложила брата в ясли, бросилась к доске, взяла мел и, воспользовавшись тем, что Лилиана Курра оставила на блестящей чёрной поверхности (ради такого случая доску не просто протёрли тряпкой, а дважды тщательно вымыли губкой, смоченной в смеси воды и уксуса) немного места между строчками, быстро и чётко написала: «Я не осёл».

Затем, обернувшись к зрителям, громко заявила:

– Видите, я умею писать.

Родственники, все бабушки, дедушки, дяди и тёти, захлопали в ладоши.

– И я даже умею читать, – и, подчеркнув мелом слово «осел», прочла по слогам: – Я-не-о-сел.

– Я тоже! – завопила Серенелла из своего угла пещеры.

– Конечно, нет, ты же бык! – засмеялся кто-то в зале.

Вы, дорогие читатели, конечно же, не думаете, что Кора могла бы столь же быстро написать какую-нибудь другую фразу. Но эту – эту она долго тренировала, с помощью Паолетты переписав её осколком кирпича на тротуаре не меньше сотни раз.

Побагровевшая синьора Сфорца вскочила и завопила, указывая пальцем на непослушную ученицу:

– Да кто тебе это позволил? Ишь, разогналась! Чтобы до Пасхи мне ни единой буквы!

Но Кора не слушала: опьянённая собственной дерзостью, она уже рисовала на доске толстуху в очках, восседающую за Ослиной Партой.

– Не переусердствуй, – предупредила Доска Тайным Голосом.

И действительно, синьора Сфорца буквально вышла из себя:

– Я тебя из школы выгоню за такую недисциплинированность! Ты исключена! И не вздумай появляться после каникул, – кричала учительница.

– Ну, это уж мне решать, – спокойно сказала матушка-настоятельница, хлопнув в ладоши.

И тут – о-о-о! – произошло настолько великое чудо, что челюсти зрителей отпали почти до пола и надолго остались в таком положении. Ангелочек-Анджело (который тем временем успел незаметно расправить крылья и теперь раскачивался на своей лонже), словно повинуясь приказу настоятельницы, выпрыгнул из своих трусов с подтяжками, пролетел под сводом пещеры и уселся на люстру.

– Анджело, немедленно вернись! – закричал ему вслед Осел.

– Об этой части меня не предупреждали, – заметила мама, не понимая, сердиться ей или волноваться.

– Святая Мадонна, а если он упадёт? – запричитала няня.

– Спокойнее, спокойнее, монахини своё дело знают, – усмехнулся дедушка Аугусто. – Уверен, это какой-нибудь чудесный театральный механизм. И практически невидимый, – добавил он восхищённо.

– А я не замечала, что эти крылья двухслойные, – недоуменно пробормотала тётя Лючия.

Синьора Сфорца, сидевшая, как уже было сказано, прямо под люстрой, обеспокоенно подняла взгляд к потолку: что там делает это проклятое отряде?

– А ну-ка, слезай сейчас же, – приказала она. Но, тут – дзинь! – хрустальная подвеска, упавшая с люстры, поразила её точно в лоб. – Слезай немедленно, не то я тебе!..

Дзинь! Ещё одна подвеска ударила по щеке, следующая попала в подбородок, потом в волосы. Подвески падали дождём, словно спелые орехи, и каждая оставляла после себя здоровенную шишку. Учительница пыталась сбежать, но между стульями и хохочущими соседями было слишком тесно. Она споткнулась и рухнула, не в силах двинуться, а хрустальные пули продолжали барабанить по её спине, по плечам, по жирному заду... Анджело уже избавился от всех подвесок, оставалась лишь одна – центральная, величиной с яйцо.

Бамс! Она попала точно в нос. Потекла кровь, и синьора Сфорца, обхватив ближайший стул, взмолилась:

– Хватит, довольно!

«Да уж, и с меня довольно, – подумала Кора. – Взрослые могут говорить что угодно, но после каникул я в эту школу не вернусь».

