Питцорно Бьянка

Сексуальная жизнь наших предков

Бьянка Питцорно

СЕКСУАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ НАШИХ ПРЕДКОВ,

пояснительная записка для моей кузины Лауретты, которой хотелось бы верить,

что она родилась от непорочного зачатия

Перевёл Андрей Манухин

Об этой книге

«Дорогая Лауретта,

милая кузина, такая же сирота, как и я! В тебе, как и во мне, наша несгибаемая бабушка с детства взрастила культ благородного родословного древа. Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня за книгу о наших предках, за то, что я раскрыла все их потаённые секреты и грехи аж с самого шестнадцатого века, когда вице-король одним росчерком пера по пергаменту сделал нашу кровь голубой, а не красной, как у всех прочих жителей Ордале и Доноры?

Теперь, когда нам обеим под сорок, когда мы пережили сексуальную революцию безумных 60-х и даже успели её осмыслить, гораздо легче принять, что наши предки, особенно дамы, поучаствовали в немалом количестве постельных историй и вообще далеко не всегда вели себя благопристойно. Я понимаю, многим трудно представить, что их родители занимались сексом. Но ведь без этого не было бы и нас!..

А бабушки-дедушки? Как представишь, что они тоже, грешным делом, пыхтели под одеялом... Вот с прабабушками-прадедушками – там будет проще, особенно если вспомнить, что они, как-никак, подарили миру пятнадцать детей. А уж когда речь зайдёт об их родителях и родителях их родителей... В общем, ясно, что без сексуальной активности наших предков человечество просто исчезло бы!

И тем не менее ты, Лауретта, стоит упомянуть эту тему, сразу же затыкаешь уши и вопишь: «О таком только маньяки и думают!»

Эх, Лауретта-Лауретта! Ты ведь была так рада узнать, кем были наши предки, чем они занимались, что, например, происходило между дядей Таном и Армеллиной или что за художник изобразил Гарсию и Химену в Ордальском соборе... Ты любовно хранишь парчовое платье, которое наша бабушка, донна Ада Феррелл, надевала в день свадьбы. А свадьба, видишь ли, подразумевает общую постель! Что же происходит по ночам в этой постели? В следующие несколько лет родились дети, семеро, – их, что же, принёс Дух Святой в виде голубя? Неужели тебе, Лауретта, действительно нужно объяснять, как это происходит?

А теперь, когда миновала последняя буря[1], выслушай меня. Я поведаю тебе такие тайны, что ты и представить себе не можешь.

Твоя Адита».

Об авторе

Бьянка Питцорно родилась в Сассари в 1942 году. Закончила университет по специальности «классическая литература» и магистратуру в области масс-медиа, работала археологом, продюсером культурных и детских программ на итальянском и швейцарском телевидении, писала теле- и киносценарии, а также тексты песен. С 1970 года по настоящее время опубликовала более сорока очерков, биографий и романов, в основном для детей и подростков, которые их любят и продолжают читать, даже когда повзрослеют. Бьянка Питцорно живёт и работает в Альгеро (Сардиния) и Милане.

Бьянка Питцорно

СЕКСУАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ НАШИХ ПРЕДКОВ,

пояснительная записка для моей кузины Лауретты, которой хотелось бы верить,

что она родилась от непорочного зачатия

События и персонажи, описанные в этой книге, – плод авторской фантазии. Реальна только историческая эпоха, точнее, разные исторические эпохи, в которых действуют герои, а также некоторые упомянутые в тексте географические точки, как в Италии, так и за её пределами, вроде Кембриджа, Болоньи или Эпидавра, духовных центров и символов западной культуры.

А вот герои, живущие в этих точках личной или общественной жизнью, напротив, от начала до конца выдуманы. Любое сходство с реально существующими людьми случайно и непроизвольно.

Доноры не существует, как нет и Ордале. Вы никогда не найдёте их на географической карте или в Google Maps. Ими могли бы стать любой провинциальный городок и любая деревушка любого итальянского региона, выходящего к Средиземному морю.

Зато музыканты, авторы рок-опер на сюжет мифа об Орфее, итальянец Тито Скипа-младший, русский Александр Журбин и грек Мимис Плессас, на самом деле существуют.

Мимиса, которому уже за девяносто и который, пока я писала эту книгу, продолжал колесить по миру, собирая всевозможные награды и премии, я благодарю за щедрое предоставление всей возможной информации о его рок-опере и приношу ему извинения за перемещение премьеры с 1984 года на август 1979-го и из Афин в Эпидавр. Благодарю также мою греческую переводчицу Василики Нику, через которую и шло наше общение.

Мои бабушки и прабабушки, как, впрочем, и все остальные мои предки, с обиженными минами являвшиеся мне во сне, просили предупредить читателей, что не имеют к этой истории никакого отношения. Всё нижеописанное происходило только в моём воображении. Или, может, что-то подобное и случалось, но в какой-то другой семье, не в нашей, издревле состоящей из людей почтенных, праведных и безупречных во всех проявлениях общественной и личной жизни.

Кузина Лауретта просит отдельно указать, что её не существует: она, как и другие персонажи, лишь плод моей фантазии.

Б. П.

Действующие лица

СЕМЬЯ ФЕРРЕЛЛ

в Ордале:

ГАРСИЯ и ХИМЕНА, первые благородные предки, конец XVI века

КЛАРА ЕВГЕНИЯ, середина XVII века

в Доноре:

ФЕРРАНДО, родился в середине XIX века

ИНЕС ДЕ ЛУСАДА, жена Феррандо

АДА ФЕРРЕЛЛ ДЕ ЛУСАДА (АДА-СТАРШАЯ), дочь Феррандо и Инес

ЭЛЬВИРА, кузина Феррандо

СЕМЬЯ БЕРТРАН (происходят из Брюгге, но переехали во Флоренцию)

ГАДДО (сын ВЬЕРИ и БИЧЕ), родился в середине XIX века

ЛУКРЕЦИЯ МАЛИНВЕРНИ, первая жена Гаддо

ТАНКРЕДИ и КЛОРИНДА БЕРТРАН-МАЛИНВЕРНИ, дети Гаддо и Лукреции, близнецы

АРМЕЛЛИНА ДИОТАЛЛЕВИ*, найдёныш, гувернантка и экономка семьи Бертран

СЕМЬЯ БЕРТРАН-ФЕРРЕЛЛ

в Доноре

(Гаддо женился второй раз на Аде Феррелл де Лусада и обосновался в её родном городе):

ДИЕГО, САНЧА, КОНСУЭЛО, ИНЕС, дети Гаддо и Ады-старшей

МАДДАЛЕНА ПРАТЕЗИ*, жена Диего Бертран-Феррелла

АДА-МЛАДШАЯ БЕРТРАН-ПРАТЕЗИ, дочь Диего и Маддалены

ДИНО АЛИКАНДИА*, муж Санчи Бертран-Феррелл

ГРАЦИЯ, РОМАНО, ВИТТОРИО и УМБЕРТА АЛИКАНДИА-БЕРТРАН, дети Санчи и Дино

ДЖОРДЖО АРТУЗИ*, первый муж Консуэло Бертран-Феррелл

ДЖУЛИО АРТУЗИ-БЕРТРАН, сын Джорджо и Консуэло

ДЖИРОЛАМО ДЕССАРТ*, второй муж Консуэло Бертран-Феррелл

МАРИЗА, МИРЕЛЛА и ГАДДО-АНДРЕА ДЕССАРТ-БЕРТРАН, дети Консуэло и Джироламо

ТОММАЗО ЛАНДИ*, муж Инес Бертран-Феррелл

ЛАУРЕТТА ЛАНДИ-БЕРТРАН, дочь Инес и Томмазо

ЛОРЕНЦО, ЛУКРЕЦИЯ, РОДОЛЬФО и ДЖИНЕВРА ЛАНЧЬЕРИ, дети Грации Аликандиа

САНЧА-МЛАДШАЯ и СИМОНЕ АЛИКАНДИА, дети Романо

БАРБАРА АЛИКАНДИА, дочь Витторио

ДЖАКОМО ДОССИ*, муж Лауретты Ланди

АДА-МАРИЯ и ЯКОПО ДОССИ, дети Лауретты

Прочие действующие лица:

ГАЭТАНО АРРЕСТА*, бухгалтер Ады-старшей и её воспитанник

МИРИАМ АРРЕСТА*, младшая дочь Гаэтано

Доктор ОТТАВИО КРЕСПИ*, лечащий врач Танкреди Бертрана

КЛЕМЕНТИНА КРЕСПИ*, его жена

ЛЕО КАМПИЗИ*, друг детства Ады-младшей

ЧЕЧИЛИЯ МАИНО*, невеста Лео

в Болонье:

ДЖУЛИАНО МАДЖИ*, партнер Ады-младшей

ДАРИЯ ГВАЛАНДИ*, подруга Ады-младшей

* не являются кровными родственниками Ферреллам, Бертранам или Бертранам-Ферреллам, но связаны с ними через брак или иным образом

Гарсия и Химена Феррелл: прародители, конец XVI века

Клара Евгения Феррелл: партизанка, конец XVIII века

Диего Феррелл: отец Феррандо, XIX век

Другие действующие лица, связанные с семейством Бертран-Феррелл:

Армеллина Диоталлеви (1888-1979), найдёныш, гувернантка близнецов Бертран

Гаэтано Арреста (1899-1976), воспитанник донны Ады Феррелл, и его дети: Сперанца, Серджо, Аньезе, Вильма, Мириам

Часть первая

Портрет Ады Бертран на диване

(акрил)

1

Такого оргазма Ада Бертран не испытывала ещё никогда. Или правильнее сказать «не достигала»? Во времена расцвета феминистского движения ей неоднократно доводилось участвовать в бесконечных дискуссиях относительно точности терминов, шла ли речь о сексе или о политике (что тогда, по сути, было одно и то же). Как-то раз они с приятельницами всю ночь пытались решить, что написать в листовке: «сожалеем», «решительно осуждаем» или «клеймим позором». Тогда это было вопросом жизни или смерти, а теперь, пятнадцать лет спустя, потеряло всякое значение. Факты, точнее, дела, а не слова – вот что на самом деле оказалось важно.

Себя Ада Бертран всегда считала женщиной рациональной. Вот почему её так изумила (или даже ошеломила) сила этого ощущения (взрыва? экстаза? метаморфозы? или просто безумного удовольствия?), подобного которому она в своей жизни ещё никогда не испытывала. Ни разу.

Ни с Фабрицио, подарившим ей первый сексуальный опыт. Ни когда крутила любовь с Дзено в университете прямо во время лекций, уединяясь с ним в какой-нибудь подсобке на свёрнутых в рулон матрасах, спальниках и рюкзаках. Ни когда на курсах при женской консультации они с подругой пробовали применять на себе и друг на друге советы из руководства «Радости секса» или феминистской библии тех лет, «Мы и наше тело», написанной несколькими искушёнными дамами из Бостона. Ни со случайными партнёрами на одну ночь в период «Великих приключений и путешествий» автостопом в 60-е (позже Эрика Йонг в своих романах назовёт это «сексом нараспашку»). Ни даже в первые несколько раз с Джулиано после пары месяцев его активных ухаживаний, хотя она и была приятно удивлена мастерством этого очкастого ботаника, оказавшегося серым кардиналом адвокатского бюро его приятеля Альваро. Ни с кем. Никогда.

Одно время ей казалось, что оргазм – просто некий воображаемый термин, универсальный аргумент, автоматически прекращающий любые споры. Женщины прошлого, например, её собственная бабушка, в молодости, небось, и слова такого не знали, а в старости, услышав его, только сердились.

Но теперь Ада наконец поняла, что это ощущение не сравнимо ни с каким другим. Словно тебя зашвырнули в далёкий космос, и ты летишь через угольно-чёрную пустоту межзвёздного пространства, обжигающую одновременно и нестерпимым жаром, и леденящим холодом. Она как будто поднялась в воздух, за бесконечно долгое мгновение достигнув потолка своей монашеской кельи в университетской общаге, и замерла, глядя на смятую постель и два тела под простыней. Её собственное, тело Ады Бертран: загорелое, пока ещё стройное и подтянутое, голова запрокинута, волосы разметались по подушке, глаза широко распахнуты. И, на ней и в ней, уткнувшись лицом в подушку, прекрасное, восхитительное тело незнакомого юноши, навалившееся на её собственное всей своей тяжестью. Он тогда сразу заснул. С мужчинами это частенько случается. С женщинами, говорят, реже: с ней, например, такого не бывало ни разу.

И сейчас, хотя все происходило не во сне, наяву, её сознание будто распалось, раздвоилось. Одна Ада лежала в постели, чувствуя, как медленно отступает волна удовольствия, сердце понемногу восстанавливает ритм, а дыхание успокаивается, другая парила под потолком, бестелесная, но живая. И эта вторая, видя не только комнату с кроватью, но и парк за стеной, и готические окна библиотеки, в которых даже в этот полуночный час горел свет, и каждую комнату дома в далёкой Болонье, и ту, что ещё дальше, в Доноре, сперва подумала: «Разве такое бывает?» – а потом: «Вот теперь я наконец понимаю, почему это называют "маленькой смертью"».

Ада Бертран была женщиной рациональной. Даже чересчур. Она никогда не теряла контроля над собой. Частенько любовники (те, кому не повезло сразу уснуть) возмущались, что она всегда оставалась сосредоточенной и внимательной, а партнёров находила порой забавными, порой скучными, но в любом случае достойными пары-тройки критических стрел. Словно профессор, готовый выставить студенту оценку в зачётку, или член жюри конкурса, притворяющийся его участником. Да ещё и старающийся подобрать правильные слова, на ходу дающий определение тому, что нельзя понять, а можно только почувствовать, чему нет и не может быть названия.

Там, под потолком, за миг до возвращения в своё лежащее в постели тело, вторая Ада подумала: «Невероятно, что я впервые поняла это только здесь, в Кембридже. Мне тридцать семь, и это моя первая маленькая смерть. И теперь я возвращаюсь. Я была мертва, а теперь возрождаюсь в мире живых».

Ещё более невероятно, что всё это случилось во время конгресса историков античности, собравшегося в Кембридже в июне 1979 года, чтобы поговорить о некийе (или, по-гречески, как предпочитала Ада, некуйе) – путешествии за край ночи, откуда мёртвые возвращаются, чтобы поговорить с живыми.

2

Получив приглашение на конгресс, Ада сперва решила было, что ехать ей не хочется. Организаторов она почти не знала, поэтому не могла понять, насколько весомы их исследования и по каким критерием подбирались докладчики, а рисковать своей репутацией серьёзного учёного не собиралась. Допустим, репутация эта пока не так высока, но ещё может вырасти, так что стоило бы её поберечь. Да и время неудачное: в конце июня она обещала дяде Танкреди дней на двадцать приехать в Донору, чтобы, как обычно, составить ему компанию и помочь перебраться на лето в загородный дом. Конечно, можно попросить Лауретту её подменить; кузина фыркнула бы, но не отказала. Правда, дядя наверняка обидится – хотя бы потому, что в августе Ада тоже не могла его навестить: она уже запланировала путешествие в Грецию с Дарией, своей лучшей подругой и напарницей по всем авантюрам ещё с университетских времён. И это был не отпуск, который можно отложить, а деловая или, точнее, исследовательская поездка. Без неё об осеннем конкурсе и мечтать не стоило.

К тому же в августе в Эпидавре собирались ставить рок-оперу Мимиса Плессаса, вдохновлённую мифом об Орфее и Эвридике. Такую возможность Ада тоже не могла упустить: повторять это необычное представление, скорее всего, не будут. Дария, которая отправлялась с ней за компанию, чтобы поснимать греческие пейзажи и использовать их в своей работе декоратора, отложить поездку могла, Ада – нет. Но не оставлять же дядю в одиночестве в июне?

Дария убеждала её: «Это займёт всего пять дней. И учти ещё, что твой доклад опубликуют, а оно того стоит. У тебя же все готово, напрягаться не придётся. Это самый красивый колледж в городе, поездку и проживание оплачивают и тебе, и сопровождающему, так что можешь взять меня с собой. Кембридж в начале лета чудесен. Не представляешь, сколько бесценных фотографий я могла бы сделать в этих садах... И потом, может, нам встретится какой-нибудь привлекательный японец, как в прошлый раз, в Оксфорде...»

То, о чём она говорила, случилось несколько лет назад, на углублённом курсе английского языка. Японские девушки, которые его посещали, оказались редкостными уродинами: все как одна с длинными лошадиными лицами и именами, начинающимися с «кацу-»[2], что вызывало непрестанное веселье итальянцев. А вот трое их земляков были так красивы, что дыхание перехватывало: высокие, стройные, мускулистые, с чувственными губами... И лодку по Айзису[3] они водили с большим знанием дела – во всяком случае, по словам Дарии, проверявшей это под одеялом. В абсолютной, надо сказать, тишине. Она испытала всех троих по очереди, так что её экспертное заключение можно было считать совершенно обоснованным, в то время как Ада ограничилась ухаживаниями некого голландца с вечной трубкой в зубах, которые, впрочем, так ничем и не кончились.

Дария тогда уже наслаждалась прелестями брака, но летом, особенно за границей, не считала необходимым хранить мужу верность. Она много лет принимала таблетки, а на курсах при женской консультации научилась предохраняться и от венерических заболеваний. О мужчинах она предпочитала ничего не знать и им о себе не рассказывала, считая, что этим гарантирует отсутствие преследований, телефонных звонков, писем и сожалений. Интрижка, трах – и хватит, говорила Дария. Она держалась за мужа, но считала делом чести быть настолько современной и раскрепощённой, насколько это только позволял брачный договор.

И теперь, осторожно пытаясь выпутаться из-под руки молодого человека, обхватившей её за шею, Ада удовлетворённо подумала: «Я о нём ничего не знаю: откуда он родом, на каком языке говорит... Даже имени, не говоря уже о том, чем он занимается... И он ничего обо мне не знает».

Единственное, что он знала точно: незнакомец жил в этом же общежитии, а значит, с утра мог претендовать на какое-то «после», пусть и совсем короткое. Это её раздражало. Нужно найти способ с ним больше не встречаться. Будучи женщиной рациональной, ни о какой влюблённости Ада Бертран не думала. И о том, чтобы повторить опыт, – тоже, как бы странно это ни показалось читателю.

3

Два десятка участников конгресса из разных стран прибыли ещё накануне вечером, почти все со спутником или спутницей. Они остановились в одном общежитии, на лето избавившемся от студентов, ужинали вместе при свечах за длинными столами в огромной трапезной под великолепными готическими сводами, но никто так и не представил их друг другу. Буклет на стойке администратора сообщал лишь имена докладчиков, и без фотографий не было понятно, кто есть кто. Многие прикрепили на лацканы бейджики, но тусклое освещение не позволяло что-либо прочесть, если, конечно, совсем не уткнуться в собеседника носом.

Подруги безумно устали и растерянно озирались по сторонам. Никто не обращал на них внимания. Единственным знакомым Аде лицом оказался Дитер Хорландер из Виттембергского университета, крупнейший из ныне живущих специалистов по гомеровскому языку. Он сильно постарел с их последней встречи несколько лет назад на конгрессе классических филологов в Стамбуле. Одряхлел – вот более подходящее слово. Интересно, как он до сих пор путешествует, если и стоять-то не может, не опираясь на палку? Разве что его сопровождающая – медсестра. Во всяком случае, присутствие Хорландера немного успокоило Аду относительно серьёзности мероприятия.

А внимание Дарии привлекла очень юная и очень красивая девушка в дальнем конце центрального стола. Время от времени бросая сонные взгляды из-под полуопущенных век, она ухаживала за пожилым человеком с жидкими седыми волосами, зачёсанными поперёк лысины. За спинкой его стула стояли костыли.

– Наверное, дочь, – заметила Ада. – Лицо у неё знакомое.

– Типичное для прерафаэлитов, – возразила Дария. – Она могла бы быть моделью у Данте Габриэля Россетти. «Корделия и Король Лир».

– Или как у Эллен Терри на фото Джулии Маргарет Кэмерон.

Будучи студенткой, Ада завесила всю комнату купленными в Англии постерами с портретами работы знаменитого викторианского фотографа и теперь частенько задавалась вопросом, нравились ли они ей сами по себе или потому, что Джулия Маргарет приходилась тёткой Вирджинии Вульф, ещё одной её юношеской страсти.

Но даже сейчас, спустя почти двадцать лет, меланхоличный вид и усталый, невидящий взгляд этой девушки её заинтересовали.

По приезде Ада и Дария с радостью обнаружили, что спать им придётся не вместе, а в двух одноместных комнатах Old Building, самого древнего и впечатляющего в колледже корпуса, которого студенты обычно избегали из-за отсутствия душа. Обе комнаты располагались на втором этаже; на площадку выходили ещё две двери: первая вела в общую ванную, вторая – в третью спальню. Дверь туда всегда была открыта, а ключ торчал в замке: по-видимому, постоялец пока не прибыл.

– Повезло. Надеюсь, её так никто и не займёт, – сказала Ада. – Тогда весь этаж останется в нашем распоряжении.

Но этим надеждам не суждено было сбыться. А повезло им или нет, никто в тот момент сказать не мог.

4

Утром, всего лишь следующим после приезда утром, хотя казалось, что с тех пор прошла уже целая вечность, Ада проснулась около девяти. Конгресс начинал работу только в одиннадцать, а её выступление и вовсе планировалось на вторую половину дня. Можно было вдоволь понежиться в постели, поэтому будильник Ада не заводила. На двери комнаты Дарии она нашла записку: «Пойду поработать на реку, свет замечательный. Увидимся за обедом».

Фотографии служили Дарии образцом для trompe-l'œil[4], которыми она расписывала стены самых роскошных особняков Болоньи и её окрестностей (периодически называя их «муралями», словно воображая себя этаким женским вариантом Диего Риверы).

В общей ванной обнаружилось лишнее полотенце, ещё влажное, и мужской несессер, а на полочке под зеркалом – бритва. Дверь в третью спальню была закрыта.

Завтрак организаторы устроили под открытом небом. Низкая живая изгородь по краю большой лужайки с тыльной стороны здания пестрела красными фуксиями с лепестками, напоминавшими серёжки в стиле либерти, пионами всех оттенков, от белого до розового, и пышными синими цветами, названия которых Ада не знала, высокими и прямыми, словно алтарные свечи. За столиками оставалось лишь несколько таких же поздних пташек. С подносом в руках она огляделась и увидела все ту же прерафаэлитскую девушку, сидящую в одиночестве под деревом, укрывавшим её своими ветвями, словно огромным зонтиком. Свет, проникавший сквозь листву, пятнал обнажённые руки незнакомки подрагивающими нежно-зелёными бликами, и от этого зрелища Аду вдруг захлестнуло желание. Обычно она не чувствовала влечения к женщинам, пусть иногда и позволяя себе лесбийское приключение, но скорее в порядке эксперимента, редких «заметок на полях», чем ведомая инстинктами. Её психоаналитик предполагал, что это может быть своеобразной реализацией эдипова комплекса, только обращённой не к отцу, а к матери. «Скорее уж тогда к бабушке, – возражала Ада. – Это она меня вырастила, а матери я почти не знала».

Ускорив шаг, она направилась к девушке и уселась напротив неё.

– Good morning[5].

– Доброе утро. Вы же итальянка, верно?

– У меня такой ужасный акцент?

– Нет, что Вы, просто вчера услышала Ваш разговор с подругой.

– А Вы... ты тоже итальянка? Прости за фамильярность, но ты ещё достаточно молода, чтобы я могла обратиться на «ты».

– Вы, мне кажется, тоже слишком молоды для докладчика... Я боялась, что увижу здесь только седобородых старцев, – улыбнувшись, девушка кивнула в сторону Дитера Хорландера, сидевшего за столиком в глубине лужайки в сопровождении крепкой румяной блондинки за сорок.

«А ведь и в самом деле ездит с медсестрой», – вздохнула про себя Ада. Хотя их с прославленным стариком почти ничего не связывало, она беспокоилась, будто он был её дедом или болезненным пожилым дядюшкой.

– О чём будете говорить? – поинтересовалась девушка.

– Ничего особенного. Мне позвонили в последний момент, времени подготовиться почти не было... Может, вообще выйду за рамки темы конгресса.

– В какую сторону?

– А ты, в принципе, понимаешь суть? Все эти разговоры с мёртвыми...

– Немного.

– И что же тебе известно?

– Ну, я изучаю антропологию. В Королевском колледже, в Лондоне. И знаю, что некоторые примитивные народы по сей день... – она запнулась и, помолчав немного, переспросила: – Так почему за рамки?

– Потому что мои покойники, те, о ком я хочу рассказать, не заговаривали с посетителями. И никто не спускался в Аид, чтобы с ними поболтать. Встречи с ними происходили случайно, если не считать того единственного, кто пришёл не задавать вопросы, а увести с собой.

– И ему это не удалось, верно? Вы же говорите об Эвридике? Из мифа об Орфее?

Итак, вне всякого сомнения, она неплохо знает греческую мифологию. Отличница, стало быть, мысленно поставила галочку Ада. Ещё один балл в её пользу.

– А почему антропология? – в свою очередь поинтересовалась она. Но сразу же пожалела об этом: собственный тон показался ей чересчур менторским.

Вообще говоря, так оно и было. А ведь эта девушка – не её ученица, и Аде хотелось быть с ней на равных.

– Ой, прости, – добавила она. – Я же не представилась. Меня зовут Ада Бертран, – и она показала в программе конгресса своё имя и звание: «Доцент Болонского университета, Италия, ведёт курс греческой литературы», за которыми следовал список многочисленных публикаций, посвящённых по большей части мифу об Орфее.

– Эстелла Йодиче, – представилась девушка. – Как падчерица мисс Хэвишем. Мой отец – фанат Диккенса. Даже брата моего хотел назвать Пипом – маме с трудом удалось настоять на Филиппе. С другой стороны, у Вас тоже диккенсовское имя.

– Да, знаю, из «Холодного дома». Но это не в честь романа: так звали мою бабушку, – ответила Ада, вспоминая про себя: «Йодиче? Никогда не слышала этой фамилии в среде античников». – А твой отец, он какое ко всему этому имеет отношение? Ты же с ним приехала? Видела вас вчера за ужином.

Девушка рассмеялась:

– Думаете, я бы позволила отцу укладывать пряди поперёк лысины? Это профессор Палевский с моего факультета. Странный тип. Попросил меня помочь ему с костылями. А заодно и секретарём подработать.

– О чем его доклад?

– О шаманизме. Проделал уйму полевых исследований.

– Как, думаю, и все мы, античники, – вздохнула Ада. Так вот, значит, почему она никогда не слышала этой фамилии: Палевский.

Эстелла недовольно скривилась и тут же рассмеялась.

– Совершенно чокнутый. Но платит он мне как ассистентке. Нужно же хоть как-то зарабатывать, если я хочу закончить учёбу. Его доклад утром.

– А мой уже сегодня днём.

– Обязательно приду послушать.

– Только если считаешь, что будет интересно... Но скажи, как же так получилось, что ты учишься в Англии?

Оказалось, что Эстелла с двенадцати лет живёт в Манчестере: переехала с семьёй из Неаполя, когда отцу предложили работу. Она со смехом вспоминала, сколько усилий им, особенно взрослым, особенно маме, пришлось приложить, чтобы «остыть» и приспособиться к холодности тамошней публики. Да и надеждам отца сколотить состояние не было суждено сбыться: жили они скромно, подрабатывая лекциями о раннем итальянском искусстве и с трудом сводя концы с концами.

– В девятнадцатом веке родителей считали бы шарлатанами: ну, знаете, такой штампованный типаж итальянца с шарманкой и обезьяной, который за медный грош предскажет вам судьбу. Но поскольку они настаивали на приличном образовании, я поступила в Королевский колледж. Даже стипендию платят.

Ада заворожено слушала. Её смутно волновали отдельные черты лица Эстеллы: аккуратные ушные раковины, длинные ресницы, не тронутые тушью, тонкая шея, нежный румянец щеки в мягком контровом свете солнца... И низкий, чуть хрипловатый голос – какой диссонанс с ироничным тоном... До чего же привлекательная молодая женщина – а ведь, наверное, даже не предполагает, насколько Аду влечёт к ней. Интересно, взаимно ли это влечение? «Хотя чем я могу её заинтересовать, в моем-то возрасте?» Тем не менее она ужасно хотела понравиться девушке, пусть даже всего на несколько минут, проведённых за завтраком.

5

До открытия конгресса ещё оставалось время, и, похоже, обеим хотелось провести его вместе. Эстелла с жаром рассказывала о своей учёбе и интересах: ей хотелось бы заниматься культурной антропологией применительно к современной семейной жизни. Ничего общего с шаманизмом: антропологическое исследование родословных древ. «Только не у индейцев хопи или ирокезов, те уже давно описаны Кребером и Морганом, – говорила она смеясь, – а у нынешних европейцев».

Учитывая неаполитанское происхождение девушки, руководитель диплома подошёл к вопросу серьёзно и доверил ей работу, посвящённую взаимоотношениям между поколениями в больших семьях юга Италии. Изучать тему нужно было изнутри, используя метод «включённого наблюдения», сформулированный Малиновским[6], – то есть жить вместе с исследуемыми.

– Хорошо хоть не в деревне, а в небольших провинциальных городках: всё это крестьянство уже изучено от и до. Я займусь изучением родства в семье горожан, лучше всего в финансовых или культурных кругах. Только нужно ещё найти подходящих.

Ада расхохоталась:

– Тогда моя семейка – идеальный кандидат для твоего исследования. Нас, Бертран-Ферреллов, много, целых четыре разделённых на фракции поколения: скандалы, обиды, запреты, союзы и подставы. Короче, непростое семейство...

– Но Вы же преподаёте в Болонье, я видела в программе. Мне нужен городок поменьше.

– Это только я живу в Болонье: приехала туда учиться и осталась. А семья моя из Доноры, там не больше восьмидесяти тысяч жителей. Слушай, если появится желание туда забуриться, я дам тебе адрес и телефон моей кузины Лауретты. Она поможет не потеряться в лабиринте наших родственников.

И Ада процитировала популярную на их факультете шутливую поговорку «Философия – про грёзы, психология – про слёзы, а антропология – про тёткины артрозы», добавив:

– Вот в чём в чём, а в тётках с их артрозами у нас в семье недостатка нет. А главное, они все такие разные...

Эстелла вежливо посмеялась, но не сказала ни «да», ни «нет»; она осторожно свернула листок, который Ада ради исключительности случая вырвала из своего дорогущего молескина, положила его в карман и в ответ, слегка склонив голову и смешно сдувая с лица падающий локон, стала записывать прямо на программе конгресса номер манчестерского телефона – «на всякий случай». Она выглядела сейчас совсем юной, почти подростком.

«И на какой же такой случай мне может понадобиться эта крошка?» – подумала Ада, вдруг с удивлением осознав, что её влюблённость – всего лишь иллюзия, порождённая воспоминаниями о столь любимых в юности фотографиях и картинах. Ну и дурища же: решить, что втюрилась в девчонку, хотя та ей в дочери годится! Кончай, Ада, уже не смешно!

– Может, наберу тебя, если вдруг окажусь поблизости, – мягко сказала она и, извинившись, поднялась, чтобы не опоздать на открытие.

6

В главном зале не было никого, кроме докладчиков, да и те далеко не все: некоторые, уведомив председателя, ещё даже не приехали. Впрочем, заседание открылось по расписанию, с типичной для университетского мира пунктуальностью. Официальным языком конгресса был английский, который все понимали и на котором могли более-менее бегло объясняться.

Сперва слово предоставили испанскому библеисту. Тот начал с риторического вопроса: разве можно столь легкомысленно подходить к такой ужасной теме, как путешествие в мир теней для разговора с мёртвыми? Ведь мы, живые, делаем это ради собственной выгоды или любопытства, не заботясь о страданиях, которые приносим мёртвым, пробуждённым от бесконечного забытья. Ада скривилась: почему же легкомысленно? К таким вопросам учёные всегда относились с крайней серьёзностью.

Древним евреям, продолжал библеист, было строго-настрого запрещено вызывать мёртвых: ещё царь Саул безжалостно изгнал из Израиля всех магов и некромантов, но в момент крайней необходимости, перед решающей битвой с филистимлянами, сам же и нарушил свой запрет. Сменив царские одежды на простонародное платье, Саул отправился в селение Аэндор, где, как он знал, жила старуха-волшебница, избежавшая казни, и умолял её призвать дух недавно умершего пророка Самуила, чтобы спросить у того совета.

Становилось жарковато. За окнами жужжали пчелы. Ада постоянно отвлекалась, она все ещё думала об Эстелле. Но словосочетание «аэндорская волшебница» заставило очнуться: словно прямо в лицо вдруг плеснули холодной водой. Её тотчас же затянуло в омут воспоминаний. Вот она девятилетней девочкой сидит на полу в узком простенке между окном и сервантом, жадно вчитываясь в найденный в библиотеке кузины Грации Аликандиа роман канадской писательницы Люси М. Монтгомери (только уже во взрослом возрасте Ада обнаружила, что М. означает Мод) «Волшебство для Мэриголд», который ей настолько понравился, что она читала и перечитывала его, пока не запомнила наизусть каждую строчку. Ни одна другая приключенческая книга из имевшихся дома и вроде бы лучше подходивших её натуре не привлекала Аду больше, чем «Мэриголд» (что она осознала лишь много лет спустя, да и то с помощью психоаналитика).

Лесли, семья Мэриголд, ужасно напоминали Бертран-Ферреллов: зажиточные горожане с аристократическими замашками, снобы и ретрограды; псевдоантичные виллы среди бескрайних полей, ростовые восковые портреты умерших дочерей под стеклянными колпаками; бесконечные обеды, мраморные лестницы, дальние комнаты, где жили одинокие пожилые родственники... Клондайк, дядя Мэриголд, напоминал маленькой Аде дядю Танкреди, Молодая Бабушка могла с лёгкостью сойти за портрет бабушки Ады. А у Старой Бабушки, которая перед смертью просила внучку пожарить ей яичницу, была загадочная чёрная кошка, которую звали... Аэндорская Волшебница! Незнакомой ещё с Библией маленькой читательнице это имя тогда ни о чём не говорило, но образ оказался настолько ярким, что неизгладимо отпечатался в памяти.

Как же Ада скучала по тем временам, по тому чтению! Став взрослой, она часто спрашивала себя, была ли в детстве счастливее, чем сейчас – нет, пожалуй, совсем наоборот. Но тогда она, по крайней мере, считала, что может быть счастлива в будущем, и ещё не утратила надежду.

К жужжанию пчёл теперь примешивался далёкий треск газонокосилки университетского садовника. Из открытого окна пахло свежескошенной травой. Помнится, у Мэриголд была воображаемая подруга, которая являлась ей только весной и была на самом деле цветущим кустом боярышника.

Когда воспоминания покинули Аду и она обратила внимание на происходящее в зале, выступал уже другой оратор. Он говорил о XXIII песни «Илиады», в которой мёртвый Патрокл во сне является Ахиллу и просит его похоронить. Ничего нового, если не считать удовольствия послушать цитаты: докладчик произносил их по-гречески, а Ада сразу же радостно вспоминала в переводе Монти, который читала ещё в средней школе, готовясь отвечать «прозаический пересказ». Сколько раз она слышала их от дяди Танкреди, имевшего обыкновение цитировать классику применительно к повседневной жизни и вечно придававшего древним максимам иронический подтекст!

«Спишь, Ахиллес! неужели меня ты забвению предал? Не был ко мне равнодушен к живому ты, к мёртвому ль будешь?»[7] – укоризненно говорил он на кладбище, обнаружив, что порог семейного склепа зарос сорняками. Или, например: «И взаимно с тобой насладимся рыданием горьким!» – это всегда говорилось, когда Ада или Лауретта, совсем ещё малышки, плакали навзрыд, ударившись лбом об угол стола в игровой, или хлюпали носом, если бабушка Ада ставила их в угол. «Насладимся рыданием горьким» – двум девчонкам четырёх-пяти лет от роду! В итоге они с кузиной выросли в атмосфере романтики и античного героизма, словно пришедших из романов д'Аннунцио (по крайней мере, на словах). Даже о возлюбленном, появившемся у Ады в подростковом возрасте, её родные говорили: «Там твой Патрокл пришёл».

Своё выступление второй докладчик закончил вопросом: а есть ли для исследователя практическая разница, и если да, то в чём она, между катабасисом[8], вызовом духов и явлением призрака? Нужно ли разделять явления мёртвых, «поднимающихся» из преисподней поговорить с живыми по собственной инициативе, и случаи, когда живые «спускаются» в Аид, чтобы побеспокоить его обитателей своими проблемами? Потом он внезапно добавил: «А как насчёт общения с душами умерших, всех этих спиритических сеансов, столь модных в прошлом веке? С ними-то как быть?»

Ада раздражённо поморщилась. Как уже говорилось, она была рациональной до мозга костей и всегда считала спиритические сеансы всего лишь недостойным обсуждения на конгрессе серьёзных учёных прикрытием для разного рода мошенников на доверии и прочих шарлатанов. Будучи по натуре исследователем, а значит, ничего не принимая на веру, она не могла простить Виктору Гюго его многолетние нездоровые попытки общения на Джерси с духом утонувшей Леопольдины[9]. Она и «Волшебную гору» Манна не смогла дочитать из-за отрывка, где вызывают тень двоюродного брата Ганса Касторпа, Иоахима, и та появляется. История была трогательной, но Ада разделяла мнение автора, не случайно назвавшего следующую главу «Очень сомнительное».

(Я упоминаю об этих мелких деталях, кажущихся на первый взгляд бессмысленными и незначительными, чтобы читатель как можно лучше понимал внутренний мир Ады, её душу или, если определять, как сейчас принято, более наукообразно, личностный склад – конечно, не так полно, как психоаналитик, которого она, как-никак, посещала несколько лет, но вполне достаточно, чтобы считать её реальным человеком с настоящим жизненным опытом, а не персонажем, придуманным автором, то есть мною, для демонстрации некой теории. В противном случае мне было бы проще написать монографию вроде дипломной работы Эстеллы Йодиче.)

7

Все ещё задыхаясь от негодования, Ада выскочила из зала, не дослушав оратора, и, чтобы успокоиться, решила немного прогуляться по университетскому парку. Дорожки здесь были ухоженными, веяло прохладой, а шелест листвы приглушал плеск весел с реки и смех гребцов. Вот по ветке проскочила белка, вот шумно расправила крылья птица, вот по соседней дорожке прошёл какой-то мужчина – она увидела только спину, да и то лишь на пару секунд. Похоже, молод и полон сил: высокий длинноволосый шатен в шортах. Студент, по какой-то причине оставшийся в колледже? Сын докладчика, приехавший к полудню? Может, фавн, сбежавший из «Сна в летнюю ночь»? Пак[10]? Обитатель Нарнии? Какая разница, всё равно он тут же исчез. Слишком много читаете, девушка, слишком много читаете, как сказал бы, покачав головой, её школьный учитель математики, усмехнулась Ада.

Приняв душ, наша героиня решила не спускаться на обед в готическую трапезную, а остаться в своей комнате, чтобы напоследок перечитать доклад, – не в последнюю очередь из-за очередной записки Дарии. Та предупреждала, что до вечера отправляется в Рокингем – это недалеко от Корби, в Нортгемптоншире: встреченная ею на реке компания собиралась осмотреть замок. «Там есть прекрасный парк, точнее, много парков в разных стилях, знаменитых своими садовыми лабиринтами и прочими топиарами – ты же знаешь, что это такое, правда? Деревьям и живым изгородям придают самые необычные формы – идеально для моих муралей. Мы едем на машине с одним парнем, который живёт здесь уже шесть лет и привык рулить по левой стороне дороги, так что вернёмся не слишком поздно. Не обижайся, если не смогу послушать твой доклад: всё равно я его уже наизусть знаю. Ни пуха!»

Ада перекусила фруктами, которые накануне нашла в корзинке на прикроватном столике – презент от организаторов. Потом взяла текст доклада, улеглась поперёк кровати и принялась в который уже раз его перечитывать. Но не прошло и десяти минут, как она незаметно уснула.

Пробуждение было внезапным. Казалось, прошло лишь несколько мгновений, но часы на каминной полке показывали без пятнадцати четыре. Вечернее заседание начиналось через каких-то десять минут, а она должна выступать второй! Позорище! Быстро умыться – и бегом, даже не причесавшись, в мятой одежде! Хорошо ещё, она легла не раздеваясь. Да и зал, к счастью, недалеко.

Ада вошла на цыпочках через боковую дверь, стараясь остаться незаметной, но Эстелла, сидевшая рядом со своим профессором во втором ряду, обернулась и заговорщически улыбнулась. «Я пришла только чтобы Вас услышать», – неужели взгляд девушки говорил именно это? Ада пригладила волосы и одёрнула блузку. Она была тронута и польщена.

Первый докладчик, Марк Тиссеран из Сорбонны, уже завершал выступление. Услышав произнесённые по-французски латинские стихи об Энее, спустившемся в загробный мир, Ада догадалась, что речь шла об «Энеиде». А ведь она тоже собиралась процитировать то место, где тень брошенной Дидоны презрительно проходит мимо, отказываясь слушать извинения любовника и не отвечая ему ни единым словом.

Ей было досадно, что доклад коллеги в чём-то предвосхитил её собственный и тот покажется теперь уже не столь оригинальным. Некуйя в изложении Вергилия, как раз объяснял профессор Тиссеран, лишь опосредованно относится к теме «разговоров с мёртвыми». На самом же деле не только покинутая царевна, но и большинство других теней, с которыми сталкивается Эней, не произносят ни слова. Вероятно, это связано с тем редким, если не единственным в античной поэзии случаем, когда речь идёт не о придуманных автором персонажах, а о реально существовавших людях, многие из которых относительно автора «Энеиды» жили совсем недавно. Но для Энея, спустившегося в Аид, это далёкое будущее, они ещё не родились.

– Некоторые даже считались его прямыми потомками, – продолжал Тиссеран, – например, красавец Марцелл, «egregium forma»[11], как описывает его поэт, любимый племянник Августа, назначенный его наследником, «miserande puer»[12], внезапно скончавшийся в возрасте девятнадцати лет в 23 году до н. э., то есть за четыре года до публикации поэмы, над которой Вергилий к тому моменту уже некоторое время работал. Может быть, чтобы «заслужить благосклонность»[13] своего благодетеля, а может, на самом деле тронутый этой внезапной трагедией, положившей конец стольким надеждам, поэт посвятил ему ставшие бессмертными строки: «Tu Marcellus eris! manibus date lilia plenis, purpureos spargam flores»[14]. Будешь Марцеллом! Обратите внимание: «будешь», а не «все ещё» и тем более, не «есть». Скоро будешь, юноша дивной красы, «egregium forma». Осыпьте его ворохами лилий, а я, Анхиз, осыплю пурпурными розами. Трогательно, не так ли? Говорят, когда Вергилий читал «Энеиду» Августу и его сестре Оттавии, мать Марцелла упала в обморок. Эта патетическая сцена известна нам по картине Энгра.

Вдруг профессор Палевский поднял руку:

– А могу я задать вопрос?

Программа не предусматривала обсуждений, а попытки вступить в спор сурово пресекались модератором, но профессор Тиссеран лишь усмехнулся:

– Пожалуйста.