Чем все закончилось

1

Наступило Рождество, и, хотя на этот раз Младенец Иисус принёс ей в подарок плюшевую собаку и вожделенный велосипед, Кора была безрадостна. Её непрерывно мучил один и тот же вопрос: что будет седьмого января, когда кончатся каникулы?

По ночам ей снилась синьора Сфорца, по приказу которой школьный служитель должен был поставить Кору на колени перед одноклассницами и отрубить голову, как несчастной Святой Катерине.

Просыпаясь по утрам и отправляясь вечером в постель, она сообщала маме или няне:

– В школу я возвращаться не хочу.

Она говорила это всем: папе, Гиганти, дедушке с бабушкой, когда обедала у них, тёте Лючии, даже тёте Карле и тёте Летиции.

И все как один отвечали:

– Что ещё за глупости? Не ходить в школу из-за того, что учительница разок тебя отругала? Так ведь она уже об этом забыла. И потом, знаешь, за все те годы, что ты будешь ходить в школу, такое ещё не раз случится! Придётся привыкнуть, ты уже большая девочка.

– Нет. Я маленькая, мне и шести нет!

– О, послушайте только! Осталось всего-то несколько дней! Ты что же, забыла, когда твой день рождения? – воскликнул Джакомо, который уже втихомолку приготовил ей подарок: обувную коробку, выстеленную ватой, в которой лежало семь птичьих яиц разных цветов и размеров. Яйца были старые, проклюнуться они уже не могли, но выглядели красиво и приятно поскрипывали, если погладить их пальцем.

– Но она же сказала, что не хочет меня больше...

– Да уж представь себе! Но она сказала это, когда рассердилась, – настаивала мама. – И потом, ты слышала, что ей ответила матушка-настоятельница? Что в таких вопросах она решает всё сама и настаивает, чтобы ты вернулась.

И это было правдой: после спектакля, когда мама с няней пришли за кулисы, чтобы забрать близнецов, настоятельница сказала:

– Простите за этот инцидент. Синьора Сфорца в последнее время немного нервничает. Она просит у вас прощения, – а Коре, поцеловав её в лоб (между ушами осла, поскольку та ещё не сняла костюм) шепнула: – Увидимся седьмого января.

Кора хотела воспользоваться Тайным Голосом, чтобы спросить, не она ли выбрала для Анджело эту раскрывающуюся на спине рубашку и не она ли разрешила ему пролететь через весь зал. Но со взрослыми, как мы знаем, Тайным Голосом общаться не получается, а вслух о таком деликатном предмете говорить, безусловно, не стоило.

В любом случае Кора была уверена, что, кроме матушки-настоятельницы, в тот день никто из присутствующих не заподозрил наличия у Анджело Тайных Крыльев. Все, как и дедушка Аугусто, думали, что малыш добрался до люстры, а потом вернулся обратно, под свод пещеры, при помощи какой-нибудь хитрой системы тросов, искусно спрятанной монахинями от зрительских глаз. А матушка Альфонса, как раз и отвечавшая за сценические механизмы, решила, что тросы тайком установила настоятельница, чтобы её удивить.

2

Поскольку никто из взрослых так и не обратил на неё внимания, Кора переключилась на близнецов:

– Не хочу возвращаться в школу.

– И ты совершенно права, – поддержал её Анджело. – Эта ваша учительница c первого дня тебя невзлюбила. Но ты видела, как я за тебя отомстил?

– Будь я на твоём месте, пописал бы ей на макушку, – добавил Джованбаттиста. – Тебе это в голову не пришло?

– Пришло. Но я подумал, что писать на публике – совсем не признак хорошего вкуса...

– Да она понятия не имеет, что такое хороший вкус!

– Я же о своём вкусе говорил, а не о её.

Даже Колыбелька вступилась за Кору:

– Утром седьмого января просто притворись, что не можешь проснуться... – предложила она.

– Спрячься внутри меня, – вмешался Зелёный Шкаф. – Я прослежу, чтобы никто не смог открыть дверцы, как будто петли забились ржавчиной.

– Но они совсем не ржавые! Анастасия каждый месяц их смазывает.

– Мы справимся, – пообещали Петли и Замок.

– Если бы я был ковром-самолётом, то забрал бы тебя в далёкую страну, во дворец принца, – вздохнул ковёр.

– Ерунда! – фыркнула Муммия. – Тогда все будут думать, что она струсила. Нет, нужно вернуться в школу и сразиться с этой ведьмой.

– Да, прятаться от трудностей бесполезно, – кивнула бывшая Негритянка.

– И потом, матушка-настоятельница на твоей стороне, не забывай об этом, – добавила бывшая Красная Шапочка.

3

Но второго января, когда Кора, сидевшая за столом в окружении бабушек, дедушек и дяди Титты, уже собиралась задуть свечки на торте, принесённом тётей Лючией, её навестила настоятельница в компании матушки Альфонсы.

– Я зашла попрощаться, – сказала она, – завтра уезжаю в Австралию.

– Как же так? – переспросила мама, вежливо предложив двум монахиням чаю с печеньем и стараясь не показать, сколь велико её удивление: в конце концов, гордые монахини из «Благоговения», не говоря уж о самой матушке-настоятельнице, ещё ни разу не посещали столь скромный дом. Тем более во время празднования дня рождения, на которое их никто не приглашал!

– Я получила приказ из Рима, – развела руками настоятельница, – и теперь отправляюсь туда, чтобы возглавить один из местных монастырей.

– Прекрасно! – радостно воскликнул Джакомо. – Сможете увидеть кенгуру совсем близко. И даже научиться бросать бумеранг!

– Но будьте осторожны, – вмешался дядя Титта, – если его запустить неправильно, на обратном пути он может попасть в лицо и даже выбить зубы.

Матушка-настоятельница рассмеялась:

– Я буду очень внимательной, обещаю.

– Но давайте перейдём к настоящей причине этого визита, – сказала матушка Альфонса, всё это время ёрзавшая в кресле.

– Да, конечно. Я не просила о переводе, – вздохнула настоятельница. – Но руководство нашего Ордена получило анонимное письмо. Меня обвиняют том, что я непригодна для работы в этом городе...

– Мне, право, очень жаль, – потупилась мама, неловко крутя в руках вышитую салфетку: как правило, о таких вещах за чаем не говорят.

– Анонимные письма стоит выбрасывать, не читая! – возмутилась тётя Лючия.

– О, если уж на то пошло́, мы все прекрасно знаем, кто его написал... – бросила матушка Альфонса.

Кора подумала, что бумага, наверное, рассказала об этом своим Тайным Голосом – она ведь видит того, кто пишет, правда?

– Но тут уж ничем не поможешь, – продолжала монахиня, – у этой персоны слишком серьёзные связи в Высших Сферах.

– Где-где? – переспросила Кора, никогда не слышавшая о такой стране.

– Тсс! – прошептала бабушка Рената, сердито сдвинув брови.

– В общем, генерал Ордена из предосторожности решил, что лучше меня перевести, – сказала настоятельница. – Это не наказание, мой новый пост в Австралии тоже очень важен.

– Тогда можем Вас только поздравить, – улыбнулась мама, продолжая размышлять, что же теперь делать со школьными проблемами.

Как будто прочитав её мысли, матушка-настоятельница продолжила:

– Теперь о Коре. Мы считаем – правда, матушка Альфонса? – что после каникул ей не стоит возвращаться в школу «Благоговение».

На мамином лице отразилось понимание.

– Но потерять целый учебный год... – раздражённо начала она.

– Вовсе нет. Ей, насколько я вижу, – рассмеялась настоятельница, указав на свечи, – уже исполнилось шесть, а значит, государственная школа должна её принять. Речь ведь идёт не о поступлении, а о переводе в первый класс.

– Особенно когда предыдущая школа, то есть наша, такую просьбу поддерживает. Вот все документы и справки, – сказала матушка Альфонса, протягивая маме большой жёлтый конверт.