– Если Марцелл на самом деле существовал, если это исторический персонаж, причём настолько важный, что был назначен наследником самого Цезаря Августа, должны существовать и его портреты?

– Не в современном смысле этого слова. Есть статуи, бюсты...

– А сходство присутствует?

– Кто же это теперь может сказать? Разумеется, художники приукрашали своих знаменитых моделей – по крайней мере, так было до конца XIX века.

– Согласен. Но если он сам, то есть Марцелл, позировал для этих статуй, он бы себя узнал?

– Разве можем мы об этом знать? Да и в конечном счёте какое это имеет значение?

– Какое имеет значение? Некоторые утверждают, что портрет, в котором мы способны себя узнать, содержит частицу нашей души. Вот почему некоторые примитивные народы не позволяют себя фотографировать, – яростно бросился в атаку профессор Палевский.

– Только не говорите, что Вы лично в это верите.

Эстелла беспокойно заёрзала в кресле и вцепилась в руку Палевского, как бы удерживая его, но тот продолжал настаивать: если у докладчика есть слайды, хотя бы один, с изображением таких статуй, их обязательно нужно показать:

– Душа, заключённая в картине, может говорить, если её спросят.

– Прямо здесь и сейчас? – поинтересовался француз. Он явно наслаждался ситуацией. – С нами, современными учёными, занимающимися литературой, а не спиритизмом?

– Конечно, не с любым из нас. Только с тем, у кого есть дар.

Кое-кто в зале тихонько хихикал, но в целом присутствующие были раздражены и смущены. Как реагировать на подобные выходки?

Ада взглядом поискала модератора: почему он не вмешается и не заставит этого сумасшедшего заткнуться? Бедняжка Эстелла, сжимая в руках костыли, что-то возбуждённо шептала Палевскому, словно просила покинуть зал. В конце концов ей удалось убедить профессора хотя бы замолчать, но не раньше, чем он угрожающе процедил:

– Завтра поговорим.

И тут все поняли, что скрывается под называнием его доклада: «Современная некуйя». Просто цирк какой-то!

8

Только чувство долга не позволило нашей героине снова выскочить из зала. Тогда доклад перенесут на следующий день, а с утра она, промучившись всю ночь, попросту сбежит! Впрочем, модератор её уже объявил: не смог устоять перед искушением раздуть скандал.

Изначально Ада собиралась говорить без бумажки, доверившись, как обычно, собственной памяти. Сейчас же ей вдруг показалось, что волнение может заставить её сбиться. Наверное, лучше читать. Но став первой среди докладчиков, кто уткнёт нос в текст, да ещё самой молодой, не покажет ли она тем самым свою неуверенность? Нет, лучше говорить, глядя слушателю прямо в глаза: выбрать случайного человека и наблюдать за его реакцией – так всегда делали её учителя. Спокойно и хладнокровно.

Эстелла, все ещё пунцовая от смущения, ободряюще улыбнулась ей со второго ряда.

«Ты пришла сюда, девочка, чтобы меня послушать. И я буду говорить для тебя. Надеюсь, лекция окажется полезной. Название моего доклада ты уже знаешь, поскольку оно указано в программе и к тому же только что было объявлено: «Молчание женщин». Я собираюсь переосмыслить несколько самые известных упоминаний некуйи, в основном латинских, а не греческих (хотя мой предмет – именно греческая литература): у Вергилия, Овидия, Лукана, Гомера – и доказать, что герой никогда не спускается в загробный мир, чтобы выслушать умершую женщину, будто женские слова ни здесь, ни там не имеют значения.

Часто именно женщины вызываются сопровождать героя за порог смерти, чтобы совершить более или менее жестокий ритуал, необходимый для общения с духами. Сивилла у Вергилия, аэндорская волшебница в Библии, ужасная ведьма Эрихто в «Фарсалии» Лукана, отхлеставшая ядовитой змеёй не желавший оживать труп, – это женщины, посвятившие себя колдовству, ведьмы, бессмертные божества.

На троне царства теней сидит его властительница, Персефона, принимающая дань: золотую ветвь, которую можно найти, лишь следуя за двумя белыми голубками. Она сидит молча, ей не нужно слов, чтобы отпускать души на волю, освобождать и снова налагать на них узы, связывающие с загробным миром. Единственные покойницы, кого о чём-либо спрашивают, – престарелые матери, да и то лишь потому, что те случайно попадаются на пути, как Антиклея Улиссу: «О, взгляни-ка, кто это там! А я и не знал, что ты умерла... Расскажи мне, что творится дома, мама». Ни тебе: «Что с тобой случилось? Как твои дела?», ни «Я жив, я не пропал»! Он командует: «Рассказывай. Служи мне, как служила при жизни». Молодые женщины, возлюбленные – им поэты слова не дают, даже если те ещё на пороге Аида, даже если только что умерли. Дидона с незажившей после недавнего самоубийства раной не слушает оправданий и извинений предателя-любовника (только оправдания и извинения, никаких вопросов), а лишь презрительно проходит мимо, опустив глаза, суровая и бесчувственная, словно камень. И молчаливая, словно тот же камень. Обвинённую мужем в преступлении на почве самых чудовищных страстей Клитемнестру поэт не призывает поведать свою версию истории. Пенелопе, которая, как и Клитемнестра, ещё жива, Улисс вообще предлагает не доверять: «Можешь поведать ей часть своих тайн, но далеко не все. Женщины, особенно жены, опасны тем, что непременно захотят их разболтать, если только найдут повод».

Или вот Эвридика, о которой мы говорили за завтраком... Эвридика, юная невеста величайшего поэта и певца всех времён, погибшая на цветущем лугу от укуса гадюки, блуждает во тьме, хромая и безгласная. Жених, Орфей, осмелился спуститься за своей любовью в царство мёртвых, осмелился просить повелителей теней вернуть её хотя бы на время отпущенной ей жизни, вернуть такой же молодой, какой она была. «Это одолжение, а не подарок, потому что в конце концов она, как и все люди, должна будет сюда вернуться. Я прошу вас во имя той любви, которую и вы познали, если правдива история о твоём, Персефона, похищении тем, кто сидит сейчас рядом с тобой. Если же вы не отдадите её мне, я не вернусь один, а останусь здесь, в подземном царстве, живой, но без неё подобен мёртвому».

Прекрасно, правда? Очень трогательно. Аж сердце разрывается. При звуке лиры Орфея души умерших зарыдали, Тантал перестал тянуться к ускользающей от него воде, Сизиф прекратил свой бесплодный труд и уселся на камень, который вкатывал на гору, коршуны бросили клевать Титию печень, жестокие фурии впервые прослезились, сочувствуя певцу. Сердца царя и царицы подземного мира смягчились. Как они могли отказать такому поэту, такому верному и безутешному влюблённому? Призывают Эвридику, блуждающую среди теней: она лишь недавно прибыла и ещё хромает. Жених берет её за руку. «Будь осторожен, Орфей, не вздумай смотреть на неё, пока она не воскреснет в мире живых». Но он не может сдержаться, оборачивается и, как ты знаешь, милая Эстелла, навсегда теряет возлюбленную.

Но разве ей, Эвридике, нечего сказать? Неужели жених, увидев её снова, ни о чём не спросил? «Как ты, милая любовь моя? Не пугает ли тебя эта темнота, плачешь ли ты, болит ли укушенная нога? Поговори со мной, Эвридика. Скажи, что любишь меня и хочешь вернуться со мной».

Нет, ничего не говорит, ни о чём не спрашивает Орфей, и ничего не отвечает его потерянная невеста.

А разве повелители теней поинтересовались, хочет ли она уйти, прежде чем делать одолжение просящим? Услышали ли хоть слово из уст этого драгоценного залога, запрошенного и отданного, этой вещи, этого камня, немого, как презрительная Дидона?

Нет. Ни единого слова – даже когда Орфей снова её теряет. Обернувшись, он видит, как она исчезает, как её снова засасывает в тёмную бездну, тянет руки, чтобы обнять, но обнимает лишь пустоту. В том, что она умерла второй раз, Орфей может винить только самого себя: на что тут жаловаться, если недостаточно сильно любишь?

Так почему же вы, женщины, ныне живущие под солнцем, жалуетесь, что мужчины вас не слушают? Что они вас не спрашивают? Что их не интересуют ваши ответы, ваши мысли? Что их обижают, а может, и пугают ваши слова?

Если мужчина теряет вас, теряет во всех смыслах этого слова, то из-за слишком сильной любви. Таково их оправдание. Заткнитесь и не жалуйтесь.

Но ты, Эстелла, ещё молода и не имеешь никакого отношения к миру мёртвых. Ты принадлежишь новому миру, Эстелла. Миру, где женщины наделены даром речи. Говори. Говори, как я говорю с тобой».

9

Окончание доклада (конечно, не того, что вы только что прочитали, а его обезличенной академической версии, дополненной историческими, критическими и текстовыми ремарками, предназначенными всем слушателям) было встречено сдержанными аплодисментами, скорее вежливыми, чем восторженными. Прямо скажем, весьма короткими аплодисментами: публика хотела поскорее услышать Дитера Хорландера, выступавшего следующим.

Однако те, кто ожидал от профессора чего-то нового: открытия, недавнего озарения, неожиданной филологической интерпретации гомеровских текстов, – остались разочарованы. Видимо, прославленный пожилой мэтр решил не прилагать особенных усилий ради малозначимого летнего форума, а потому попросту «конвертировал» в доклад собственную статью о сошествии Улисса в Аид в XI песне «Одиссеи». Будучи истинным джентльменом, профессор начал с того, что процитировал недавний пассаж Ады о тени Антиклеи, указав, однако, что Улисс настолько любил мать, что трижды тщетно пытался её обнять. Затем он вернулся к фигуре Ахилла, который не проявил радости, услышав лесть гостя. Стоило ли при жизни быть самым могучим из героев, почитаемым товарищами наравне с богами, чтобы, умерев, стать во тьме царём мертвецов? Он предпочитает быть голодным батраком у безнадельного бедняка, но живым, прозябать в нищете и безвестности, измождённым и голодным, зато согретым солнцем.

Произнеся это, Хорландер поёжился, словно от внезапного озноба, и обхватил грудь руками, как бы согревая замёрзшие ребра. «А он действительно постарел, – подумала Ада с сожалением. – Понимает, что уже одной ногой в могиле, и сочувствует погибшим героям больше, чем их гостю».

Было в удручённом лице Хорландера, дряблом, усталом, морщинистом, нечто отталкивающее: нижние веки, давно потерявшие тонус и обвисшие, обнажив белёсую слизистую. Впрочем, немногим лучше был и язык, который старик беспрестанно высовывал, стараясь слизнуть капельки слюны, возникавшие в уголках губ и тонкими струйками стекавшие к подбородку. Руки покрывали бурые пятна, шея мятой серой тряпкой торчала из воротника. Он внушал глубочайшую жалость и вместе с тем отвращение.

Хорошо, что прочие собравшиеся выглядят не так плохо, подумала Ада. Вот Эстелла, например: она так молода и свежа, будто только что из душа. Вся такая живая, трепетная; сквозь полупрозрачную кожу видна пульсирующая на горле синяя жилка.

Доклад Хорландера, казалось, подходил к концу. Он говорил о ритуале насыщения мёртвых кровью, необходимом чтобы восстановить их сознание и память, заставить вспомнить и узнать вопрошающего. Поистине ужасная картина: Улисс с двумя спутниками на краю ямы, наполненной кровью зарезанных жертв, черных овцы и барана. Трое живых, размахивая мечами, сдерживают натиск толпы бледных теней, желающих насытиться и вопящих от нетерпения. Но даже собственной матери Улисс не дал утолить жажду, пока не явился Тиресий, чтобы рассказать о будущем и о том, суждено ли ему вернуться домой.

Напившись, прорицатель, по подбородку которого ещё стекали струйки крови, предсказал все дальнейшие приключения героя, включая финальный триумф и старость на сонной Итаке: «В конце концов ты, Улисс, в старости светлой спокойно умрёшь, окружённый всеобщим счастьем народов твоих».

И тут Хорландер, понизивший на последних словах голос до гипнотического монотонного шёпота, почти растворившегося в тишине, вдруг вскочил, будто поднявшаяся на дыбы лошадь, яростно бьющая копытами в воздухе, и срывающимся голосом прокричал слова Данте о другом Улиссе, Улиссе средневековой некуйи, не принявшем безбедной старости и спокойной смерти: вернувшись, он, по-прежнему полный жара, когда-то заставившего молодого мужа и отца отплыть к побережью Трои, снова покинул родину ради неизвестности «морского простора».

Раздался гром аплодисментов. На мгновение показалось, что старик-профессор снова молод и полон энергии, словно паруса его корабля наполнил внезапный порыв ветра.

Но лишь на мгновение. Потом он, взмокший от пота и полностью вымотанный, буквально рухнул на стул. Подбежавшая медсестра вытерла ему лоб и увела на улицу. В жестах женщины было что-то ужасно интимное, непрофессиональное, какая-то наглая, почти эротическая ласка, которую Ада наблюдала, трепеща от удивления и отвращения. Может, он, словно Жиль де Ре, пьёт детскую кровь?.. Ужас какой, подумала она, и вдруг почувствовала, что сама нестерпимо хочет крови, молодой крови и упругой плоти, вздувшихся мышц, свежего дыхания, сильных ног, которые можно обхватить бёдрами... Сильных и грациозных, как у фавна, попавшегося ей в парке. Её обуяли жажда и голод до молодого тела, способного стать ей щитом и спасти от «учтивого спокойствия» смерти.

10

Но выйдя из зала заседаний, Ада обнаружила, что до ужина целый час, и решила прогуляться по окрестностям. В городе она ещё ничего не видела и мало что знала: её университетская деятельность в Англии, как правило, ограничивалась Оксфордом.

Район кишел магазинчиками студенческой книги, но попадались и лавки, торговавшие газетами или туристическими безделушками. Завешанные плакатами витрины, фотографии старой доброй королевы-матери, постеры известных картин (в основном прерафаэлитов) – время здесь будто остановилось, думала Ада. Словно я по-прежнему та восемнадцатилетняя девчонка, что дрожала от переполнявших её эмоций, читая «На маяк»[15], и чувствовала себя бунтаркой, осмелившись обсуждать с дядей Танкреди скандальный роман Форстера «Морис»[16].

Купив в одной из первых своих поездок в Англию репродукцию «Древа прощения» сэра Эдварда Бёрн-Джонса, которая на долгие годы прописалась у неё в комнате, Ада всякий раз восхищённо глядела на печального мускулистого Демофонта, безвольно поникшего в объятиях превратившейся в миндальное дерево девушки – та напоминала ей о боярышнике-Сильвии из «Волшебства для Мэриголд». Как только она обзавелась собственной квартирой, картина перекочевала на кухню и обосновалась напротив стола, по соседству со знаменитой фотографией мёртвого Че Гевары: глаза широко раскрыты, на переднем плане огромные ступни, как у Христа Мантеньи[17]. Друзья, заходившие пообедать, возмущались: «Только аппетит портит». Но зато это фото пробуждало в ней чувство вины: как и Че, Ада выросла в буржуазной семье, вот только бороться за новый мир у неё получалось плоховато. За это чувство вины она заплатила отсутствием аппетита, исхудав так, что джинсы падали с бёдер, если не затянуть до отказа пояс.

Плакат с Че Геварой затерялся бог знает где во время многочисленных переездов. А вот Демофонт, другой, но всё такой же красавец, печально глядел на неё с витрины, ожидая, пока его купит очередная наивная и полная иллюзий студентка-иностранка, какой когда-то была и сама Ада.

Чуть дальше светилась вывеска андеграундного кинотеатра. Афиши обещали «Это бомба» Нанни Моретти на языке оригинала – Ада посмотрела его сразу после премьеры и до сих пор хохотала, вспоминая это «тусуюсь, общаюсь с какими-то людьми, чем-то занимаюсь» – типичный портрет её студентов. Или, может, её собственный?

Она вдруг почувствовала, что скучает по Джулиано. Из колледжа за границу не позвонишь, но табличка на стойке регистрации гласила, что летом туристы могут воспользоваться мобильным переговорным пунктом в конце улицы.

Там стояла очередь: все операторы сгрудились вокруг смуглого паренька, который, видимо, их не понимал, но настоятельно протягивал свои монеты и листок с номером.

– Для тебя бесплатно, – вмешалась Ада, надеясь, что мальчишка – итальянец. Тот понял, хоть и оказался испанцем. – Ты сегодня тысячный клиент, повезло!

Но паренёк, похоже, пришёл по делу и случаем не воспользовался: говорил он мало, односложно, несмотря на то, что разговор был бесплатным, и почти сразу же освободил кабинку.

Джулиано оказался дома: смотрел футбол по телевизору.

– Соскучился? – спросила Ада.

– Ни капельки, – рассмеявшись ответил он. – Работы по горло.

– Тогда я не вернусь. Сбегу с каким-нибудь англичанином.

– Брось! Конечно, я по тебе скучаю. Изо всех сил стараюсь с этим бороться. А ты как? Уже выступала?

– Да, после обеда.

– И как прошло?

– Неплохо.

– А, хорошо, тогда ещё созвонимся, – бросил он и повесил трубку. Наверное, хотел досмотреть матч.

В какую же банальщину скатились их отношения! Диалог – как в дешёвом сериале, с досадой подумала Ада. С другой стороны, они уже пять лет вместе. И даже в самом начале их мало что связывало, не считая секса. Никакой всепобеждающей романтической страсти: «любовь двух реалистов», как выразилась Бегонья, подруга Ады из Сантандера, навещавшая их в Болонье. Может, из-за того, что каждый из них шёл своим путём, строил собственную карьеру, у них и не было общих интересов. Детей тоже не было, хотя тут дело, возможно, не только в отсутствии желания, поскольку Ада не забеременела, даже когда по той или иной причине пренебрегала мерами предосторожности. В какой-то момент она вообще перестала пить таблетки, считая, что из-за них набрала вес и раздулась, словно воздушный шар, хотя почти не ела.

11

Вернувшись в колледж, она отправилась прямиком в трапезную. Дария, разумеется, до полуночи не объявится. Но из-за дальнего стола кивнула Эстелла, рядом с ней было несколько свободных мест. Перспектива ужинать вместе с шаманом, как теперь Ада про себя называла профессора Палевского, её не привлекала, но отказать было бы слишком грубо, так что она взяла поднос и направилась к ним. Чтобы сесть, пришлось переставить подпёртые стулом костыли.

Профессор сразу же бросился в бой:

– Не понравился мне Ваш доклад. Не понимаю, чего вы, феминистки, хотите. Вечно выдумываете какие-то преследования и выставляете себя жертвами.

– Только не говорите, что в античности женщинам так уж хорошо жилось.

– Прекрасно! Они всегда были в привилегированном положении. Никогда не замечали, что все провидицы были женского пола? В Дельфах, например, жила пифия, которая общалась с богом, и именно её слова в случае войны определяли судьбу Греции.

– Она была всего лишь инструментом.

– Инструментом, да. Сидела себе на треножнике над трещиной в земле, соединяющей загробный мир с миром людей, вдыхала божественные испарения, сиречь дыхание Аполлона... Как античница, Вы, конечно, знаете, каким отверстием тела она их поглощала. Вы, женщины, открыты снизу, потому так легко и общаетесь с миром духов.

«Вот ведь вульгарный тип, – подумала Ада. – И как только Эстелла его выносит?»

Но Эстелла лишь смущённо склонила голову и стала играть с кольцом, снятым со среднего пальца: катала его вокруг бокала, избегая хлебных крошек, будто от этого зависело что-то очень важное.

Аде не хотелось отвечать профессору: у неё не было настроения вступать в дискуссии. Она как раз подумывала закончить разговор резкой шуткой, как вдруг один из костылей с грохотом рухнул, привлекая к их троице внимание соседей.

– Может, это знак, что не стоит больше таскать с собой оба? – с некоторым облегчением спросила Эстелла, подняв костыль с пола. – После операции прошло уже больше полугода! Может, хватит и одного, профессор? Немного нагрузки Вашей ноге не помешает.

– Сколько мудрости в этой юной служанке![18] – саркастически воскликнул Палевский. – Впрочем, разве она служанка? Она Антигона[19] бедняге Эдипу, калеке, кем стал я, – и, повернувшись к Аде, добавил: – Эта девушка полна всевозможных талантов и стоит гораздо больше, чем я ей плачу. Она ведь, знаете ли, необходима мне не только как медсестра и секретарь, но и как учёный, ассистент в моих экспериментах...

Эстелла покраснела.

– Неправда! Хватит болтать ерунду! – воскликнула она, то ли умоляя, то ли настаивая, но апеллируя скорее к Аде, чем к профессору.

– Почему же ты не хочешь, чтобы я упомянул о самом важном твоём таланте? Эта девушка, дражайшая коллега, наделена даром. Я обнаружил его совершенно случайно и не устаю благодарить судьбу за бесконечно выгодную сделку, которую совершил, когда выбрал её себе в помощницы.

– Мне не нравятся такие шутки. Прекратите, – лицо Эстеллы вдруг приобрело мертвенно-бледный оттенок, в глазах появились злые искорки.

Но Палевский был не из тех, кого пугают эмоции. Не обращая внимания на девушку, он, обращаясь к Аде, торжественно произнёс:

– Она самый сильный и восприимчивый медиум, какого я только встречал на Западе, пусть и не желает этого признавать. Ей достаточно лишь раз взглянуть в глаза мертвеца, чтобы заставить его говорить. И завтра...

– Никакого завтра! Я вам не цирковой уродец! Мы же договорились, что... В общем, нет! Завтра я даже в зал не войду! Провожу Вас до двери, а на кафедру забирайтесь как хотите, хоть с костылями, хоть без! – и от переполнявшей её ярости девушка вдруг разрыдалась, беззвучно всхлипывая. Ада смутилась.

– Сделаю себе кофе, – сказала она, поднимаясь и направляясь к столу с напитками.

Эстелла бросилась за ней:

– Не верьте ему, пожалуйста! Это неправда! Не верьте!

– Я и не думала ему верить! Ты же ещё с утра сказала, что он чокнутый.

– Он мне заплатит только по возвращении в Лондон! Иначе я бы давно ушла!

– Ладно, давай-ка вытри слезы. Смотри, там есть десерты. Принеси профессору пудинга – может, он сбавит обороты?

Ужин закончился в молчании. Палевский, видимо, понял, что перегнул палку, и пытался поймать взгляд Эстеллы, чтобы помириться.

– Проводи меня до комнаты, – сказал он наконец, поднимаясь со стула. – Потом, если хочешь, можешь погулять в парке с профессором Бертран. Обещаю, завтра я ни слова о тебе не скажу и не заставлю участвовать в моем докладе. Можешь сидеть в зале или торчать снаружи, мне все равно, я ни о чём тебя просить не собираюсь.

Эстелла не отвечала. Она молча помогла Палевскому встать, подала ему костыли, сунула под мышку пухлую папку на завязках и лишь потом шепнула Аде:

– Простите, я очень устала. Надеюсь, в парке мы сможем прогуляться и завтра. А сейчас я пойду спать.

Переволновавшись, она даже забыла на столе своё кольцо. Когда Ада это заметила, девушка была уже далеко, и она решила за ней не бежать. Тоненький золотой ободок сворачивался в узел вокруг крошечной жемчужины – маленькой, но, насколько Ада могла судить, старинной. «Завтра верну», – подумала она, по археологической привычке взвесила колечко в руке и сунула во внутренний карман сумочки.

Спать не хотелось: увиденное совершенно выбило её из колеи. Она не знала, кому верить. Неужели Эстелла действительно исполняет в экспериментах Палевского роль медиума? И как долго она этим занимается? Или это извращённое воображение профессора подсказало ему идею, для которой девушка не давала никакого повода?

Аде снова вспомнилась «Волшебная гора»: беззащитная, хрупкая Эстелла так походила на юную датчанку-туберкулёзницу, медиума Элли Бранд, которая, вызывая покойного Иоахима, два с лишним часа словно в родовых схватках извивалась между ног Ганса Касторпа.

12

Она решила, что сон подождёт. Может, Дария вернётся наконец из своей экспедиции, и у них будет повод пошептаться и перемыть кому-нибудь косточки. Оставаясь вдвоём, они вечно над кем-то или над чем-то смеялись – Дария не выносила разговоров о кровожадных мертвецах и голосах с того света.

Из холла по соседству с трапезной слышался телевизор. Ада остановилась на пороге. Показывали классику Шлезингера, «Вдали от безумной толпы», – когда-то нежно любимый ею фильм с участием замечательных актёров. Помнится, она смотрела его в кинотеатре «Аристон» вместе с Джулиано, и сцена, где Джулия Кристи / Батшеба собирает за общим столом своих работников, пастухов и фермеров, чтобы отобедать и спеть рождественские гимны, тронула её до глубины души[20]. «Вот жизнь, какой у меня никогда не будет», – подумала она тогда.

– Что ты плачешь, глупышка? – сказал Джулиано, протягивая ей носовой платок. – Ты же читала роман, правда? Стало быть, знаешь, чем все кончится.

На экране влюблённый сержант Трой притворно нападал на Батшебу посреди цветущей долины. Он скакал вокруг неё, словно исполняя какой-то экзотический танец, размахивал палашом, почти задевая девушку, а в конце продемонстрировал, как остро тот заточен. Серьёзное испытание нервов для персонажа, для режиссёра, но в первую очередь – для актёров. Ада всегда питала слабость к Теренсу Стампу, как, впрочем, и к Пьеру Клеманти. Вот такие мужчины ей нравились: загадочные юные красавцы – полная противоположность Джулиано. И почему только она его выбрала?

В больших кожаных креслах перед телевизором сидели какие-то люди. Привыкнув к полумраку холла, Ада узнала Дитера Хорландера, нежно держащего за руку свою медсестру. На губах старика застыла глупая улыбка.

«И почему, спрашивается, меня так сильно отталкивает мысль, что они могут?..» – спросила себя Ада. В конце концов, её собственная бабушка вышла замуж в восемнадцать за мужчину шестидесяти одного года от роду, а последнюю дочь родила ещё десять лет спустя, когда мужу перевалило за семьдесят. Но мысли есть мысли, ничего с ними поделаешь.

Выскользнув из холла, а потом из здания, Ада пересекла лужайку и направилась к Old Building, Старому корпусу, темневшему на фоне величественных деревьев в глубине парка. Прозрачное темно-синее небо словно сошло с картины Магритта. Корявые ветки дуба почти поймали полную луну. Запах цветов стал ещё сильнее, чем утром, – теперь, казалось, пахли даже их стебли. «Сколько же вокруг никому не нужной красоты», – вздохнула Ада, внезапно озаботившись такой расточительностью.

В одном из окон на втором этаже Старого корпуса горел свет – похоже, в ванной. Неужели Дария вернулась?

Она открыла дверь и поднялась по темной лестнице. К счастью, на площадке было светло. Но стоило ей вооружиться ключом, как дверь в ванную распахнулась и появился мужчина. Так вот он какой, обитатель третьей комнаты: голый, если не считать обмотанного вокруг бёдер полотенца, загадочный юный красавец. Может, утренний фавн из парка – или нет. Впрочем, какая разница? Он без тени улыбки взглянул ей в глаза, немного помолчал, а потом сказал с сильным акцентом (английский явно не был для него родным):

– Ты здесь живёшь.

Прозвучало это, скорее, как утверждение, чем как вопрос.

– Да, – ответила Ада.

Ни единого слова больше – ни в тот момент, ни позже. А на следующий день это и вовсе стало невозможным.

И без презерватива. У Ады его попросту не было, у него, может, и был, но в соседней комнате, а нахлынувшее желание оказалось столь безудержным, что у них просто не хватило сил ему сопротивляться.

«Мы же дверь не закрыли!» – вспомнила Ада во время короткой, но бурной прелюдии. Вдруг кто-нибудь войдёт: Дария, вернувшаяся из поездки? Или, может, Джулиано, словно Супермен, прилетит из Болоньи с обнажённым клинком, готовым пронзить её сердце? Божественная справедливость: пусть она и не замужем, но прелюбодействует, и сейчас молния, влетевшая в окно, превратит её в горстку пепла.

И пусть, пусть входят!

Но никто не вошёл даже тогда, когда она, намного позже своего юного любовника, наконец уснула.

А когда проснулась, комнату заливал утренний свет. Кровать опустела, и только пятна спермы на простыне, всё ещё влажной от пота, напоминали, что это был не сон.

13

Не прошло и получаса, как в комнату без стука ворвалась сгорающая от любопытства Дария: вернувшись поздно, почти на рассвете, и уже поднимаясь по лестнице, она увидела выскользнувшую из комнаты Ады тень, которая скрылась за третьей дверью.

– Ну, кто он? – нетерпеливо спросила она.

– Не знаю.

– Как это не знаешь?

– А вот так.

– Да ты совсем чокнулась! Надеюсь, он хотя бы надел спасательный жилет, – так они, изображая крутых девчонок, в шутку называли презерватив.

– Нет. У нас его не было.

– А если залетишь?

– Это, знаешь ли, маловероятно.

– А если он тебя насморком наградил? – этим словом, как бы странно оно ни прозвучало из уст феминистки, назывались любые заболевания, передаваемые половым путём.

– Не будь вульгарной!

– Я-то хоть диафрагмой пользуюсь, если не таблетками.

– Отвали! Просто скажи, свободна ли ванная. Не хотелось бы встретиться с ним у раковины.

– Вот уж не думаю, что ты когда-нибудь снова его увидишь. Ванная прибрана, третья комната тоже – пустая, дверь нараспашку, ключ в замке. Ни чемоданов, ни одежды, ни книг – ничего.

– Хочешь сказать, он уехал?

– Ещё как уехал, пока мы, две дуры, дрыхли тут без задних ног. Теперь можешь о нём только мечтать. А он что же, не оставил тебе прощальной записки, даже не поблагодарил? – она вопросительно посмотрела на Аду. – Ведь было же за что благодарить?

– Думаю, да. Причём взаимно.

– Ада Бертран, ну-ка спокойнее. Раз ты ему спасибо не сказала, то не ворчи, что не получила ответа. И радуйся, что сей прекрасный Адонис не оттяпал тебе башку топором, пока ты валялась в отключке. Я, по крайней мере, сперва выясняю, с кем имею дело и могу ли ему доверять.

– Который час?

– Десять. Тебе сегодня нужно на заседание?

На этот вопрос Ада пыталась ответить себе ещё с вечера. Она разрывалась между любопытством и раздражением, поскольку так и не поняла, какое отношение к конгрессу имеет профессор Палевский. Он что же, действительно собирается настаивать на допросе портрета покойного – например, изображения мраморного бюста Марцелла? Или даже сам хочет его допросить? Ей было интересно, что станет делать Эстелла, как она себя поведёт, но вместе с тем не хотелось ни встречаться, ни вообще иметь что-либо общее с этим потасканным клоуном.

Кроме вчерашнего доклада Дитера Хорландера, далеко не лучшего в его карьере, никаких выступлений Ада слушать не собиралась. Но через два дня придётся посетить церемонию закрытия. Чем занять оставшееся время?

– А у твоих новых друзей есть планы? Куда-нибудь с ними собираешься? – спросила она Дарию.

– Нет. Они уже уехали в Лондон. Я подумывала взять велосипед и прокатиться вдоль реки. У меня ещё пять плёнок не отснятых, а завтра может пойти дождь. Айда со мной?

– Сперва я хочу позавтракать. Но трапезная, наверное, уже закрыта.

– Кафетерий открыт всегда.

– Я мигом!

Ада натянула белое трикотажное платье с зауженной талией, юбкой-колокольчиком и глубоким вырезом. Обычно она предпочитала джинсы и мужского типа пиджак, но сегодня решила быть женственной и элегантной, хотя знала, что его, фавна, больше не увидит. Может, это для Эстеллы? Но чего ради: потягаться с ней или очаровать её? Или, может, других докладчиков? Или внезапно возникшего японца? Она тщательно накрасилась и вдела в уши светло-голубые серьги муранского стекла.

По пути в кафетерий, когда они уже миновали доску объявлений и почтовые ящики в холле, Дария вдруг окликнула подругу: в её ящике лежала телеграмма – жёлтый, хорошо заметный бланк. Должно быть, пришла утром: вчера Ада уже проверяла почту и обнаружила только какое-то уведомление для участников конгресса.

Боже, телеграмма? Сердце бешено забилось в груди.

Пришлось приподняться на цыпочки, иначе не дотянуться. Ада трясущимися руками развернула листок: отправлено из Доноры.

«Приезжай немедленно. У дяди Тана случился удар. Лауретта».

14

Так, до Лондона можно автобусом. Сейчас половина второго, как раз хватит времени, чтобы собрать чемодан и оставить записку для организаторов. Никаких прощаний: все уже в зале, слушают шаманские бредни. Разве, может, Эстелла сдержала своё обещание и не пошла. Но Ада слишком спешила, чтобы искать её, а тем более загружать своими проблемами.

Дария, естественно, возвращалась вместе с ней. В аэропорту Гатвик им удалось поменять билеты на более ранний рейс – к счастью, они как раз успели. Лишь получив посадочный талон, Ада набралась смелости и трясущимися руками набрала номер Доноры.

Ответил голос, который она ожидала услышать в последнюю очередь – голос ее дяди. Под ложечкой предательски засосало, уши пронзил нестерпимый звон: «ἐπιρρόμβεισι δ᾽ ἄκουαι»[21], как точно выразилась Сафо. И лицо Ады от звука этого голоса тоже стало «цветка поблекшего бледнее». Но виной тому у Сафо были любовь и ослепляющая, почти убийственная ревность, а не то глубокое облегчение, которое наша героиня почувствовала в телефонной будке аэропорта.

– Дядя? Дядя, ты как? Лауретта мне написала...

– Лауретта – редкостная дурёха, способная от любого чиха потерять голову. Но тебя-то зачем надо было пугать, Адита? Как ты, кстати?

– ...написала, что у тебя был удар...

– Да брось! Тоже мне удар! Ерунда, лёгкая слабость, и я тотчас же пришёл в норму. Но она... в общем, ты же её знаешь... собственной тени боится.

– Дядя Тан, я тоже до смерти перепугалась и всё равно собиралась домой. Так что завтра буду у тебя.

– В этом нет никакой необходимости, заканчивай работу. Обещаю, до следующего месяца я не помру.

– ...

– Ну, что ты плачешь, глупышка? Вот уж две очаровательных негодяйки! Вы же мне как дочери, и за что я вас только люблю? Ты уже выступала?

– Угу. Вчера.

– Удачно?

– Угу...

– Да закрой уже эти краны! Ты там с Дарией? Развлекаетесь?

Ада часто спрашивала себя, что дядя Танкреди мог знать об их «развлечениях» с Дарией и что он имел в виду, произнося это слово таким заговорщическим тоном. «Развлекайтесь», – говорил, даже, скорее, приказывал он им с Лауреттой каждый раз, когда девушки, до хрипоты наспорившись с бабушкой Адой, получали наконец её разрешение и уезжали путешествовать.

В юности сам он тоже много поездил и, как болтали злые языки в Доноре, неплохо поразвлёкся. Но применительно к внучкам донны Ады Бертран-Феррелл злые языки этот глагол использовать опасались.

В конце 50-х (вспоминала Ада-младшая, откинувшись на спинку кресла в самолёте) всякий раз, когда бабушка считала, что за её внучками слишком уж увивается кто-то из ровесников, она негодующе ворчала:

– Ох уж эти мальчишки! Все знают, им только и нужно что поразвлечься.

Девушки, конечно, считали, что она просто завидует: ведь у Ады с Лауреттой кавалеров было пруд пруди (во всяком случае, сами они так думали). Однако Ада, переживавшая тогда самый свой бунтарский период, не могла не возмущаться:

– И что плохого? Сами-то, бабуля, небось, тоже развлекались, а?

Бабушка только молча поджимала губы и закатывала глаза. Даже на пощёчину больше не решалась, после того как из-за единственной оплеухи пятнадцатилетняя внучка сбежала из дома и два дня пряталась у любимой учительницы греческого. Но об этом бабушка узнала только после её возвращения. А той бесконечно долгой, полной ужасов ночью она испытывала адские муки, думая, что Ада сейчас подвергается тысячам опасностей, погружается в пучину порока, лежит мёртвой или, ещё того хуже, обесчещенной на тёмной обочине шоссе, где с тех пор, как эта бестолковая дамочка, невесть как пролезшая в сенат, ни за что ни про что позакрывала дома терпимости[22], околачиваются падшие женщины.

Даже на совет пасынка она не могла рассчитывать: Танкреди пришлось срочно уехать в Тоскану, где в маленькой деревеньке под Казентино внезапно скончался его друг и коллега Лудовико Колонна. Что до Лауретты, то она просто закрылась в своей комнате и отказывалась что-либо обсуждать.

Карабинерам донна Ада рассказывать об исчезновении девчонки не стала – боялась скандала. Да и духовник советовал не горячиться и подождать пару дней: «Смотри, как бы из-за одной оплеухи не испортить внучке репутацию на всю жизнь. Она – девушка серьёзная и способна сама о себе позаботиться. В конце концов, пойдёт к какой-нибудь подруге».

Да, дон Мугони хорошо её знал. Тогда Ада (Адита, как звали её дома, чтобы не путать с донной Адой) ещё не была готова взбрыкнуть, да и в следующие несколько лет бунтовала больше на словах, чем на деле. Но уж на словах бабушке ханжества не спускала.

– Так чего же мужчины должны от нас хотеть? Скуки? – настаивала она.

– Да заткнись ты уже! – шипела Лауретта, которая в те годы столь же безудержно развлекалась с мужчинами, но перед бабушкой старательно играла роль недотроги.

Ада так и не смогла понять, почему кузина изменила себе и теперь, на пороге сорокалетия, стоило только вспомнить их былые вакханалии, с негодованием в голосе заявляла:

– Когда это? Я всегда была девушкой серьёзной.

Образцовая внучка донны Ады Бертран-Феррелл, надо же. Бабушка заменила обеим мать, когда их родители, все четверо, погибли во время бомбардировки: Адины – вместе, в подвале собственного дома, куда спрятались, услышав сигнал воздушной тревоги, отец Лауретты – в больнице, куда бросился помогать первым раненым (после войны на фасаде даже установили табличку в память о героической жертве доктора Ланди). А мать... все в семье знали, что Инес, младшую из Бертран-Ферреллов, нашли в загородном доме зажиточного фермера, в постели его старшего сына, раздавленную вместе с ним рухнувшей балкой. Но говорить о таком не стоило. Ада не знала, в каком возрасте кузина это узнала: между собой сироты подобные темы не поднимали. Ей самой по секрету рассказала в пятом классе соседка по парте, чтобы объяснить, почему её мать не хочет принимать кузину в своём доме. Аду – сколько угодно, но Лауретту, дочь погибшей прямо во время совершения смертного греха развратницы, – нет. Яблочко от яблони, знаете ли...

Лауретта тогда была уже во втором классе средней школы и частенько тиранила её, выдумывая тысячи мелких пакостей, но Аде ни разу не пришло в голову злоупотребить этой тайной, чтобы отыграться на сестре. Лишь иногда, просыпаясь посреди ночи от боя часов, гулким эхом разносившегося в лестничном пролёте, она гадала, знает ли о случившемся бабушка Ада, столь высоко ценившая женскую добродетель. Мать Лауретты была ей дочерью, а не невесткой, как мать Ады, о чрезмерной лени и расточительности которой бабушка не раз сокрушалась.

15

А вот дядя Танкреди точно обо всем знал, хотя и не имел привычки кого бы то ни было осуждать. Пожалуй, он был человеком с самими широкими взглядами, самым снисходительным и добродушным из всех, кого Ада когда-либо встречала, при этом ни в коем случае не безразличным. Те, кто ему нравился, всегда могли на него рассчитывать: дядя участвовал в любом предприятии, поддерживал друзей-знакомых морально, а когда мог, и материально, не скупился на дельные советы, никогда никого не критикуя и не обвиняя. Медсестры в больнице, где он работал главным хирургом, души в нём не чаяли. Как, впрочем, и пациентки – те синьоры, не важно, богатые или бедные, которые, будучи беременными или в надежде ими стать, тайком посещали кабинет гинеколога, что в те времена считалось предосудительным. Не последнюю роль в этом играла внешность: мужчиной он был красивым, не слишком высоким, но стройным, мускулистым, с длинными тонкими пальцами и мягкими чертами лица, так контрастировавшими с низким прокуренным голосом. Всегда одет элегантно, с иголочки, и тщательно выбрит, хотя многие его сверстники предпочитали бороду и усы, символы мужественности. В юности дядя Тан много занимался спортом: был настоящим раллийным асом, играл в теннис, фехтовал, но больше всего любил ездить верхом. В загородном доме он держал лошадь, за которой зимой присматривали арендаторы, так что обе племянницы сели в седло, лишь только им исполнилось девять. А вот плавать и кататься на лодке дядя не любил, хотя Донора расположена всего в нескольких километрах от кишащего пляжами берега и городская молодёжь всегда увлекалась водными видами спорта. Ходили слухи (источником которых была его старая гувернантка Армеллина, приехавшая с ним из Тосканы), что он до смерти боится воды, потому что некогда пережил ужасную трагедию.

В семье это было ещё одной темой (из многих, надо сказать), о которых говорить не стоило. Но Ада и Лауретта знали, что у дяди Тана была сестра-близнец, погибшая в результате несчастного случая, когда им обоим не было и шестнадцати, – утонула в Арно, катаясь на яхте. Брат, который тоже был с ней, спасся лишь чудом. Этот давний эпизод делал дядю Тана в глазах девочек только более романтическим героем.

Излишне упоминать, насколько Ада с Лауреттой обожали дядю. Они знали: ради того, чтобы остаться с ними, заменить им отца и хоть немного уравновесить суровость бабушки Ады, он после войны отказался от университетской карьеры в Швейцарии и вернулся в Донору. Все та же старушка Армеллина говорила, что её «мальчик» так никогда и не женился, чтобы не приводить «мачеху» к двум сиротам-племянницам. Уж Танкреди-то прекрасно знал, как это мучительно, объясняла Армеллина, ведь у него самого мачеха появилась не в детстве, а уже в пятнадцать, и так сложилось, что ему ещё долго пришлось жить с ней под одной крышей.

Кое-кто поговаривал, что именно из-за мачехи, донны Ады, он и не связал себя узами брака. Ревность, знаете ли. И потом, поди плохо все время (с перерывом на войну) иметь под боком мужчину – с тех самых пор, как муж оставил её тридцатилетней вдовой с четырьмя малолетними детьми! Кроме того, Танкреди в своё время получил богатое наследство со стороны матери, и после смерти, поскольку он так и не женился, всё его имущество должно отойти сводным брату и сёстрам, детям донны Ады.

Болтали, что каждый раз, как пасынок начинал встречаться с кем-то из вошедших в брачный возраст дочерей аристократов или богатых горожан, донна Ада тайком навещала родителей тех, кого за глаза называла шлюхами, и по большому секрету, умоляя их не раскрывать тайну, предупреждала, что Танкреди Бертран, выражаясь её собственными словами, «известный развратник», что он позорит древний род, не вылезая из городских борделей, что уже перепортил всю прислугу и даже медсестёр-монахинь в больнице, что годами поддерживает отношения с живущей в другом городе женщиной, состоящей в браке с высокопоставленным военным, что наплодил ублюдков не только по всей Италии, но и за границей, по всем городам и деревням.

Ада подобным слухам никогда не верила. И прежде всего она не верила в то, что бабушка Ада могла так жестоко и так безрассудно врать в городе, где все друг друга знали, где не оставалось не замеченным ни одно движение и, следовательно, ни одна ложь. Более того, и это было основной причиной её скептицизма, она не верила, что в таком городе, как Донора, слава «развратника» помешала бы богатому и привлекательному мужчине вроде дяди Тана заполучить любую, даже самую непорочную невесту из высшего света.

Сам же дядя на вопрос сирот-племянниц, почему он не женился, только хохотал:

– Не для брака меня слепили, уж слишком я люблю свободу. Был бы султаном – другой разговор. Знаете что? Вот вырастете, я прикинусь султаном и женюсь на вас обеих, чтобы мы всегда были вместе.

Дария, которая познакомилась с дядей Танкреди уже после смерти донны Ады, находила его симпатичным, но пару раз всё же попыталась слегка приуменьшить масштаб этой фигуры в глазах подруги:

– Ладно, пусть не позор рода, как говорила твоя бабушка, но какая-то червоточинка в нём, безусловно, есть... Не может же он быть таким идеальным, как думаете вы с кузиной! Наверняка в глубине души он тот ещё монстр.

16

Ада и Дария дружили не с самого детства: они познакомились, когда обеим было уже по двадцать два – в Болонье, на собрании студентов всех факультетов, включая даже Академию изящных искусств. Сразу почувствовав взаимную симпатию, девушки вскоре стали неразлучны, несмотря на то, что Ада активно занималась изучением литературы, а Дария больше вела распущенную жизнь с приятелями по Академии. Зато она могла в два счета набросать углём прекрасный портрет, причём весьма похожий, и, когда испытывала нехватку денег, частенько стояла с мольбертом на углу Пьяцца Гранде, всякий раз с лёгкостью привлекая пару-тройку гуляк-нарциссов. Её отец был простым строителем, а мать – официанткой в баре, так что скромные доходы семьи уходили куда угодно, только не на учёбу дочери. Бабушка Ада была не в восторге от новой внучкиной подруги: она ворчала, что в Болонье у Бертран-Ферреллов хватает связей в высших сферах и внучка могла бы найти себе общество получше. Дария настолько не нравилась бабушке, что ни разу не удостоилась приглашения в Донору на каникулы. Лишь после смерти Ады-старшей девушка смогла пересечь порог «Виллы Гранде».

Зато из рассказов подруги Дария знала о настоящем и прошлом её семьи всё. Или почти всё.

«Запиши это, – говорила она, выслушав очередное воспоминание или особенно необычную историю. – Записывай каждую мельчайшую деталь. Пригодится, когда пойдёшь к психоаналитику».

Она была убеждена, что рано или поздно все, кто ругает и клянёт поколение своих отцов и матерей, закончат в этом кресле. В конце концов, что ещё, кроме секса нараспашку, оставалось героине Эрики Йонг, годы спустя ставшей её любимой писательницей? Помните первые слова романа «Я не боюсь летать»? «Рейсом компании "Пан-Ам" в Вену летели сто семнадцать психоаналитиков, и, по крайней мере, шестеро из них пользовали меня»[23].

Ада смеялась над убеждённостью подруги, но оказалась первой из них двоих, кто сдался. И вот уже четыре года у них общий психотерапевт. Пользы, как ей казалось, выходило немного, но один вечер в месяц, посвящённый тому, что она называла «инвентаризацией воспоминаний», давал ей приятное чувство заботы о себе и позволял выйти за рамки ежедневной рутины.

Она не возражала, когда её суждения и выводы критиковал или подвергал сомнению психоаналитик, но когда это делала Дария, как в случае с дядей Таном, Ада отвечала так яростно и возмущённо, что однажды подруга даже поинтересовалась самым провокационным тоном: «А не влюблена ли ты часом в своего дядю? Может, потому ты и с мужчинами позволяешь себе только мимолётные интрижки, что никто из них в твоих глазах не дотягивает до его уровня? Ты поэтому никогда серьёзно не влюблялась, не заводила постоянных отношений и довольствуешься вялым овощным сосуществованием с Джулиано Маджи?»

17

Ада, конечно, бунтовала – в возрасте семнадцати лет, ещё в Доноре, задолго до знакомства с Дарией, у неё была большая, даже огромная любовь. «Ему» стукнуло тридцать два, и он стал её первым любовником (этой тайны не знал никто: даже Лауретта, даже дядя Тан). Звали его Фабрицио Дарди – загадочный красавец с бездонными тёмными глазами и длинными ресницами. Проходимец, говорила тётя Консуэло. Мошенник, добавляла бабушка Ада. Дарди были семейством скромным, а сам Фабрицио выучился на счетовода и теперь работал тривиальнейшим клерком в страховой компании. Но зато он был высоким и смуглым, мог похвастать римским профилем, хрипловатым голосом и длинными пальцами заядлого курильщика в бурых табачных пятнах.

Ради Фабрицио Ада оставила Лео, своего ровесника и друга с самого раннего детства: его отец был секретарём правления в Ордале, родовой деревушке Ферреллов. Хотя, возможно, «оставила» – не самое подходящее слово. Ада и Лео были вместе с четырнадцати лет: согласно принятым в их компании законам он «заявил» свои права на неё, а она их подтвердила. Но отношения оставались совершенно платоническими: скорее друзья не разлей вода, чем влюблённая парочка. На семейных торжествах они танцевали щека к щеке, пару раз робко целовались под омелой, не разжимая губ, держались за руки в тёмном кинозале, но дальше дело как-то не шло. Лео был начитанным, хотя и слишком робким. Дома его научили проявлять уважение к окружающим, особенно к Ферреллам. Он восхищался Адой и разделял все её интеллектуальные пристрастия; читал те же книги, слушал те же записи, любил тех же американских актёров, даже, подражая ей, выучился играть на гитаре. Они мечтали о том, как вместе сделают нечто «по-настоящему великое», планировали грандиозные путешествия, открытия, приключения – но ничего связанного с браком, семьёй или детьми. «Ты разве сегодня не идёшь гулять со своим Патроклом?» – улыбаясь спрашивал племянницу дядя Танкреди.

С появлением на сцене Фабрицио Ада мягко объяснила Лео, что между ними всё кончено, и столь же мягко с ним попрощалась. Он не устраивал сцен и, казалось, спокойно принял отставку, хотя подруги и нашёптывали Аде, что она разбила ему сердце. Впрочем, у неё хватало других забот.

У Фабрицио Дарди была машина, спортивный красный кабриолет, и он каждый день встречал Аду после школы, вызывая восхищённые вздохи одноклассниц, а прежде чем подбросить домой, возил её на «небольшую прогулку» по окрестным полям и лесам. Именно в оливковой роще, на откинутых сиденьях «Джульетты-спринт», рукоятка переключения передач которой больно впивалась ей в бок, Ада и потеряла девственность. Она не жалела о содеянном, напротив, весьма собой гордилась, хотя и надеялась, что об этом не раструбят на весь город. Тогда она ещё не чувствовала себя достаточно сильной, чтобы бросить вызов общественному мнению, а главное – справиться с последствиями трагедии, которую бабушка раздула бы из этого открытия: в высшем свете Доноры в те годы предполагалось, что порядочная девушка должна выходить замуж «нетронутой».

Ада считала такой подход абсурдной несправедливостью, поскольку от мужчин ничего подобного не требовалось. Дома она несколько раз заводила об этом разговор с дядей Таном, но бабушка сразу же начинала сердиться и на неё, и на него, а с донной Адой ругаться – только расстраиваться, да ещё потом извиняться. Поэтому она перестала поднимать такие вопросы в беседах со взрослыми, хотя с Лауреттой и другими кузинами они частенько это обсуждали.

«Перейдя границу», как называли это между собой девушки, она почувствовала не вину, а уверенность в собственных силах.

18

Ада тогда уже второй год училась в лицее: исключительно женский класс, три десятка девственниц (по крайней мере, теоретически, рассказывала она психоаналитику), вечно хихикавших, прикрываясь крышкой парты, когда преподаватель Закона Божьего, молодой симпатичный священник, в романтических тонах распинался о прелести слова «любовь», в обязательном порядке подкреплённого непорочностью и законным браком.

Девушки картинно закатывали глаза и обменивались заговорщическими взглядами: независимо от того, были они девственницами или нет, непорочность в те годы уже перестала считаться абсолютной добродетелью. Ещё в детстве, на первых уроках катехизиса, они узнали, что согрешить можно по-разному: в мыслях или на словах, действием или даже его отсутствием. Что касается секса, то согрешить действием здесь обычно мешало как раз отсутствие – разумеется, не желания, а возможности. Зато мыслями и словами уже к середине третьего класса средней школы все ученицы прочно встали на дорогу, ведущую в ад. Богохульствовали они редко, но зато постоянно вворачивали в разговор всевозможные аллюзии и двойные смыслы. Стоило учителю химии, застенчивому мямле, красневшему по поводу и без, на вопрос, собирается ли он в следующую школьную поездку, невинно ляпнуть: «Видимо, придётся вашей команде в этот раз обойтись без одного члена», как лицеистки, мигом оторвавшись от параграфа о происхождении греческой трагедии, принялись во весь голос перекликаться с одного конца класса в другой: «Без члена?! Как это? Он что, оставит его дома?» А одна, презрительно глядя на несчастного химика, побагровевшего до кончиков ушей, предположила: «Может, он у него отстёгивается?»

Впрочем, с другими учителями такого озорства они себе не позволяли, как и с ровесниками мужского пола, не говоря уже о прочих взрослых, – в общем, не увлекались и на людях вели себя, как подобает «приличным» девушкам из хороших семей.

Они прекрасно понимали, что взрослые держат их за бесполых существ, которые о «кое-каких вещах» ничего не знают и знать не хотят – в лучшем случае пару анатомических терминов из учебника, никак не связанных с ними самими или другими людьми из плоти и крови, с которыми им доводилось иметь дело.

А ведь это именно лицемеры-взрослые ничего не знали и знать не хотели о «кое-каких вещах», продолжала Ада исповедь у психоаналитика. Например, что их дочери регулярно сталкивались с эксгибиционистом – тот вечно околачивался по скверам возле школ, ожидая повода выпустить петушка из брюк. Поначалу они думали, что бедняге так приспичило отлить, что он не смог дотерпеть до укромного местечка, но вскоре осознали, что ему нужна публика, они сами, и с тех пор придумывали тысячи способов, от гримас до откровенных насмешек, чтобы показать, как он им неприятен – или, скорее, до колик смешон.

– И что же, вы его не боялись? – поинтересовался доктор.

– Боялись? Чего? Да этому парню самому доставалось! Он ведь подставлял под наши пинки, а когда и брошенные камни, не защищённые одеждой деликатные части тела, и без того до нелепости чувствительные (что мы выяснили, пока дрались с братьями, кузенами или товарищами по играм).

Всего этого взрослые, которые так о нас заботились, не знали, равно как, чуть позже, не понимали, почему при слове «кошелёк» мы начинаем понимающе переглядываться и хихикать. На костюмированных балах, проходивших в дворянском собрании, нам, двенадцатилетним, не возбранялось потихоньку перебираться из детского зала в общий. А уж там, если ты была достаточно высокой и не в костюме плюшевого мишки, кто-нибудь из парней постарше или даже взрослых мужчин мог пригласить тебя на танец. Под медленную мелодию кавалеры всегда старались притянуть дам поближе. А некоторые особенно наглые типы так прижимали своих партнёрш, что те чувствовали припухлость у них в районе живота (её мы и звали «кошельком») и пятились назад, словно раки. Нам-то это было нипочём. Кое-кто из девчонок даже, забавы ради, резко задирал коленку и бил со всей силы, а потом извинялся: «Ой, я, кажется, на chewingum[24] наступила» (обычно, правда, называя её просто «жвачкой»).

Потом мы, давясь от смеха, пересказывали друг другу самые грязные приёмчики таких танцоров, разбирали их по косточкам, записывая в «богатеи» и «нищие» в зависимости от размеров их «кошелька», обзывали кретинами и отказывались впредь с ними танцевать, если, конечно, такое приглашение вообще поступало. Но не сказать, что нас это сильно занимало: друзья-мальчишки, танцевавшие с нами на семейных торжествах, никогда не прижимались так, чтобы стало понятно, богаты они или бедны, но мы все равно влюблялись только в них (не считая, разумеется, киноактёров и телеведущих).

19

Позже, году в 1958-м (продолжала рассказывать Ада психоаналитику, который предпочёл больше не комментировать её историю), кое-кто из матерей решил, что танцоры-взрослые могут представлять для девушек-подростков серьёзную опасность.

Опасность эта была связана, в первую очередь, с недавним закрытием домов терпимости, которое они считали абсурдным и несправедливым. Где теперь станут «выпускать пар» холостяки всех социальных слоёв? Вдруг они обратят свои взоры на невинные цветочки, не осведомлённые о грязных мужских желаниях, но обладающие тем не менее провоцирующими эти желания телами?

Мы-то, конечно, знали и о желаниях, и о способах их удовлетворения задолго до того, как вышел пресловутый «идиотский» закон. Некоторые, вроде меня и моих ближайших подруг, даже стали благодаря разъяснениям дяди Танкреди ярыми поклонницами сенатора Мерлин.

О существовании публичных домов и о том, что там творилось, мы узнавали из книг, романов карманного формата, наводнивших книжные лавки сразу после войны: «К востоку от рая» Стейнбека, «Рождественских каникул» Моэма, «Пышки» Мопассана, а заядлые читатели вроде меня – и из «Красной гвоздики» Витторини.

За пару лет до того мы с Аннеттой Лованио случайно стали свидетелями необычного происшествия. Как-то воскресным утром после мессы мы вдвоём, страстные любительницы театра, оставив подруг на паперти продавать корзинки с фрезиями и шток-розами в помощь «больным да убогим», отправились в зал «Масканьи». Толпа, осаждавшая кассу, явно предвкушала интересное зрелище. Спутницы Аннетты обычно не платили за билет: её мать работала там бухгалтером, и в кассе на подобные визиты закрывали глаза. В общем, мы пробрались в зал, уселись прямо по центру и стали ждать, когда поднимут занавес, не замечая, того, что других зрителей женского пола, не говоря уже про одиннадцатилетних, здесь нет. Нас поразило совсем другое: поперёк сцены, от края до края, была натянута сетка. «Может, в спектакле участвуют дикие звери?» – недоуменно переглядывались мы.

Но вместо этого на сцену в окружении полуголых танцовщиц вышел, непристойно виляя бёдрами, какой-то парень. Он стал рассказывать анекдоты и исполнять куплеты, смысл которых от нас ускользал. Но публика смеялась, аплодировала, кричала неизвестные нам слова, а кто-то, раскрасневшись, даже вскочил со стула и попытался прорваться на сцену (тут мы, наконец, поняли, зачем нужна сеть и с какой стороны от неё дикие звери). Спектакль становился всё интереснее, но внезапно сзади появились две пары рук, которые схватили нас за шкирки и подняли с бархатных сидений. Одна из них принадлежала билетёру, а другая – синьоре Лованио, матери Аннетты.

– А ну вон отсюда! Вон сейчас же! Какой позор! И как вас только понесло на варьете? – шипела она.

Аннетта на целый месяц лишилась походов в кино и театр, я же никому из домашних не призналась, поэтому наказания избежала. Но обе успели понять, что больше всего публика смеялась и кричала при упоминании одного переулка в старом городе.

– Естественно! Там же бордель, – уверенно заявила на следующее утро Чиччи Лодде, которая в свои тринадцать хоть и не читала «К востоку от рая», зато прекрасно разбиралась в теме и знала с десяток названий для этого греховного места: «бордель», «заведение», «дом терпимости», «весёлый дом» и даже «лупанарий». Заодно она заверила нас, что слово «лупанарий» происходит вовсе не от lupo, волка, и те, кто посещает такие места, в полнолуние не покрываются шерстью.

В полнолуние, да и вообще по ночам, нам, девчонкам, так и так приходилось сидеть дома. Зато днём мы пару раз сходили посмотреть на зловещий переулок – правда, не нашли ничего, что свидетельствовало бы о его предназначении.

Нам было по четырнадцать, когда Аннунциата Парис рассказала, что нашла в телефонной книге номер этого борделя с пометкой «Пансион Рины» и собирается туда позвонить – выяснить, как набирают персонал. Мы с Аннеттой должны были предупредить её, если в сторону комнаты с телефоном направится кто-нибудь из взрослых.

Аннунциата набрала номер. Мы чуть не подскочили, когда женский голос, в котором не было ни капли непристойности, отчётливо произнёс:

– Пансион Рины (ага, значит, всё точно). Чем вам помочь?

– Я сбежала из дома, – начала Аннунциата. – Не могу так больше! Хотела бы начать работать. Говорят, вы ищете симпатичных девушек.

– Сколько тебе лет? – спросила женщина.

– Восемнадцать, – соврала наша подруга, надеясь, что голос, ещё по-детски звонкий, её не выдаст.

– Я не могу тебя взять, ты несовершеннолетняя. Перезвони, когда исполнится двадцать один, – холодно ответила мадам Рина и повесила трубку.

Разочарованные столь формальным подходом, мы выбросили бордель из головы: в романах всё выглядело совершенно иначе.

20

Но однажды мать Луизанны Саккетти собрала нас у себя в гостиной, чтобы предупредить о том, какую опасность несут в себе мужчины. Все – как мальчишки, так и взрослые. Лишённые благодаря сенатору Мерлин разрядки завсегдатаи публичных домов при первой же возможности начнут к нам приставать. А ещё станут мастурбировать в школьных уборных или на задних рядах кинотеатров, оставляя после себя лужи смертельно опасной жидкости, которая может «навсегда погубить» любую женщину. «Никогда не оставайтесь наедине с мужчиной, – учила нас синьора, – даже если полностью ему доверяете. Никогда не садитесь в незнакомых местах, не протерев сиденье денатуратом (пузырёк обязательно носите с собой). А дома непременно дезинфицируйте биде и унитаз».

– Мама совсем рехнулась, – ворчала потом Луизанна. – Если ты девственница, как сперматозоиды в тебя попадут? Они же не альпинисты.

По этому поводу мнения разделились. Похоже, некоторые матери сомневались в добродетели своих дочерей, потому что ещё месяца три заставляли их брать с собой в кино полотенце и подкладывать его на сиденье для дополнительной контрацепции.

Мы с Лауреттой таких проблем не знали. Когда дядя Танкреди услышал, что об этом болтают, он позвал нас к себе в кабинет, подробно объяснил и даже показал нам на рисунке, как происходит беременность, а потом добавил, что если будут вопросы, можно обратиться к старшей акушерке его больницы. Видимо, он считал, хотя и не сказал этого вслух, что мы обе ещё девственницы, а значит, больше нам ничего не понадобится. Но через несколько дней в комоде у Лауретты, в ящике для постельного белья, появилась коробочка с диафрагмой и тюбиком спермицидного крема. Я спала в другой комнате и теоретически не должна была об этом знать, поэтому никак не прореагировала на такое недоверие ко мне. У кузины, тогда уже восемнадцатилетней, не было ни официального парня, ни сколько-нибудь постоянных воздыхателей, но, судя по всему, она уже «перешла границу» и вынуждена была заботиться об отсутствии «случайностей». Думаю, если бы об этом узнала бабушка, она сперва пришла бы в отчаяние и разрыдалась, а потом хорошенько наказала бы Лауретту (может, даже отлупила бы) и отправила бы в какой-нибудь колледж в горах, где дисциплина построже и откуда не сбежишь. А потом закатила бы дяде Танкреди истерику. Но, к счастью, она так ничего и не узнала.

Через год, влюбившись в Фабрицио, я не стала по примеру кузины просить акушерку выписать мне то, что мы между собой называли «колпачком»: мой любовник практиковал безотказный, по его словам, метод, – «осадить коней». Я была не в восторге, но не с моим мизерным опытом возмущаться, да и вставлять диафрагму на сиденье автомобиля не так-то просто, так что приходилось соглашаться.

Учитывая среду, в которой я выросла, может показаться странным, что в моем рассказе ни разу не упомянуты религия, шестая заповедь, раскаяние или хотя бы неловкость из-за совершения смертного греха (причём не единожды). В отличие от моих школьных подруг я быстро перешла от мыслей и слов к действиям и должна была признаться в этом на исповеди.

Но видите ли, дело в том, что мы с Лауреттой, к большому неудовольствию бабушки Ады и её духовника, дона Мугони, перестали ходить церковь, и дядя Танкреди нас в этом поддержал. Он всегда считал себя «вольнодумцем», хотя отличался от мужей тёти Санчи и тёти Консуэло только тем, что по воскресеньям не ходил к полуденной мессе. В остальном же, на наш взгляд, его действия, слова и мысли были куда более «христианскими», чем всё, что делали, говорили и думали другие наши родственники, не говоря уже о прочих верующих Доноры.

21

О возможной беременности я не слишком заботилась, главным образом потому, что Фабрицио не выглядел «коварным соблазнителем» или проходимцем, как бы ни сокрушалась на этот счёт тётя Консуэло; ещё до первой нашей «прогулки за город» он заявил, что собирается на мне жениться. Причём сразу же, не дожидаясь аттестата: «Зачем тебе этот клочок бумаги? Я всё равно не позволю тебе работать!»

Это был единственный пункт, по которому мы не сошлись. Я грезила университетом и считала, что учёба браку не помеха. Мне трудно было представить себя состоятельной домохозяйкой, посвятившей всю свою взрослую жизнь исключительно детям, хлопотам по хозяйству и канасте[25] как редкому проявлению общественной деятельности. И в чём только находят удовольствие мои тётки и прочие зажиточные дамы Доноры? В четырнадцать лет, прочтя книгу о Рауле Фоллеро, я мечтала поехать в Африку лечить прокажённых. Позже, уже в лицее, познакомилась с древней Грецией: литература, искусство, Шлиман, открывший Трою, Эванс, пытавшийся расшифровать микенское письмо, – и поняла, что это и есть моё истинное призвание.

Фабрицио, однако, посчитал мой энтузиазм детским капризом. «Пройдёт со временем. Уж я-то об этом позабочусь», – хмыкнул он снисходительно и принялся целовать меня взасос, одновременно правой рукой расстёгивая блузку, а левой нащупывая рычаг, откидывающий сиденья. Каждая клеточка моего тела откликнулась на этот первый опыт: совершенно новые ощущения, реакции, каких я раньше и представить себе не могла. Сейчас мне это кажется невероятным, но в тот момент я забыла обо всём на свете, будучи в полной уверенности, что столь безумное счастье, столь полное удовлетворение в самом деле смогут стереть из памяти мои былые мечты, мысли и планы, показавшиеся вдруг наивными детскими грёзами. Фабрицио будто одомашнил бунтарскую часть моего характера, и вот мне уже не хотелось больше заниматься любовью в машине: меня тянуло в настоящую постель – в спокойном месте, за закрытой дверью, не боясь случайных свидетелей, в другое время дня, всякий раз, когда возникнет такое желание. Наконец, просто «у нас дома», как у мужа с женой. Только сперва помолвка: в пятидесятые это было обязательно.

Но бабушка отказалась принять Фабрицио.

– Ты ему не нужна, он просто хочет породниться с Ферреллами, – отрезала она.

– Как можно быть такой жестокой? – расплакалась я, поделившись своей бедой с Лауреттой. Кузина, ничего не ответив, ласково погладила меня по спине: видимо, считала, что бабушка права. Позже я узнала, что Фабрицио пытался ухлёстывать за ней ещё пару лет назад, но она тогда флиртовала с одноклассником и не дала ему ни единого шанса.

А дядя Тан, не упоминая о намерениях Фабрицио, предложил:

– Не спеши, ни к чему эти формальности. Получи сперва аттестат, потом посмотрим.

Следующей весной, когда я с головой погрузилась в подготовку к экзаменам и не желала тратить время на «загородные прогулки», в Донору приехал миланский бизнесмен, новый управляющий недавно открытого цементного завода. Поговаривали, что он несметно богат: купил дом возле самого пляжа и начал строить по соседству док для своего катера, идущего морем из Генуи. С собой он привёз жену и трёх дочерей, старшей из которых, унылой бесцветной дурнушке, уже стукнуло двадцать шесть (типичная старая дева, как мне тогда казалось). Сосредоточившись на предстоящих экзаменах, я не обратила на неё особого внимания.

Надо же быть такой слепой! Пользуясь тем, что я прикована к книгам, Фабрицио начал ухлёстывать за этой Джинеттой. Он водил её танцевать на открытую веранду Радужного пляжа, гулял с ней по набережной, катался на катере её отца, обедал у них дома... В середине июля они обручились, а на сентябрь назначили свадьбу. И у него даже не хватило храбрости самому рассказать мне об этом – я узнала о том, что он меня бросил, из гулявших по городу сплетен.

22

Неизвестно, что ранило Аду больше, предательство любовника или унижение. Она рыдала так, словно жизнь кончилась, и вскоре глаза её опухли, почти перестав открываться. Время от времени она думала: «Хорошо ещё, что я не беременна». Утешало слабо – по крайней мере, тогда.

«А что я тебе говорила?» – вот и всё сочувствие, которое она получила от бабушки. С другой стороны, чтобы не дать Аде совсем закиснуть от тоски, дядя Танкреди под предлогом получения ею аттестата, а Лауреттой – учительского свидетельства, в котором кузине два года отказывали, повёз обеих племянниц в Турин, где они вместе отметили столетие объединения Италии. Он водил девушек на все церемонии, покупал им каждую приглянувшуюся на витрине вещь, даже такую глупость, как не отличимый от настоящих волос синтетический парик, понравившийся Лауретте. Ада страдала, но вскоре поняла, что Фабрицио не стоит потрясающих экспонатов Египетского музея. В отличие от Лауретты, которая постоянно зевала, а по вечерам плакала от боли в ногах.

Через неделю все трое сели в поезд и отправились в Париж, в небольшой отель на левом берегу Сены. По ночам Ада всё так же плакала и мастурбировала, думая о Фабрицио. Зато днём они с дядей и кузиной рассматривали эстампы и старые книги на набережной Сены, покупали блины из полуподвальных окошек на Монмартре, любовались панорамой города из прогулочных катеров и с Эйфелевой башни. Как-то утром Лауретта отправилась гулять одна (ей хотелось поглазеть на модные витрины), а Ада с дядей, купив ворох маргариток, взяли такси и поехали на кладбище Пер-Лашез. Танкреди решил почтить память расстрелянных в 1871 году у так называемой «стены коммунаров» 147 защитников Парижской коммуны. Потом он провёл Аду мимо могил Мольера и Бальзака, Лафонтена и Сирано де Бержерака, Айседоры Дункан и зятя Маркса Поля Лафарга, и у каждой оставил по цветку.

Надгробие Элоизы и Абеляра Ада нашла сама и от того, что их несчастная любовь напомнила ей о её собственной, снова разрыдалась. Но на сей раз дядя не произнёс своего традиционного «закрой краны».

На следующий день он повёл племянниц в Лувр. Лауретта снова жаловалась на больные ноги и ворчала, что вживую «Джоконда» куда хуже, чем на репродукциях. У Ады же на лестнице перед Никой Самофракийской вдруг перехватило дыхание, словно кто-то ударил её кулаком в грудь. Горло сжало, глаза наполнились слезами. Но этот плач ничем не напоминал тот, у могилы Абеляра и Элоизы. Ада впервые поняла, что выйди она замуж за Фабрицио, ей пришлось бы отказаться от всей этой красоты. Он ведь бывал в Париже, в командировке, но, вернувшись, говорил только о ночных клубах, «Мулен Руж» и канкане.

– Следующим летом отправлю тебя одну в Лондон, – обещал дядя Тан.

«Я к тому времени уже отучусь год в университете», – думала Ада. Аттестат распахнул перед ней волшебную дверь, которая после брака с Фабрицио, скорее всего, закрылась бы навсегда. Она была благодарна дяде за то, что тот осознал грозившую ей опасность, хотя всё ещё страдала.

Но по возвращении в Донору её ожидала новая боль, столь же глубокая, пусть и другой природы. Бабушка Ада наотрез отказалась обсуждать даже саму возможность поступления в университет.

– Одной, вдали от семьи, в большом городе? Нет, никогда. Будешь жить в пансионе у монахинь? Даже и не думай. И потом, зачем тебе диплом? У Лауретты, по крайней мере, практические соображения: если она, к несчастью своему, овдовеет или разорится, то сможет со своим учительским свидетельством работать репетитором, не пренебрегая детьми. Что? Говоришь, получив диплом, тоже сможешь преподавать? Так ведь в Доноре университета нет, а из дома я тебя не отпущу. Танкреди, конечно, много всяких причуд вбил тебе в голову, да только он тебе не опекун, так что его мнение значения не имеет. Я одна имею право решать, «да» или «нет». И я говорю «нет».

Эта борьба длилась ещё почти три года, пока Ада не стала совершеннолетней. И донна Ада до последнего стояла на своём, что бы ни думал об этом пасынок и как бы он ни пытался её переубедить.

23

С самого раннего детства Ада всегда находилась в гигантской бабушкиной тени. («Да расскажите же мне о ней наконец!» – воскликнул психоаналитик.)

Когда союзники стали бомбить соседний город, бабушка решила уехать в Ордале, взяв с собой всех внуков, а именно меня, Лауретту, трёх наших двоюродных братьев и сестёр Аликандиа и ещё одного кузена, Джульетто Артузи, два года назад потерявшего на войне отца. Ребята говорили, что в первые месяцы после переезда огромная усадьба, сплошь состоявшая из лестниц, балконов, ниш, коридоров и тайных проходов, казалась нам, детям, волшебным местом, неисчерпаемым источником всевозможных забав и развлечений. Так, по крайней мере, рассказывает моя кузина Грация (ей тогда уже исполнилось девять, и она всё прекрасно помнит): ощущение, что живёшь в каком-то романе из «Моей детской библиотеки», выпуски которой она собирала и читала во время обязательной полуденной сиесты. Взяв в подручные двух младших братьев и Джульетто, кузина затевала походы вниз по реке до самого конца сада. Младших тоже таскали с собой: мне тогда исполнилось два года, Лауретте – четыре. Воображение Грации не имело границ, она была настоящим главарём нашей банды, и все мы беспрекословно ей повиновались – даже ребята из других бежавших от войны семей, приходивших с нами поиграть, вроде детей бухгалтера Арреста, который вёл бабушкины дела. Как-то раз по приказу Грации я вернулась домой, обернув вокруг шеи ужа вместо ожерелья, чем привела в ужас кухонную прислугу. Правда, всё это я знаю только по их рассказам – у меня самой о том времени не осталось даже смутных воспоминаний, лишь вырванные из контекста образы: овца, на которой Витторио пытался кататься, керосиновая лампа на круглом обеденном столе, запах фенхеля, фриттата с крапивой, которую Джулио отказывался есть – боялся, что она жжётся...

Когда пришло известие о смерти наших родителей, моих и Лауретты, бабушка Ада решила, что нам пока не стоит этого знать, и строго-настрого запретила старшим даже упоминать об этом. В один день потеряв старшего сына, младшую дочь, зятя и невестку, она нашла в себе силы не плакать, разве что тайком. Другой зять, муж тёти Консуэло и отец Джульетто, как я уже сказала, погиб на русском фронте, а дядя Танкреди ещё в начале войны уехал в Швейцарию, и вестей от него у бабушки Ады не было. Мы с Лауреттой и другими ребятами никогда его не видели, да и в принципе, кажется, не подозревали о его существовании.

Бабушка не надевала траур, не заказывала заупокойных месс и вообще ни на йоту не изменила своего к нам отношения – в смысле, не стала относиться лучше или хуже, чем к остальным двоюродным братьям и сёстрам. Мы и не подозревали, что стали теперь сиротами, совсем как в книжках из «Моей детской библиотеки» – хотя, возможно, это показалось бы нам романтичным. Но даже кузина Грация, сразу обо всем прознавшая, ни разу не проговорилась, как бы невероятно это ни прозвучало.

Потом, когда война закончилась и все мы вернулись в город, тайное неизбежно стало явным. Наша маленькая банда распалась: братья и сёстры вернулись домой, к своим родителям, а мы двое... У нас дома больше не было. На месте здания, в котором на третьем этаже располагалась моя квартира, теперь зияла воронка, окружённая горами щебня. А в домике Лауретты, хоть тот и стоял на своём месте (не рухнул ни один зубец стен, возведённых ещё в позднем Средневековье), теперь некому было жить. Выйдя много лет спустя замуж за Джакомо Досси, кузина, прежде чем вернуться в родной дом, всё там перестроила, не сохранив ни мебели, ни каких-либо других вещей, оставшихся от родителей.

Приехав в город, бабушка Ада сразу же послала за своим духовником, а потом позвала нас в гостиную, где дон Мугони, обильно потея от волнения и поминутно вытирая лоб мятым носовым платком, сообщил нам, что Иисус призвал наших родителей на небеса и что с этого момента мы будем жить на «Вилле Гранде» с нашей дорогой бабушкой, которая нас так любит.

Подозреваю, что слова священника и само осознание сиротства должны были нанести нам огромную душевную травму, но связанных с этим сильных эмоций как-то не припоминаю. С другой стороны, мы были тогда ещё совсем маленькими, и исчезновение родителей (память о которых совершенно растворилась за долгие месяцы, проведённые в деревне) казалось нам всего лишь одной из многих нелогичных вещей, которые делают взрослые. Словно они решили поиграть с нами в прятки, а потом, когда надоело, просто отправились по своим делам, забыв сказать, что игра окончена.

Дядя Тан вернулся из Швейцарии только через полтора года, но с тех пор всегда жил с нами на «Вилле Гранде», заменив нам обеим отца.

24

Бабушку Аду осуждали за то, что она не нарядила нас в чёрное и сама не носила траур. Напротив, она позвала портниху и заказала платьев самых модных расцветок для всех троих. Пока это от неё зависело, она одевала нас как двух принцесс, ведь ей было совершенно ясно, что мы принадлежим к сливкам городского общества и должны выглядеть лучше всех. Наших тёток, своих дочерей, давно вышедших замуж и ставших матерями, она вечно ругала за то, что те «недостаточно хорошо держатся», а на Новый год всегда дарила каждой из внучек какой-нибудь «приличный наряд» – обычно это было дорогущее платье. Её счета от портнихи (разумеется, лучшей в городе) были астрономическими.

Мы с кузинами редко ссорились, хотя виделись часто: они почти каждый день играли у нас саду. Думаю, нам завидовали, ведь мы жили на «Вилле Гранде». Завидовали ли мы им из-за того, что их родители живы? Не думаю. Я, во всяком случае, ничего такого не помню.

Украшений у бабушки Ады было множество. Самые древние, конечно, передавались в роду Ферреллов из поколения в поколение, но дедушка Гаддо тоже неплохо расщедрился: на свадьбу, за каждого ребёнка, на дни рождения и именины, на Новый год – в общем, по любому поводу. Бабушке нравилось носить их даже дома, в самые обычные дни: говорила, что без колец, браслетов и ожерелий она будто голая. Армеллина ворчала, что часть этих драгоценностей – «компенсация за рога», то есть за измену. О чём-то бабушка Ада знала, о чём-то – наверное, нет. Похоже, дядя Танкреди прав, и наш дедушка был знатным бабником. А мой отец? Чего не знаю, того не знаю: при мне никто не упоминал о его сексуальной жизни. Думаю, просто смелости не хватало, даже после стольких лет.

У матери тоже было много драгоценностей – впрочем, не уверена, что она получила их в качестве компенсации за измены отца. Бабушка Ада хранила их для меня: хотела передать, когда мне исполнится двадцать один. Но я к тому времени стала знатной коммунисткой и вечно нападала на двуличную буржуазию (особенно на тёток Санчу и Консуэло), которая так любит притворяться «левой», но не готова расставаться со своими богатствами, поэтому заявила, что всё полученное наследство сразу же продам, чтобы «вернуть» беднякам экспроприированное, и хочу дать в этом священный обет.

(– Какой еще обет, язычница ты неверующая?

– Обет, обещание, клятву самой себе – называй как хочешь.)

Я поклялась никогда не носить ни золота, ни драгоценных камней, чтобы никто не смог обвинить меня в двуличии. И это была не детская прихоть – я держу это обещание всю свою жизнь. По крайней мере, до настоящего момента мне это удавалось.

Ох и рыдала же тогда бедная бабушка Ада! Разумеется, никаких драгоценностей она мне не дала, всё оставила в сейфе. А после её смерти шесть лет назад я узнала, что ей удалось каким-то образом так «перепродать» моё наследство, чтобы оно не ушло из семьи. Расплатились за это мои двоюродные братья и сестры, включая Лауретту, а на вырученные деньги бабушка, добавив из своего кармана, купила мне квартиру в Болонье, где я и жила, пока не съехалась с Джулиано. Отказаться от неё мне и в голову не пришло – с чего бы, ведь моей клятве это не противоречило. Дом – вещь необходимая. Каждый имеет право на крышу над головой, а у побрякушек реальной ценности нет, лишь чисто символическая, условная. Бессмысленные предметы, если задуматься. Что с ними делать? Металлы и минералы ни для чего не пригодны, разве только подчеркнуть разницу между богатыми и бедными. Я, во всяком случае, всегда так думала. Красивые, говорите? Вам что же, кажется, что рубин красивее гранатового зёрнышка, а аметист – кисти глицинии?

25

В самолёте Дария, убаюканная рокотом двигателей, сразу задремала. Ада же металась между явью и сном, в котором воспоминания мешались с тем, что она говорила на приёме у психоаналитика. С ним она не всегда была полностью откровенна – например, никогда не рассказывала, как Джулиано поинтересовался, уверена ли она, что бабушка с дядей Таном после войны не стали любовниками. А что? В конце концов, оба свободны, кровным родством не связаны. Подумаешь, сын мужа от первого брака! Зато почти ровесник. Разве можно прожить вместе больше двадцати лет, если вас объединяет только любовь к общим внукам-племянникам? Думаешь, смогла бы бабушка Ада, днём и ночью имея под боком молодого мужчину, так долго мириться с необходимостью хранить целомудрие? У неё ведь, в отличие от пасынка, подливал масла в огонь Джулиано, даже не было возможности выпустить пар в борделе.

– Не смей так говорить о моей бабушке! – завопила тогда Ада, отвесив ему пощёчину, и сама удивилась: не столько яростной агрессивности этого жеста, сколько тому, что она, много и вдумчиво рассуждавшая о равном праве мужчин и женщин на сексуальную свободу, оскорбилась, будто какая-нибудь викторианская леди, когда речь зашла о её собственной семье.

По сути, Ада отказывалась даже думать о предположениях Джулиано и тем более с кем-то их обсуждать, хотя бы и с психоаналитиком, как будто, упоминая о подобных подозрениях, могла сделать их более реальными.

Где-то в середине полёта она все-таки задремала и увидела сон, в котором сидела на краю кровати в комнате-келье Старого корпуса, а Эстелла протягивала ей завёрнутую в подарочную бумагу и перевязанную ленточкой коробку размером примерно с обувную.

– Ты не можешь так просто уйти, – сказала девушка с печальной улыбкой. – Только не после ночи, которую мы провели вместе. И уж точно не раньше, чем я отдам тебе подарок.

На руках у неё, там, где во время завтрака лучи солнца, проникая сквозь листву, оставляли трепещущие нежно-зелёные блики, теперь темнели синяки. Во сне Ада знала, что профессор Палевский избивал девушку, заставляя участвовать в своих безумных экспериментах, и поняла, что Эстелла в конце концов покорилась. И улыбка её была такой печальной не из-за синяков, а потому, что она стыдилась своей слабости.

Ада раскрыла коробку и принялась доставать оттуда бумажные салфетки, какими перекладывают хрупкие предметы. Казалось, им не будет конца. Когда салфетки заполнили уже почти всю комнату, она всё-таки дотянулась кончиками пальцев до самого дна и нащупала крохотный блестящий предмет: колечко с жемчужиной.

– Вот мой дар. Сохрани его в память обо мне, это очень важно, – сказала Эстелла и, как это часто бывает во сне, не сделав и шага, вышла из комнаты.

– Но я не могу носить украшения, я же клятву дала! – закричала Ада ей вслед. И проснулась. Самолёт тряхнуло: похоже, они попали в воздушную яму, причём настолько большую, что проснулась даже Дария. Она взглянула на часы:

– Похоже, снижаемся. Посадка минут через пятнадцать.

Все ещё не до конца придя в себя, Ада пригладила волосы. В голове мелким червячком свербела какая-то мысль, но она не могла понять, какая именно. Потом туман словно вдруг рассеялся. Ада раскрыла сумочку, которую весь полет продержала на коленях, пошарила во внутреннем кармане, том, что на молнии, и пальцы сразу же наткнулись на крохотный блестящий предмет – кольцо, которое Эстелла забыла на столе.

– Смотри-ка! – воскликнула она, демонстрируя находку Дарии. – А я думала, оно мне только снилось.

– Откуда такое? – заинтересовалась подруга.

– Одна девушка на конгрессе потеряла, я собиралась вернуть, но в суматохе забыла. Вот, видимо, подсознание мне и напомнило.

– У тебя есть её адрес? Особо ценным не выглядит, но хозяйка может считать иначе...

– Есть номер телефона.

– Ладно, тогда позвони, спроси, где она живёт, и отправь по почте. Только в сумочке больше не носи: такое маленькое, потеряешь ещё, – она взяла кольцо и надела Аде на средний палец левой руки. – Вот, так-то лучше. Знаю, ты не носишь колец, они тебя раздражают. Зато точно не забудешь его отправить.

26

Рейс в Донору ожидался только с утра, и Аде пришлось заночевать в Болонье. В город её подбросил Микеле, муж Дарии, встретивший их в аэропорту. Джулиано просил прощения, что не смог сделать это сам: ужин с важными клиентами, вернётся поздно.

– Передавай от меня привет дяде, Лауретте и всему племени Бертранов, – напутствовала Дария подругу, помогая ей выгрузить чемодан.

Ада поднялась в пустую квартиру, включила свет. Повсюду, на стульях и на диване, была разбросана одежда Джулиано: похоже, на свой деловой ужин он собирался в спешке. Большая двуспальная кровать не убрана, белье смято. В раковине на кухне полно грязных тарелок. «Чёрт возьми, – вскипела Ада, – меня не было всего три дня! Если он думает, что я приехала стирать и убираться, он сильно ошибается».

Закрыв обе двери, чтобы не видеть этого хаоса, она решила, что поспит на диване в своём кабинете: там на случай внезапных гостей всегда есть чистые простыни. Но пока собирала вещи для завтрашней поездки в Донору, в груди продолжала зреть невысказанная обида на Джулиано – не из-за беспорядка или из-за того, что он никогда не бывает рядом, когда нужен, а, наоборот, из-за того, что он в принципе есть. Джулиано стал олицетворением их почти официальных отношений, отношений, которые теперь Аду только угнетали. В квартире не осталось места, где ей было бы спокойно и хорошо. «Что я здесь делаю? Это не мой дом».