4

Вот так и получилось, что седьмого января Кора, держась за мамину руку, вышла из дома, чтобы встретить свой второй «первый день в школе». Они уже договорились, что с завтрашнего дня Кора будет ходить вместе с сёстрами Гиганти – няне больше не нужно провожать и встречать её, потому что школа совсем рядом, а Донателла клятвенно обещала всю дорогу держать подругу за руку. От мысли, что она никогда больше не увидит синьору Сфорцу, на душе стало немного легче. Жаль, конечно, Серенеллу: бедняжка осталась совсем одна на Ослиной парте. Впрочем, Серенелле уже почти семь, и ей будет проще справиться с таким испытанием.

В новой школе она попала в один класс с Паолеттой. Вместо учительницы здесь был учитель, лысый пузатый человечек, вечно хватавшийся за длинную указку.

(– Но только для того, чтобы нам удобнее было следить за строчками в таблицах, – прошептала Коре на ухо соседка по парте.)

– Добро пожаловать, – сказал учитель. – Выйди-ка к доске и расскажи, что ты уже знаешь. Если отстала, придётся на первое время назначить тебе дополнительные занятия, – и, пока Кора шла к доске, объяснил: – Девочка же не виновата, что в другой школе учат не так, как у нас.

– Привет, – сказала Доска Тайным Голосом. – Расслабься, что ты так волнуешься? Даже если допустишь ошибку, ничего не случится.

– Привет, – ответила Кора. – Как же так вышло, что тебе оторвали ноги и прибили к стене? И как мне зайти за тебя, когда поставят в угол?

– Не понимаю, о чём это ты, – нахмурилась Доска.

– Ну, чего же ты ждёшь? Покажи, что знаешь, – поторопил учитель. – Чёрточки-крючочки, рисунки – что хочешь.

Кора взяла мел и написала: «Я не осёл».

Слова вышли на загляденье. И все петельки с завитушками оказались на месте.

Одноклассницы расхохотались. Учитель тоже не смог сдержать усмешки, но тут же посерьёзнел:

– А ты молодец! И слова написаны правильно, и позиция ясна. Похоже, ты неплохо продвинулась под руководством синьоры Сфорцы. Думаю, нагнать класс тебе не труда не составит.

5

И действительно, уже к концу дня Кора научилась писать своё имя и смогла прочесть в букваре фразу длиной в целых две с половиной строки. А через пару месяцев она уже почти не делала ошибок в диктанте, считала до ста, складывала и вычитала, не загибая пальцев, и знала наизусть два стихотворения: короткое, под названием «Река Бо», и длинное, в котором говорилось о мёртвом ребёнке, – «Плач извечный».

В апреле тётя Лючия подарила ей красивую книгу с картинками – историю ожившей деревянной куклы по имени Пиноккио. Там, правда, было много трудных слов, которыми обычные люди нечасто пользуются (вроде «засова» вместо замка, «жандармов» вместо карабинеров, «скарба» вместо имущества или «чела» вместо лба), но Кора всё равно прочла её сама.

Близнецы, которым исполнился годик, научились говорить «га-га», «та-та», «бррум» и прочие понятные им одним слова, ползали на четвереньках и в мгновение ока запускали повсюду руки – особенно туда, куда их совать не стоит: например, в коробку с булавками или в электрическую розетку. Если кто-нибудь брал их за руку, они уже вполне сносно ходили.

А в один прекрасный день Джованбаттиста, оторвавшись от созерцания разноцветного резинового коврика, сам поднялся на ноги, держась за кресло в гостиной, и неверными шагами доковылял до журнального столика.

– Пошёл! Пошёл! – торжествующе воскликнула бабушка Ида, подхватив его на руки и расцеловав с ног до головы. Через два дня наступил черед Анджело: тот, цепляясь за папины брюки, пересёк комнату и попал прямо в распростёртые объятия Коры.

Вечером, убедившись, что они с Анджело остались наедине, Кора усадила его и приподняла кофточку на спине. Как она и предполагала, а точнее, опасалась, Тайные Крылья бесследно исчезли. Взгляд Анджело был таким печальным, что Кора взяла брата из колыбельки, прижала к себе и, прежде чем уложить спать, всплакнула вместе с ним.

Теперь Кора больше всего в жизни боялась в свою очередь потерять Тайный Голос: ведь она научилась читать и писать, в математике дошла до деления, знала, чем сочинение отличается от изложения, у неё была новая причёска с чёлкой, а приходящей швее пришлось надставить все её платья – в общем, Кора стала совсем большой девочкой. И каждое утро, едва проснувшись, она приветствовала вещи в своей комнате, содрогаясь от мысли, что те не ответят. Но Стул, Шкаф, Ковёр и Колыбелька Анджело каждый раз вежливо отвечали:

– Доброе утро, Кора. Прекрасный сегодня денёк, правда? – или: – Жаль, что на улице слякоть.

Шли месяцы, школьный год закончился. Кора перешла в следующий класс и теперь училась плавать в море без спасательного жилета. Но Тайный Голос так её и не покинул.

Хотите знать, почему он не пропал ни осенью, ни через год, ни в конце начальной школы, ни даже в средней? Потому что всегда есть особые случаи: вспомните хотя бы матушку-настоятельницу. Представьте себе, Тайный Голос не оставил Кору даже сейчас, когда она стала солидной седовласой дамой. А может, вы узнаете в ней свою бабушку?

Некоторые разъяснения

Портанфан, в котором носили крестить детей, – это французское название конверта. Произносится так, как написано выше, а пишется porte-enfant, что значит «ношу ребёнка».

Пьеро́ – ещё один француз. Речь идёт о фарфоровой статуэтке знаменитого персонажа театра масок, одетого в белый балахон с черными пуговицами-помпонами (снова французское слово, очень популярное в те годы) и чёрную же шапочку. По-французски он пишется Pierrot, то есть «малыш Пьер».

Песня про «Жгучее Желанье» – на самом деле ария из оперы Джузеппе Верди «Риголетто». В какой-то момент главный герой, старый шут, обманутый своим хозяином, герцогом Мантуанским, желает мести и в гневе поёт: «О да, пусть будет месть, страшная месть, ты сердца жгучее желанье, как молния с небес, грядёт твой старый шут».

Другая песня, про пистоны и соль, – тоже ария из оперы Джузеппе Верди, «Набукко» – от имени вавилонского царя Навуходоносора, который много тысяч лет назад держал евреев в плену. Когда ваши бабушки была маленькими, в школах частенько пели «Хор» из «Набукко», слова которого, не до конца расслышанные и понятые Корой, превратились в «горькие пистоны» и «суть бани не солима». На самом деле там говорится: «Эти стоны столь же горьки, как судьба Иерусалима».

Наконец, во время Конкурса Красоты для кукол никто не объяснил первоклассницам, что такое «Лошадь в яблоках». А ведь «в яблоках», когда речь идёт о лошади, означает, что она серая в круглых светлых пятнах, похожих на яблоки. Цвет лошади называется мастью: кони бывают «вороные», «каурые», «гнедые», «пегие» и т.д.

Ну, а если вы обнаружили другое незнакомое слово, попросите взрослых объяснить его вам или сами поищите в словаре.

1

Популярное в Италии детское стихотворение Луиджи Сайлера.

2

Имеются в виду последний король Италии, Умберто II, и его дочь, принцесса Мария Пиа Савойская.

3

Перевод К. Тименчик («Послушай моё сердце»).

4

«Слава в вышних» – первая строчка христианского богослужебного гимна.

Content

Питцорно Бьянка Тайный голос

Бьянка Питцорно Тайный Голос

Об этой книге

Об авторе

Позвольте пару слов, пока не началось

Слишком уж египетское Рождество

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Сон для двоих

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Пыльца бабочек

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Жгучее Желанье

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Чем все закончилось

1

2

3

4

5

Некоторые разъяснения

1