Но разве не «её» были так тщательно выбранные обои, книги, картины, подушки, занавески, мебель в кабинете? Разве не «её» фотографии: вон та, в деревянной рамке, на книжном шкафу – родители в день свадьбы, а та, в серебряной, – бабушка Ада и дядя Тан с ней и Лауреттой, ещё девчонками?

Она сходила в ванную, умылась холодной водой. Так, спокойнее, Ада. В том, что случилось в Кембридже, Джулиано не виноват. А вот ты... Я? И в чём же моя вина? Я женщина свободная, он всегда это знал. А он – свободный мужчина, но, в отличие от тебя, приключений не ищет. По-моему, мы оба ищем. Но я никогда его не ревновала. В самом деле? Взгляни-ка в зеркало. Ты это серьёзно? Ты нисколько не изменилась и любишь его так же, как раньше? Когда вы последний раз обнимали друг друга, пусть даже чисто дружески? Сколько месяцев назад? Похоже это на полную страсти ночь в Старом корпусе? Ничуть. Ни капельки. Ничего подобного. Случайные связи у неё, конечно, бывали и раньше. Но эта оказалась куда лучше всех прочих, превзошла все ожидания. И закончилась. Прошла. Стёрта из памяти. Забыта.

Ада Бертран, как уже говорилось, была женщиной рациональной.

Она взъерошила волосы и недовольно поморщилась, зацепившись колечком за локон. Ещё нет и десяти, значит, в Англии девять. Нужно позвонить по телефону, который ей дала Эстелла. Та, разумеется, пока в Кембридже, но вдруг трубку возьмут родители или кто-то, способный продиктовать адрес? Тогда можно будет сразу же положить кольцо в конверт и утром отправить его заказным письмом из аэропорта.

Ожидая у аппарата, Ада слушала гудки и размышляла о том, как же все-таки далеко этот Манчестер. Через несколько минут она перезвонила ещё раз, на этот раз набирая номер медленно и внимательно. Один гудок сменялся другим, но никто так и не ответил. Что ж, значит, придётся повторить попытку завтра.

Часть вторая

Семейные портреты

(темпера, масло, дагерротипы, студийные фотографии, полароидные снимки)

1

Из аэропорта Доноры Аду забрала Лауретта, приехавшая на внедорожнике своего мужа, чтобы кое-что обсудить до встречи с дядей.

На «Вилле Гранде» кузина больше не жила. После смерти бабушки Ады она выразила было желание вернуться туда с мужем и двумя детьми (по её словам, чтобы не оставлять дядю Тана одного), но Джакомо отказался жить вместе со старым доктором и теми, кого называл «его рабами». У Лауретты был также унаследованный от матери, Инес, домик в центре города, одна из трёх «Малых вилл» в стиле либерти, купленных дедушкой Гаддо перед смертью в подарок трём его дочерям. В двух других жили со своими семьями тётки Санча и Консуэло: они родились и выросли на «Вилле Гранде», но после свадьбы уехали оттуда и не испытывали желания вернуться. Печальные воспоминания о детстве и ранней юности, принесённых в жертву суровости матери, говорили они. И потом, все эти лестницы!

Так что в большом доме теперь обитали только доктор Танкреди, Армеллина, горничные, Виттория и Аурелия, и пятидесятилетний Костантино, который служил у Бертран-Ферреллов ещё со времён донны Ады, совмещая должности сторожа, водителя, садовника и истопника, заодно отвечая за мелкий ремонт, а потому звавшийся «разнорабочим». Третий этаж был закрыт, туда годами не ступала ничья нога.

Тем не менее Лауретта ежедневно посещала виллу, чтобы, по её словам, «следить и направлять» («надзирать и наказывать», иронически прокомментировала Ада, цитируя Фуко[26]), а на самом деле демонстрируя Армеллине, что именно она, внучка донны Ады, здесь настоящая хозяйка. Они поддерживали вооружённый нейтралитет, нередко срывавшийся в яростную перепалку из-за самых незначительных мелочей. Дядя Танкреди, смеясь, пытался их примирить, но никогда не принимал сторону племянницы против старой экономки.

– Меня саму чуть удар не хватил от твоей телеграммы! – возмутилась Ада, обнимая кузину в аэропорту.

– Представь, как я перепугалась, увидев, что его рука дрожит так сильно, что не может удержать чашки кофе, а из перекошенного рта доносятся невнятные звуки...

– Но вчера по телефону он говорил со мной совершенно отчётливо, во всяком случае, не хуже обычного.

– К счастью, через несколько часов речь к нему вернулась. Это был лёгкий приступ, ТИА[27], как говорит Креспи. Я не хотела отпускать его из кабинета, собиралась вызвать неотложку, чтобы отвезти в больницу, но Армеллина словно обезумела. Какое она имеет право, а? Прислуга! Думает, долгая служба даёт ей право творить все, что вздумается? Чуть в волосы мне не вцепилась! «Только через мой труп», – вопит. Ты были это слышала! Не понимаю, почему дядя позволяет этой древней мегере жить с ним, почему не заставит её съехать. Она была стара уже лет сто назад!

Ада вздохнула:

– Ты же знаешь, что Армеллине некуда идти. Мы – единственная семья, которую она когда-либо знала. Куда ты хочешь её отправить? Обратно в Воспитательный дом, к подкидышам?

– Это не повод вести себя так, будто она хозяйка, а дядя Тан – её собственность.

– Да брось, Лауретта! Армеллина всего лишь исполняет указания дяди. Ты же помнишь, мы все тогда подписали обязательство не увозить его в больницу даже ради спасения жизни.

– Но это абсурд! Всего лишь несколько лет назад он сам ежедневно ходил в эту больницу...

– Как врач, а не как пациент!

– И что? Это все старческие капризы.

– Слушай, такое же обязательство давала дяде Тану и бабушка Ада сразу после смерти дедушки Гаддо. А он тогда был молодым доктором, только получившим диплом.

– В любом случае это какое-то безумие. И именно мне всегда приходится с этим возиться – тебя никогда нет рядом, когда ты нужна.

– Прости, но он имеет право поступать так, как хочет.

– Ты говоришь совсем как доктор Креспи. Спрашиваю: «Вы берете на себя ответственность?» А он отвечает, что дядя – не маленький мальчик и может сам решить.

Это была вечная история: кузины ещё в раннем детстве знали об «экстравагантности» дяди. «Упрям как мул, – говорила донна Ада. – Возможно, он дурного мнения о коллегах. Но почему мы должны ему в этом потакать?»

Сказать по правде, если кто-то в семье серьёзно заболевал, доктор без всяких сантиментов отправлял его в больницу. Но сам всегда лечился дома.

По этому поводу у Армеллины, как обычно, была своя теория, даже две: «Тогда, на Арно, Танкреди тоже должен был утонуть, но смерть этого не пожелала, и теперь он думает, что бессмертен. Или, может, полагает, что, когда придёт время, его судьба всё равно свершится, не важно, в больнице или в другом месте».

А вот Санча, старшая из тёток, утверждала: мол, у её брата остались такие тяжёлые воспоминания о трёх годах Великой войны, проведённых в туберкулёзном санатории, что саму мысль о госпитализации он считал невыносимой.

Танкреди Бертран не имел проблем со здоровьем с самого возвращения в Донору в 1946 году, не было с ним и несчастных случаев, так что его отказ от госпитализации долгое время воспринимался как чисто теоретический – ещё и потому, как правильно заметила Лауретта, что он посещал больницу ежедневно, не считая праздников и отпуска. А отпуска проводил в Тоскане у своего лучшего друга, окружного врача Лудовико Колонны. Когда же тот скончался, Танкреди, которому было уже за шестьдесят, почувствовав лёгкое недомогание, выбрал личным врачом одного из двух самых молодых специалистов своей бригады. «Акушера! Он что же, считает, что акушер способен вылечить люмбаго?» – возмущалась донна Ада.

2

Вот так и вышло, что доктор Креспи стал единственным, кому было разрешено измерять давление своего старого наставника, касаться его живота, осматривать язык, а при необходимости брать кровь на анализ. Ему единственному позволялось «налагать руки», как говорил доктор Танкреди. И он тоже подписал знаменитое обязательство. С течением времени между ними зародилась крепкая дружба: старший коллега даже сделался крестным отцом первенца младшего.

Теперь уже и доктору Креспи перевалило за пятьдесят, но энергия в нём кипела по-прежнему. Он обожал споры, иронические шутки и парадоксы, чем и нравился Аде. Особенно она ценила тот факт, что Креспи уважал экстравагантность старика.

Когда в конце 60-х дядя Тан вышел на пенсию, он отказался также и от частной практики, которой занимался в трёх комнатах на первом этаже «Виллы Гранде», передав все дела более молодому врачу, так что в тот злополучный день помощь прибыла немедленно. Если, конечно, это можно назвать помощью. Бившуюся в истерике Лауретту отправили в её старую комнату на втором этаже, где она тут же припала к телефону, чтобы продиктовать уже знакомую нам телеграмму Аде. При содействии Армеллины больного раздели и уложили в постель. Креспи, измерив давление, уселся рядом с ним, чтобы пощупать пульс. Поскольку сердцебиение казалось нормальным, он, посидев так некоторое время, решил слегка вздремнуть. А проснувшись, внезапно различил в сумраке, как в дверь ванной проскользнул силуэт в пижаме.

– Понимаешь? Двух часов не прошло, а он уже на ногах. Доктор сказал, что приступ был очень лёгким, так что сейчас дядя ходит и говорит как ни в чем ни бывало. Но... в общем, эта самая ТИА могла быть сигналом. Креспи сказал, что в течение года возможен второй, более серьёзный удар. И что тогда делать, Ада? Я такой ответственности не хочу. Ты должна убедить его порвать это проклятое обязательство. Вы с ним куда ближе, чем я. И да, я должна рассказать тебе ещё кое-что, пока вы не встретились. Доктор сказал, что лучше бы ему в этом году не ездить в деревню. Нужно избегать поездок, перемены мест, распорядка дня, всех этих крутых спусков к реке... Если он останется в Доноре, мы сможем за ним проследить. Ты должна сказать ему, что остаёшься в городе, что не можешь его сопровождать, и умолять его не ездить. Убеди его, придумай что-нибудь, ты же умеешь, ты его любимица. А я никогда не находила с ним общего языка.

3

Аде не составило труда убедить дядю остаться в городе. Со своей стороны она решила отменить все дела в Болонье и провести июль в Доноре, чтобы быть с ним рядом. С физической точки зрения старый доктор полностью оправился, но она хорошо его знала и понимала, что удар, каким бы лёгким он ни был, не прошёл бесследно. В дяде проявилась какая-то хрупкость, неуверенность, он вдруг начал интересоваться мнением окружающих, словно нуждался в их одобрении; движения стали медленными, опасливыми. Раньше никто не верил, что ему вот-вот стукнет восемьдесят, но сейчас Танкреди Бертран выглядел на свой возраст.

Обнимая дядю, Ада была потрясена видом его длинных бледных рук с темными пигментными пятнами, его исхудавшей шеи под свежеподстриженными снежно-белыми волосами – гладко выбритой, как ей всегда нравилось. Напрашивалось сравнение с Дитером Хорландером, с ветхой, распадающейся телесной оболочкой, которую носил и с такой непринуждённостью публично демонстрировал немецкий профессор. Но физические признаки дядиной старости не вызывали отвращения – разве что нежность, нечто сродни материнскому инстинкту. Всю свою жизнь она восхищалась, уважала, хотя и слегка побаивалась его, подчинялась (в тех немногих случаях, когда он настаивал) по собственному желанию, а не по принуждению. Ада всегда была уверена в том, что дядя знает, как для неё лучше. Но теперь они будто поменялись местами, и сам этот факт вызвал такую панику, словно земля ушла из-под ног. Доктор Креспи предупреждал: «Только не переусердствуй, Адита. Мы все перепугались, и твой дядя не меньше других. Эта слабость, которая тебя так волнует, – логичное последствие шока. Вот увидишь, через пару недель он вновь станет прежним».

И, будто подтверждая эти слова, стоило Лауретте вновь заговорить о необходимости уничтожить «антибольничное обязательство», дядя Танкреди отреагировал с былой твёрдостью и напором: «Даже и не мечтай! Наоборот, специально для вас мы сделаем дополненную, ещё более строгую версию этой бумаги, и все вы подпишете её снова, с новой датой, чтобы никто не говорил, будто я мог передумать или старое обязательство не так уж и важно». Он хотел, чтобы документ подписали и сестры, и племянники, и даже все внучатые племянники, каких только можно было застать в городе.

Прошло уже несколько лет с тех пор, как Ада последний раз навещала тёток Санчу и Консуэло, давно превратившихся в двух старушек, ужасно похожих друг на друга и на бабушку Аду. А вот с кузинами и их детьми она виделась каждое лето, когда приезжала с дядей в деревню, а те заходили в гости. «Чтобы не забыли, когда будут наследство отписывать», – ворчала острая на язык Армеллина.

4

С некоторых пор у дяди Танкреди появилась привычка проводить несколько часов после обеда в постели, и пока они были в деревне, Ада обычно составляла ему компанию: читала что-нибудь вслух или рассказывала о том о сём – книги и фильмы, знакомые и политика... В первые годы своей жизни в Болонье она частенько обсуждала с ним студенческие собрания, новых друзей, рок-группу, в которой играла по субботам, электрогитару, дорогущий Fender Telecaster, который стоил целое состояние, так что пришлось платить в рассрочку, создание экспериментального факультета под названием DAMS[28], где изучали музыку и театр, жаловалась на университетские неурядицы и конфликты с деканатом, делилась успехами крохотных независимых театров, которым время от времени помогала с андеграундными постановками «переосмысленного» Еврипида, феминистской группы, в которой состояла, а потом – «столичных индейцев»[29] и пиратского радио.

Позже, когда кое-кто из ровесников, товарищей по борьбе начала 70-х, уже вместе с её собственными студентами стал воспевать насилие или даже совершать вооружённые нападения, доктор разделял смятение Ады: головой она понимала, что такой подход достоин лишь осуждения, но в глубине души и сама склонялась к восстанию. А как ещё избавишь мир от несправедливости? Альенде, выигравший демократические выборы в Чили мирным путём благодаря альянсу между левыми и умеренными, был жестоко устранён, а западные демократии пели осанну Пиночету. Может, наивно и надеяться, что благодаря статьям Берлингуэра в «Возрождении» исторический компромисс[30] в Италии возможен?

– По крайней мере, у вас, женщин, теперь есть право на развод и даже на аборт, – говорил ей дядя годом раньше.

– Да, но когда мои студенты устроили пикеты на съезде «Общения и освобождения»[31], в университет ворвались карабинеры, застрелили одного из наших ребят, а министр внутренних дел вывел на улицы города бронетранспортеры и танки. Танки, совсем как в Праге, дядя!

Ада плакала от злости, а дядя только ласково гладил её по руке. В отличие от Джулиано, вечно обвинявшего подругу в заигрывании с экстремистами и советовавшего следить за языком, чтобы не попасть в переделку, Танкреди никогда с ней не спорил.

Но дядя и племянница обсуждали не только серьёзные вопросы: им хватало времени и на пересказ последних сплетен, вроде истории об общем знакомом, Лео Кампизи, том самом «Патрокле», который, получив диплом историка, несколько лет подрабатывал в лицее, а теперь выиграл конкурс на должность директора городского архива.

Они обсуждали статьи, которые Лео писал в местную газету «L’Indipendente» всякий раз, когда сталкивался с любопытным документом о «неизвестной истории» города. Он обладал даром говорить о далёком прошлом легко и саркастично, чтобы эти рассказы не выглядели скучным перечислением заплесневелых фактов в исполнении заучки-эрудита. Дядя Тан вырезал его статьи и хранил их для Ады, которая, со своей стороны, тоже не теряла контакта с былым возлюбленным. Время от времени они где-нибудь вместе обедали, Ада даже познакомила его с Джулиано. Лео, имевший славу местного донжуана, часто представлял ей девушек, с которыми в данный момент встречался (ни одна из этих историй не продлилась более двух лет, что частенько служило поводом для шуток). Последней, кому удалось воспламенить в нём страсть, была молодая исследовательница истории искусств, присланная министерством описывать росписи XIV-XV веков в Ордале и окрестных церквях и по этой причине прошлой весной снявшая комнату в доме его родителей, который после отъезда сына в Донору стал для них одних слишком большим. Заехав, как обычно по субботам, в гости, Лео познакомился с ней и начал ухаживать. Звали её Чечилия Маино.

«Кажется умной и симпатичной, а этот ирландский рыжий ей очень идёт, – прокомментировала Ада. – Будем надеяться, она продержится долго».

От Лео она узнала, что Чечилия не только занимается инвентаризацией картин, но и пытается раскрыть загадку таинственного «мастера из Ордале», неизвестного художника ломбардской школы, в XVI веке около десяти лет проработавшего в этом регионе, о чём свидетельствовали многочисленные росписи как в больших церквях, так и в крохотных деревенских часовнях. Его кисти принадлежал и соборный алтарь конца ХVI века с изображением супругов Феррелл. Художник уделил особое внимание лицам своих персонажей, использовав яркие оттенки – синие, зелёные, розовые – в совершенно ненатуральной гамме.

Чечилия хотела знать о мастере всё: как его звали, где родился, у кого учился. Поэтому она попросила Лео поискать в архиве, особенно в приходских книгах – вдруг найдутся какие-то документы. Сама она тем временем с помощью лупы исследовала каждый дюйм холстов и досок кисти мастера в поисках если не подписи, то хотя бы характерных мазков или красок – в общем, старалась описать все сходства и различия.

– Нравится мне её упорство, – сказала Ада дяде, а потом, задумавшись, то ли в шутку, то ли по привычке не упускать повода шокировать конформистскую интеллигенцию Доноры добавила: – А представь, дядя, что будет, если Чечилия в конце концов обнаружит, что «мастер из Ордале» на самом деле мастерица!

Дяде Тану игра понравилась. Он куда лучше Ады знал старые росписи: в молодости, гостя в Казентино у своего друга Колонны, частенько ездил в Ареццо, чтобы полюбоваться работами Пьеро делла Франческа, или во Флоренцию, где обошёл все музеи. У них с Колонной даже была привычка посвящать целый день одному-единственному залу Уффици или палаццо Питти.

– Мастерица, говоришь... ну а почему нет? – задумчиво кивнул он. – Конец XVI века был богат на художниц. На ум, конечно, сразу же приходит Артемизия Джентилески, хотя она жила немного позже.

– И которая заслуживает того, чтобы быть известной своим художественным талантом, а не в качестве жертвы изнасилования, – выпалила Ада: феминистская группа, в которой она участвовала в первые годы жизни в Болонье, называлась «Артемизия».

– Я предпочитаю Софонисбу Ангвиссолу, – ответил дядя. – Вспомни, из какой она семьи, всех этих сестёр-художниц: отец ведь обучал их, как мужчин, хотя у него был сын, и не боялся посылать посмотреть свет. Сколько за свою полную приключений жизнь она написала портретов сильных мира сего – но в то же время сколько запечатлела юных испанок! А ещё Софонисба много путешествовала, была женой вице-короля Сицилии, а потом моряка-судовладельца. Почему бы ей было не навестить Ордале, чтобы запечатлеть твоих предков?

– Да брось, дядя Тан, какое там «навестить»! Маэстро работал здесь целых десять лет, так Чечилия говорит.

– Ну хорошо, а как насчёт Лавинии Фонтана? Или моей любимой Мариетты Робусти, дочери Тинторетто? Эта ваша экзальтированная гуру феминизма, Жермен Как-её-там, авторша «Женщины-евнуха»[32], которую ты заставила меня прочитать в прошлом году по-английски, утверждает, что Якопо Робусти разрешал дочери дорисовывать лишь пуговицы на своих картинах, не признавая за ней никакого таланта, – возмутился дядя. – Но знаешь ли ты, что пишет биограф Мариетты, Карло Ридольфи, который собрал информацию о ней из первых рук, опросив братьев, сестёр и ближайших родственников? Что отец считал её «драгоценнейшим плодом своего гения, так точно воспринявшей от него и рисунок, и колорит, что когда она писала свои картины, люди восхищались живостью её таланта. Будучи невысокого роста, она одевалась в мужское платье, и отец водил её туда, куда ходил сам, и все принимали её за мальчика».

Ада расхохоталась, представив, сколько всего он хранит в памяти:

– Дядя, и как ты только запоминаешь эти цитаты? «Будучи невысокого роста, она одевалась в мужское платье», – вот уж не думаю, что тебе приходилось сдавать экзамен по биографии Мариетты! Или всё-таки приходилось?

Потом, уже забыв о гипотезе происхождения «мастера из Ордале» и о художницах, достойных этого гордого звания, она рассказала, что Дария взялась за ум, вышла замуж за банковского клерка и открыла мастерскую, где печатала trompe-l'œi, небольшие фотографии-обманки, которые затем увеличивала и переносила на стены богатых домов, как в городе, так и за его пределами.

Дядя в ответ пожаловался, что старшие дети Грации, близнецы, совсем не хотят учиться, а Лукреция и вовсе устроила скандал, отправившись в поход вдвоём со своим парнем, из-за чего бабушку Санчу почти что хватил удар.

– Очень способная девушка, – заявил он. – Не представляешь, сколько потов с меня сошло, пока я обыграл её в шахматы. Но вместо того, чтобы поступить в университет, эта вертихвостка, подумать только, после лицея пошла работать в «Луизу Спаньоли»!

Потом он рассказывал о Джулио Артузи, вечно просившем денег, чтобы вложить их в какие-то безнадёжные предприятия, и о младшем сыне Лауретты, Якопо, странном существе, которому категорически не нравилось всё, что, как считалось, должно привлекать семилетнего мальчишку: например, в цирке, всегда приезжавшем в Донору на Рождество, он плакал, мультиков по телевизору пугался, рекламируемые повсюду игрушки оставляли его равнодушным, гамбургеры в только что открывшемся на проспекте Мадзини «Макдоналдсе» не нравились, как, впрочем, и пицца. Зато он мог часами неподвижно сидеть на земле в саду «Виллы Гранде», следя за перемещениями муравьёв или слушая вместе с дядей Моцарта, а к пяти годам самостоятельно научился читать, но детских книжек своей сестры Ады-Марии никогда и в руки не брал, предпочитая журналы по садоводству и каталоги «Товары почтой». В отличие от этой оторвы, своей сестрицы, он так и не научился стоять на роликах, зато в два счета мог починить заевший замок или текущий кран. Странный ребёнок, совсем не похож на сверстников, говорила Лауретта, отчасти стыдясь, отчасти предполагая у сына умственную отсталость.

– Отсталость, надо же! – смеялся дядя Тан. – Да парень не отстаёт, а опережает. Представляешь, на днях поинтересовался у меня, почему говорят «я чувствую неловкость», а не «я чувствую ловкость». «Может, – спрашивает, – это потому, что люди, например, мама, очень не любят ловкачей, вот и не признаются, что это они?»

Рассказал дядя и о собраниях Астрономического общества, в которое вступил после ухода на пенсию, о ночах, проведённых вместе с другими любителями у телескопа на балконе зала «Масканьи» за изучением неба, о прочитанных им книгах, о фильмах, которые видел зимой. К кино он питал особую страсть ещё с юности: посещал кинотеатр почти каждый вечер, стараясь успеть на предпоследний сеанс, сразу после работы. Если фильм ему нравился, он ходил на него два или три раза, время от времени прихватывая с собой доктора Креспи, который, конечно, предпочёл бы отправиться домой ужинать, но не смел отказать своему былому начальнику в подобной мелочи.

5

Такие послеобеденные разговоры часто случались в деревенском доме, но прошло уже больше десяти лет с тех пор, как Ада последний раз переступала порог дядиной комнаты на «Вилле Гранде». И когда в первый день своего пребывания в Доноре она помогала ему подняться наверх после обеда, сразу заметила кое-какие изменения: новую книжную полку и, разумеется, новые книги.

Выйдя на пенсию, дядя стал проводить за чтением куда больше времени – ещё и потому, что, в отличие от сестёр, целыми днями просиживавших перед телевизором, включал его только чтобы узнать новости. В своё время он отдавал предпочтение классике, но теперь читал и новые, экспериментальные книги, как итальянские, так и зарубежные, частенько рекомендуя что-то племянникам-подросткам. Это он заразил Аду страстью к Вирджинии Вульф. Они нередко спорили (ей больше нравилась «На маяк», ему – «Орландо»), но оба сходились на «Трёх гинеях» и «Своей комнате». Теперь его главным литературным «консультантом» стала Джиневра, девятнадцатилетняя дочка Грации, которая регулярно забегала в гости, чтобы не оставлять доктора наедине с Армеллиной: по воскресеньям и четвергам после обеда горничным и водителю предоставлялось полдня отдыха. Джиневра увлекалась научной фантастикой и познакомила дядю с роботами Азимова, романами Брэдбери и еженедельными карманными томиками «Урании», которые покупала в газетном киоске. Любопытство восьмидесятипятилетнего доктора казалось безграничным: так, например, покорённый романом 1969 года «Левая рука тьмы» американской писательницы-фантаста Урсулы К. Ле Гуин, он старался не пропускать ни одного нового перевода её книг на итальянский. Ада, а позже и Джиневра, находили книгу, в которой инопланетяне с планеты Зима в течение жизни не раз меняли пол, становясь, таким образом, матерями одних существ и отцами других, холодной, затянутой и довольно-таки неровной. Как бы то ни было, дядя Тан считал «Левую руку тьмы» шедевром. (А вот кто категорически не принимал рекомендаций Джиневры, так это Армеллина: в молодости большая поклонница Каролины Инверницио, Делли[33] и Лиалы[34], теперь она тоннами поглощала «любовную прозу» Барбары Картленд и сентиментальные новеллы издательства Sonzogno, которые, правда, по её словам, в последнее время стали совершенно бесстыдными.)

А ещё в дядиной спальне появилось множество фотографий в рамках. Они были повсюду: на стенах, на полках. «Современные», уже знакомые Аде, – например, сделанные в Турине и Париже во время их знаменитого путешествия 1961 года: Лауретта в парике от Нино Бальдана, она сама с букетом в руках у входа на Пер-Лашез... Вот она в лавровом венке в день окончания университета, вот снимки всех племянников и племянниц в день свадьбы, а дальше их дети...

Но были и другие, заинтересовавшие Аду: она не припоминала, чтобы когда-нибудь видела их в дядином ящике. Одна, совсем старая, почти выцветшая, изображала годовалых близнецов на коленях у матери. Ада знала, что это дедушкина первая жена, которую звали Лукреция Малинверни. На фотографии они сидели на фоне декорации, фантастического пейзажа с тропическими растениями и попугаями: мать – в платье с оборками и двумя рядами пуговиц на груди, босоногие дети – в белых кружевных рубашонках. Девочка была подписана как Клоринда – в 1894-м, когда она родилась, это имя не казалось таким уж экстравагантным. Отец близнецов, Адин дедушка Гаддо, страстный поклонник «Освобождённого Иерусалима» Тассо, настаивал: будут Танкреди и Клоринда – как знаменитая пара несчастных влюблённых, над судьбой которых читатели пролили столько слез. Жена тщетно противилась: ей не хотелось называть дочурку именем женщины, которую из-за доспехов и воинской доблести все принимают за мужчину – в том числе и возлюбленный, Танкреди, убивающий её в сражении, а после, открыв лицо, чтобы спросить имя, «и узнает, и нем, и неподвижен: О, страшный вид! О, роковая встреча!»[35]

«О, страшный вид! О, роковая встреча!» – повторяла про себя Ада, впервые прочтя поэму в университете. Подобные фразы, вроде гомеровского «И взаимно с тобой насладимся рыданием горьким!», любил иронически цитировать дядя Тан. Но произведение, в честь которого он получил имя, дядя никогда вслух не читал. А сестру, рассказывала Армеллина, дома всегда звали Линдой.

На другой фотографии, длинной и узкой («американского формата», как было подписано внизу), близнецы Бертран, уже лет пяти или шести, пытались уместиться на капители гипсовой колонны, прижимаясь друг к другу, чтобы не упасть. Сходство между ними казалось столь разительным, что не будь они мальчиком и девочкой, впору было принять их за двойняшек. Правда, одеждой они теперь различались: платье девочки сплошь состояло из кружев, оборок и воланов, так что, видимо, с учётом его размера и веса она действительно могла рухнуть с пьедестала.

Фото в овальной рамке, висевшее на стене, снова запечатлело двух детей рядом, в одном кресле с резными деревянными подлокотниками. Оба одеты в траур, у Линды на голове сложная конструкция из волос (сплошные локоны!), закреплённая над правым виском чёрным бантом.

На четвёртом незнакомом снимке близнецы, уже подростки, в почти одинаковых матросских костюмчиках, только подчёркивающих их необычайное сходство: не отличишь, если бы не водопад светлых кудрей Клоринды.

На пятом дяде Танкреди пятнадцать, он в неудобном костюме для путешествий, у ног баул, рядом кутается в плащ молодая женщина. Фото сделано явно не в студии, а на улице, на пирсе Ливорно, и потому несколько размыто. Вдали на заднем плане угадывается контур корабля, который отвезёт их в Донору.

Ада никогда раньше не видела Армеллину в молодости, хотя и здесь её черты лица были трудно различимы, а огромный, безразмерный плащ скрывал фигуру. Высокая, это да, и выглядит старше своих двадцати.

Наконец, на стене висела увеличенная фотография без рамки, вроде плакатов, которые Ада так любила в юности: портрет Линды почти в натуральную величину, одной, в возрасте лет девяти – видимо, до смерти матери, иначе она была бы в трауре. Исключительно резкое для своего времени фото: можно рассмотреть каждую ресничку, светлые, почти прозрачные глаза, ямочки на щеках, маленький медальон на темной ленте, висящий на шее, пуговки на груди...

Почему же дядя Танкреди, столько лет храня их в ящике, почувствовал необходимость воскресить образы своего далёкого прошлого?

– Я старею, Адита. А старикам приятно возвращаться в детство, – ответил он, доставая из комода и протягивая племяннице чёрную бархатную коробочку: – Эту я обрамил специально для тебя. Мне будет приятно, если ты её сохранишь.

В коробочке, в изящной овальной рамке, черепаховой с серебром, лежал оригинал выцветшей фотографии, увеличенную копию которой Ада первой заметила на стене. Уже здесь маленькая Линда смотрела в объектив с озорной улыбкой, словно поддразнивая глядящих на неё и заявляя: «У меня есть тайна, но вы её никогда не узнаете».

Дядя коснулся руки Ады, державшей фотографию, и заметил кольцо, которое она так и забыла снять.

– Обновка? Ты изменила отношение к драгоценностям? Правда, колечко – это мелочь, но на бижутерию вроде бы не похоже. Настоящий антиквариат – я бы сказал, вторая половина XIX века. Джулиано подарил?

– Нет, это Дария нацепила его мне на палец, чтобы я не забыла вернуть. Мы нашли его на столе в Кембридже, надо отправить обратно девушке, что его потеряла. Кстати, можно мне позвонить в Манчестер?

Телефон у дяди Тана вот уже десять лет стоял на тумбочке у кровати. Ада набрала номер международной телефонной станции и позвонила семейству Йодиче – вряд ли в такой час она могла кого-нибудь побеспокоить. Но и на этот раз никто не ответил.

В последующие дни она неоднократно пыталась дозвониться, но результат всегда был один и тот же. Конгресс в Кембридже давно закончился, Эстелла уже должна была вернуться домой. Может быть, они всей семьёй уехали в отпуск. Или, может, в Неаполь. Или тогда, в Кембридже, записывая номер в «молескине», она ошиблась в одной цифре, и Ада всё это время звонила не туда. В конце концов она решила подождать дней двадцать, а потом попробовать ещё раз.

Между тем колечко начало её беспокоить: кожа под ним иногда слегка зудела, заставляя потирать палец, оно цеплялось за одежду и за волосы при расчёсывании, к тому же напоминало о тех днях в Кембридже, которые Ада предпочла бы забыть. Поэтому она отправилась в ванную, с помощью мыла сняла кольцо и положила его в бархатную коробку с портретом Клоринды, а саму коробку – в чемодан, чтобы не забыть забрать в Болонью.

6

10 июля в Донору на неделю приехал Джулиано. Была бы жива донна Ада, его поселили бы в одной из многочисленных гостевых комнат. Но дядя Танкреди не возражал против того, чтобы он делил спальню с Адитой, хотя они и не были женаты.

Тут же явилась и Лауретта – посоветоваться насчёт законности «антибольничного обязательства». В конце концов, партнёр кузины (она уничижительным тоном бросила «твой любовник») – адвокат. Джулиано поговорил с доктором Креспи, а вечером за ужином в ресторане с Лауреттой и её мужем заявил:

– В этом доме все чокнутые, – и, помолчав, добавил: – Пока он в здравом уме, вам лучше с этим мириться. Сопротивление породит ненужный скандал. Но стоит ему лишиться чувств – потерять сознание или, например, впасть в кому, – можете без всяких сомнений вызывать скорую.

– Нет! Мы обещали ему ничего такого не делать, – нахмурилась Ада.

– Это как пообещать что-нибудь капризному ребёнку, лишь бы он вёл себя прилично. Но такие обязательства можно и не соблюдать. У вашего дяди старческие закидоны, чтобы не сказать маразм.

– Ну ты и скотина, – возмутилась Ада.

Джулиано расхохотался и подмигнул Лауретте.

– За нашего Дон Кихота! – воскликнул он, поднимая бокал.

Перед сном, когда Ада причёсывалась у туалетного столика, Джулиано обнял её за плечи. Прошел, должно быть, уже не один месяц с тех пор, как они в последний раз занимались любовью.

– Скучала по мне? – прошептал он, вдохнув аромат её волос и одновременно просунув руки под ночную рубашку, чтобы приласкать грудь.

Из полуприкрытого окна пахло жасмином. Было тепло, в небе сияли звезды. Но Ада, вдруг почувствовав приступ ярости, вскочила и оттолкнула его:

– Отвали! Отстань от меня! Иди спать!

Джулиано был не из тех, кто настаивает. Он отстранился и пошёл чистить зубы. В комнате стояли две односпальные кровати, так что ночью у него не было шансов на успех, как это случилось бы в Болонье.

Ада ещё долго не ложилась. Джулиано тихонько фыркал, удивляясь непропорциональной агрессивности её реакции. Их страсть и раньше нечасто бывала одинаково сильной, но тот из двоих, кто хотел меньше, всегда уступал другому – из желания сделать партнёру приятное, из чувства привязанности или просто по привычке. Ада никогда не отказывала ему даже под предлогом головной боли – почему же она оттолкнула его сейчас?

Всю неделю Джулиано ждал, что Ада сделает первый шаг: провожал её на пляж, на ужин с друзьями или кузенами, в офис Лео, всегда готового поделиться последними открытиями, был с ней нежен и забавен, а с дядей Таном – заботлив и внимателен. Ада прекрасно знала, что все эти манёвры адресованы ей, и старалась как-то отблагодарить партнёра. Днём физический контакт с Джулиано её не раздражал. Прогуливаясь после ужина по бульвару, она сама подставляла его объятиям плечи или талию, прижималась к нему на диване перед телевизором, тёрлась щекой о его плечо, брала за руку... В такие моменты она воображала, что между ними снова, как когда-то, нежная близость, и чувствовала благодарность за его терпеливое ожидание.

Но стоило им остаться в комнате наедине, как внутри неё что-то взрывалось. Ада не давала до себя дотронуться, словно была заключена в хрупкий стеклянный шар, готовый рассыпаться от малейшего контакта. Она не сомневалась, что её «нет» для него закон: насколько она знала, Джулиано никогда не прибегал к насилию.

– Прости, я, к сожалению, очень устала, – говорила она самым нежным тоном, на который только была способна.

Ада и правда совершенно выматывалась за день – больше, чем то можно было оправдать повседневной рутиной. Она чувствовала глубочайшую слабость во всех конечностях: даже поднять ногу, чтобы забраться на кровать, давно отметившую вековой юбилей, стоило ей больших усилий. Имело бы, конечно, смысл поговорить с доктором Креспи, но она боялась, что доктор расскажет дяде, а его не хотелось беспокоить до полного выздоровления.

Провожая Джулиано в аэропорт, уже перед выходом на посадку, Ада крепко обняла его, уткнувшись лицом в шею, и зашептала:

– Прости меня, прости, прости...

Джулиано нежно поглядел ей в затылок и пробормотал:

– Выздоравливай, Дон Кихот мой. Давай-ка отдохни и подлечи нервишки.

Не в его характере было затаить обиду: скорее всего, он уже думал о завтрашнем заседании суда в Болонье. Ада с грустью и облегчением смотрела, как он проходит посадочный контроль. «Какая же я свинья!» – думала она.

7

Приезжая в Донору, Ада всякий раз не уставала удивляться здоровью и живости Армеллины, которой к тому времени уже перевалило за девяносто. Прямая, как веретено, хотя и несколько располневшая за последние десять лет, частенько страдающая от приступов астмы старая экономка управляла домом с энергией, достойной донны Ады Бертран-Феррелл. (Я почти написала «своей прежней хозяйки», но Армеллина никогда не подчинялась приказам той, кого называла «юной синьорой».) Лет этак сто назад (судя по рассказам детей Грации и прочих младших Бертранов) ей, тогда ещё шестнадцатилетней девчонке, поручили заботу о двух сиротах, детях «сора» Гаддо, как говорят флорентийцы. Она приглядывала за ними, воспитывала, любила и ругала, пока их отец ездил по своим лесопромышленным делам. Она же их и утешала, когда вдовец отправился в Донору, этот дикий край, за новой женой. А пока Гаддо где-то там наслаждался долгим медовым месяцем со своей восемнадцатилетней невестой, именно Армеллина, юная гувернантка, стала свидетельницей ужасной трагедии и смерти Клоринды. Она обряжала её, расчёсывала и укладывала в гроб, она утешала её пережившего катастрофу брата-близнеца, она же сопровождала его в Донору для воссоединения с отцом и новой семьёй, с мачехой, уже беременной Диего.

Эту часть истории Ада и Лауретта тысячу раз слышали от самой Армеллины с тех пор, как им исполнилось лет шесть или семь. И всякий раз экономка добавляла новые подробности, чтобы показать («похвастаться», говорила Лауретта), насколько важна её роль в спасении выжившего сироты и его успехах во взрослой жизни. Она понимала, что девочки не упустят возможности попросить дядю подтвердить тот или иной случай:

– А правда, что во Флоренции?.. А в Павии?.. А в Генуе, в Неаполе, в Цюрихе?..

На что дядя не только подтверждал рассказ, но и привносил в него новые детали, всякий раз заканчивая одними и теми же словами:

– Уж и не знаю, как бы я справился без Армеллины. К счастью, она была рядом.

Семейная романтическая история утверждала, что по прибытии в Донору сор Гаддо (Армеллина продолжала именовать его так даже после рождения детей, хотя местный обычай предписывал говорить «дон» и добавлять вторую фамилию, Феррелл, словно он «заразился» голубой кровью жены-аристократки), так вот, сор Гаддо сразу же поселился с молодой невестой на «Вилле Гранде», действительно большом трёхэтажном здании с огромной столовой, бальным залом, множеством холлов, переходов и других помещений: спален, ванных комнат, мраморных парадных лестниц, комнат для слуг и прочих современных удобств.

Танкреди отвели спальню, гардеробную, ванную и личный кабинет, поскольку он уже учился в гимназии. Уход за комнатами и за ним самим (в том числе покупку одежды и питание) поручили Армеллине, которая спала в гардеробной, а не на первом этаже с другими горничными. Та сразу же дала понять донне Аде (и при каждом удобном случае напоминала), что единственным, кто имеет право ей приказывать, был и остаётся сор Гаддо, а единственным предметом её заботы – синьорино Танкреди. Остальное, включая юную невесту и отпрысков, её не касалось.

Несколько лет спустя Танкреди закончил лицей и поступил в университет – в Павии, а не во Флоренции, как все думали, хотя там жили тётки по материнской линии, которые могли бы его принять: слишком много болезненных воспоминаний. Медицинский факультет в Павии был тогда, наряду с падуанским, лучшим в королевстве. Но хотя, что прекрасная успеваемость сына давала ему право на комнату в одном из университетских общежитий, Гаддо Бертран предпочёл снять для Танкреди квартиру у Понте Веккио, и Армеллина (Ада подозревала, что к большой радости бабушки) переехала в Павию, чтобы «заботиться о мальчике» и поддерживать порядок в доме.

Оба они навещали Донору два раза в год, на летние и зимние каникулы. Отец гордился старшим сыном: тот прекрасно учился, имел отличные оценки по всем предметам и был на хорошем счету у профессоров. Танкреди, со своей стороны, старался не вмешиваться в ход семейной жизни. К мачехе он относился с уважением, а к младшему брату Диего, которого никогда не называл сводным, и трём родившимся позже сёстрам – с любовью и почти отцовской заботой.

Танкреди всегда сопровождал донну Аду на кладбище в Ордале, когда та ездила помолиться у могилы своих родителей и умерших в младенчестве детей. В те годы, несмотря на то, что её мужу было уже за семьдесят, мачеха вечно была в интересном положении или недавно родившей.

Иногда Ада задавалась вопросом, не смущала ли молодого студента мысль о столь активной сексуальной жизни отца. О нём самом, Бертране-младшем, в городе, как мы уже знаем, ходило множество слухов, но ни о каком конкретном любовном приключении или даже простой интрижке никто не знал. Казалось, что даже вернувшись из Швейцарии, уже взрослым, он жил в совершенном целомудрии или, скорее, умел скрывать свои тайны даже в таком переполненном сплетнями городе, как Донора.

Армеллина говорила, что будучи студентом-медиком в Павии, молодой Танкреди тоже жил, как монах, между домом и университетом. По словам экономки, из-за непрерывной работы, бессонных ночей над книгами и походов на вызов к роженицам в самую непогоду он даже подхватил ангину. Дома, рассказывала Армеллина, его всегда ждала вкусная и питательная еда, но он по большей части или попросту забывал пообедать, или перехватывал что-нибудь на ходу, уже выходя за дверь.

В 1914 году, когда отец, в дикой спешке примчавшийся за сыном, увёз его в Сондало и написал домой, что тот истощал хуже скелета и что врачи в санатории уже не чают его спасти, Армеллина осталась с ним в горах. В противном случае ей пришлось бы вернуться в Донору, потому что родителей у молодой женщины не было: её, как явствовало из фамилии, Диоталлеви[36], и как, много позже, не уставала повторять Лауретта, подкинули к Воспитательному дому, где она и выросла. Но Гаддо Бертран не желал ссориться с женой из-за «флорентийской бездельницы», поэтому заявил, что ему будет спокойнее, если с сыном останется кто-то, кому можно доверять. Он снял небольшое шале на опушке соснового леса, куда Танкреди, если бы ему стало лучше, мог приезжать по воскресеньям. Исцеление было медленным. Врачи, объяснял Гаддо, позволили молодому человеку покинуть горы только через три с половиной года. Танкреди хотел любой ценой закончить университет, но о том, чтобы жить в Павии, не могло быть и речи: слишком сыро для его болезненных лёгких. Пришлось выбрать Геную, куда недавно переехал профессор Венециани, высоко ценивший молодого человека и предлагавший ему в будущем место ассистента. А из Генуи, к тому же, легче было добираться в Донору на каникулы.

Диего и все три сестры уже подросли и радостно воспринимали приезды старшего брата, который всегда готов был поиграть с ними, пока они были детьми. Донна Ада и Армеллина, благодаря краткости этих визитов, обычно заключали вооружённое перемирие. Гаддо Бертран гордился сыном: тот, несмотря на пропущенное время, замечательно сдал экзамены и стал первым на своём курсе. Теперь отец относился к нему как к взрослому, советовался по деловым вопросам, обсуждал газетные статьи, спорил по поводу итальянских и мировых событий тех тревожных лет. Отец и сын с большим интересом и сочувствием следили за первыми шагами Октябрьской революции. Гаддо не раз посещал царскую Россию в поисках леса для своей компании. «Эх, не был бы я таким стариком, вернулся бы в Москву да принял бы участие во всем этом обновлении, – говорил он восторженно. – Но ты ещё можешь успеть. Подумай только, новый мир! Никаких больше королей, никаких царей, священников, некому командовать!»

Ада представляла, что бабушка в этот момент поджав губы выходила из комнаты (не хлопая, однако, дверью, потому что была настоящей синьорой) и, наверное, ворчала: «Слава Всевышнему, что после рождения Инес я не забеременела ещё раз», – муж как раз недавно сообщил ей, что пришла пора покончить с испанскими именами Ферреллов. Следующего ребёнка он хотел назвать Владимиром. Или Надей, Надежкой, если бы родилась девочка.

8

В мае 1921 года Гаддо Бертран скоропостижно скончался в возрасте семидесяти четырёх лет, оставив пятерых детей, четверо из которых были несовершеннолетними, и вдову чуть за тридцать. Из Генуи в Донору для похорон и вскрытия завещания приехал Танкреди, только что получивший диплом.

Выяснилось, что отец оставил в наследство старшему сыну «Виллу Гранде», отписав Аде и её детям прочую недвижимость равной ценности. Но Танкреди не позволил мачехе переехать в другое место, тем более что ему предстояло продолжить работу под руководством профессора Венециани, которому предложили новую кафедру в Неаполе. Он оставил за собой апартаменты на первом этаже с отдельным входом, куда и возвращался пару раз в год, сопровождаемый Армеллиной.

С установлением фашизма, рассказывала Армеллина, жизнь молодого доктора Бертрана стала труднее, хотя в Доноре, где все знатные семьи были связаны кровными узами, политических столкновений в первые годы не происходило – по крайней мере, для аристократов и богатых горожан обошлось без крови. Донна Ада фашистов презирала: не потому, что ей не нравилась их идеология, в которую она не сильно вникала, а потому, что считала их вульгарными, начисто лишёнными изящества хамами, о чём не раз говорила внукам. К отсутствию изящества относились черные рубашки, больше подходящие пастухам в горах, и жестокость фашистских бригад по отношению к противникам: джентльмены разрешают споры, не пачкая рук, – через суд или, в крайнем случае, на дуэли, при помощи шпаги или пистолета.

– Мы не в XIX веке живём! От красных этими зубочистками не защитишься, – возражала её кузина Долорес.

Среди Ферреллов было много сторонников нового режима, позже ставших партийными функционерами. Донна Ада никогда с ними не спорила, хотя, с другой стороны, политика вообще не женское дело. Ей хватало того, что её оставили в покое и не мешали воспитывать детей.

Визиты Танкреди, который окончательно выбрал своей специальностью акушерство и успешно практиковал в Неаполе, становились всё реже и короче. Донна Ада знала, что он, как, впрочем, и профессор Венециани, отказался вступить в партию, и опасалась, что это навлечёт на него неприятности. Но обоих врачей защищала слава настоящих волшебников в лечении бесплодия, сделавшая их любимцами высокопоставленных дам Неаполя, в основном жён или сестёр партийных шишек. В Доноре спрос на консультации молодого акушера был столь же высоким и столь же хорошо оплачивался. Поговаривали, что многие дети «лучших людей» города обязаны своим рождением его мастерству. Кроме того, Танкреди Бертран был богат, а в Доноре это значило больше, чем в Неаполе. С другой стороны, хоть он не соглашался сотрудничать с режимом, никто не мог сказать, что Танкреди как-то связан с оппозицией.

Через год после основания Национальной организации «Балилла» леди Аду Бертран-Феррелл вызвали в школу с требованием объяснить, почему её дети не посещают собраний и не носят форму: Диего – «авангардиста», а девочки – «маленьких итальянок».

Донна Ада никуда не пошла. Поползли слухи, что виновником этого пассивного протеста был не кто иной, как её пасынок. Поэтому как-то летней ночью молодой доктор Бертран, возвращавшийся с дружеского ужина, обнаружил, что у ворот его ждут три чернорубашечника с дубинками и кастетами, которые взяли его в кольцо и принялись избивать. К счастью, Армеллина, не ложившаяся в ожидании своего Танкреди, услышав шум, распахнула ворота и закричала, что спустит на нападавших собак. Те сбежали. Танкреди отделался двумя треснувшими рёбрами, гематомой на лбу и разодранным выходным костюмом, который надел на ужин. В больницу за помощью он, конечно, не обращался, несмотря на настояния мачехи. А Армеллина, поначалу такая смелая, ещё долго дрожала от страха. «Совсем потеряла голову, курица глупая, – рассказывала донна Ада внукам. – Можно подумать, худшее во всём этом деле – драный костюм. Будто Танкреди, с его-то деньгами, унаследованными от матери и от моего мужа, не мог тотчас же заказать сто или даже тысячу таких же!»

9

Наутро донна Ада позвонила одному из своих многочисленных дядюшек, высокопоставленному партийному функционеру Раймондо Ферреллу.

– Сделай так, чтобы это не повторилось, – приказала она. – И не смей говорить, как кое-кто из твоих коллег, что дело в женщине.

– Нет, мне кажется, дело в том, что твои дети не состоят в «Балилле».

– Я имею полное право не рядить детей в клоунов и не посылать их на эти абсурдные сборища! Тебе самому не смешно? Твой отец, небось, в гробу бы перевернулся! Уж он-то был человеком благородным!

– А я что же, по-твоему, недостаточно благороден, Ада?

– Поглядись-ка в зеркало, когда наденешь мундир, дядя, и ответь сам.

– Ну и характер у этой девчонки! – возмущённо, но с внутренней гордостью разорялся потом Раймондо Феррелл за семейным столом.

– Оставил бы ты в покое и её, и детей! – ворчала жена. – Бедняжка – вдова, да ещё такая молодая. Ей бы снова выйти замуж... Как только она со всем этим управляется?

Раймондо Феррелл был человеком могущественным, и его заступничество оградило Танкреди от дальнейших разборок с чернорубашечниками. Но теперь, стоило молодому врачу появиться в городе, обитатели «Виллы Гранде» не могли спать спокойно. А уж как там Танкреди жил в Неаполе, никто не знал.

Многие друзья и дети друзей старого Гаддо Бертрана уехали за границу. Армеллина настаивала, чтобы её «мальчик» тоже эмигрировал.

– В деньгах у тебя недостатка нет, – вздыхала она. – Не понимаю, зачем оставаться в стране, где заправляют буйнопомешанные.

– Ты права. Но такое безумие не может длиться долго, – отвечал Танкреди.

10

Донна Ада волновалась: Санча, которой скоро исполнялось девятнадцать, закрутила роман с Дино Аликандиа, а тот не только происходил из семьи разбогатевшего лавочника, но и активно поддерживал фашистский режим, сделавший его муниципальным чиновником. Санча была от него без ума и яростно оспаривала материнскую авторитарность: «Даже если ты мне запретишь, дождусь двадцати одного года и смогу делать всё, что захочу».

Дино Аликандиа участвовал во всех спортивных состязаниях и, что куда сильнее беспокоило его будущую тёщу, не упускал возможности показаться в трико, а то и вовсе с голым торсом, демонстрируя мышцы, которым позавидовал бы любой римский гладиатор. «Будто каменщик или какой другой работяга! Ужасная пошлость», – вспоминала донна Ада, чьё возмущение ничуть не улеглось после стольких лет.

Главная опасность заключалась в том, что Санча могла тайком продолжить эти отношения и, дав волю своей нетерпеливой натуре, забеременеть, втянув в разгоревшийся скандал младших сестёр, которым потом непросто было бы найти удачную партию. Поэтому донне Аде пришлось сделать хорошую мину при плохой игре и каждое воскресенье приглашать того, кого она в душе звала «варваром», обедать на «Виллу Гранде» в качестве официального жениха.

Армеллина частенько вспоминала тот летний день 1930 года, когда они с Танкреди приехали в Донору. После обеда всё семейство, как обычно, переместилось в сад, чтобы выпить кофе в увитой зеленью беседке, округлую крышу которой поддерживали горизонтальные стальные балки, что вдохновило жениха Санчи на гимнастические упражнения. Не в силах поверить происходящему и содрогаясь от брезгливости, будущая тёща увидела, как он снял пиджак и рубашку, вскинул вверх руки, продемонстрировав волосатые подмышки, высоко подпрыгнул и повис под куполом беседки, нимало не заботясь о том, что изрядно помял куст жимолости, обвившийся вокруг решётки.

Раскачавшись, он задрал ноги, согнув их под прямым углом, перехватился, развернулся на полный оборот и, быстро перебирая руками, перебрался (совсем как обезьяна!) на другой конец беседки, чуть не задев мысками туфель кофейник, который Армеллина только что поставила на вышитую скатерть из розового батиста. Санча и Инес восторженно захлопали в ладоши, Консуэло обеспокоенно взглянула на мать, так поджавшую губы, что те превратились в тонкую ниточку, а Танкреди смущённо уставился на серебряную миску в центре стола, в округлых боках которой, пересечённых гнутыми рёбрами, отражался искажённый контур его лица.

Наконец Дино Аликандиа соскочил со своего турника, приземлился, с грохотом опрокинув стул, и бесцеремонно схватил будущего шурина за лацкан льняного пиджака. Танкреди инстинктивно отступил на шаг, но тот держал его крепко.

– Ну-ка, скидывай эти тряпки, чемпион, давай посмотрим, на что ты способен! Я тебя вызываю! В ком есть хоть немного любви, не сможет отказаться, а? – и он начал расстёгивать воротник рубашки. – Давай! Что, стыдно? Недотрогу разыгрываешь, доктор? Дай нам поглядеть на твои бицепсы! –недолго думая, Дино ощупал их сквозь ткань, удивившись объёму и твёрдости: откуда ему было знать, что пару лет назад в Неаполе Танкреди начал брать уроки бокса.

Неожиданный удар пришёлся ему в правую челюсть и заставил потерять равновесие. Санча завизжала, а незадачливый жених рухнул навзничь – к счастью, прямо в колючий тисовый куст, чьи упругие ветви не дали парню упасть на землю.

– Хватит! Вам обоим должно быть стыдно, – ледяным тоном бросила донна Ада. Танкреди равнодушно отвернулся и налил себе кофе в чашку лиможского фарфора.

Рассказ Армеллины заканчивался красочным описанием того, как Дино Аликандиа, выбравшись из куста и прижав правую руку к уже начавшей опухать щеке, а левой крепко обняв Санчу, удивлённо, даже почти восхищённо произнёс:

– Черт возьми! Кто бы мог подумать, что у малыша доктора такой мощный джеб?

Армеллина вздохнула с облегчением. Но позже, выкладывая на кровать своего «мальчика» свежую ночную рубашку, самым серьёзным тоном заявила:

– В этот раз все кончилось хорошо. Но теперь нам действительно пора уезжать. И из Доноры, и из Италии.

11

Случай представился несколько месяцев спустя. После того, как в 1929 году от учителей начальной школы потребовали присягнуть на верность не только королю, но и режиму, если они не хотят лишиться работы, профессор Венециани понял, что скоро наступит и очередь всех прочих преподавателей, в том числе университетских. Он не желал становиться героем, а тем более мучеником. Его слава давно вышла за границы Италии. Во время конференции в Цюрихе профессор познакомился с директором клиники, предложившим ему работу, а теперь возобновил контакты, заодно поинтересовавшись, не найдётся ли места и для его лучшего ученика. Место нашлось. Они успели как раз вовремя: 28 августа 1931 года, когда положение о присяге распространилось на университетских профессоров, Венециани с семьёй и Танкреди Бертран с экономкой Армеллиной сошли с поезда на перрон цюрихского вокзала.

Танкреди и Армеллина не возвращались в Италию до 1946 года. А предусмотрительный профессор Венециани и вовсе перебрался в Соединённые Штаты за пару лет до того, как король Виктор Эммануил III под давлением Муссолини подписал «Закон о защите расы», вызвав тем самым исход итальянских евреев в великодушную и гостеприимную Швейцарию и затруднив жизнь эмигрантам предыдущей волны.

Все шестнадцать лет отсутствия пасынка донна Ада засучив рукава трудилась на благо семьи Бертран-Феррелл. Ей помогал Диего, который, приняв на себя заботы о доставшейся от отца лесопромышленной компании, старался не сотрудничать с режимом, но и в конфликт с фашистскими властями не вступал. Он пользовался всеобщим уважением, хотя больше не за свои личные заслуги, а из-за унаследованных богатств и голубой крови Ферреллов. Немало способствовал процветанию компании и управляющий Гаэтано Арреста, в прошлом воспитанник донны Ады, при поддержке которой ему, несмотря на скромное происхождение, удалось закончить экономический факультет в Альбесе, столице провинции, расположенной километрах в тридцати от Доноры.

По мере того, как её дочери выходили замуж, донна Ада, согласно завещанию их отца, отписывала каждой в приданое по маленькой вилле. Диего женился последним и, несмотря на уговоры матери поселиться вместе с женой на «Вилле Гранде», предпочёл купить квартиру в новом районе города: уж очень его жене не хотелось жить со свекровью. Несмотря на всю свою молодость, Маддалена Пратези привыкла к полной независимости. Обоих родителей она потеряла в пятилетнем возрасте во время эпидемии испанки, а братьев, дядюшек-тётушек, кузенов и прочих родственников не имела, если не считать престарелых бабушки с дедушкой, которые её и воспитывали, так что к двадцати одному году, получив скромное наследство, была вольна строить жизнь по собственному разумению.

«И потом, – часто повторял Диего, – "Вилла Гранде" не наша, она принадлежит Танкреди. Когда он вернётся, мама, тебе придётся её отдать».

Со временем родились внуки, как мальчики, так и девочки: трое у Санчи с Дино Аликандиа, один у Консуэло, одна, Лауретта, у Инес, и ещё одна, наша Ада, у Диего с Маддаленой. Потом наступили тяжёлые военные годы, омрачённые гибелью на фронте мужа Консуэло, Джорджо Артузи, и завершившиеся внезапным перемирием, когда донна Ада, до тех пор убеждённая монархистка, была столь разочарована бегством короля, что совсем потеряла доверие и уважение к савойскому дому.

На «Вилле Гранде» благодаря усилиям Гаэтано Арреста, чувствовавшего себя на чёрном рынке как рыба в воде и обеспечивавшего свою былую благодетельницу всем необходимым, от голода не страдали. Сестры Диего, как и их отец, управляющего презирали, считая человеком подозрительным и вульгарным, а встречая, едва удостаивали взгляда и никогда не принимали у себя дома. Впрочем, благодаря своей деловой хватке Арреста сразу после окончания университета смог удачно жениться: его супруга, принадлежавшая к одному из самых зажиточных семейств Доноры, была до фанатизма религиозна, прекрасно образованна и весьма заботилась о собственной репутации. Своих четырёх дочерей она воспитывала даже в большей строгости, чем донна Ада.

А пока где-то далеко занималась партизанская борьба, пока союзники бомбили соседние с Донорой города, которые собирались освободить, донна Ада, как мы уже знаем, столкнувшись с эвакуацией и гибелью под обломками Инес и Диего с их супругами, приютила под своей крышей двух маленьких сирот и начала то, что называла битвой за их воспитание и образование.

12

Обо всех этих событиях Танкреди узнавал лишь фрагментарно, да и то в основном самую мрачную часть. Из тех писем, что мачеха и Диего регулярно ему посылали, многие затерялись в хаосе того трагического времени.

Когда же осенью 1946 года Танкреди и Армеллина наконец вернулись, они обнаружили, что семья снова выросла. Санча и Дино только что крестили четвёртого ребёнка. Девочку назвали Умбертой в честь жалкого короля, ещё в мае удалившегося в изгнание: с падением фашизма Дино заявил, вызвав саркастический смех тёщи, что всегда поддерживал монархию. Консуэло только что повторно вышла замуж за Джироламо Дессарта и, к ревнивому разочарованию первенца, Джулио, была беременна вторым ребёнком – как потом выяснилось, даже двумя: сёстрами-близнецами Маризой и Миреллой, будущими несчастными жертвами издевательств Лауретты в наших играх на «Вилле Гранде».

Как и после смерти Гаддо, Танкреди не позволил мачехе покинуть виллу. Знакомство с двумя племянницами-сиротами тронуло его до глубины души. Ему казалось, что вернулись времена, когда отец лежал в гробу, а Санча, Консуэло и Инес наполняли эти комнаты наивным детским щебетаньем. Но у них, по крайней мере, была жива мать, Лауретта же с Адитой остались на свете совсем одни. (Сказать по правде, у Лауретты были ещё бабушка и дедушка Ланди, а также многочисленные родственники по отцовской линии, а у Адиты – прадедушка и прабабушка Пратези, но донна Ада считала немыслимым, чтобы два представителя семейства Феррелл пошли, как она говорила, «побираться по чужим домам».)

«Будем жить все вместе, как когда-то, – сказал Танкреди мачехе. – Места хватит. Раз уж ты решила стать им матерью, я стану отцом».

Вот так шестилетняя Лауретта, уже учившаяся в школе, и четырёхлетняя Ада незаметно обнаружили, что живут уже не в королевстве, а в республике, с пятидесятидвухлетним «отцом» и пятидесятишестилетней «матерью», требовавшей себе право голоса даже в тех вопросах, которыми не хотела или не собиралась заниматься. И ещё с Армеллиной, которой почти через сорок лет пришлось нянчится с ещё одной парой сироток Бертран, пусть даже на этот раз это были девочки, а Лауретта носила фамилию Ланди.

Донна Ада считала, что девочек и девушек следует воспитывать строже, чем мальчиков. Став матерью, она снисходительно относилась к проказам своего первенца Диего, а вот с тремя дочерьми, как жаловалась младшая, Инес, вела себя хуже армейского капрала. Со временем девушки вышли замуж и родили своих детей, чьим воспитанием бабушке не удавалось руководить так, как ей того хотелось – за исключением Ады и Лауретты, которые, бедняжечки, вздыхала Армеллина, из-за бомбардировок всё-таки угодили ей в лапы.

До середины пятидесятых девочки более-менее мирились с такой строгостью, потому что бабушка по-своему их любила и, следуя священному кодексу Ферреллов, посвящала им всё своё время. А ещё потому, что в семье хватало других людей, всегда готовых приласкать их и простить любые проступки – прежде всего, дядя Танкреди.

Всё изменилось в подростковом возрасте, особенно для Ады, которая, в отличие от кузины, не могла смолчать или сделать что-то тайком. Она смотрела телевизор, читала газеты, которые приносил дядя, и понимала, что мир вокруг изменился. Ей хотелось слушать современную музыку, гулять, танцевать, встречаться с людьми, которых бабушка не одобряла.

– Откуда она? Чья дочь? – приставала с расспросами донна Ада, когда её внучка приглашала одноклассницу позаниматься на «Вилле Гранде».

Ада злилась, не разделяя бабушкиной гордости за голубую кровь Ферреллов.

– Мне казалось, монархии больше нет, – говорила она с вызовом. – Помнишь, была такая Французская революция? Ah, ça ira, les aristocrates à la lanterne![37] И их всех-всех повесили прямо на уличных фонарях, вот так.

– Гильотинировали, – поправляла Лауретта, учившаяся на два класса старше.

13

Присутствие рядом с дядей Таном Армеллины казалось кузинам в детстве самой естественной в мире вещью. В любом приличном семействе можно было встретить хозяев и прислугу. А холостяк, каким их дядя был на протяжении стольких лет, да ещё и живущий вдали от семьи, без жены, которая бы о нём заботилась, нуждается в прислуге больше, чем кто-либо другой: должен же кто-то убираться, готовить, приводить в порядок гардероб. Для этого и нужна Армеллина.

Но когда Ада с Лауреттой стали подростками, едкие насмешки кузенов Аликандиа зародили в их душах подозрение, что в прошлом у хозяина с молодой горничной была любовная связь – или, может быть, только сексуальная. Они много лет жили вместе, под одной крышей – юная парочка в университетские годы Танкреди. И даже сейчас, спустя столько лет, связь между ними казалась очень сильной. Доктор относился к Армеллине с уважением и вниманием, которого другие служанки удостаивались редко, она же поклонялась ему, словно божеству, и защищала от любых нападок, как тигрица своего детёныша.

– И почему же они не поженились? – спросила как-то Ада кузенов.

– Потому что Бертран-Ферреллы не женятся на служанках, – презрительно бросили мальчишки. Сестры возмутились: они не могли поверить, что их кумир, дядя Тан, способен на столь низкий поступок.

И потом, разве могла бабушка Ада, сурово каравшая любые отступления от общепринятой сексуальной морали, позволить той, кого называла «интриганкой по хозяйству», подобную безнравственность в доме, где растут девочки? Романо и Витторио ухмыльнулись такой наивности и намекнули, что бабушка, вероятно, следовала традиции Ферреллов и прочих аристократических семей нанимать в служанки девушек здоровых, свежих и симпатичных, но бедных, из самых нищих деревень (выбором обычно ведала мать семейства), чтобы сыновья могли «выпустить пар», а если те, к несчастью, забеременеют, сразу же их уволить.

– Может, в девятнадцатом веке такое и бывало, – стояла на своём Ада.

– Да бабушка Ада и пальцем не шевельнёт, не посоветовавшись со своим духовником, – поддержала сестру Лауретта. – Она ведь каждый день причащается, а то, о чём вы говорите, – смертный грех, который дон Мугони ей никогда бы не отпустил.

– Ничего вы не понимаете, малявки, – убеждённо заявили мальчишки, с тех пор заимевшие привычку обзывать их «наивняшками» и получившие в ответ прозвище «негодяи» (ещё и потому, что оба, по их собственному выражению, «отрастили себе руки» и, оказавшись поблизости, при первой же возможности старались вдоволь полапать кузин).

К счастью, вмешавшаяся в перепалку Грация заткнула братьям рты, припомнив, что бабушка Ада Армеллину не выбирала и даже не принимала на службу: это её муж, оставшись вдовцом с двумя десятилетними близнецами, нашёл девушку где-то в Тоскане.

– И о каком выпускании пара вы после этого болтаете, злобные недомерки? Армеллина заменила им мать! Так что хватит говорить о ней гадости.

Ада чуть не расцеловала её в обе щеки. Грация была замечательной: умной, серьёзной, отзывчивой, ласковой, искренней... Совсем не похожа на дочь высокомерного выскочки и невыносимой зазнайки, то есть Дино Аликандиа и тёти Санчи, – настолько, что лучшей подругой с самого раннего детства, невзирая на неприязнь родителей, выбрала одну из дочерей Арресты, свою ровесницу Мириам. А когда после окончания гимназии девочку, к удивлению всех донорцев, отослали учиться к дяде на север Италии, Грация очень горевала.

Но главное, она была спокойной и предсказуемой, в отличие от этой чокнутой кобылы Лауретты, которая, поначалу поддержав Аду, потом долгие годы мучила её вопросами:

– Как считаешь, дядя с Армеллиной всё-таки были любовниками? А может, и сейчас ими остаются?

– В таком случае они бы обязательно поженились, – отвечала она кузине. Что, спрашивается, могло бы им помешать? Ведь дядя Тан никогда не разделял классовых предрассудков своих соседей-аристократов.

А теперь, когда она, спустившись в кухню, собралась вместе с девяностолетней Армеллиной приготовить дяде что-нибудь лёгкое, но вкусное, задавать подобный вопрос казалось абсурдным. Абсурдным и даже, пожалуй, несколько жестоким. Как бы ни обстояло дело, этот вопрос касался только их двоих.

14

Решив остаться в Доноре на целый месяц, Ада поселилась в своей старой спальне на втором этаже, которую занимала с самого детства и до отъезда в университет.

Впервые приехав на «Виллу Гранде», обе сиротки спали вместе в бабушкиной гардеробной, чтобы та могла их успокоить, если ночью они вдруг заплачут. Потом девочкам выделили одну из красивейших спален, огромную, с балконом, расписным потолком и дверью, выходившей в длинную галерею с колоннами; эту спальню они делили все детство. Перейдя в среднюю школу, Лауретта затребовала собственную комнату, которая и была ей предоставлена. Так что Ада осталась одна в расписной спальне, превратившейся за эти годы в «берлогу». Здесь её окружали книги, диски, портативный магнитофон Geloso, плакаты, любимая гитара, кульман, давно сменивший крохотный старинный секретер, и шерстяной плед с разноцветным индийским орнаментом.

Единственным антиквариатом, который у неё не хватило смелости выселить, были картины маслом и темперой, привезённые из Ордале. Портреты представителей древнего рода Ферреллов бабушка Ада забрала на «Виллу Гранде» из принадлежавшей её семье сельской усадьбы, чтобы, глядя на них, чувствовать себя защищённее в первые дни брака с этим странным приезжим. И, вероятно, чтобы каждый день напоминать мужу о своей аристократической родословной. Портретов было множество: они висели по всей вилле, в комнатах, коридорах, и даже под лестницей. Девочек сызмальства учили узнавать изображённых персонажей: они знали каждое имя, титул, век, в котором те жили, и степень их родства с донной Адой, но, вопреки бабушкиным надеждам, не испытывали по отношению к этим благородным предкам ни восхищения, ни metus[38]. Более того, тайком от старушки они давали им смешные прозвища в зависимости от выражения лица, внешности или одежды: «толстуха с веером», «длинноносый», «яйцеголовая», «кружева и жабо», «уши летучей мыши», «косички», «косоглазый», «скромница», «вампирёныш»...

Во время ссор кузины бросались оскорблениями вроде: «Сразу видно, что ты потомок летучей мыши (или скромницы, или яйцеголовой)! Просто вылитая!» На самом же деле ни одна из них не походила на изображённых персонажей: плебейская кровь Бертранов, Пратези, Ланди или бог знает каких ещё неизвестных предков оказалась сильнее. Или просто художники в те времена не очень точно воспроизводили черты своих аристократических заказчиков.

В Адиной спальне висело три семейных портрета: молодая женщина, военный средних лет и старичок в парике – диковато смотревшиеся бок о бок с плакатами «Битлз», репродукциями Климта, Пикассо и Энди Уорхола, фотографиями Марии Кюри, Симоны де Бовуар, повзрослевшей Алисы Лидделл работы Джулии Кэмерон и листовкой с молодым Мао времён «Великого похода». Вернув портреты на место после реставрации, Ада больше о них не думала: просто помнила, кто там изображён и кем они ей приходятся. Недостаточно смешные, чтобы удостоиться прозвища, – вот и весь сказ.

За шестнадцать лет с тех пор, как она уехала в Болонский университет, ничего в комнате не изменилось. Бабушка Ада, вспоминала Лауретта, хотела здесь прибраться и выбросить весь этот «хлам» студентки-бунтарки, но дядя Тан возразил: «Пусть Адита сама это сделает, если захочет, когда вернётся. Эта комната всегда будет принадлежать ей».

Но Ада тогда так злилась на бабушку, что годами не возвращалась ни на «Виллу Гранде», ни в Донору. Позже, когда гнев остыл, а бабушка признала свои ошибки, Бертран-Ферреллы полюбили проводить лето в построенном старым Гаддо загородном доме на холме с видом на Ордале: приезжая провести месяц летних каникул с семьёй, Ада прямиком из аэропорта мчалась туда. На городскую виллу она вернулась только в 1973 году, после смерти бабушки, но воспоминаний о тех смутных и печальных днях у неё осталось немного.

Теперь ей казалось, что она снова подхватила так и не порвавшуюся нить. Лёжа в постели, Ада размышляла о том, насколько росписи на потолке, изображающие галантные сцены с сатирами и нимфами, в былые времена выглядели насмешкой над фанатичным бабушкиным морализаторством, и снова, как в пятнадцать, чувствовала себя частью этого большого дома.

Она оглядела портреты предков и впервые поняла, что связана с ними. Хотя теория, выдвинутая профессором Палевским в Кембридже, всё ещё казалась ей абсурдом, лишённым всякого основания бредом, время от времени, на досуге, она не могла не задаться вопросом, наблюдают ли те трое, в свою очередь, за ней, знают ли о ней что-нибудь, узнают ли в её лице или жестах что-то родное? А если их спросит человек, обладающий «даром» (Эстелла? или, может, старуха-предсказательница, за небольшую плату вызывающая духов в печально знаменитом переулке в старом городе?), заговорят ли они? Расскажут ли о своей жизни? Выразят ли эмоции, чувства и желания?

Ада вспомнила лекции по истории искусств, прослушанные в университете, особенно краткий курс, посвящённый портрету, функция которого, по словам преподавателя, изначально заключалась в том, чтобы «обозначить присутствие того, кого здесь нет». Представить отсутствующего, отдалённого в пространстве, вроде принцессы на выданье, чьи портреты путешествовали по Европе в багаже послов, ищущих для неё подходящего жениха. Или во времени, как юношеская красота давно увядшего старика, как живой взгляд глаз, навсегда запечатанных смертью.

15

Применив теорию и метод, которыми так хвастал Палевский, Ада, воспользовавшись портретами, могла бы собрать вокруг себя и расспросить всех предков-Ферреллов (в память о пятнадцати поколениях которых бабушка Ада скрупулёзно хранила документы), начиная с той точной даты, когда это имя из легенд и устной традиции перешло в историю. Иными словами, когда оно было записано в приходской книге крупнейшей церкви Ордале (тогда ещё не собора, а всего лишь коллегиаты).

Это случилось 16 ноября 1571 года, когда в благодарение Мадонне за исцеление их единственного потомка мужского пола, упавшего из седла и затоптанного бегущей лошадью, супруги Гарсия и Химена Феррелл-и-Аркер пожертвовали церкви сумму, достаточную для восстановления фасада и прохудившейся крыши, в обмен на титул, передаваемый по наследству. Испанией и всеми её владениями в то время правил el Rey don Felipe Segundo[39], прозванный el Prudente, Благоразумный, чей образ (в доспехах, коротких панталонах с буфами, белоснежных туфлях и чулках) увековечен в портрете, написанном великим Тицианом.

Но по словам донны Ады дворянство Ферреллов ещё старше, оно восходит ко времени войны с мусульманскими пиратами, проникшими в воды Майорки, войны, в которой Ферреллы выказали воинскую доблесть, получив взамен от короля дворянство. Так говорилось в семейных легендах, пусть даже эта версия не подтверждалась никакими доказательствами или историческими документами. С другой стороны, упрямо твердила донна Ада, не было и документа, говорящего об обратном.

Как же смеялись Ада с Лауреттой, будучи подростками, над этой бабушкиной зацикленностью на благородстве, над её непоколебимой убеждённостью, что в то самое мгновение, когда чернила на куске королевского пергамента под пером чиновника обратились в слова, человек, до тех пор абсолютно обычный, возможно даже грубый, неотёсанный, предававшийся самым вульгарным занятиям, вдруг стал другим, превосходящим остальных, уточнённым, особым, имеющим большие права: одним словом, «благородным»!

Они полагали, что, вопреки семейной легенде, Ферреллы, как и все прочие дворяне Доноры, вряд ли вели свой род от героических рыцарей – скорее, от разбогатевших фермеров и скотоводов, торговцев зерном, мелких судовладельцев, занимающихся промыслом тунца или омаров, которые заработали достаточно, чтобы иметь возможность пожертвовать часть своих денег Церкви, суверену или их представителям. Некоторые в буквальном смысле покупали титул, как покупают землю, лошадей или коров на скотном рынке.

И это ещё если забыть о самых последних «благородных», возведённых в дворянство Савойским домом: титул они получили за то, что посадили (вернее, сажали их крестьяне) по меньшей мере четыре тысячи оливковых деревьев. Этих, по правде сказать, бабушка Ада и другие Ферреллы глубоко презирали, не считая ни в чём себе равными.

16

Портрета первых Ферреллов, упомянутых в приходском пергаменте, на стенах «Виллы Гранде» не было – ни на холсте, ни на доске. Но Ада знала, что дон Гарсия и донна Химена увековечены художником ломбардской школы в конце XVI века на алтарном образе тогдашней Ордальской коллегиаты. Мужчина и женщина чуть за тридцать, одетые с присущей испанцам пышностью и повернувшиеся в три четверти (донаторы, как всегда, держат в руках макет всей церкви, хотя их деньги пошли только на восстановление фасада и крыши), преклонили колени перед троном, на котором сидит увенчанная короной Мадонна. У их ног герб рода Ферреллов: щит, разделённый на четверти, в которых помещены корабль, цветущее дерево, олень и латная перчатка. Каждое лето после начала каникул бабушка Ада привозила внуков воздать дань памяти прародителю и его супруге, урождённой Аркер, но дети отвлекались на соседний образ, сверкающую золотом заалтарную преграду XV века: та была разделена на квадраты, и в каждом открывалась новая сцена, полная любопытных подробностей, – совсем как в комиксах.

Алтарный образ был написан анонимным художником, известным как «мастер из Ордале», исследованием которого сейчас занималась молодая искусствовед Чечилия Маино, невеста Лео Кампизи. Подростком Ада обожала овал лица Химены, её полные губы, прямой взгляд карих глаз.

У детей, внуков, правнуков и прочих потомков этой пары были настоящие портреты, фанатично сохранявшиеся в семье. Бабушка читала список предков как молитву – сплошь испанские имена с несколькими повторами: «Диего, сын первого Гарсии, Джироламо, Мартино, Гарсия, Альфонсо, Феррандо, Джироламо, Джованни Элиа, Мартино, Гонсало, Гарсия, Раймондо, Диего, Феррандо – мой отец, а ваш прадед». Чтобы сохранить чистоту крови, объясняла донна Ада, первенец Ферреллов непременно женился на даме благородного происхождения, так что эти предки тоже включены в список и запечатлены на портретах.

На родословном древе было видно, что каждая из дам породила на свет невероятное количество детей. У Гарсии и Химены, основателей рода, к моменту пожертвования, помимо спасшегося от смерти первенца, было четыре дочери. Позже родился второй мальчик, Диего, который после смерти не оставившего потомства брата продолжил линию наследования, а затем ещё пятеро детей – всего одиннадцать.

С другой стороны, хихикали подростками Ада с Лауреттой, что вообще делать в Ордале долгими зимними вечерами в плохо отапливаемом и ещё хуже освещённом доме, в огромной кровати с высоким кованым изголовьем, под тяжёлыми домоткаными простынями в XVI, XVII и XVIII веках? Благородные дамы выходили замуж в восемнадцать после долгих межсемейных переговоров о приданом, объединении соседских земель или окончании древней вражды – в общем, о чём угодно, кроме, конечно, любви. Через девять месяцев на свет появлялся их первый ребёнок, а потом они продолжали непрерывно рожать на протяжении всего детородного возраста, который у некоторых мог длиться лет тридцать.

Мужчины не сидели дома: они устраивали охоты, объезжали кладовые, учитывали поголовье скота, посещали судебные заседания в Доноре, чтобы проследить за бесконечными разбирательствами с соседями, проводили вечера за игрой в карты в «дворянском собрании». Некоторые участвовали в местном самоуправлении. Многие коллекционировали охотничьих собак и парадное вооружение, а отдельные чудаки – даже старые книги или предметы искусства. Другие плодили внебрачных детей, брюхатя домашнюю прислугу или не имеющих возможности отказаться крестьянок в своих поместьях. Большинство впоследствии не проявляло к своим отпрыскам никакого интереса, даже когда в голодный год те буквально умирали от недостатка еды, хотя некоторые всё-таки материально обеспечивали их будущее. «Кто знает, со сколькими деревенскими и фермерскими семьями мы связаны, сами того не зная?» – много раз думала Ада.

А вот жёны домов не покидали. Им практически нечем было себя занять: по хозяйству работали слуги, они же приглядывали за детьми. Дамы вышивали, бормотали молитвы, перебирали чётки. Романов не читали: совсем уж неграмотные встречались редко, но мало кто продвигался дальше затёртого до дыр молитвенника. Церковь посещали только в компании пожилой служанки, в гости ходили всегда в сопровождении и только в отчий дом, а если родители жили далеко, ездили в карете. Гуляли редко. Вечно ходили с набухшим животом: едва кончалась одна беременность, начиналась другая. Рожали дома. Для вскармливания новорождённого привозили из деревни крестьянку: давать ребёнку грудь считалось недостойным дворянки.

И каждую ночь мужья, ни разу не видевшие их обнажёнными, проникали в них без особых прелюдий.

– Кто знает, вдруг им это нравилось? – спросила как-то восемнадцатилетняя Лауретта.

– Кто знает... – эхом ответила шестнадцатилетняя Ада.

А однажды, набравшись смелости, вызывающим тоном повторила этот вопрос бабушке.

– Наш долг – доставить удовольствие им, – сухо ответила та. И добавила: – Мне стыдно за тебя. Ты совершенно испорченная девчонка, раз о таком думаешь.

17

Впрочем, об одной представительнице древнего рода донна Ада никогда не говорила, а её портрет куда-то запропал. Но в старой книге об истории Ордале девочки обнаружили чёрно-белую репродукцию и рассказ о том, что в середине XVIII века одна из Ферреллов оказалась в центре скандала, эхо которого разнеслось далеко за границы региона. Клара Евгения, названная так в честь испанской инфанты, была замужем за Джироламо Ферреллом, которому подарила уже шестерых детей, когда новый вице-король, невзирая на неурожай и вызванный им мор, ввёл новые, ещё более тяжёлые налоги.

В окрестностях Ордале начались массовые волнения. Мужчины (в основном пастухи и крестьяне, но также многие торговцы, чиновники, священники и даже кое-кто из аристократов) уходили в леса. Вооружённые банды нападали на отряды королевских солдат, сопровождавших сборщиков налогов, и подстрекали население к неповиновению. Во главе мятежа встал жестокий Гонсало Оливарес, разбогатевший пастух, всюду разъезжавший со своей красавицей-женой Арканджелой, сестрой другого известного бандита. Арканджела стреляла не хуже мужчин, без промаха попадая в цель из седла скачущей галопом лошади. Это не помешало ей родить Гонсало пятерых детей, младшую из которых, совсем ещё младенца по имени Маттея, мать брала с собой в набеги, укутав в перину и уложив в перемётную сумку.

Легенда гласила, что однажды эта пара, преследуемая врагами, затаилась в дубовой рощице, как вдруг малышка Маттея, до того спокойно лежавшая на руках у матери, скривилась, словно собираясь захныкать. Её плач погубил бы всех троих. Отец схватил дочь за горло, готовый задушить, лишь бы заставить замолчать. Но Арканджела тотчас же достала из корсета грудь и сунула сосок в губы сразу замолчавшей малышке.

Это лишь один из многих рассказов о супругах Оливарес, передававшихся из уст в уста по всем окрестным деревням.

Как-то воскресным утром донна Клара Евгения, сославшись на недомогание из-за седьмой беременности, попросила свекровь сводить старших детей к мессе, для чего даже одолжила ей свою старую служанку. Пока младшие Ферреллы молились у алтаря с портретами предков, Клара Евгения надела сапоги для верховой езды, распахнула ворота конюшни, оседлала лучшего коня своего мужа и поскакала к дубовой роще, где её уже поджидали супруги Оливарес. Как, когда и где они сговорились, никто так никогда и не узнал.

Домой она больше не вернулась. Поговаривали, что отныне эти трое всюду появлялись вместе: они устраивали засады и набеги, не давая пощады королевским солдатам, освобождали попавших в плен друзей. Вскоре донна Клара Евгения научилась обращаться со шпагой и ружьём не хуже своей прекрасной сообщницы.

Несколько месяцев спустя какой-то пастух ночью оставил у крыльца Ферреллов сплетённую из стеблей асфодели корзину под льняной тряпицей, в которой лежала девочка, рождённая благородной дамой в бедной хижине в самой чаще леса – вероятно, с помощью Арканджелы. Дон Джироламо, усомнившись, что та крови Ферреллов, хотел отвезти ребёнка в монастырский приют. Но старушка-мать напомнила ему, что к моменту побега супруга уже была беременна, и показала родинку в форме полумесяца на плече девочки – такую же, как у её старших братьев. По этим приметам малышку приняли в семью, окрестив, по святцам, Кирикой. Выросла она без матери, а в семилетнем возрасте стала вместе с сёстрами, Катериной и Лоренцей, послушницей в том самом монастыре, куда отец хотел отправить её новорождённой. Три девочки, на которых никто не хотел жениться из-за позорной славы матери, приняли обеты затворничества, и с тех пор их не видели.

Донна Клара Евгения продолжала бок о бок с двумя бандитами сражаться против королевских солдат. Многие считали, что она стала любовницей Оливареса, но не могли объяснить, почему безжалостная Арканджела не только не ревновала, но и по-прежнему всюду появлялась вместе с ней.

В конце концов после пяти лет партизанской войны вице-король убедил суверена послать против повстанцев настоящую армию. Гонсало Оливарес был захвачен и повешен. Его отрубленная голова несколько месяцев торчала на пике у городских ворот Альбеса, всё имущество семьи было конфисковано, дом сожжён, и только Арканджеле с детьми удалось бежать на Корсику. Донне Кларе Евгении, захваченной вместе с Гонсало, предстояло разделить его участь: разве что её, как дворянку, обезглавили бы не прилюдно, на площади, а под покровом ночи во дворе тюрьмы. Но легенда о ней, разлетевшись по стране, достигла ушей короля. Тот потребовал заковать Клару Евгению в цепи и доставить в столицу, где, по слухам, эта дама в разговоре с монархом столь красноречиво описала обязанности феодала по отношению даже к наиболее бедным своим вассалам, что король отменил смертный приговор, заменив его четырьмя годами заключения в крепости Казале, предназначенной для содержания дворян и высокопоставленных военных.

В Ордале донна Клара Евгения вернулась совершенно седой. Дон Джироламо к тому времени скончался от разбитого сердца, и главой семейства стал его первенец, Джованни Элиа. К большому разочарованию крестьян он приветствовал мать с распростёртыми объятиями и предложил проводить её домой. Но благородная дама предпочла воссоединиться с дочерьми в монастыре, где и оставалась несколько следующих лет. Потом она попросила у сына часть своего приданого, села на коня и направилась к берегу. Собиралась ли она вернуться в Испанию? Может, плыть на Корсику? Или воссоединиться с беглыми мятежниками в Париже, центре Просвещения? Никто в семье с тех пор о ней не слышал.

Много лет спустя сам Джованни Элиа, вдохновлённый идеями французских философов и революционеров, будучи дворянином, участвовал в антифеодальных волнениях 1796 года и погиб в бою. Детей у него не было, поэтому титул перешёл к его брату, дону Мартино.

18

Первым из предков, чей портрет донна Ада хранила в виде фотографии, а не картины маслом, был её дед Диего, который родился в Ордале в 1832 году и женился на местной дворянке, Виоланте де Сустис.

На университетских лекциях, посвящённых портрету, профессор объяснял Аде, что до изобретения фотографии возможность увековечить свой образ для потомков была привилегией людей богатых и могущественных. Но относительно низкая стоимость дагерротипов распространила её сперва на буржуазию, а затем постепенно и на более скромные кварталы. С наступлением нового века даже крестьянские пары могли себе позволить заскочить в фотостудию по случаю свадьбы, чтобы запечатлеться в праздничном наряде на фоне нарисованного пейзажа. Некоторые из первых фотопортретов были настоящими произведениями искусства, говорил профессор, выводя на экран работы Надара, Чарльза Доджсона и Джулии Маргарет Кэмерон, которую Ада так полюбила в Англии. Они требовали чувства композиции, выстроенного света, психологического понимания изображаемого объекта. Техника съёмки с длинной выдержкой и печать при помощи экспериментальных химикатов была недоступна любителям: этим должны были заниматься если не художники, то, по крайней мере, серьёзные учёные-профессионалы. Не случайно первые известные фотопортреты сделал в Америке около 1840 года весьма многогранный персонаж, Джон Уильям Дрейпер, химик, врач, астроном, историк и философ, помогавший Морзе создавать телеграфную азбуку. Пока во Франции Луи Дагер экспериментировал с первыми фотографиями зданий и неодушевлённых предметов на длинной выдержке, Дрейперу удалось получить портрет своей сестры, Дороти Кэтрин. Позирование длилось «всего» от 65 до 90 секунд. Но больше всего в этой истории Аду поразило то, что Дрейпер первым сфотографировал поверхность Луны с высоким разрешением. Она ещё долго держала на рабочем столе собственноручно напечатанные и оформленные в одну рамку суровое лицо Дороти Кэтрин в викторианском капоре с ниткой искусственных цветов и добродушный округлый лик ночного светила.

Донна Ада, в свою очередь, держала на инкрустированном столике в гостиной переплетённый в кожу семейный фотоальбом. Снимки старшего поколения Ферреллов были немногочисленны, куда чаще встречались их дети, снятые в разном возрасте, в студии и на свежем воздухе, одни или в компании друзей и кузенов во время весенних и летних пикников. Чтобы продемонстрировать демократичность фотографии, наряду с господами частенько увековечивали и слуг. Из этих фотографий можно было сделать вывод, что к середине XIX века образ жизни Ферреллов стал менее строгим: достаточно сказать, что они переехали в город, посещали театр и балы-маскарады, гуляли по усаженным деревьями бульварам, летом слушали музыку у фонтана в городском саду. Возможно, как предполагали Ада и Лауретта, какие-то из их браков теперь случались по причине, как тогда говорили, «взаимной склонности», после непродолжительного ухаживания (хотя о запретной любви, пламенной страсти, побеге из дома или похищении невесты речь, разумеется, не шла).

У прадедушки Феррандо было много братьев и сестёр, а вот бабушка Ада так и осталась единственным ребёнком из-за таинственной болезни, которая унесла её мать вскоре после родов. Возможно, именно поэтому она с детства купалась во всеобщем внимании и много фотографировалась. Девочкой донна Ада была некрасивой, худой, с глубоко посаженными подслеповатыми глазами, девушкой рядилась в пёстрые платья и шляпы невероятных размеров, украшенные цветами, искусственными фруктами, а иногда и чучелами птиц, что вызывало у её внучек приступы гомерического хохота.

В альбоме была фотография, сделанная примерно за год до свадьбы с Гаддо Бертраном. Ада Феррелл выглядела на ней гораздо моложе своих семнадцати: смущённая, не знающая, куда деть руки, девушка-подросток с только начавшей расти грудью, одетая в платье с завышенной талией. Её кузина Долорес говорила, что, увидев эту фотографию, приезжий вдовец и влюбился в тогда ещё не знакомую ему девушку.

Следующие страницы альбома были сплошь заполнены снимками дедушки Гаддо. Вот он в день свадьбы: шестидесятишестилетний усач, с самодовольным видом обнимающий молодую жену. Вот за рулём только что купленной машины, на коне возле недавно построенного загородного дома, вот склонился над сидящей в кресле с маленьким Диего на коленях женой, словно пытаясь защитить, – больше похож на деда, чем на отца ребёнка. Дальше более современные и более непринуждённые сюжеты: родители с Диего и Санчей, склонившиеся над колыбелью Консуэло, донна Ада с Инес в день крещения... Были и снимки трёх умерших детей, безмятежно, будто спящие, лежащих в своих колыбельках среди цветов. А вот портрета дедушки Гаддо на смертном одре, какие часто делали в те дни, не было, как и детских фотографий Танкреди.

«Это альбом семейства Феррелл, – резко заявляла бабушка Ада. – Попросите дядю показать вам фотографии Бертранов, которые он привёз из Флоренции. Они у него в спальне, в ящике комода».

Но дядя ни за что не соглашался открыть ящик. После долгих уговоров Аде и Лауретте удалось заставить его достать хотя бы одну выцветшую карточку с изображением матери, тогда ещё девочки, среди сестёр, потом другую, уже замужней дамы, рядом с неузнаваемым без усов серьёзным сорокалетним Гаддо в старомодной шляпе. Попавшиеся под руку фотографии близнецов дядя Тан быстро спрятал, словно видеть их ему было слишком больно – настолько, что племянницы не посмели настаивать на том, чтобы получше их рассмотреть. А портретов маслом с Бертранов не писали – или, может, они остались во Флоренции, в доме отца дедушки Гаддо, который позже был продан.

19

Через несколько дней после отъезда Джулиано Аде позвонил Лео.

– Как дела? Узнал от Лауретты о твоём приезде. Как насчёт съездить со мной в субботу в деревню? Чечилия хочет тебе кое-что показать.

Ада, вне себя от любопытства, тотчас же согласилась. В субботу в 9 утра Лео заехал за ней на своей R5, которую не менял уже двенадцать лет. Всю поездку, сидя рядом и разглядывая его профиль, Ада удивлялась: до чего же странно, что человек, столь небрежно относящийся к своей внешности, пользуется таким успехом у женщин! И речь ведь не только о старой колымаге: это касалось и одежды – не выбранного стиля в целом, а, скорее, небрежности, случайности этого выбора. Даже волосы у Лео всегда были или длинными и неопрятными, или слишком короткими, потому что он редко вспоминал, что неплохо бы сходить к парикмахеру, и считал, что если состричь их под ноль, они будут отрастать дольше. Зато он всегда выглядел подтянутым, мускулистым. А эти широко распахнутые глаза, строгий прямой нос, лёгкий румянец чисто выбритого лица без единой морщинки... Ада, с нежностью вспомнив, что в период их детской влюблённости щеки её Патрокла ещё были гладкими и пухлыми, как у младенца, почувствовала желание немедленно коснуться их губами и проверить, не осталось ли следов былой пухлости; желание воскликнуть «Притормози» и, как только машина остановится, откинуть сиденья, обнять его, раздеть, затянуть на себя, попробовать, каково это – заниматься с ним любовью, познать то, чего она в прошлом по незрелости или неопытности не могла и желать и что с тех пор познало так много других женщин. И в то же время Ада чувствовала себя виноватой – перед Чечилией, да и перед самим Лео: какое она имеет право бередить ему душу воспоминаниями о прошлом, таком далёком, что сейчас кажется другой геологической эпохой? Тем более что эта идея происходила скорее от любопытства, чем от физического желания. «Какая же ерунда лезет в голову!» – подумала она смущённо. К счастью, Лео не умел читать мысли. Особенно те, самые ехидные, зудевшие: «А вот Дария и думать бы не стала».

Но она, Ада, – не Дария, а потому заставила себя удержаться и не класть руку ему на колено, как бы призывая обратить внимание на пасущуюся в поле кобылу с новорождённым жеребёнком. Лео вёл машину, полностью сосредоточившись на дороге и не отвлекаясь на давно знакомый ему сельский пейзаж: свежую пшеничную стерню, сгрудившихся в тени одинокого дерева овец, тонущий в пурпурно-синей дымке горизонт.

Вот наконец и Ордале.

– Хочешь взглянуть, как там твой дом? Ключи взяла? – поинтересовался Лео, сворачивая на узкую главную улицу между старых каменных зданий.

– Нет. Пойдём лучше найдём Чечилию. Где она собиралась нас дожидаться?

Чечилия Маино с помощью специального объектива фотографировала росписи собора при скользящем освещении. В полутьме церкви рыжие волосы пылали, как факел.

Она поздоровалась с Адой, назвав её на «ты», словно они уже сто лет были знакомы, хотя до сих пор виделись лишь дважды, потом приподнялась на цыпочки, чтобы демонстративно, зная, что служка за ними наблюдает, поцеловать Лео в губы.

– Я так рада, – сказала она. – Думаю, в своих поисках «мастера» я наконец-то на верном пути.

– Почему ты так решила?

– Мне удалось найти множество необычных повторяющихся деталей, сейчас как раз их фотографирую, чтобы сравнить. И кстати, не похоже, что это художник ломбардской школы, как говорят, – скорее, Тоскана, влияние маньеризма или Северного Возрождения. Лица и шеи настолько вытянуты, что думаешь не о последователях Рафаэля, а о Понтормо, или, скорее, Пармиджанино.

Ада слушала, восхищаясь её энтузиазмом, но, поскольку не так хорошо знала живопись конца XVI века, не смогла уловить сути и подтвердить догадку, даже не попросила рассмотреть детали. Они с Лео обменялись снисходительными взглядами: пылкость Чечилии казалась им совершенно детской. Впрочем, оба знали, что она вполне компетентна, так почему бы не поверить? Всплывшее через столько лет имя «мастера из Ордале» помогло бы ей в карьере и не позволило бы критикам старой школы отвергнуть её теорию за отсутствием доказательств.

– Лео сказал, ты хочешь мне что-то показать, – сказала Ада, когда решила, что Чечилия выговорилась.

– Ах да, кое-что, связанное с Хименой Феррелл. Вроде бы она – твой предок.

– Во всяком случае, так говорила моя бабушка, а она была чистокровной Феррелл.

– Отлично, тогда тебя заинтересует то, что я обнаружила за последние несколько дней. Должна сказать, у «мастера из Ордале» был серьёзный интерес к Химене, почти одержимость.

– Ты имеешь в виду, он был в неё влюблён? – скептически переспросил Лео.

– Ну, можно и так сказать...

– Да брось! Как сейчас можно это узнать? – воскликнула Ада, которую насмешило столь романтическое предположение.

– Так ведь он непрерывно её рисовал, все женские образы написаны с неё!

– Ты уверена? Я знаю только один её портрет – на алтаре. Она, кстати, была донатором – той, кто вместе с мужем пригласил художника в Ордале, а потом оплатил его работу.

– А тебе не приходило в голову повнимательнее взглянуть на другие росписи? Пойдём!

Они прошли за девушкой в глубину нефа. Многое фрагменты, на которые указывала Чечилия – в боковых капеллах, в темных углах у входа – терялись в сумраке. Ада и Лео знали собор с детства, частенько сюда заходили (она во время каникул, его, выросшего по соседству, здесь крестили и причащали) и, скорее всего, именно поэтому никогда не уделяли особого внимания росписям. Возможно, когда-то их и интересовали сюжеты, истории, которые могла рассказать каждая их них, но лиц персонажей они точно ни разу пристально не рассматривали.

И только сейчас, руководствуясь указаниями Чечилии Маино, Ада сразу же безошибочно узнала в тщательно прорисованной «Мадонне Млекопитательнице» Химену Феррелл: её овал лица, полные губы, миндалевидные глаза с тяжёлыми веками... Два ангела держали над ней отрез дорогого штофа, напоминавший театральный занавес, расстёгнутое платье обнажало гордо выставленную правую грудь, высокую и плотную, а младенец вместо того, чтобы припасть к ней, свешивался с рук и протягивал одному из ангелов горсть вишен.

– Чистейшей воды маньеризм, – убеждённо бросила Чечилия.

Ада же вдруг с изумлением ощутила, как её перед этим образом охватывает острейшее чувство стыда: в то время Химена была хозяйкой всего этого края, замужней дамой и матерью пятерых детей. Эта обнажённая грудь юной девушки, успокаивала она себя, была, вероятно, плодом воображения художника, который, конечно же, никогда в жизни не видел настоящей груди. Но разве мог дон Гарсия не знать, что жители окрестных деревень восхищённо разглядывают этот портрет, считая, что перед ними его жена? И что сказала бы на это бабушка Ада?

Всего пара шагов – и снова лицо Химены, на этот раз у крестильной купели. Волосы закручены в пучок и частично прикрыты тюрбаном – это образ святой Чечилии у органа, обрамлённый пальмовыми ветвями.

Дальше – больше: на доске под куполом в виде святой Урсулы, сходящей с корабля во главе процессии из одиннадцати тысяч девственниц, в другом месте – в образе святой Екатерины Александрийской, образованной девы, всегда изображаемой с длинным гусиным пером и свитками пергамента.

В голове Ады сразу вспыхнул образ: ей лет пять, может шесть. Вместе с Лауреттой и кузинами они на вечерней заре водят хоровод на церковной площади, распевая: «Святая Катерина, ты дочка короля, ля-ля-ля, ты дочка короля». Далее следовали партия самой мученицы и эмоциональная сцена обезглавливания: «Отец её был в ярости, убил её мечом», – пели девочки, пока одна из них показывала, как поднимает меч, а затем опускает его на шею водящей. Та, закатив глаза, корчится на земле (матери и бабушки, позвав дочерей к ужину, вечно ругались из-за перепачканных платьев).

Но ни сама Ада, ни её кузины никогда не связывали отважную мученицу, образец для подражания всех бунтарок («Убей меня, отец мой, но я не отрекусь»), с портретом темперой в прохладном сумраке церкви и даже представить себе не могли, что это задумчивое лицо могло принадлежать их дальней родственнице.

– Согласен, модель везде одна и та же, – признался наконец Лео. – Но как из этого можно сделать вывод, что художник был в неё влюблён? Может, он просто хотел возвеличить жену своего покровителя?

– Пока ты не представишь мне письменные доказательства обратного, – стояла на своём Чечилия, – я буду верить в любовь. Когда художник сосредотачивается на одной модели, за этим всегда стоят чувства: вспомните хотя бы Филиппо Липпи и все эти портреты Лукреции Бути.

Ада усмехнулась: она мало что смыслила в истории искусства, но рассказ о художнике-расстриге, уговорившем юную монашку с тонкими чертами лица бежать из флорентийского монастыря, знала ещё со школьной скамьи.

– Мне кажется, Химена Феррелл ни за что не отказалась бы от дома и целого выводка детей (одиннадцати, если не ошибаюсь) ради приезжего живописца.

– А я и не говорю, что она изменяла мужу, – огрызнулась Чечилия.

– Тем более что дети этому не помеха, – улыбнулся Лео, словно пытаясь защитить невесту. – Род Ферреллов никогда не славился образцовыми матерями. Скольких детей бросила эта авантюристка Клара Евгения, сбежав с бандитами? Пятерых, шестерых?

– Да ты, похоже, знаешь историю моей семьи лучше меня, – расхохоталась Ада. – Но все же, будучи архивариусом, ты должен больше полагаться на документы. Покажешь мне пергамент, где рассказывается о страсти между таинственным художником и знатной дамой из Ордале – буду только гордиться.

Но Чечилия не теряла надежды. Он пригласила их забыть пока о соборе и дойти вместе с ней до небольшой часовенки в нескольких километрах от деревни. Дверь оказалась заперта, но девушка взяла с собой ключи. Воздух звенел от полуденного жара, а внутри полузаброшенного здания было прохладно, стены сочились влагой, попахивало плесенью.

– Знаете, в чем особенность этой церквушки? – спросила Чечилия. – Кто, например, писал эти фрески?

20

Это знали все в деревне, даже те, кто совсем не интересовался искусством. Часовню Сан-Панталео, Св. Пантелеймона, расписывал единственный добившийся известности местный художник – францисканец Панталео Гвальбес, уроженец Ордале, работавший также в трапезной камальдолийского монастыря и в одной из церквей Доноры. Он был современником неизвестного «мастера», хотя и куда менее талантливым: его фигуры выглядели грубыми, цвета – грязными, рука – неуверенной, перспектива – искажённой, а композиции – начисто лишёнными как равновесия, так и очарования наивности. Кроме того, Панталео был самоучкой, сыном фермера, никогда не пересекавшим моря и не учившимся у великих мастеров.

Тем не менее он был местной знаменитостью и жители Ордале им гордились. Рассказывали, что он трагически погиб, упав с лесов, когда писал огромный «Страшный Суд» в боковой капелле коллегиаты, поэтому из уважения к нему фреска так и осталась незавершённой.

– Эта часовня была ему особенно дорога, – объяснила Чечилия, – и не только потому, что она посвящена его святому тёзке.

Поймав взгляд Ады, Лео улыбнулся: его самого истово верующие родители тоже окрестили в честь этого святого мученика из Никомедии, врача и, следовательно, покровителя всех докторов и акушеров, столь чтимых в Ордале. «Лео» было сокращением от «Панталео», а не от «Леонардо» или «Леоне», как в пору его учительства считали лицеистки Доноры, которые пришли бы в ужас от столь грубого крестьянского имени. Кто знает, может, Чечилия тоже купилась на эту двусмысленность.

– Часовня, – продолжала юная исследовательница, – была построена на земле его отца. Гвальбес-старший заказывал здесь мессы в благодарность за хороший урожай и приплод скота, а также по случаю свадеб и крещений – этакая семейная капелла. Но формально она все-таки принадлежала Церкви, а сейчас, как вы видите, заброшена и полуразрушена.

Фрески были совершенно такими, какими они их помнили: тусклыми, грубыми, разве что чуть больше повреждёнными сыростью. Черти и адское пламя – видимо, фра Панталео не испытывал снисхождения к грешникам.

– Как-то я не думала, что они настолько драматичны, – сказала Ада. – Сразу вспоминаешь Савонаролу.

– Драматичны? – усмехнулся Лео. – Эти черти всегда меня смешили. Даже если не обращать внимания на их ужимки, разве ты не видишь, что все здесь изображённые – в трусах, включая проклятые души, которых прочие художники изображают голыми? Невероятный фанатизм для нашего с тобой земляка.

Чечилия рассмеялась:

– Сперва я думала, что это более позднее дополнение, вроде того, как Даниеле да Вольтерра от цензурировал фрески Микеланджело в Сикстинской капелле. Не забывайте, что всё происходило во времена Тридентского собора, строго осудившего наготу в религиозном искусстве. Но нет, фра Панталео с самого начала нарисовал им портки.

Выйдя на улицу, они увидели в задней части часовни ещё одну дверь, возле которой кто-то не так давно пристроил курятник. В щербатой ограде не хватало нескольких досок.

– Это я их оторвала, – сказала Чечилия. – Отошлю в Донору: подозреваю, что они могут оказаться старинными росписями, алтарными пределами или створками органа... Сама я не смогу снять поверхностный слой, не повредив краску. Я, конечно, изучала реставраторское мастерство, но потом сосредоточилась на искусствоведении. Хотя... – она заулыбалась, как нашкодивший ребёнок, избежавший порки.

– Хотя?..

– Первый подозрительный фрагмент я отскоблила перочинным ножом, а потом добавила растворитель. Думала, тут какая-то мазня начала века. Даже представить себе не могла, что найду... В общем, твоя древняя родственница просто преследует меня, Ада!

Отперев заднюю дверь (ключ от которой тоже оказался у неё в кармане), Чечилия провела их в пыльную ризницу и, открыв шкаф, достала прямоугольную дощечку, тщательно завёрнутую в ветхий алтарный покров, весь в пятнах ржавчины и плесени.

– Ничего другого не нашла, но должна же я была чем-то её прикрыть.

Она осторожно развернула свёрток. Несмотря на всё ещё остававшуюся по краям корку плесени и след от так и не прорубившего доску топора, даже после черновой расчистки было очевидно, что из-под слоя зелёной краски проявляется безошибочно узнаваемый овал лица Химены кисти «мастера из Ордале»: мадонна с младенцем на фоне пейзажа-леонардески. Младенец был рыжеволос и одет в прозрачную кисейную рубашку с золотой оторочкой, не скрывавшую худенького тельца.

– Глядите! – торжествующе воскликнула Чечилия, поднося портрет к окну, чтобы на него падал свет. Они послушно двинулись за ней и увидели, что на золотой тесьме написано: «Diego filius»[40]. – Если и нужны были доказательства того, что моделью послужила Химена Феррелл, теперь все сомнения отпали. Разве сына, родившегося у четы донаторов после создания алтаря, второго мальчика после чудом избежавшего смерти под копытами скачущей лошади первенца, звали не Диего? Видимо, наш мастер рисовал с натуры и младшего Феррелла.

– Я смотрю, ты тоже неплохо изучила историю этой семьи и этого края, – голос Лео звучал скорее восхищённо, нежели иронично.

– Не знаю только, был ли ребёнок настолько рыжим, – заметила Ада. – У его матери волосы каштановые, а отец, судя по алтарю, брюнет, как и большинство Ферреллов. Похож на тебя, Чечилия, – пожалуй, мог бы сойти за твоего сына.

– Увидев надпись, я аж подскочила, – продолжала девушка, не обращая внимания на намёк. –Надеялась, конечно, найти подпись мастера. Впрочем, имя «Диего» тоже важно. Но есть одна вещь, которой я не понимаю. Посмотрите на края: похоже, это следы топора, причём давние. Возможно, на портрете тогда ещё даже краска не высохла. Но зачем кому-то его рубить? Я жду результатов исследования: может, найдутся другие части того же большого образа с аналогичными следами.

– Ответ очевиден: человек хотел построить курятник, – пожала плечами Ада. – Тот, кто это сделал, не знал о ценности этой дощечки.

– А я думаю, что это было сделано гораздо раньше, не в утилитарных целях и, как мне кажется, с намерением испортить...

– У тебя слишком буйная фантазия, – к Лео вернулся его сарказм. – Поживём – увидим.

– И что ты будешь делать дальше? – поинтересовалась Ада. – Тебе же не разрешали её чистить. Что скажешь в министерстве?

– Скажу, что в таком виде её и нашла. Краску мог счистить кто угодно: она же была на улице, какой-нибудь любопытный прохожий мог увидеть под зелёным слоем что-то блестящее и расчистить кусочек, надеясь, что это золото. А потом бросить, поняв, что обнаружил только дерево. Какой-то невежда, не разбирающийся в живописи, откуда мне знать?

– Можешь оставить себе и никому не отдавать.

– Лео, ты что, с ума сошёл? Так нельзя! И это ты, архивариус по профессии, мне говоришь? Мне тогда придётся вечно её прятать, никому не показывая. Я же, напротив, думаю, что надпись «Diego filius» поможет нам узнать имя мастера.

Она аккуратно завернула дощечку в алтарный покров и убрала обратно в шкаф.

В деревне их ждал обед у Кампизи, родителей Лео: те были рады после стольких лет снова увидеть Аду и поболтать о жителях Ордале – как давно умерших, так и вполне живых.

Вернувшись в Донору, Ада бросилась рассказывать дяде Тану о фантастических предположениях Чечилии. Старика повеселила гипотеза о влюблённом художнике:

– Вполне логично, что имея под рукой такую красавицу, грех не использовать её в качестве модели. Думаю, она была польщена. А уж был художник влюблён или нет, нам уже никогда не узнать. И потом, в те времена любого, кто попытался бы приударить за женой местного синьора, в два счета отпинали бы и вышвырнули из города.

Ада согласно кивнула. Но прогнать мысли о профессоре Палевском и его шаманских бреднях ей никак не удавалось. Как ни старалась она рассматривать портреты Химены с иронической отстранённостью, многие образы глубоко поразили её, заставив задуматься о течении времени и о том, какими запомнят нас потомки, те, кто продолжит наш род. Но портреты не давали ответа.

21

Вживаясь в роль хозяйки дома, пусть даже сама она ночевала под другой крышей, каждое второе воскресенье Лауретта, следуя традиции, заложенной ещё бабушкой Адой, собирала всех Бертран-Ферреллов, какие только на тот момент были в городе, за обедом на «Вилле Гранде». Правда, в июле она пропустила пару недель, как из-за дядиной болезни, так и из-за приезда Джулиано, с которым тётки Санча и Консуэло встречаться отказывались – по крайней мере, до тех пор, пока они с Адой не поженятся. И, по возможности, в церкви.

Но раз уж Джулиано уехал, пришло время очередного воскресного приёма. Кое-кто из племянников уже отправился в отпуск, а Джулио Артузи вообще появлялся редко, поскольку был не в ладах со своими сводными сёстрами Дессарт. Так что вокруг большого обеденного стола собралось всего шестнадцать человек, по большей части женщин. Из всех детей Гаддо Бертрана в живых, помимо хозяина, оставались только его сестры (точнее, сводные сестры) Санча и Консуэло. Второе поколение представляли Лауретта (разумеется), Ада, Грация, Витторио и Умберта Аликандиа (последняя недавно вышла замуж и теперь была беременна), а также дочери Консуэло («от второй кровати», как с некоторым презрением отзывалась о них Армеллина), сестры-близнецы Мариза и Мирелла Дессарт со своим младшим братом Гаддо-Андреа. Практически все правнуки уехали на море, не считая детей Лауретты, Ады-Марии и Якопо, чья мать постаралась устроиться как можно ближе к дяде Тану, будучи уверенной (или по крайней мере надеясь), что он считает её своей любимицей, и младшей дочери Грации, Джиневры, задержавшейся в Доноре из-за выпускных экзаменов. Были также доктор Креспи и его жена Клементина, которые по воле Танкреди уже двадцать лет считались членами семьи.

Армеллина, за обедом обычно садившаяся за стол вместе с дядей Таном и всеми, кто гостил на вилле, в таких случаях удалялась в кухню. И не потому, что она не нравилась присутствующим, ни в коем случае! Она просто не выносила снобизма и высокомерного тона Санчи и Консуэло, в свои девяносто с лишним лет считая, что сидеть рядом с ними и передавать им соль, – слишком серьёзное для неё испытание.

Ада могла понять, почему сестры её отца столь старомодны. Воспитанные матерью в строгости, выросшие при фашизме, рано выскочившие замуж за весьма узко мыслящих мужчин, они никогда не покидали своего провинциального городка, за всю жизнь ни разу не имели денежных затруднений и никоим образом не были затронуты глобальными переменами 60-70-х. Единственным, что связывало их с миром вне Доноры, было телевидение, но она сомневалась, что тётки смогли бы отличить вымысел от реальности, а её собственную повседневную жизнь в Болонье – от фантастического фильма. Аду куда больше удивляло то, что их дети, её двоюродные братья и сестры, включая даже Лауретту (прошедшую, как и она сама, школу дяди Тана, и повидавшую мир), привержены тем же довоенным принципам. Они были непоколебимо уверены в своей принадлежности к высшему социальному слою, столь выгодно отличающемуся от «подлого сословия», в своём, если можно так выразиться, мелкобуржуазном «высокородстве» и отказывались принимать новое общество, словно жили в хрустальном гроте, над которым не властно время. Наверное, они были единственной ни на йоту не изменившейся семьёй в Доноре.

Ада, несмотря на возраст, чувствовала себя гораздо ближе к племянникам, чем к кузинам. Когда на сельских праздниках за обедом собиралось тринадцать человек, несчастливое число, младших отсаживали за второй стол, и Ада уходила вместе с ними. Они быстрее находили общие темы, смеялись над одними и теми же шутками, смотрели одни и те же телепрограммы, читали одни и те же журналы, слушали одни и те же песни и одинаково возмущались уловкам взрослых. Даже дяде Тану было комфортнее с внуками, чем с племянниками. Но что дозволялось вечной бунтарке Аде (пусть даже она и была единственной, кто защищал честь семьи на академической арене, преподавал в университете и даже собирался участвовать в конкурсе на должность профессора), не годилось для пожилого патриарха, которому приходилось сидеть за столом со старшими.

Но в тот день нужды разделяться не было: гостей собралось достаточно много, чтобы суеверия им не мешали, а места за столом из ореха хватало для всех.

Джиневра, сходившая с ума от беспокойства за предстоящий экзамен, постаралась сесть рядом с Адой и шёпотом спросила, не могла бы та помочь ей с греческим и латынью.

– Когда захочешь, в любое удобное время.

– Тогда сегодня же вечером.

– Договорились. А чем ты решила заниматься после экзаменов? – поинтересовалась в ответ Ада.

– Пока не знаю. У меня есть одна мысль, но боюсь, что это неосуществимо.

– Какая?

– Я с детства обожаю книги по этнографии и антропологии, читала «Печальные тропики»[41] и даже «Взросление на Самоа»[42]. Мне хотелось бы изучать первобытные народы, их обычаи, – вздохнула она, – но отец и бабушка Санча говорят, что я чокнутая и что для этих исследований придётся отправиться в дикие края, где женщин убивают...

– Ерунда. Месяц назад я познакомилась в Кембридже с одной итальянкой, которая учится на антрополога и сейчас пишет диплом.

– О чём?

– О родственных связях. В Италии, причём сегодняшней, а не прошлого века. Можешь с ней посоветоваться, у меня есть её номер.

– Кстати о родственниках, знаешь что, тётя Адита? – оживилась Джиневра. – Я тут сделала открытие. Помнишь эту американскую писательницу, которая так нравится дяде, Урсулу К. Ле Гуин?

– Конечно, помню. А что?

– Знаешь, что значит К. в её имени? Крёбер. Она дочь Альфреда Крёбера, одного из величайших американских антропологов, который изучал родственные связи индейцев племени хопи!..

– Как ты узнала? Вас что, этому в школе учат?

– Я делала доклад на эту тему. Папа говорит, что я помешалась, что нужно изучать математику или юриспруденцию, в крайнем случае философию, чтобы потом можно было преподавать её большим начальникам.

– Какой бы факультет ты ни выбрала, придётся уехать из Доноры. Они согласились?

– Вынуждены были. Что ещё делать после лицея, если не поступать в университет? А дядя Тан сказал, что поможет деньгами.

– Слушай, почему бы тебе в сентябре не приехать на несколько дней ко мне в Болонью? Город ты уже знаешь. Погуляешь по университету, осмотришься, узнаешь учебные планы, поговоришь с другими студентами. Сможешь даже посидеть на экзаменах во время осенней сессии. А потом, думаю, попробуешь сдать тесты в Институте психологии...

– Тётя Адита, ты чудо! Обязательно приеду! Дай только разделаться с экзаменами.

Не успела она отдышаться, как подключилась сидевшая напротив Ада-Мария:

– Тётя Адита, а правда, что ты в августе едешь в Грецию? – она услышала об этом от матери.

– Да, собиралась, но не знаю, стоит ли сейчас ехать в такую даль...

Она считала, что дядя Танкреди, сидящий на другом конце стола, не мог её услышать. Но старик тут же вмешался:

– Сейчас как раз прекрасный момент, Адита! И думать не стоит отменять поездку! Я совершенно здоров, так что не заставляй меня чувствовать себя виноватым. Я себе никогда не прощу, если из-за меня ты не выиграешь конкурс.

Именно дядя заразил её своей страстью к Древней Греции, именно он поддерживал её в войне против бабушки, которая отказывалась отправлять девушку-подростка в университет. Несмотря на помощь дяди, поступить Аде удалось только после того, как ей исполнился двадцать один год, и потерянное в ожидании этого возраста время все ещё её тяготило. Хотя, думала Ада время от времени, ей все-таки повезло застать 1968-й студенткой, иметь возможность делиться с младшими товарищами энтузиазмом, энергией, экспериментировать с неслыханными ранее новинками. Это была, как она все чаще убеждалась, лучшая пора её жизни.

Но даже тогда дядя Тан из своего далека поддерживал и вдохновлял её.

– Старый мир рушится! Самые смелые фантазии воплощаются в жизнь! Женщины отныне сами хозяйки своей судьбы! Эх, хотел бы я быть твоим ровесником! – говорил он, тайком от бабушки Ады приехав в Болонью.

Джиневра, в эпоху этой семейной распри только появившаяся на свет, но успевшая испытать бабушкину строгость на своей шкуре (та умерла, когда правнучке было тринадцать), никогда не удовлетворялась короткими рассказами: ей нужно было знать все подробности. Она не раз гостила у тёти и Джулиано в Болонье, посещала университетскую библиотеку и гордилась написанными Адой книгами, завидев их в витринах.

– А почему ты решила специализироваться на мифе об Орфее?

– Поначалу это был не мой выбор. Его мне предложил или, точнее сказать, навязал мой профессор, когда мы обсуждали тему диплома. Я согласилась в полной уверенности, что это такой же мифологический персонаж, как и все прочие, но вскоре поняла, что многое в его истории касается меня лично. Я ведь, знаешь ли, много лет играла рокешник.

Так Джулиано в шутку называл музыку самодеятельного ансамбля, с которым Ада выступала, когда они познакомились. Она играла на гитаре, а иногда и пела, деля вокальные партии с Дарией, обладательницей приятного (или, как все говорили, сексуального) хрипловатого голоса. Группа не придерживалась какого-то конкретного стиля: немного рока, немного фолка, немного джаза в зависимости от настроения музыкантов. По заявкам могли спеть что-нибудь из репертуара Inti-Illimani или Виктора Хары. Ада даже сочинила пару не особо запоминающихся текстов.

Но в любом случае это был приятный опыт, помимо всего прочего позволявший расслабляться после учёбы, иначе та поглотила бы её с головой. Кроме того, у неё были отношения с барабанщиком, активистом «Рабочей власти»[43], – загадочным юным красавцем-бунтарём, какие ей всегда нравились.

22

А ведь её дебют в качестве певицы и композитора состоялся гораздо раньше, иронично заявил дядя Тан, добавив: «И это моя заслуга». Он не только подарил племяннице первую гитару и первый магнитофон, портативный Geloso, на который Ада помимо музыки наговаривала, а после – до дыр заслушивала греческие неправильные глаголы, пытаясь затвердить их наизусть: на четырнадцатый день рождения дядя решил презентовать ей книгу «для больших», только что опубликованный издательством Einaudi чудесный зелёный томик китайской поэзии с предисловием Монтале.

– Такого ты в школе точно не проходила.

Кое-какие из этих стихов были незнакомы и самому дяде Тану, но он всегда любил узнавать что-то новое вместе с племянниками, из которых особенно выделял Аду. В то время она как раз училась играть на гитаре и была уверена в своих композиторских способностях, так что, прочтя книгу, решила положить какое-нибудь стихотворение на музыку.

– Какое тебе больше нравится, дядя?

– Попробуй балладу о Мулань, Магнолии. Мне кажется, она подойдёт лучше других, – предложил доктор.

Дядин выбор поразил Аду: это была история девушки, которая ушла на войну, переодевшись мужчиной (совсем как Клоринда у Тассо!). Много лет спустя она спросила у психоаналитика: неужели дядя пытался подтолкнуть её активнее защищать свои позиции и вне семьи, а не только в спорах со своей бабушкой? Или, может, он подсознательно хотел бы, чтобы она была мужчиной, наследником Бертранов, единственным, кто имеет право носить фамилию предков? Или все дело лишь в воспоминаниях о погибшей сестре? Правда, Мулань, в отличие от Клоринды, в конце концов отказывалась от публичных почестей, возвращалась домой и снова представала в традиционной женской роли.

Возможно, задумчиво сказала Ада Джиневре, её первые черновики до сих пор лежат в какой-нибудь жестяной коробке из-под печенья, куда раньше складывали катушки с лентой, чтобы защитить от размагничивания: пара неуверенных аккордов и три голоса (по такому случаю пришлось задействовать даже Лауретту) – высокие девичьи и хрипловатый взрослый баритон, которые по очереди пели куплеты баллады, сливаясь в финале:

Двенадцать лет мы прожили вместе,

но не узнали, что Мулань – девица!

Вот заяц роет коренья лапкой,

зайчиха дремлет, прикрыв глаза,

но если их ты увидишь рядом,

как отличишь ты самку от самца?

Джиневра с трудом могла перенестись на четырнадцать, а тем более на двадцать четыре года назад и представить тётю рокершей: в приличных семействах Доноры 60-х подобное было немыслимо. Но в кабинете дяди Танкреди на стене между окнами висела фотография той группы, свидетельствующая о том, что она на самом деле существовала, пусть и распалась через несколько лет, поскольку в глубине души никто из её участников не считал музыку своим истинным призванием. Но тогда играть в группе было модно, все так делали, чем мы хуже? Ада была в первых рядах, ещё и потому, что уже в то время всем прочим мифологическим персонажам предпочитала Орфея.

– Не стоит забывать, – продолжала Ада, – что Орфей был не только величайшим в античном мире музыкантом и певцом, но и персонажем, вдохновившим наибольшее число современных музыкальных произведений. Первая в истории опера, созданная в XVII веке, была посвящена именно ему, а пару лет назад здесь же, в Италии, поставили и рок-оперу об Орфее, одно из первых подобных произведений в мире.

– Да брось! Об Орфее? Том самом, который принимал участие в экспедиции аргонавтов? – удивилась Джиневра, в которой ещё свежи были воспоминания от подготовки к экзамену по греческому. – Тому, что потерял Эвридику, а потом был убит вакханками? Что у него общего с роком?

– А с бразильским фольклором, раз уж на то пошло? Но ты же знаешь песни Винисиуса ди Морайса и Жобима из фильма «Черный Орфей»? Что касается рока, слышала Тито Скипу-младшего?

– Автора-исполнителя из клуба «Piper», который перевёл на итальянский восемнадцать песен Боба Дилана и сделал из них бит-оперу «Then an Alley»?..

– Да, его. Я тут обнаружила, что в 1970-м, за пару лет до того, как я окончила университет, он написал и поставил в Риме, в Сикстинском театре, рок-оперу под названием «Орфей 9». Первую итальянскую рок-оперу! А девятка в честь битловской «Revolution 9».

– Орфей и битлы! Боже!

– И это ещё не все. В 1973-м Скипа-младший снял для Rai телефильм по тому же сценарию и с тем же названием.

– Ты его видела?

– Конечно. Не представляешь, на что мне пришлось пойти, чтобы достать копию.

– Оно того стоило? Достойная работа?

– Интересная. И странная. Но некоторые моменты просто чудесны. Мой приятель Бруно говорит, что фанатеет от неё.

– Серьёзно?

– По его словам, в ней все замечательно – и музыка, и тексты, и аранжировки. А уж Бруно-то в музыке понимает. Он часто играл эти песни под гитару на Пьяцца Гранде в компании других «детей цветов».

– А тебе они нравятся?

– Пожалуй. Но я предпочитаю «Орфея» русского композитора Александра Журбина.

– Журбин?.. Я, кажется, никогда о нем не слышала.

– Ещё бы! Он живёт в Советском Союзе и ни разу не выезжал за границу. Зато там он звезда, его все знают, потому что регулярно показывают по телевизору. Он узбек, родился в Ташкенте, молодой, но уже знаменитый композитор, настоящий, ни на кого не похожий. И музыку пишет разную, от романтических симфоний до мюзиклов: эстрадные хиты, камерные сонаты, оперы, балеты, песни для фильмов, спектаклей...

– И как же ты о нем узнала?

– У меня целая сеть шпионов и осведомителей... Шучу! Моя подруга, одноклассница по лицею, работает атташе по культуре в посольстве Италии в Москве.

– Твоя подруга? Из Доноры? В Москве?

– Да, в Москве. Мы в классе С все были редкостными авантюристками, спроси хоть у мамы. Одна наша одноклассница, чтобы платить за учёбу, даже устроилась водителем к какой-то старой графине в Париже. А сегодня пишет об экономике в крупных международных журналах.

– В Париж я бы и сама поехала. Но Москва... там же коммунисты! Бабушка Санча говорит...

– Ты совсем не ешь. А они, между прочим, в будущем году принимают Олимпийские игры.

– Так что, говоришь, с твоей подругой из Москвы?..

– Она там живёт уже семь лет, мы время от времени переписываемся. Она знала о теме моих исследований, поэтому сообщила, что готовится постановка первой русской рок-оперы, написанной молодым композитором Журбиным, под названием, представь себе, «Орфей и Эвридика». Мариза организовала мне визу, жилье, и мы вместе сходили посмотреть. Русские были поражены: они никак не ожидали, что их любимец станет «подражать американцам». Но Журбин никому не подражал, постановка оказалась совершенно оригинальной и очень красивой. Она имела огромный успех и, хотя с тех пор прошло уже пять лет, постоянно идет по всему Советскому Союзу. А благодаря пластинке её знают и за границей.

– Держу пари, ты написала рецензию.

– Да, в одном музыкальном журнале. И ещё небольшое эссе для университета. Его опубликовали в 77-м.

– Для конкурса, похоже, публикаций мало не бывает.

– Комиссия считает, что мне нужно рассмотреть также «Рок-Орфея», которого Мимис Плессас собирается поставить в Греции, в античном театре Эпидавра. Говорят, эта рок-опера достойно завершит цикл, начатый ещё Полициано и Монтеверди. Надеюсь, они правы.

– Не знаю, кто такой этот Мимис Плессас, но дядя Тан прав, ехать тебе нужно обязательно.

– Боюсь, что так, хотя я бы предпочла сейчас не покидать Донору.

Но дядя, доктор Креспи и даже Армеллина все следующие дни так успокаивали Аду, настаивая на поездке, что когда Дария позвонила обговорить детали, её подруга не смогла найти причин для отказа. Они договорились встретиться в аэропорту Афин. Дария через агентство в Болонье забронировала автомобиль, чтобы добраться до Эпидавра и, может, в свободное время съездить на пляж или посетить какие-нибудь раскопки.

Часть третья

Обманка

(энкаустика)

1

Попрощаться с Адой, уезжавшей в Грецию, дядя Танкреди решил в аэропорту, вместе с Лауреттой и доктором Креспи. Обняв племянницу, он пошутил: «Развлекайся и наслаждайся отдыхом. Обещаю не умирать до твоего возвращения».

И Ада, как бы абсурдно это ни выглядело, поверила ему и отправилась на посадку, ни о чём больше не тревожась. Но уже сев в самолёт, вдруг поняла, что совсем отвыкла путешествовать в одиночку и даже не взяла с собой ничего почитать. К счастью, полет длился недолго, а в кармане кресла обнаружился традиционный глянцевый журнал авиакомпании. Ада принялась листать его в надежде найти анонсы театрального фестиваля в Афинах и Эпидавре, а может (во что, правда, верилось слабо), и о последней работе Мимиса Плессаса. Но туристов, летящих в Грецию в августе, эта тема явно не интересовала, их привлекали вопросы попроще, которым, похоже, журнал посвятил все свои страницы: море, пляжи и местная еда, припорошённые неизбежной щепоткой археологии в качестве дежурного блюда. Среди фотографий с изображением восхитительных пейзажей, эвзонов в складчатых белых юбках-фустанеллах[44] (четыреста складок в память о четырёхсотлетнем турецком иге) перед зданием парламента, песчаных дюн и крошечных бело-синих домиков в глаза вдруг бросилось занимающее целую страницу подводное фото совершенно голых младенцев, плавающих, ловко двигая ручонками, в одном бассейне с молодыми дельфинами. Фотография не имела ничего общего с Грецией: она иллюстрировала рецензию на «Homo Delphinus», недавно переведённую на итальянский книгу известного французского ныряльщика Жака Майоля. Текст был коротким и малоинформативным: рецензент, фотография которого прилагалась, сосредоточился в основном на экспериментальных родах в воду, которые Майоль принимал в присутствии двух гинекологов, участников движения за «мягкие роды».

Снимок напомнил Аде о занимавшей её в начале исследовательской карьеры теме. Ахилл, один из самых её любимых героев, был сыном морской нимфы, нереиды Фетиды, жившей на дне моря и, судя по изображениям на древних вазах, разъезжавшей на дельфине или гиппокампе[45]. Она выходила из воды только в исключительных случаях, и одним из них, по мнению некоторых античных поэтов, было рождение сына, зачатого от смертного. Мать родила маленького Ахилла в прибрежном гроте, а отец вскоре перенёс младенца в лес, доверив его кентавру Хирону.

В древних текстах рассказы о первых днях новорождённого были немногочисленны, фрагментарны и противоречивы. Ада тогда считала, что имеет право представить себе совсем другую сцену, возможно, вдохновлённую, двумя документальными фильмами, которые она подростком видела по телевизору в программе о чудесах природы. В первом показывали рождение китёнка, которому подруги матери сразу же помогли подняться на поверхность, чтобы он мог дышать. Во втором морской конёк-самец, вертикально качаясь на волнах, буквально выстреливал из отверстия в центре живота мальков, заложенных самкой в его выводковую сумку ещё в виде икринок и выношенных им самим. Аду и Лауретту это зрелище очень тронуло, а дядя Тан проворчал: «Было бы справедливо, если бы и у людей хоть иногда рожали отцы, а не матери». Пару лет спустя Ада убедилась, что у греческих богов такое тоже случалось: несколько детей Зевса, например, родились прямо из его собственного тела.

Что касается рождения Ахилла, Ада предположила, что младенец появился на свет не на земле, а в морских глубинах. Ей представлялась нереида, легко, несмотря на уже оформившийся живот, плывущая под водой среди водорослей, раковин и кораллов. Она видела, как та, изгибаясь, словно танцуя, следует за волнами, как в такт этим движениям между материнскими бёдрами появляется светлая детская головка, за ней выскальзывает крохотное тельце идеальных пропорций, всё ещё связанное с матерью лазурной лентой, вьющейся вокруг неё, будто косяк мелких рыбёшек. Кровь? Да, возможно, вслед за ребёнком протянулась и полоска крови, тончайшая алая нить, сразу растворившаяся, исчезнувшая в морской синеве.

Когда Ада рассказала об этой фантазии психоаналитику, тот не придал ей особого значения. «Это всё литературщина, – отмахнулся он. – Слишком много деталей, материал для статьи, а не для погружения в глубины своего "я"».

Ада обиделась. Впрочем, возможно, психотерапевт был прав.

2

Дария ждала её в афинском аэропорту. Каждый раз, когда они летали куда-нибудь вместе, Ада удивлялась, как же мало у подруги багажа. Пожалуй, она не знала других людей, чей двухнедельный запас вещей уместился бы в небольшой рюкзачок, и с закрытыми глазами могла бы перечислить его содержимое, как в «игре Кима»[46]: зубная щётка, две пары трусиков, белая майка с синими шортами, шерстяной джемпер, нейлоновая ветровка, бикини, пляжное полотенце, ласты, флакон крема для загара, пачка «тампакса», диафрагма и спермицидный крем, небольшой блокнот для зарисовок, два карандаша и пятнадцать кассет фотоплёнки. Единственную пару обуви, полупрозрачные пластиковые сандалии «под перламутр», которые, попав на пляж с крупной галькой или острыми ракушками, можно было использовать как коралловые тапочки, Дария надевала сразу. Единственное имевшееся у неё «приличное» платье было безразмерной трикотажной туникой клубничного цвета, которой она при помощи пояса придавала тот или иной необычный вид. На шее висели две камеры, Polaroid и Rolleiflex, а солнцезащитные очки удерживали волосы куда лучше шпилек.

Ада же вечно стыдилась своего огромного чемодана. Но она никогда не умела довольствоваться лишь необходимым и всякий раз таскала с собой горы одежды, бижутерии и прочих аксессуаров. «Будто купила билет на Луну в один конец», – шутила Дария.

Из-за этого чемодана добираться до прокатной машины, крохотного японского внедорожника, забронированного ещё из Италии и ожидавшего их у кольцевой дороги, им пришлось на такси. Среди царившего на дорогах хаоса их водитель был, похоже, наименее адекватным: он не обращал внимания на светофоры, подрезал другие машины, непрерывно разгонялся и тормозил. Когда он наконец высадил девушек у ворот прокатной конторы, на пыльной дороге, забитой грузовиками и автобусами, Ада тут же перегнулась через отбойник: её рвало. Пока Дария возмущалась слишком высокой ценой поездки, таксист-грек глядел на обеих с нескрываемым презрением.

В смысле транспорта это был явно не их день. Сотрудник проката, равнодушно хрустевший кунжутно-медовым печеньем, на ломаном английском заявил, что единственная в их гараже маленькая «тойота» ещё не вернулась из Олимпии.

– Но позвольте! – воскликнула Дария. – Я же бронировала её на одиннадцать! И заплатила за две недели авансом, – добавила она сердито, показывая квитанцию из итальянского турагентства.

Тот лишь развел руками, продолжая двигать челюстями:

– Тот турист, что взял её в прошлое воскресенье, звонил сообщить, что ещё на пару дней задержится в Олимпии. Не проблема, он же платит.

– Не проблема? А нам теперь что делать?

– Возьмите другую. Хотя выбирать особенно не из чего.

На самом же деле во дворе было вразнобой припарковано машин двадцать, правда, сплошь внедорожники: широкие, вместительные, пассажиров на пять-шесть.

– Вон тот лендровер, например, – предложил любитель сладкого, бросив взгляд на листок, который Дария оставила на стойке, – будет вам стоить всего на двести долларов больше...

– Да не нужна нам такая громадина! – Дария явно теряла терпение.

Ада присела на чемодан. Ей хотелось поскорее выпить чего-нибудь свежего, чтобы избавиться от кислого привкуса во рту. Но делать нечего: служащий чётко дал понять, что готов предложить только то, что есть на стоянке – берите или уходите.

– Что мне, в полицию звонить? – продолжала бушевать Дария. – Кстати, где тут телефон?

– Думаете, полиция сможет что-то сделать с машиной, которой у нас нет? – криво усмехнувшись, бросил служащий, на этот раз тщательно выбирая английские слова. Ада поняла, что ещё немного – и она разревётся.

Но в этот момент в ворота въехал чихающий ситроен Deux Chevaux, весь покрытый пылью и попахивающий горелой резиной. Он чихнул последний раз и остановился у офиса.

– Вот эту! – радостно закричала Дария, протянув к нему руки. Водительская дверь распахнулась, и из неё выбрался загорелый мускулистый молодой человек в засаленном рабочем комбинезоне на голое тело (хотя, возможно, трусы на нем все-таки были).

– Ты что, рехнулась? – нахмурилась Ада, но тут же расхохоталась: потрёпанная машинка была клубнично-розовой, как туника Дарии – «художественная натура» подруги уже не в первый раз подталкивала её к абсурдным выводам или решениям.

Засмеялись даже любитель сладкого с молодым механиком, похожим на античную статую.

– Подождите пару часов, я хоть приведу её в порядок, – сказал механик по-английски.

– У неё же передачи на руле переключаются! Ты вести-то сможешь? – забеспокоилась Ада.

– Это не так сложно. Слушай, если мы её упустим, в Микены и к полуночи не доберёмся.

– Видите, решение всегда найдётся, – сказал клерк, предложив наконец клиенткам своего кунжутного печенья. – Нам с вами, итальянцами, легко друг друга понять: una faccia, una razza[47].

3

Но добраться в Микены до темноты им всё-таки не удалось. У Дарии ушло немало времени, чтобы разобраться с переключением передач в этой таратайке на две лошадиные силы. Та дёргалась, чихала, а Дария продолжала, ругаясь и хохоча, заливать мотор. Через полчаса такой езды Ада предложила сменить её за рулём: «Иначе меня снова стошнит».

Других машин на шоссе, к счастью, почти не было. Добравшись до Коринфа, Дария настояла на короткой остановке: ей хотелось сделать пару снимков во дворе археологического музея, где, как она помнила по прошлой поездке, на фоне зелёных олеандров и кипарисов стояло несколько белых статуй, а крохотный ручеёк, порождённый бившим здесь же ключом, тонкой струйкой стекал по бледно-розовому глиняному ложу. Подруги были здесь не в первый раз: в 1975-м, прочтя «Я не боюсь летать», они, несмотря на сильную жару, поднялись на Акрокоринф, чтобы посетить храм Афродиты и совместно поразмыслить о живших там в классическую эпоху храмовых проститутках, иеродулах, за несколько драхм (которые они затем отдавали жрецу) совокуплявшихся с любым желающим. «Вот уж где настоящий секс нараспашку!» – воскликнула Дария, цитируя Эрику Йонг. Даже годы спустя непредсказуемая и скандальная американская писательница оставалась её ментором и образцом для подражания по части эротических приключений.

Ада же, будучи прекрасной античницей, цитировала Горация и Страбона: «Не каждому дано побывать в Коринфе!» Вне всяких сомнений, это была земля наслаждения и удовольствия. И с этой точки зрения поездка тоже оказалась необычайно приятной.

Теперь очарование Коринфа поблекло, и Аде хотелось поскорее продолжить путешествие. Пока Дария искала ракурс поинтереснее, она уселась прямо на землю у источника и умылась прохладной чистой водой, потом, не удержавшись, сделала большой глоток («Будем надеяться, она питьевая!»), утёрла лицо платком, огляделась и вдруг заметила, что в ложбинке между шеей и плечом статуи юноши, стоявшей чуть выше других, свили себе гнездо две ласточки. Почему-то выбор этого места, пусть и куда менее безопасного, чем под карнизом, показался Аде особенно трогательным: юноша словно бы ласково прижимал гнездо щекой. Её глаза вдруг наполнились слезами – может, просто от усталости. Стараясь быть поблизости, когда проклюнутся яйца, обе птички летали туда-сюда, заглушая своим чириканьем болтовню туристов.

Наконец Дария решила, что успела достаточно: она отсняла почти всю кассету на тридцать шесть кадров и осталась довольна. Как всегда, найдя нужный ракурс, она сперва щелкала «полароидом» и ждала, пока на фотобумаге проявится изображение. Затем, при необходимости, меняла ракурс, фокусировалась, подстраивала диафрагму объектива Rollei и только тогда делала второй снимок, уже на плёнке, стараясь по возможности подчеркнуть тени – пригодится для создания глубины в trompe-l’œil. Иллюзия перспективы в её пейзажах всегда была идеальной: казалось, что на месте стены в гостиной или пола в коридоре и вправду возникают цветущий луг или белые паруса в открытом море под розовым закатным небом.

– Обман зрения, – говорила Ада.

– Оптическая иллюзия, – поправляла её Дария. – А ведь именно благодаря иллюзиям жизнь становится прекрасней.

Прежде чем ехать дальше, она решила сделать «полароидом» ещё один кадр: подругу, присевшую на капот машины.

– У меня волосы спутались, – попыталась отмахнуться Ада.

– Ты чудесно выглядишь, совершенно естественно, просто немного устала после самолёта. Идеально подходит для первой страницы дневника этой поездки. А теперь ты меня щёлкни, только, пожалуйста, не отрежь голову или ноги.

Фотографом Ада была невеликим и знала это. Увидев снятую ей карточку, смазанную и нечёткую, Дария поморщилась:

– Ладно, поехали. Можешь сесть за руль, если хочешь.

4

Солнце клонилось к закату, жара постепенно спадала. Проехав бог знает сколько ещё километров, девушкам пришлось остановиться: дорогу медленно переползала большая черепаха, похожая на мяч для регби, за ней в пыли тянулся извилистый след. Дария тут же распахнула дверцу, чтобы взять её на руки.

– Пускай себе ползёт, – воскликнула Ада, схватив подругу за запястье.

– Посмотри только, какая красавица! Давай заберём её в Италию.

– Самолётом? Думаешь, с черепахами пускают на борт? И потом, тебе мало было прошлого раза?

Несколько лет назад Дария везла в своём «жуке» на пароме в Бриндизи трёх черепах, которых поймала на поросших низким кустарником склонах Аркадии. За время плаванья бедные животные от страха или, может, из-за морской болезни опорожнили свои кишечники прямо на пассажирский коврик. Это невероятное количество белёсых экскрементов Дарии так и не удалось отчистить, и коврик пришлось выбросить.

– И ты ведь потом даже не оставила их у себя, передарила матери.

– Это потому, что у неё есть сад, а у меня, как ты знаешь, только балкон.

– Так зачем тебе тогда эта бедолага? Пускай ползёт, говорю же.

– Ладно, но знай, что ты со своим трепетным отношением к природе бываешь иногда просто невыносима.

Черепаха тем временем доползла до миртового куста на обочине, и Ада, не желая поддаваться на провокацию и вступать в дискуссии, завела мотор. Далёкие поля, днём щеголявшие в серо-зелёных мундирах, с наступлением сумерек окрасились в лиловый. По берегам небольших речушек, где росли усыпанные цветами олеандры, изредка попадались ярко-розовые или нежно-голубые полосы. В ясном небе потихоньку начали загораться звезды.

Когда они приехали в Микены, совсем стемнело. К счастью, с ночлегом ужё все устроилось: из Афин Дария позвонила пожилой англичанке, жившей возле зоны раскопок, и забронировала комнату. Они уже не раз останавливались здесь и частенько вспоминали забавный случай с парой молодожёнов из Италии, которые пригласили их в свою комнату и шёпотом поинтересовались, откуда в Греции взялись обезьяны.

– В Греции?! Насколько я знаю, здесь их нет, – нахмурилась Ада. – По крайней мере, не в дикой природе... Вот в Африке или в Индии...

– Может, их сюда завезли – ну, знаете, как в Гибралтар? – настаивали молодожёны.

– Ерунда! Как это вам только в голову взбрело? – воскликнула Дария.

– Так нам сказала синьора хозяйка.

– Миссис Чепмен? Вы уверены?

– Конечно! Она сказала, что места здесь тихие, спокойные, можно прекрасно выспаться, только брачные крики обезьян иногда мешают.

– Брачные крики обезьян? Это она так сказала?!

– Да, и очень извинялась. Говорит, такое случается.

– Думаю, она пошутила.

Но им не удалось переубедить итальянскую пару, и выйдя из комнаты, Ада и Дария, терзаемые сомнениями, тоже начали строить догадки, смеясь над перлами собственной изобретательности.

– Ну а правда, почему бы им здесь не жить? Может, их ещё в древности привезли из Африки...

– Или, например, в девятнадцатом веке. Помнишь Крит, ту пальмовую рощу у моря? Говорят, там проходили наполеоновские солдаты, возвращаясь из египетской кампании. Гид рассказывал: не похоже, что те пальмы посадили специально. Должно быть, они набрали с собой фиников, а в этом месте устроили привал...

– ...и сплёвывали косточки прямо в песок.

– Что за ерунда!

Они до ночи хохотали, не в силах остановиться, как девчонки в школьной поездке, вспоминая нелепости, которые слышали от гидов в своих первых путешествиях.

– «Внимание! Не наступайте в эту ямку! Именно здесь вышел на берег Зевс, обратившийся в быка, чтобы похитить красавицу Европу. Видите след копыта?»

– «Лестница, ведущая в грот, слишком скользкая? Не выдумывайте! Вспомните о бежавшей по ней несчастной женщине, готовой вот-вот разродиться близнецами!»

– Это ещё кто? Какая-то туристка? Что там вообще случилось и когда?

– Туристка? Вот ещё! Это Латона, мать Аполлона и Артемиды, искала здесь безопасное место для родов. Но земля отказалась её принимать, и Латоне пришлось плыть на Делос.

– «Осторожнее! Не стоит глядеться в этот пруд, кончите, как Нарцисс. Здесь он и утонул, бедный мальчик».

– Помолимся за его грешную душу, – пролепетала Дария, благоговейно складывая руки.

Аде понадобилась пара минут, чтобы перестать смеяться, вспомнить, о чём шла речь, и сосредоточиться.

– Хотя... помнишь, в Афинском музее, в зале микенского искусства? Там была фреска, кажется, с Санторини... и на ней группа обезьян...

– Синие обезьяны, прыгающие по скалам! Да, ты права. Меня тогда особенно впечатлил цвет – совершенно ненатуральный. Обезьяны, надо же. Значит, все-таки было что-то подобное!

– И ты что же, хочешь сказать, что прямо здесь, в оливковой роще, по деревьям лазают обезьяны, совсем как в Калькутте?

Они уснули, так и не придя к общему мнению. Но обе безумно устали и уже ни в чём не были уверены.

Оглушительный рёв разбудил их ещё до рассвета. Ада вскочила с кровати и распахнула окно. В роще у самого дома пять или шесть ослов во всю глотку орали серенады о своей любви к прекрасной точной ослице, скрытой от них каменной оградой.

– Дария, Дария, вставай, погляди на брачные крики обезьян! Donkey, monkey[48] – похоже, миссис Чепмен нужно поработать над произношением...

– Или, может, это итальянским молодожёнам стоило бы подучить английский!

5

В то утро Аду разбудил не концерт влюблённых ослов, а подступивший к горлу кисловатый вкус рвоты, столь отвратительный, что она едва успела добраться до общей ванной комнаты в конце коридора.

Стоя на коленях перед унитазом и чувствуя, как желудок сжимается от судорог и холода, она думала: «Не стоило мне все-таки пить из священного источника. Там ведь не было написано, что вода питьевая».

Напуганная шумом Дария прибежала ей помочь.

– Я вся вспотела и от меня несёт. Надо помыться, – пожаловалась Ада, почувствовав наконец, что желудок пуст.

Ванная оказалась настолько рудиментарной, что в ней не было даже душа, только висевший над поддоном пластиковый бак с чуть тёплой водой. Но стекая по намыленному телу, она приносила приятное облегчение. Пока подруга тёрла ей спину, Ада замотала голову в полотенце и почувствовала себя заново рождённой.

– Так-то гораздо лучше. Всё прошло.

Она выглянула в окно. Солнце ещё не взошло, но уже светало. В полях, тут и там перечёркнутых штрихами олив, было тихо.

– Слушай, а давай-ка сходим к Львиным воротам, пока не понаехали туристы, – предложила Ада.

– Конечно.

Натянув шорты и футболку, Дария подхватила камеры и вышла, стараясь не хлопнуть дверью.

Они были совершенно одни: наслаждались солнцем, поднимающимся из-за вершины Пророка Илии, помахали рукой двум ленивым львам, дошли до могилы Агамемнона, обнаружив, что охранник ещё не открыл ворота, потом сели в машину и поехали завтракать в единственный в деревне бар с таксофоном. К этому часу улицы уже заполнились местными, сплошь мужчинами: ремесленниками, пастухами, гидами, продавцами сувениров. Единственным попавшимся им приезжим оказался долговязый скандинав в туристических ботинках и с тяжёлым рюкзаком за плечами. Появление двух женщин вызвало радостные улыбки и приветственные возгласы на греческом или традиционно ломаном английском. Кто-то криво усмехнулся, но в целом их встретили доброжелательно.

Дария заказала кофе и липких турецких сладостей на меду, Ада взяла горячий чай с засохшим пончиком. Хозяин вдобавок поставил на их стол чудесный серебристо-фиолетовый цветок артишока в прозрачном стакане. Несмотря на то, что живот побаливал, Ада чувствовала себя гораздо лучше – спокойнее, расслабленное, умиротворённое.

– Интересно, сколько они ещё протянут, пока туризм их не испортит? – спросила она вполголоса.

– Думаю, без туристов они просто сдохнут с голодухи, – несколько агрессивно ответила Дария. – И потом, хотела бы я знать, почему они вечно что-то жуют: тыквенные семечки, арахис, это чёртово кунжутное печенье... И почему не могут следить за своими руками? Разве обязательно хватать меня за плечи, чтобы отвести к столу?

– Да брось! Ты же знаешь, они это не со зла.

Купив заодно упаковку из двенадцати бутылок минеральной воды, они загрузили её в багажник – похоже, здесь лучше не рисковать и не пить из родников и фонтанов. Какая жалость! Утолять жажду водой из древних источников было бы так романтично...

Ада взглянула на часы: да, уже можно позвонить в Донору, не перебудив весь дом. Получив у баристы горсть жетонов, чтобы не пришлось прерывать разговор на середине, она спросила у него, где телефон. Тот, крутанувшись на каблуках, отвёл её за руку, другой рукой приобняв за шею – кажется, здесь вообще не представляли себе общения без физического контакта. Набрав номер, она подождала, пока жетон провалится в щель. Последовала долгая пауза, изредка прерываемая эхом и жужжанием, потом наконец подошла младшая из горничных, сразу же передавшая трубку дяде Тану. Его голос доносился словно бы издалека, слабым отзвуком, как будто и в самом деле пересёк «тени задумчивых гор и бескрайние бездны морские», как писал Пасколи в стихотворении «Антикл», которое Ада читала студентам. Дядя, как всегда в последние несколько лет, завтракал в постели.

– У нас все в порядке, Адита, не беспокойся. Чувствую себя прекрасно. А вы там как? Неплохо доехали?

Ада рассказала ему о машине цвета платья Дарии, о ласточкином гнезде, о черепахе и о восходе солнца над руинами, но ничего не сказала о боли в животе, предпочитая не давать поводов для беспокойства. Дядя в ответ попросил найти для него хорошую биографию Ласкарины Бубулины.

– Кого-кого?

– Это героиня войны за независимость от турецкого владычества. Ты же миллион раз видела её портрет на банкноте в пятьдесят драхм!

– Никогда об этом не задумывалась. Хорошо, я поищу. Не по-гречески, конечно?

– Э-э, нет. Если не найдёшь по-итальянски, сойдёт английская или немецкая.

Раздался сигнал, что жетоны подошли к концу.

– До завтра, дядя.

– Вовсе не обязательно названивать мне каждый день, Адита.

– Я же скучаю по тебе. Обнимаю.

– Зевс да хранит тебя, племянница. Или Афродита, если тебе так больше нравится.

Вернувшись в дом миссис Чепмен, они заплатили несколько драхм за ночёвку, собрали багаж, сели в машину и направились в сторону Эпидавра. Дария вела аккуратно, чтобы Аду не слишком укачивало. Полуденное солнце припекало немилосердно, а тёплый ветер из открытых окон ерошил подругам волосы, но совсем не освежал. Показался Тиринф, крепость Амфитриона, где обманом был зачат Геракл[49]. Тогда, чтобы продлить ночь любви Зевса и Алкмены, солнце трижды отказалось взойти на небосвод.

Ада не могла не связывать всё, что видела, с мифами и историями, которые благодаря дяде Тану ещё в подростковом возрасте захватили её помыслы. Дария же лишь разок удивилась, что стены, сложенные из огромных каменных глыб, напоминают нураги[50] на Сардинии, куда они с мужем прошлым летом ездили отдыхать.

6

Поесть остановились на обочине, под крытым соломой тростниковым навесом, где предлагали греческий салат на бумажных тарелках и долму – завёрнутый в виноградные листья рис. Ада выбрала долму, а вот салат Дарии доесть так и не удалось: ветер вырвал тарелку из её рук, и та взлетела в воздух, высыпав содержимое прямо на крышу машины. Но подруги были в хорошем настроении и лишь от души посмеялись.

Наконец они добрались до Эпидавра. Благодаря связям миссис Чепмен Дария сняла небольшой домик у порта, чуть побольше давешнего навеса. Припарковав машину во дворе, девушки перенесли вещи в две крохотные белёные комнатушки, вместе с кухней составлявшие весь дом.

Ада поставила фото Клоринды в служившую тумбочкой нишу, выдолбленную в стене рядом с кроватью. Внутри на случай, если погаснет свет, лежали свеча и спичечный коробок. Хозяин, конечно, провёл в дом электричество, но самое примитивное: провода просто свисали вдоль стен, кое-где прикрытые холстиной.

Впрочем, и вся обстановка была не менее спартанской: только мебель, посуда и постельное белье. Никаких украшений, не считая висевшей в комнате, которую Дария выбрала для себя, большой замызганной гравюры в пыльной латунной раме, кое-где тронутой патиной. На ней была изображена молодая гречанка в традиционной одежде и белом тюрбане, прихваченном по бокам двумя бутоньерками, с букетиком и корзиной, полной цветов, в левой руке. Внизу виднелась легко расшифрованная Адой надпись на греческом: «Ласкарина Бубулина».

– Надо же, какое совпадение! – воскликнула она. – Это же героиня книги, заказанной мне дядей Таном!

Дария вгляделась повнимательнее.

– Массовый тираж, раскрашена вручную, как французские гравюры типографии «Эпиналь», – кивнула она. – Очаровательная и одновременно до ужаса наивная. Интересно, что такого героического сделала эта чаровница?

– Погоди-ка, – бросила Ада. Она достала из сумки кошелёк и стала перебирать греческие банкноты, которые они поменяли в аэропорту. Ага, вот и пятьдесят драхм, и на одной стороне действительно изображена женщина, указывающая пожилому усачу в феске на большой парусник. Но как же она не похожа на девушку с корзиной цветов! Здесь она выглядит старше, профиль с выдающимся носом жёстче, а голова по-крестьянски повязана платком.

Тот же рисунок нашёлся и в Адином путеводителе, в главе, посвящённой известным личностям. «Ласкарина Бубулина, борец за независимость Греции, во время осады Навплиона на фоне своего знаменитого корвета "Агамемнон", – было написано ниже. – Бубулина, вдова богатого судовладельца, истратила всё своё состояние на войну за независимость от Османской империи, в которой также сражался английский поэт Джордж Байрон. Бубулина лично участвовала в боях и стольких победоносных морских сражениях, что российские союзники присвоили ей звание адмирала. Она была единственной женщиной в истории, получившей этот чин».

– Разве что в современной истории, – поморщилась Ада. – А вот в Персии была ещё Артемисия, союзница Ксеркса, которая командовала триерой в битве при Саламине. И потом...

– Избавь меня от подробностей! – смеясь перебила Дария. – Хватит нам и Ласкарины Бубулины. Будем считать, что наше пребывание в этом доме благословляет и охраняет героическая дама-адмирал, – и, принеся из кухни тряпку, она смахнула пыль и паутину со старой латунной рамы.

7

Поскольку день был ясным, а организаторы театрального фестиваля, с которыми Ада договорилась встретиться, собирались приехать только завтра, они решили искупаться на близлежащем пляже, отделённом от двора только невысокой каменной оградой.

Вода оказалась тёплой и прозрачной. Ада не стала барахтаться у берега, а отплыла на десяток метров, сразу снова почувствовав себя живой. Дария, надевшая ласты, энергично вспенила ногами воду, нырнула и всплыла уже далеко в море – одинокая тёмная точка в бесконечной лазури. А вернувшись, тряхнула мокрыми волосами и растянулась на полотенце.

– Какое же чудо! Слышала, из этих благословенных вод родилась когда-то Венера, или Афродита, как ты её называешь.

– Из пены морской... – мечтательно прошептала Ада.

– Точнее, из капли спермы своего великого отца, Зевса, – язвительно поправила её Дария. – Должно быть, этот мерзавец дрочил даже на безлюдное море!

– Кто бы говорил! Зевс, вне всякого сомнения, был грязным мерзавцем, но в смысле подрочить ты давно его переплюнула.

Обе расхохотались, потом замолчали, умиротворённые этим тихим вечером.

Высохнув и одевшись, они сели в машину и отправились в ресторан, с аппетитом умяв вкуснейший цацики из йогурта и свежих огурцов, долму, мусаку, сувлаки из баранины на деревянных шампурах и сочащиеся мёдом турецкие сладости – свой первый настоящий ужин на греческой земле, сбрызнутый бутылкой ароматной рецины[51].

Чтобы расплатиться по счету, Дария отошла к барной стойке, заодно выбрав пару относительно небанальных открыток: одну для Микеле, другую для Джулиано. Склонив головы над скатертью в красную клетку, подруги писали более-менее одно и то же: что путешествие проходит хорошо, что они добрались до Эпидавра и что остановились по такому-то адресу.

– «Целую, до встречи. Дария».

– И от меня тоже!

– «Ада тебя обнимает». А ты напиши: «Чао-чао, адвокатик, не заработайся там. Дария».

Предоставив адрес, по которому её в крайнем случае можно было найти, Дария, уезжая в длительное путешествие, не имела привычки в дальнейшем давать о себе знать до самого возвращения. Ада же иногда чувствовала желание позвонить Джулиано, как она это сделала из Кембриджа, но вовсе не считала себя обязанной это делать. И уж тем более не сейчас, после столь прохладного расставания в Доноре.

Попросив официанта отправить открытки, они сели в машину, вернулись домой и, вымотавшись за день, сразу же уснули глубоким сном.

8

Ада проснулась внезапно, словно её кто-то окликнул. За окном ещё было темно. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, где она, и снова почувствовать знакомый кисловатый привкус в горле, означавший, что нужно скорее бежать во двор, к туалету. Ванной здесь не было, а душ представлял собой резиновую трубку с краном, торчащую из увитой виноградом стены.

Она побежала босиком и, заскочив в деревянную кабинку, опорожнила желудок, разом избавившись от цацики, мусаки, долмы, сувлаков и лукума – в общем, от всего, что съела накануне на ужин. Как можно было после столь утомительного дня так легкомысленно набивать живот всей этой жирной, тяжёлой пищей, особенно если он уже болел с утра? Ещё и вина выпить! Когда они с Лауреттой, тогда совсем малышки, объедались чем-нибудь до рвоты, дядя Танкреди назначал им не лекарства, а три дня строгого поста: только чай, тосты и куриный бульон с вермишелью-звёздочками. И сколько бы они ни просили чего-то более разнообразного или, по крайней мере, вкусного, хотя бы немного фруктов, дядя был неумолим.

«Аккуратнее нужно с едой», – подумала Ада, споласкивая лицо под краном. И пообещала себе, что пару дней, пока окончательно не избавится от последствий этого глупого отравления водой «священного источника», постарается последить за собой. Тем более что это неприятно и даже неловко, когда тебя мутит в компании организаторов фестиваля.

Сон больше не шёл, но и крепко спавшую Дарию будить не хотелось, поэтому Ада оставила ей записку: «Прогуляюсь в районе театра. Машину не беру, пройдусь пешком. Присоединяйся, если хочешь, или встретимся здесь ближе к обеду».

Выходя из дома, она бросила взгляд в сторону пляжа: хотелось окунуться, но вода была темной и, должно быть, ещё холодной.

Сразу взяв довольно высокий темп, она меньше чем за час дошла до археологического парка. Дорога была пустынной. Утренняя заря уже начала окрашивать небо розовым, но солнце пока не поднялось. Интересно, сколько осталось до того момента, когда можно будет позвонить дяде Тану, не рискуя его разбудить? Ада потихоньку начала уставать. Слишком мало спала, решила она.

Вокруг огромного амфитеатра занималась утренняя суета. Касса ещё не открылась, но рабочие уже разворачивали ограждение и разгружали инструменты. Они приветственно помахали ей рукой, она помахала в ответ и решила пройти дальше, к святилищу Асклепия.

Тем временем взошло солнце, воздух начал прогреваться. Перед входом в святилище какой-то паренёк выгружал из раздолбанного трёхколёсного мотороллера под тростниковый навес банки и бутылки с напитками. Увидев подошедшую Аду, он просиял:

– Tourist? English? I speak English very well[52].

– No English, no tourist[53]. Итальянка, – ответила она, раздумывая, чего лучше выпить, кока-колы или лимонада.

– А, итальянка! Una faccia, una razza, – радостно воскликнул паренёк. – Я знать по-итальянски, как говорить приветствие. Доброе утро!

– И тебе доброе утро, – улыбнулась Ада.

– Ты давай мне proprina, а я рассказывай история про этот храм.

– Proprina – это по-испански, у нас говорят «на чай».

– Да-да, я знать итальянский. Так какого на хрен ты хотеть пить?

Парнишка произнёс это так любезно, что у Ады просто не хватило смелости его поправить. Наверное, тот, у кого он учился, уверял, что это вежливое обращение.

– Есть у тебя минеральная вода без газа? – спросила она, решив остановиться на наименее опасном напитке.

– Вот, держи вода, бесплатный, если ты слушать историю храма и дать мне proprina. Ой, sorry[54], если ты дать мне на чай.

Ада прекрасно знала историю храма, и знала, надо сказать, уже почти целую вечность – точнее, с того момента, как дядя впервые дал ей почитать книги по греческой археологии. Ей было известно, что в античную эпоху святилище Асклепия, или Эскулапа, в Эпидавре было своего рода священной больницей, куда немощные со всей Эллады стекались просить бога исцелить их болезни и где бог врачевал их, насылая вещие сны или при помощи своих змей, заползавших в немые рты и глухие уши, чтобы высосать недуг и вдохнуть здоровье.

Когда она говорила с психоаналитиком после первой поездки в Грецию, доктор, смеясь, заметил: «Хорошо ещё, что от этого храма остались только руины, иначе при таком лечении мы совсем лишились бы клиентов».

Но продавец напитков так хотел ей услужить (и так жаждал чаевых), что Ада просто не могла разочаровать его, объяснив, что уже читала Геродота, Павсания и всех прочих историков. Она уселась на камень, глотнула воды из пластиковой бутылки и стала, изображая живейший интерес, слушать его путаную историю (ещё менее понятную из-за ломаного итальянского, на который он все время упрямо переходил). Потом сунула ему в руку горсть монет, получив в ответ улыбку и благодарное похлопывание по плечу. Её, в отличие от Дарии, совершенно не беспокоил физический контакт, даже куда более серьёзный. Как-то раз, когда надоедливый гид, немытый и беззубый старик-крестьянин, с которым они спускались в какой-то священный колодец, воспользовавшись темнотой, от души ущипнул её за задницу, удовлетворённо воскликнув «Bella Italia!»[55], подруги даже поссорились. Дария считала, что Ада должна была дать ему пощёчину, а потом пойти и подать жалобу. (Кому? Они были посреди залитых солнцем зарослей артишоков, вокруг на многие километры ни единой души. Причём именно Дария настояла на том, чтобы отъехать подальше от обитаемых мест и осмотреть колодец, которому её путеводитель поставил целых пять звёзд). Ада снисходительно рассмеялась:

– Слушай, он, наверное, считает, что проявил необычайную смелость, что он такой весь из себя крутой соблазнитель и получил огромное удовольствие. Но я-то осталась такой же, какой была. Что плохого он мне сделал? Может, что-то у меня отнял?

– Это вопрос принципа. Он проявил к тебе неуважение. Что ты за феминистка, если терпишь такое?

В подобных ссорах была вся суть их дружбы. Интересно, проснулась ли Дария, думала Ада, подходя к воротам. Сама она снова клевала носом, веки налились тяжестью. Чего бы она только не отдала сейчас за возможность забраться в свою постель в темной прохладной комнате! Может, уговаривала она себя, среди руин святилища, за каким-нибудь кустиком, найдётся укромный уголок, где можно хоть на пять минут закрыть глаза и отдохнуть?

9

Святилище ещё не открылось для посетителей, но, обойдя по кругу ограду из металлической сетки, Ада без труда нашла дырку и пролезла внутрь. Руины белокаменных зданий терялись в низких зарослях, откуда поднимались характерные ароматы средиземноморского маквиса[56], среди которых ярко выделялись сладковато-терпкий запах бессмертника и чуть более кислый – мелиссы. Цикады на сосновых пнях трещали все громче по мере того, как становилось теплее. Ада сделала глубокий вдох, стараясь захватить как можно больше воздуха, и с силой выдохнула, почувствовав лёгкое головокружение. Она огляделась, увидела, что заросли кустарника в глубине археологического парка, вдали от ворот, выше и плотнее остальных, и, убедившись, что вокруг нет ни души, направилась к ним. К её радости, это оказался можжевельник, который и здесь, как на пляжах вокруг Доноры, слегка приподнимал ветви от земли, образуя тенистое гнёздышко. Ада встала на четвереньки и поползла по песку, пока не пролезла в самый центр зарослей, скрытый от посторонних взглядов. Она завернула сумку в джинсовую рубашку, сделав подушку, прижалась к ней щекой, расслабилась, почувствовав, как тело растекается по земле, и закрыла глаза. Треск цикад, доносившийся будто бы из-под земли, окутал её, словно одеялом, и Ада уснула.

Она уснула, потому что устала, потому что спала ночью всего несколько часов и всё ещё не пришла в себя после отравления водой из священного источника в Коринфе. Но она никак не ожидала, что Асклепий пошлёт ей вещий сон: как мы уже не раз говорили, Ада Бертран была женщиной рациональной.

Впрочем, она при этом была женщиной, которая часто видела сны и которая, возможно по наущению психоаналитика, обычно эти сны запоминала.

Под сенью можжевельника ей снилось, чтобы она снова в Кембридже, на кафедре, что в зале полно людей, а Эстелла с профессором Палевским наблюдают за ней из первого ряда. Дитер Хорландер тоже был там со своей медсестрой, нежно придерживавшей на коленях нечто завёрнутое в белую ткань. «У них что, ребёнок?» – в ужасе подумала Ада. Но времени на размышление не оставалось: нужно было срочно продолжать доклад, потому что публика постепенно теряла терпение. Она бросилась искать тезисы, но поняла, что забыла их взять. И, к своему огромному смущению, осознала, что заодно забыла тему доклада, и теперь не понимает, о чём говорить. Публика ворчала, лишь Эстелла бросала на неё влюблённые и сочувственные взгляды. «А что, если прочесть стихотворение?» – подумала Ада. Она ведь их так много знает наизусть! Посмотрев для вдохновения в окно, она увидела, что две ласточки из Коринфа слепили себе из серой глины гнездо под карнизом Старого корпуса. Оттуда уже слышался щебет птенцов.

«Прочту вам "10 августа" Джованни Пасколи», – объявила Ада. Она задержала дыхание, готовясь начать с «Сан-Лоренцо, я знаю, почему так много...», как вдруг медсестра Хорландера вскочила с места и воздела над головой свою ношу, развернув ткань и продемонстрировав всем присутствующим содержимое: это была черепаха, которая переползла им дорогу по пути к Микенам. Не просто черепаха, а та самая, в этом Ада была совершенно уверена.

А Хорландер принялся разглагольствовать необычайно высоким и уверенным голосом, причём почему-то по-итальянски:

– Мы принесли вам обитательницу Тартара, tartaros exo, что звучит как форма глагола «быть», но по-гречески означает «занимающий место», «обитающий», откуда и происходит её итальянское название, tartaruga. Будучи любимицей Персефоны, черепаха полгода проводит среди нас, на земле, и полгода – под землёй, в царстве мёртвых.

– Я бы скорее назвал её состояние летаргическим сном, – едко заметил французский профессор Марк Тиссеран. Он произнёс «летаргическим», раскатисто грассируя, словно пародировал сам себя.

Но тут профессор Палевский напал на медсестру, пытаясь отобрать у неё несчастную черепаху

– Давайте допросим обитательницу Тартара! – ревел он. – Пусть покажет, как она связывается с покойниками!

Он так сильно толкнул женщину, что черепаха упала на пол и с треском раскололась – совсем как пасхальное яйцо, подумала Ада. И, как в пасхальном яйце, внутри оказался сюрприз. Даже двойной сюрприз: маленький серебристо-серый дельфин и светловолосый младенец, соединённые пульсирующей синюшной пуповиной.

– У меня дети! – взвизгнул Хорландер. – Я ещё могу иметь детей, и это в моём-то возрасте!

– Лжец! – заявила Эстелла, нагнувшись, чтобы поднять «близнецов» с пола. – Это дети Ады. А она – их мать.

– Что за вздор? – всё так же раскатисто грассируя, возмутился французский профессор.

– Да, что за вздор? – не менее возмущённо повторила Ада. Родить дельфина! Нет, прочь отсюда, ни минутой больше в этом зале! Она вскочила со стула и бросилась к открытому окну, за которым был уже не цветущий сад колледжа, а лазурная водная гладь, бескрайнее море возле их пляжа в Греции. У самого горизонта виднелись белые паруса, напоминавшие чаек, – «Агамемнон» Ласкарины Бубулины. Ада взобралась на подоконник и рыбкой бросилась в воду, погружаясь всё глубже и глубже, пока не увидела песчаное дно с редкими камнями и водорослями. Ощущения, что надо бы всплыть и глотнуть немного воздуха, не было, словно у неё вдруг выросли жабры. Развернувшись в открытое море, Ада стала лениво загребать руками и ногами. Мимо проплывали косяки разноцветных рыб, стайки медуз. Неподалёку играли в догонялки младенец и дельфин, больше не связанные пуповиной. Солнечные лучи, отфильтрованные толщей воды, падали отвесно, будто золотые стрелы какого-то бога.

Потом какая-то тень вдруг затмила солнце. Вода разом стала холодной, и нечто тёмное, похожее на огромный купол медузы, возникло прямо перед Адой. Та инстинктивно отпрянула, и лишь отплыв немного, увидела, что это сведённое судорогой тело бледной девочки с закрытыми глазами и бесцветными губами, одетой по моде конца XIX века в широкую юбку с воланами. Утонула, бедняжка, подумала Ада. Тут же прямо на волнах возникла сцена из её любимого фильма Трюффо, «История Адели Г.», где Леопольдина в громоздком кринолине бесконечно долго скрывается и снова появляется из-под воды, пока не исчезает навсегда, поглощённая морем. И крик, страшный крик Армеллины разносится над водой: «Клоринда! Клоринда!» А голос Эстеллы отвечает: «Она – дочь Ады!»

От этих криков Ада проснулась.

Сколько же она спала? Солнце стояло в зените, издалека доносились голоса туристов, осматривающих святилище. Она чувствовала, что тело её отдохнуло, а голова прояснилась – только шея слегка затекла на столь непривычной подушке. Что касается сна, то сперва Ада вспомнила лишь первую его часть, да и то смутно: свару в конференц-зале, собственную неадекватность, треск расколовшегося черепашьего панциря... И только позже, осторожно выбравшись из-под куста, приведя в порядок одежду и допив остаток воды из бутылки, начала припоминать детали и драматический финал, не оставивший, впрочем, тягостного впечатления.

Единственное, ей никак не удавалось избавиться от назойливой мысли, что это Асклепий показал ей во сне план лечения. Или даже что лекарством был сам сон. Ладно, пусть так, но от какой болезни? Ада ещё никогда не чувствовала себя так хорошо. Разумеется, сон сложный, полный символов – добравшись до дома, надо обязательно все вспомнить и записать в блокнот, который она держала на тумбочке возле кровати. Интересно, что скажет об этом психоаналитик? Неужели и на этот раз презрительно бросит: «Литературщина»?

10

Выйдя из святилища, Ада повернула к театру, где надеялась найти телефон, чтобы позвонить в Донору. И тут же увидела вдалеке спешащую к ней Дарию: не узнать клубничного цвета таратайку, припаркованную под олеандром возле кассы, было невозможно. Она вздохнула с облегчением, поняв, что теперь не придётся возвращаться домой пешком по такой одуряющей жаре, и с улыбкой двинулась навстречу подруге. Но Дария не улыбнулась в ответ: она выглядела сердитой – или, может, обеспокоенной.

– Что-то случилось? – расслабленно поинтересовалась Ада, даже не пытаясь строить догадок.

– А это я должна у тебя спросить, – резко ответила подруга. – Тебя снова рвало сегодня утром.

– Я не прибралась в туалете? Прости, было темно, и мне показалось...

– Да плевать мне на туалет! Тут дело серьёзное, и мне это совсем не нравится.

– Какое ещё дело? Завязывай с фашистскими замашками, они меня нервируют.

– Плевать мне на твои нервы, Ада! Когда у тебя последний раз были месячные?

Ада так расхохоталась, что ей пришлось опереться на капот.

– Да ладно! Ты хочешь сказать, что подумала?.. Какая же ты смешная, Дария. Этого не может быть!

– Чего именно не может быть? Что ты беременна или что я способна думать?

– Ну, Дария, попробуй рассуждать логично...

– Точно. Пойдём-ка поищем какое-нибудь тихое местечко подальше от всей этой толпы, сядем и порассуждаем.

– Только сперва найдём телефон!

– Вечером позвонишь. Пошли!

Это прозвучало как приказ, поэтому Ада подчинилась, и они поднялись к машине. Дария, не спросив подругу, села за руль и направилась к тому маленькому пляжу возле дома, где они купались накануне.

– Останови, пожалуйста! Прямо здесь! – воскликнула Ада, завидев море. Она буквально выпала из машины, и её вырвало на обочину. Дария наблюдала за ней без тени улыбки, даже не пытаясь помочь. Пока Ада, согнувшись в три погибели под каким-то кустом, ждала следующего позыва, сухая трава рядом с ней зашуршала. Этот звук был ей хорошо знаком: так шуршит медленно ползущее пресмыкающееся. И точно: черепаха, чуть поменьше той, что они видели по дороге в Микены, перебирая лапами по гравию, зачем-то попыталась взобраться на камень, преградивший ей путь, и опрокинулась на спину у самых Адиных ног. На какое-то мгновение она замерла, а потом начала раскачиваться, вытягивая лапы в стороны в поисках опоры.

«Помочь ей, что ли? – подумала Ада. – Или пусть старается? Если она хоть сколько-нибудь долго пролежит вот так, на спине, под палящим солнцем, то умрёт. А если помочь, не поймёт, как спастись в следующий раз».

Но пока она, почувствовав себя вправе, подобно богам, выбирать между жизнью и смертью, колебалась между двумя в равной степени жестокими вариантами, черепаха сумела воткнуть коготь в землю, резко оттолкнулась лапой и шумно плюхнулась на живот.

Дария за это время так и не двинулась с места, словно ничего не происходило.

– Закончила наконец? – выдохнула она.

И Ада вдруг поняла, что совсем не уверена в необоснованности подозрений подруги. Ей вспомнился сон, голос Эстеллы, и, несмотря на полуденную жару, по спине пробежал холодок. Она поёжилась и села в машину. Черепаха за её спиной продолжила свой путь.

Наконец они добрались до пляжа и расположились в тени тамариска.

– Итак, когда последний раз? – снова спросила Дария.

– Если честно, я не помню.

– Напряги память.

Ада попыталась сконцентрироваться. В июле, в Доноре, – точно нет: она помнила, что не покупала прокладки. И в чемодане у неё их не было. Вроде бы в Кембридж она их тоже не брала, потому что... потому что месячные только что кончились и не должны были вернуться раньше стандартных 28 дней.

– Думаю, в середине июня, – выдавила она нерешительно.

– А потом – всё?

– Потом – всё.

– И теперь рвота. Тебе нужно сделать тест.

– Но это всего месяц! И потом, пока я была в Доноре, дядя Тан точно бы заметил. Это же его специальность!

– Боюсь, твой дядя был слегка не в себе. Он только что перенёс удар.

– Там был и доктор Креспи, он тоже акушер.

– Короче, Ада, тебе что, трудно сделать тест? Дальнейшее промедление только все ухудшит.

Чтобы найти подходящую аптеку, им пришлось доехать аж до Навплиона, да и там в наличии была только старомодная модель Predictor со стеклянным наконечником-тестером, пипеткой и поворотным зеркальцем. Дария решила купить сразу две упаковки. Ада ходила за ней молча, будто происходящее её не касалось.

По возвращении она ещё раз сходила к театру, где встретилась с организаторами и без труда добилась разрешения присутствовать на репетициях. Но музыку Плессаса ей записать не позволили: «Мы пока не знаем, заключил ли он контракт с лейблом».

Впрочем, это было уже не так важно: в эссе нужно рассмотреть драматический аспект, описать, как интерпретирован и представлен миф, а для этого хватит и заметок в блокноте.

Правда, теперь ей казалось, что всё это не имеет ровным счётом никакого значения. После покупки теста на неё напала глубочайшая апатия. Она чувствовала себя опустошённой и хотела только поехать домой, залезть в постель и уснуть. Ни о чём больше не думать. Просто спать.

По возможности, не видя снов.

11

Дядя Тан, как ты мог не заметить? А так всегда хвастался, что от твоего глаза ни одна мелочь не укроется! Я месяц жила в Доноре, и к концу этого срока была уже на четвертой неделе.

Или... или ты знал и ждал, пока я сама тебе скажу.

Но ведь в июле я ещё ничего не знала! Считала, что это невозможно! Столько лет не принимая никаких мер предосторожности, я была уверена, что бесплоден не Джулиано, а именно я, поэтому со всеми прочими пользовалась диафрагмой. Да-да, с прочими: ты же знаешь мою тягу к приключениям. И меня так мало заботила возможность иметь детей, что я ни разу не попросила тебя о консультации или каких-то анализах. Если и есть на свете человек, способный понять, бесплодна ли я, а при необходимости и найти лекарство, это ты. Но о беременности и детях мы не говорили с тех пор, как мы с Лауреттой вернулись домой после проведённых в Англии каникул, где просто с цепи сорвались. Ты тогда организовал для нас, по твоему собственному выражению, «семейный курс» контрацепции и профилактики инфекционных заболеваний, а потом снова отправил к акушерке, которая, проведя необходимые замеры, выдала нам по диафрагме (хотя Лауретта, на её счастье, и без того давно предохранялась). Причём тайком от бабушки Ады! Вот уж кого бы удар хватил! А какой бы разразился скандал, стань об этом известно в Доноре! Представь, что сказали бы тётки Санча и Консуэло! Нам ведь не было и двадцати! Но ты, наверное, боялся только того, что мы пойдём по стопам Грации: та к своим двадцати была настолько невежественна, что, будучи технически девственницей, доигралась с этим нищебродом, Марио Ланчьери, до беременности близнецами. Так что венчаться им пришлось на рассвете в пустой церкви – такое пузо не скроешь.

Когда появились таблетки, я уже жила не дома, а в Болонье по собственному почину посещала консультацию. Приезжая меня проведать, ты просто спрашивал: «Всё в порядке, Адита?», – в полной уверенности, что если у меня возникнут проблемы, я первым делом приду к тебе.

Потом я стала жить с Джулиано, и ты тоже не вмешивался в то, что считал моей личной жизнью. У Лауретты тем временем «голова встала на место»: она вышла замуж, родились дети. Насколько я знаю, ты наблюдал её в течение обеих беременностей, даже выйдя на пенсию, как делал и со всеми другими племянницами. Я же так и не забеременела. Все вокруг, что в Болонье, что в Доноре, считали, что я не завожу детей, потому что не замужем или потому что занимаюсь карьерой. Но я просто не беременела и, по правде сказать, не интересовалась, почему. Теперь-то я понимаю, что это было из-за Джулиано. И что же Джулиано скажет теперь, когда я наконец беременна, но не от него?

Хотя знаешь, дядя Тан, его реакция – последнее, о чём я сейчас думаю. А вот Дарию это очень заботит. Она считает, мне нужно сделать аборт, и очень нервничает по этому поводу: даже заставила повторить тест на беременность. Но мне не нужно никаких тестов. Я всё поняла, когда увидела опрокинувшуюся черепаху – Тартар предупредил, что отныне вся моя жизнь пойдёт кувырком, но в конце концов у меня хватит сил снова встать на ноги. Дария считает, я совсем двинулась, но что она понимает? Говорит, рожать опасно: мол, я никогда не заставлю Джулиано поверить, что ребёнок от него. Можно подумать, я стала бы его обманывать в столь важном вопросе! У меня есть работа, есть моя зарплата, так что если Джулиано решит не принимать меня, просто уйду и стану жить одна. Хотя, если честно, скорее всего уйду, даже если Джулиано великодушно меня простит.

Дария говорит, рожать опасно ещё и потому, что я не знаю, кто отец ребёнка, а это может быть чревато какими-то наследственными заболеваниями. «Если уж решила оставить его, – заявила она мне, – то должна всё выяснить. Свяжешься с колледжем, найдёшь его имя: у них же должен быть список гостей. Ты просто обязана узнать, кто он». Но понимаешь, дядя Тан, я не хочу знать. Мне всё равно. И потом, я боюсь, что когда-нибудь в моей жизни появится незнакомец, который заявит права на моего сына.

А Дария все не сдаётся. Каждый день устраивает мне «промывание мозгов»: «Хватит витать в облаках, подумай головой, не то пожалеешь! Так ты себе всю жизнь сломаешь! Шевелись, пока есть время! Хорошо ещё, что можно рассчитывать на твоего дядю и доктора Креспи. Никто даже не заметит. Я буду нема как могила. Никому, клянусь. Даже Джулиано: поверь мне, уж он-то никогда об этом не узнает! Короче, Ада, почему ты все ещё болтаешься возле этого чёртова античного театра? Давай скорей менять билеты и возвращаться в Италию. Поедешь в Донору, быстренько все уладишь. Пройдёт как по маслу, ещё ведь и двух месяцев нет. А в ноябре сможешь снова читать лекции, как будто ничего не случилось».

Но я хочу этого ребёнка, дядя Тан. Я не сделала ничего для его зачатия – ладно (вижу, как ты посмеиваешься в усы, которых у тебя нет), кое-что сделала, но явно не ради зачатия, – и теперь не собираюсь ничего предпринимать, чтобы от него избавиться. Как говорится, «мы рады гостям, даже непрошенным». А если родится девочка, назову её Клориндой.

Что, дядя Тан? Тебя беспокоит, что мне уже почти сорок? А кажется, что семнадцать. Хочешь сказать, что поможешь мне, если я останусь в Доноре до родов? Лучше пообещай, что не умрёшь, пока ребёнок не родится. Знаю, знаю, что ты мне на это ответишь: что есть ещё доктор Креспи. Вы оба мне поможете. И потом, тебе-то было за пятьдесят, когда ты стал мне отцом.

Спрашиваешь, счастлива ли я? Нет, не сказала бы. Я в смятении. Многое в моей жизни будет иначе. А через некоторое время станет меняться и моё тело. Терпеть не могу беременных, даже слегка побаиваюсь. Но чему быть, тому не миновать, и я это принимаю. Когда стану прежней, принесу в жертву Асклепию петуха, как говорил Сократ в «Федоне»[57]. А если я паду в бою (такое, знаю, вполне может случиться), принеси эту жертву за меня, дядя Тан. Обещаешь?

12

Этот монолог, естественно, звучал (и не единожды, а много дней и ночей подряд) лишь у Ады в голове. Когда на следующий после теста день ей удалось найти таксофон и позвонить в Донору, наша героиня не рассказала о случившемся ни дяде, ни, тем более, Лауретте, буквально вырвавшей у старого доктора трубку, чтобы только сказать «привет». Ей хотелось сохранить тайну хотя бы до тех пор, пока она не сможет рассказать обо всем лично. Пока хватит и того, что в курсе Дария.

Дария между тем ещё пару дней, из раза в раз перечисляя неудобства, с которыми Ада столкнётся сперва в ближайшем, а затем и в отдалённом будущем, ссылаясь на столь любимые ею «декларации независимости», напоминая о преимуществах свободы не связанных браком женщин и о том, как они развлекались в прошлых поездках, что по Италии, что за границу, настоятельно убеждала подругу вернуться в Италию и сделать аборт. Она даже обвинила Аду в том, что та, поверив вранью о биологических часах, готова вернуться в стан рядовых буржуа, придерживаться узколобых женских шаблонов из Cosmopolitan и принять внушённую бабушкой модель поведения, которую раньше, по её, Адиным, собственным словам, отвергала и презирала.

Ада не спорила. Она даже не пыталась защищаться, просто молча пережидала эти вспышки яростного негодования, а потом ласково гладила Дарию по щеке и говорила: «Ты права». Но решения так и не изменила.

Дария слишком любила подругу и, поняв, что Аду не переубедить, в конце концов сдалась, сменив гнев на гиперопеку, что для её язвительной натуры было совсем не типично. Она достала из рюкзака «полароидный» снимок, который сделала в Коринфе для «первой страницы дневника путешествия», пришпилила его кнопкой к дверце своего шкафа и подписала внизу дату. С тех пор прошло всего семь дней.

– Отныне я каждое утро буду фотографировать твой голый живот. Нужны же тебе свидетельства того, как рос этот негодник, – никак иначе она ребёнка не называла.

Сама Ада, размышляя об имени для мальчика, остановилась на Марчелло. «Tu Marcellus eris» – пока ещё не «есть», но «будешь».

Дария тем временем начала строить на «негодника» свои планы:

– Я сама распишу его комнату: на одной стене – море в Греции, вид с террасы, на переднем плане – цветущий олеандр и белые статуи, на другой – сад того колледжа, где он был зачат: у меня есть парочка замечательных фотографий, очень вдохновляющих.

Ада запротестовала: ей не хотелось никаких напоминаний о Кембридже. Вот ещё! Этот ребёнок – дар богов! Сам Асклепий послал его во сне!

Но иногда она тоже с удивлением ловила себя на мысли о комнате для Марчелло, кроватке, в которой он будет спать, шкафе с его одеждой и игрушками. Где будет эта комната? Не у Джулиано же в квартире на виа дель Олмо! Может, в Доноре, на «Вилле Гранде»? Точно нет: ей нужно продолжать работать, а работа – в Болонье. Тогда в двухкомнатной квартире, которую бабушка Ада купила ей на вырученные за драгоценности деньги? Или в другой, куда более уютной и вместительной, которую она снимет у Двух башен[58], с комнаткой для няни (без неё ведь обойтись не удастся)? Хватит ли на это зарплаты? Или стоит подыскать ещё одну незамужнюю мать, чтобы разделить с ней заботы о доме и детях, как эмансипированные женщины из английских романов?

Дария помогла ей составить список общих знакомых с детьми в возрасте до трёх лет. Но все они были замужем или уже жили с каким-нибудь мужчиной, а если и попадались одинокие, то одни лишь невыносимые невротички.

Время от времени у Ады случались приступы рациональности. Может, хватит витать в облаках, как девчонки, думала она. Детство какое-то! Словно мы с Лауреттой снова играем в куклы под пальмами в бабушкином саду. Но сколько реального в этих фантазиях?

Тошнило её каждый день, иногда не по одному разу. Но в остальном беременность протекала спокойно.

13

Спасаясь от полуденного зноя, Ада теперь подолгу плескалась на пляже возле дома. Она позаимствовала у Дарии ласты и плавала в открытое море, потом ныряла, стараясь как можно дольше продержаться под водой и выныривая только когда лёгкие, казалось, уже готовы были взорваться, а потом отдыхала, полностью расслабившись и покачиваясь на волнах, подставив лицо солнцу. «Хотела бы я родить в воде, – подумала она. – Не в бассейне, а в этой греческой лазури, где некогда появился на свет Ахилл. Но ребёнок появится не раньше конца зимы, так что придётся отправиться на Карибы. Боже, что за абсурдная мысль! Я же собиралась вернуться в Донору! До конца беременности останусь в Болонье, буду работать до упора, а в начале марта поеду к дяде Тану. Ох и будет пересудов в городе по поводу того, что Джулиано не приехал. Я, во всяком случае, думаю, что он не приедет. Может, оно и к лучшему».

В театр она ходила каждый день, хотя репетиции ещё не начались: оркестр и певцы должны были появиться только через неделю, а пока на площадке работали сценограф, звукорежиссёр и светотехник. Ада выпросила либретто и даже сделала кое-какие заметки по тексту, хотя понимала современный греческий не так легко, как древний. К счастью, прекрасно говорившая по-итальянски молодая коллега из Афинского университета, Василики Кавафис, помогла ей перевести наиболее сложные пассажи. Орфей был изображён современным поп-певцом в расцвете карьеры, которому, как и многим молодым артистам, не удалось совладать с успехом. Сюжет Плессас строил на пропасти, зияющей между поколениями, и на безумной скорости, с которой меняются модные веяния, оставляя за бортом настоящих творцов. В попытке удержаться на вершине хит-парадов Орфей пренебрегает женой. Обманутая Хароном, та следует за ним в царство забвения и не может найти дороги назад. Боль от утраты Эвридики возрождает талант Орфея, делает его песни настолько красивыми, искренними и современными, что во время триумфального концерта силы подземного мира (а вовсе не менады) вынуждены разорвать исполнителя на части. Но песня не исчезает: её передают из уст в уста, и в конце концов приспешники Харона сами подпевают беснующейся на стадионе публике.

Либретто написал молодой актёр Костас Клиндинис, для него это был первый опыт драматического сценария.

– Интересно, почему никто, кроме Полициано, не развил античную версию, где Орфей под влиянием боли, вызванной женщиной, решает полностью отказаться от противоположного пола и отныне любить только мальчиков? – спросила как-то Ада по возвращении домой, процитировав стихи (которые знала наизусть, поскольку, желая обогатить своё резюме, посвятила когда-то этой теме короткий очерк):

Коль так судьба моя бесчеловечна,

Я женщины любить не буду вечно.

Иными здесь цветами буду встречен,

Первины пола лучшего срывая,

Что лёгкостью, изяществом отмечен.

И слаще, и милей любовь такая [59].

– Да брось! – расхохоталась Дария. – «Первины пола лучшего», серьёзно? Похоже, мы с ним нацелились на одно и то же! Но кто вообще сказал, что мужчины – лучший пол?

– Ты, например, – усмехнулась Ада.

– Ладно, ты права. Конечно, разве можно обвинять Орфея в том, чем сплошь и рядом занимались с мальчиками древние греки, начиная с Зевса и его Ганимеда? Гораздо проще переложить всю вину на Эвридику: та, мол, заставила его страдать! Виноваты всегда только женщины, то есть мы.

14

В один из таких дней Ада, ничего не сказав Дарии, позаимствовала у Василики машину, снова съездила в Навплион и купила в книжном магазине пухлый англоязычный томик советов для будущих матерей – всего месяц назад такая покупка показалась бы ей совершенно абсурдной.

В первом же абзаце авторы этого руководства предлагали вести дневник и ежедневно записывать все происходящее. Так что Ада купила блокнот и, встав перед висевшим на дверце шкафа зеркалом, начала вглядываться в своё обнажённое тело. Но никаких изменений не увидела: живот был по-прежнему плоским, грудь, к её большому облегчению, тоже не увеличилась в объёме. Ада даже сходила в кондитерскую и взвесилась, обнаружив, что не прибавила и двухсот граммов. Что же ей писать в блокноте? При виде чистых страниц она вдруг почувствовала такую пустоту внутри, что решила вспомнить все упоминающиеся в мифологии роды: не зря же она на протяжении стольких лет о них читала? Начнём с Ахилла, не важно, на суше это было или на дне морском. Затем Афина (крайне редкий случай отцовского партеногенеза), выпрыгнувшая из головы Зевса уже взрослой, в пеплосе и при оружии. И Дионис: отец зашил его в бедро, чтобы доносить после матери Семелы, которая, будучи на шестом месяце беременности, умерла, поражённая божественной красотой возлюбленного. «Интересно, можно ли считать рождение из бедра кесаревым сечением?» – усмехнулась Ада. А следующим пунктом – уже сам Зевс, которого отец, Крон, проглотил бы, как всех других своих детей, если бы проницательная Рея не подменила новорождённого завёрнутым в пелёнки камнем. Затем она отнесла младенца в грот, где того выкормила коза Амалфея, чьё молоко подслащивала каплей мёда Мелисса, известная также как Панакрида, прародительница пчёл, пока куреты и корибанты, чтобы заглушить плач ребёнка и спасти его от отца-убийцы, били мечами в щиты, создавая адский шум.

Детям Зевса, порой даже ещё не рождённым, часто грозила ревность обманутой Геры: так, близнецы Аполлон и Артемида никак не могли родиться, потому что ни один остров, лес или поле Эллады, боясь гнева законной Зевсовой жены, не давали убежища беглянке-Латоне, а малыш Геракл, сын Алкмены, обнаружил в своей колыбели двух готовых задушить его змей.

Описывая рождение Зевса, Ада не смогла сдержать улыбки. Ей иногда казалось, что подобные истории, все эти козы и капли мёда, принесённые пчёлами, выглядят наивными, словно японские мультики, лишь потому, что пастельные тона смягчают ужасающую глубину и сложность мифа.

Ни одна ревнивица не станет угрожать тебе, Марчелло, – разве что Джулиано решит сыграть роль разъярённой Геры. Но я знаю, как тебя защитить. Я буду кормить тебя костным мозгом льва, как кентавр Ахилла, и ты станешь самым сильным на свете. Я погружу тебя в воды Стикса, и ты станешь неуязвимым. У тебя не будет незащищённого места, ни на пятке, ни где-нибудь ещё, потому что я не стану удерживать тебя, дам опуститься на дно, чтобы вода омыла всё твоё тело: из книги Майоля, из той фотографии в журнале, я узнала, что новорождённые под водой не тонут, а могут дышать и плавать, словно дельфины.

15

Из-за жары Ада много спала, стараясь прилечь даже днём. По утрам Дария отвозила её в театр, а потом уезжала фотографировать свои пейзажи, возвращаясь только к ужину, чтобы не терять ни минуты светового дня. Если Ада уставала, она просила Василики отвезти её домой (добродушная коллега-гречанка всегда была готова помочь), а вернувшись, наскоро принимала душ во дворе и, который бы ни был час, сразу падала в постель. Она ещё никогда в жизни не засыпала так легко и быстро. Правда, сны она все-таки видела, и Ада добросовестно записывала их в блокнот в надежде передать психоаналитику.

С тревожной частотой, которой она не могла не удивляться, ей начала сниться мать. Когда погибли родители, Ада была ещё слишком маленькой и ничего о них не помнила, а благодаря бабушке и дяде Танкреди не сильно и скучала. Знала, конечно, что её настоящий отец – Диего, старший сын бабушки Ады, знала, как он выглядел, потому что на «Вилле Гранде» было множество его фотографий, и не только в пухлом кожаном альбоме на столике маркетри. Они были повсюду: стояли в рамках по столам и шкафам, висели на стенах – ребёнком и взрослым, с родителями и верхом на старшем брате, в запряжённой осликом повозке с тремя младшими сёстрами, в военной форме и в день окончания университета... А вот от его жены, Адиной матери, осталась только одна карточка, снятая в день свадьбы: из-за фаты, венка и причёски её лицо в тени и почти неразличимо. Жених – с одной стороны, свидетель, дядя Тан, – с другой, оба в узких фраках, в руках цилиндры. «Какая изысканная свадьба», – с лёгкой завистью говорила тётя Санча, потому что у неё с Дино Аликандиа всё вышло совсем не так.

Семейные предания дома Бертран-Феррелл настаивали, что именно граничащая с манией страсть к изысканности всегда характеризовала Маддалену Пратези. Ничего больше Ада о ней не знала. Она, разумеется, никогда не видела бабушку и дедушку Пратези, скончавшихся от испанки, когда малышке Маддалене было всего пять (мать, единственный, как и она сама, ребёнок своих родителей, воспитывалась в семье отца). Но и прабабушку с прадедушкой, к моменту смерти матери ещё живых, Ада знала только по именам – Альфонсо и Эулалия: их она прочла уже на надгробной плите в семейном склепе. Бабушка Ада, придававшая столь больше значение генеалогии, ничего о них рассказать не могла. Или, может, не хотела, потому что не считала ровней Ферреллам и всегда повторяла, что Диего женился без её благословения.

Но вплоть до августа 1979 года Ада не считала своё невежество в этом вопросе проблемой. «Рано или поздно тебе придётся решиться и заполнить пробел, – говорил ей психоаналитик. – Никому не дано полностью стереть из памяти или проигнорировать влияние матери».

Она тогда лишь пожала плечами и попыталась объяснить, что в глазах любого из членов семьи линия Ферреллов значила неизмеримо больше всех прочих и на её фоне воспоминания о других предках, включая собственную мать, блёкли, если не исчезали полностью. Объяснить, что бабушка Ада всегда превозносила свою голубую кровь, с деспотичной энергией убеждая детей и внуков, что для них имеет значение только её собственная наследственность и что кровь этих торгашей, чтобы не сказать плебеев Бертранов стала лишь крохотной случайной деталью, незначительной каплей, моментально поглощённой и растворившейся в благородной и древней реке её рода.

И вот теперь Ада, за всю свою жизнь почти не вспоминавшая о матери, могла лишь беспомощно развести руками, когда во сне ей являлся образ в подвенечном платье, вопрошавший:

– Этот твой ребёнок, он будет на меня похож?

– А на кого же ему быть похожим? – спрашивала себя Ада, проснувшись. – На меня, а значит, и на моего отца? Или, может, на дедушку Гаддо, которого я так и не успела узнать?

О дедушке Гаддо она знала совсем мало: что он был суровым мужчиной старой закалки, что, сделавшись в 1908 году вдовцом, приехал в Донору по лесопромышленным делам, оставив детей-близнецов во Флоренции, на попечении Армеллины, и что почтенный возраст, шестьдесят с лишним лет, не помешал ему положить глаз на восемнадцатилетнюю девчонку, единственную наследницу древнейшего из местных дворянских семейств, ставшую её бабушкой Адой.

Ада и Лауретта частенько задавались вопросом, почему надменные Ферреллы согласились смешать свою чистейшую голубую кровь с теми, кого, согласно собственным принципам, называли исключительно торгашами или плебеями, и как могла бабушка с таким энтузиазмом воспринять перспективу брака с мужчиной, годящимся ей в отцы. Сама она говорила, что с первого взгляда влюбилась в привлекательного незнакомца с закрученными усами: её словно громом поразило. И бабушкина яростная ревность (многочисленные доказательства которой постоянно всплывали в трагикомических историях, которые тайком рассказывала Армеллина) побуждала внуков ей верить.

О том, как жил дедушка Гаддо до прибытия в Донору, Ада и Лауретта слышали только от Армеллины и дяди Танкреди: бабушка об этом говорить отказывалась. Они знали, что предки их деда были торговцами лесом, перебравшимися в конце XVIII века из Бельгии в Италию, а точнее в Тоскану, где обосновались, а с течением времени и разбогатели. Помимо лесопромышленного предприятия Гаддо Бертран до первого брака владел несколькими фермами и парой квартир во Флоренции. Обвенчавшись в 1887 году с двадцатилетней Лукрецией Малинверни, он более чем в два раза увеличил своё состояние. Дядя Танкреди говорил, что отец впервые женился только к сорока из-за работы, заставлявшей его постоянно ездить за границу, в страны Северной Европы, и выбирать деревья (точнее, целые леса), которые он скупал на корню прежде чем спилить. Дедушка Гаддо хотел, чтобы молодая жена-итальянка подарила ему много детей, а потому не собирался оставлять её надолго в одиночестве. Лишь после того, как он смог позволить себе нанять двух сотрудников, которые путешествовали от имени компании и были способны грамотно оценить лес, он огляделся по сторонам и выбрал в жёны дочь разбогатевшего торгового агента.

Дядя Тан рассказывал, что, несмотря на разницу в возрасте, его родители не только ладили, но и очень любили друг друга (или, может, ему просто нравилось так думать). Разумеется, ни о каком сексуальном воздержании речь здесь не шла, размышляла Ада: за семнадцать лет брака Лукреция перенесла пятнадцать беременностей, но только одна, когда родились близнецы, оказалась успешной, а последняя и вовсе убила её. Двое сирот видели, что отец в отчаянии, и думали, что он никогда не утешится. Они считали, что его постоянные отъезды связаны не только с коммерческими вопросами, но и с одержимостью воспоминаниями. Тем понятнее их сильнейшая тревога, когда спустя четыре года после трагедии они прочитали пришедшее из Доноры письмо, в котором Гаддо сообщал, что женился на девушке лишь немногим старше их самих, и просил детей немного повременить с приездом, потому что дом, в котором он собирался их разместить, ещё не готов. «А что, разве в этом забытом Богом месте нет гостиниц?» – возмущалась Армеллина, думая, что близнецы не слышат. Даже тётя Малинверни, вместе с молодой гувернанткой приглядывавшая за сиротами, не знала, как к этому отнестись.

О своих флорентийских бабушке и дедушке Бертранах, скончавшихся ещё до его рождения, Танкреди знал, что они звались самыми что ни на есть тосканскими именами, Вьери и Биче, но фамилией Биче никогда не интересовался и считал, что ни дядьёв, ни кузенов, ни каких бы то ни было других родственников у его отца не было.

А в том, что у него не было родных братьев, и вовсе не приходилось сомневаться: Армеллина часто упоминала об этом, объясняя, почему тосканские родственники ни разу не приезжали в Донору навестить сора Гаддо, пока тот был жив, или после смерти, в надежде получить что-нибудь по завещанию. Бабушка Ада, естественно, тоже знала, что деверей у неё в Тоскане нет, но она вообще крайне неохотно рассказывала о прошлом своего мужа и временах его первого брака, когда он ещё не был доном Гаддо Бертран-Ферреллом.

16

Ада теперь звонила в Донору каждый день. Вскоре работники переговорного пункта уже узнавали её и приветствовали широкими понимающими улыбками. Все, разумеется, были уверены, что она болтает с любимым мужчиной. Иногда Аду даже грызло чувство вины перед этими подмигивающими доброжелателями, но разговаривать с Джулиано у неё не было никакого желания. Что она могла ему сказать?

Она просила телефониста соединить её с «Виллой Гранде» и разговаривала с дядей; если поблизости был Креспи, передавала ему привет и слушала уверенный голос доктора: «Всё в порядке, Адита. Расслабься и наслаждайся своими древностями». Пару раз пообщалась с Джиневрой, которая на отлично сдала свой экзамен и теперь строила планы сразу по возвращении тёти приехать к ней в Болонью. «А ведь она будет первой в семье, кому я расскажу о беременности», – думала про себя Ада.

Но однажды она услышала голос Лауретты: та попросила Креспи передать ей трубку.

– Слушай, Ада, вчера мне кто-то звонил, сослался на тебя. Кажется, звонок междугородный, но было столько помех, что я не поняла даже, мужчина это или женщина, не говоря уже о том, чего он от меня хотел и откуда узнал мой номер. Ты что-нибудь понимаешь?

«Боже мой, Эстелла...» – от неожиданности у Ады подогнулись ноги. Она совсем о ней забыла! А ведь обещала себе позвонить ей из Греции и рассказать о кольце, но потом и кольцо, и девушка совершенно вылетели у неё из головы.

– Звонили из Англии?

– Даже и не знаю.

– Но ты поняла хотя бы, не Эстелла ли это?

– Говорю же, было очень плохо слышно. Что передать, если она позвонит снова?

– Спроси, вернулась ли она уже в Манчестер, и запиши адрес и телефон: тот, что у меня, скорее всего, неправильный.

Повесив трубку, Ада заметила, что руки дрожат. Разумеется, Эстелла хочет приехать в Донору и исследовать Бертран-Ферреллов, Ада же сама это предложила! И что ей только в голову взбрело? Приглашение вырвалось у неё случайно, в шутку, а Эстелла поймала её на слове и теперь собирается, согласно рекомендациям Малиновского, поселиться на «Вилле Гранде» в качестве наблюдателя-соучастника, шляться по комнатам, где прошло её, Ады, детство, донимать вопросами Лауретту, приставать к Армеллине и дяде Тану, всем и каждому навязывать своё мягкое, незаметное и ужасно нескромное присутствие. Это чёртово антропологическое исследование выволочет наружу все грязное белье их семьи! И именно сейчас, когда ей нужно побыть с дядей наедине, поговорить с ним, попросить о помощи и утешении! Когда нужно забыть о Кембридже, о конгрессе, некуйе, Старом корпусе, той полной запахов ночи – обо всем! Ей больше не хотелось об этом вспоминать – никогда, никогда, никогда!

Василики, подбросившая её до переговорного пункта, встревожилась:

– Что-то не так?

– Нет, не беспокойся. Я просто немного устала, и спина болит: наверное, простыла ночью.

Коллега-гречанка вчера ездила с ними на фольклорный праздник в отдалённой деревушке, Агиос-Что-то-там, поглядеть, как на площади у раскидистого платана танцуют сиртаки. Несмотря на то, что Теодоракис придумал его только в шестидесятых, для фильма «Грек Зорба», местные жители считали сиртаки традиционным танцем, пришедшим из глубины веков. Ада и Дария, доброжелательно встреченные друзьями Василики, с удовольствием ели, пили и танцевали. Веселье продолжалось до поздней ночи. Дария удалилась в компании молодого бородача в цветастом жилете, непрерывно повторявшего «Una faccia, una razza» и под предлогом танца постоянно её приобнимавшего. Надо сказать, в этот раз Дария и не думала возмущённо ворчать: «Разве обязательно хватать меня за плечи?».

Ада, надевшая тёплую ветровку, вся вспотела, из-за чего, вероятно, и простыла. Спина болела не сильно – так, слегка кололо чуть ниже талии.

– Отвези меня домой, пожалуйста, – попросила она Василики.

Когда они добрались до домика на пляже, было уже семь вечера, но солнце ещё стояло высоко.

– Тебе что-нибудь нужно? – спросила Василики. – Если хочешь, я останусь.

– Нет, спасибо. Отправлюсь прямиком в постель. Дария вернётся, сообразим что-нибудь на ужин.

Но оставшись одна, она никак не могла заснуть. Мысли о звонке Эстеллы не шли у неё из головы, раздражая не хуже комариного писка в темноте. «Нужно придумать, как сделать так, чтобы она не приехала. Или наоборот: я всю осень пробуду в Болонье и не стану возвращаться в Донору даже после экзаменов. А они, Эстелла с Лауреттой, пусть себе встречаются. Лауретта обожает рассказывать о предках и нашей голубой крови – вся в бабушку Аду. Кто бы мог такое представить, когда ей было пятнадцать?

Хотя нет, не пусть. Не смогу я месяцами жить в Болонье, не повидавшись с дядей Таном, не удостоверившись, что с ним все в порядке, не поговорив с глазу на глаз. Мне так много нужно у него спросить, иначе я никогда не успокоюсь! Стоп. А зачем мне спокойствие? Разве я несчастна – нет, совсем наоборот, хотя частенько пробивает на слёзы. И он, он тоже будет счастлив, когда узнает, что я подарю ему внучатого племянника! Может, он хотел бы, чтобы я назвала его Танкреди? А почему нет? Танкреди Бертран-второй, который понесёт это имя в будущее, когда... когда...»

У него не хватало смелости закончить мысль, хотя та, невысказанная, мучила её уже несколько лет и стала ещё сильнее после полученной в Кембридже телеграммы. Сколько осталось дяде? Дедушка Гаддо скончался в возрасте семидесяти четырёх лет именно от удара, как тогда называли инсульт. Его сын уже прожил на одиннадцать лет дольше, но перенесённый приступ, хотя и куда более лёгкий, давал понять, что он вовсе не бессмертен.

17

Дария вернулась домой к девяти, раскрасневшаяся и довольная. Она снова съездила в деревушку, где танцевали сиртаки, чтобы сфотографировать площадь с платаном, каменную поилку для скота и крохотную православную церковь при свете дня, и столкнулась в баре («Представь себе, совершенно случайно! Бывает же такое!» – воскликнула она, хотя Ада была уверена, что они заранее условились о встрече) с давешним молодым бородачом в цветастом жилете. Ставросу (а именно так его звали) как любому матросу в увольнении, было совершенно нечем заняться, поэтому он на целый день утащил Дарию подальше от побережья, чтобы показать, как чудесны горные пейзажи: дикие места, никаких туристов – только скалы, пригнутый ветром низкорослый кустарник, тростник, поросшие вьюнком пыльные тропинки и огромные, усыпанные плодами смоковницы. Он никак не мог понять, зачем Дария фотографирует каждый пейзаж дважды, сперва «полароидом», потом зеркальной камерой, но был слишком вежлив и слишком плохо знал английский, чтобы выразить удивление. Пообедали они у одного из престарелых родственников Ставроса, который держал гостиницу и что-то вроде траттории. Весь его дом был увешан бумажными «кружевами», вырезанными из старых газет.

– Кружева просто великолепны! Я сфотографировала кухню в деталях. И ещё синьору, которая вышла побелить облупившийся от ветра кусок стены под водосточной трубой, – вся в чёрном, в одной руке банка свежей извести, в другой – длинная палка с тряпкой на конце. Ставрос ждёт за дверью, я пригласила его в Волос поесть пиццы. Ты с нами? Давай, вставай.

Ада попыталась сесть, но спина заболела сильнее, а щеки вспыхнули жаром.

– Я, похоже, простудилась. У тебя есть аспирин?

– С ума сошла? Никаких лекарств без консультации с врачом. Ложись сейчас же и накройся одеялом.

– Но мне же жарко!

– Пропотеть тебе точно не помешает. А я пока принесу попить. Черт! Как жаль, что ты заболела... Завтра спрошу у Василики, есть ли поблизости клиника или, может, какой-нибудь врач...

– Завтра все пройдёт, вот увидишь. Иди уже к своему приятелю, не заставляй его ждать. И не буди меня, когда вернёшься.

– А ужинать?

– На кухне есть картошка, я скоро встану и сварю. Меня немного подташнивает, а от неё полегчает.

– Хочешь, посижу с тобой? Скажу Ставросу, что не поеду.

– Брось, Дария, не волнуйся так, иначе я тоже разволнуюсь. Езжай поесть пиццы.

Дария нехотя вышла. Ада услышала, как отъезжает машина, выждала пару минут, потом поднялась с постели и, уперев руки в поясницу, пошла во двор: она видела, что так ходят беременные, – правда, живот у них был огромным. «Что же ты творишь, Марчелло? Не больше рисового зёрнышка, а уже столько проблем...»

Выйдя на улицу, она остановилась у раковины, умылась и взглянула в ясное, без единого облачка небо. Сколько звёзд! И так близко: кажется, что Большая Медведица и вовсе устроилась на соседнем холме, положив голову на лапы.

Вернувшись в кухню, Ада поставила на плиту кастрюлю с тремя картофелинами, а пока они варились, достала дневник беременности и, проставив дату, записала: «Простыла. Потрясывает, болит спина. Похоже, поднялась температура. Надо завтра купить градусник». Поев обжигающей картошки, она почувствовала себя лучше и добавила: «Наверное, это просто от голода». Потом легла спать и заснула таким глубоким сном, что не слышала, как на рассвете домой крадучись вернулась Дария.

Проснулась она позже обычного. Из кухни доносилось бульканье кофейника. «Меня сейчас стошнит от одного запаха кофе», – подумала Ада. В это время она, как правило, была уже не дома, а во дворе, успев пережить очередной приступ рвоты, сполоснуть рот, умыться и причесаться. А то и на пляже, разок нырнув и сплавав туда-сюда, прежде чем идти в театр.

Дария что-то напевала, явно пребывая в прекрасном настроении. «Похоже, ужин в пиццерии удался, – подумала Ада, – и то, что было после ужина, тоже. Рада за неё».

Чарующий запах наконец проник в комнату. Но где же тошнота? Её не было, одно только безумное желание насладиться чашкой ароматного горячего кофе, и чтобы сахару побольше. А если у ребёнка будет родимое пятно? Как же она ненавидела все эти родинки, веснушки – в общем, все то, что нарушало однородный тон кожи. Но если он все-таки родится с родимым пятном кофейного цвета, причём прямо на лице? Смогу ли я полюбить его таким?

– Дария! Не выпей все, оставь и мне чашечку! Я уже бегу!

Ада вскочила с постели. Спина больше не болела, но она по новообретённой привычке упёрлась руками в поясницу и прошла в кухню. Дария возилась с чашками у посудной полки.

– Доброе утро. Сегодня лучше? – поинтересовалась она, не оборачиваясь.

– Да, гораздо. Чувствую себя совершенно здоровой, только голодной. Печенье ещё осталось? Но сперва кофе, и немедленно, запах просто с ума сводит.

Дария, держа в руке сахарницу, повернулась, и улыбка тут же сползла с её лица:

– Что ты наделала, Ада? Как? Откуда эта кровь?

О чём это она? Какая кровь, где? Я ничего не вижу. Безумие какое-то.

Но Дария, похоже, сама обезумела: она побледнела, словно собиралась грохнуться в обморок, и забормотала какую-то чушь:

– Так, не двигайся! Возвращайся в постель и ложись. Боже, какой ужас! И холодильника здесь нет, а значит, и льда. И телефона. Она меня уморит. Беги в машину сейчас же! Хотя нет, стой, стой! Да остановись же, черт возьми, я сказала!

Ада не двигалась, только присела на край стола и разинув рот глядела на подругу. Дария бросилась к ней, ухватила за край ночной рубашки и резким движением задрала её, продемонстрировав заднюю часть:

– Ты что, не заметила? У тебя кровь, а ты не заметила?

У самого края виднелось багровое пятно, похожее на цветок мака, засушенный между страниц толстой книги. Ада почувствовала, как что-то влажное и горячее стекает по правому бедру – медленно, даже до колена ещё не добралось.

– Что ты орёшь? – спокойно спросила она. – Это же просто месячные.

И, покачнувшись, осела на табурет, чтобы не упасть. Как она могла забыть, что беременна?

Разъярённая Дария ринулась в спальню подруги.

– Иди сюда и посмотри сама! – в бешенстве заорала она, словно обвиняя Аду. – У тебя кровотечение! Большая потеря крови! А ты и в ус не дуешь!

На белой простыне расплывалось кровавое пятно гораздо больших размеров, пропитавшее даже покрывало, которое домовладелец стелил вниз, чтобы не испортить матрас. Покрывало, наверное, служило ещё его бабушке: плохо впитывающая холстина, толстая и довольно грубая, с длинной бахромой по краям. А кровь была темной, густой, с плотными липкими сгустками.

Впрочем, Аде не впервой было видеть менструальную кровь такой консистенции.

Но что, если?..

Изучая купленное в Навплионе руководство, она ещё не дошла до главы о выкидышах – или, может быть, просто решила её не читать. И теперь не знала, почему это случилось без всякой боли, судорог или спазмов. Она ведь даже не проснулась! Совсем как обычные месячные, разве что несколько более обильные, но такое бывает. И точно в срок, разве что на месяц позже.

Дария была в ужасе. Она схватила Аду за запястье, но от волнения не смогла даже сосчитать пульс.

– Ты чувствуешь боль, слабость? Только, пожалуйста, не падай в обморок. Сможешь десять минут побыть одна, пока я съезжу в центр за помощью? Может, Василики уже в театре. Твою ж мать, да чтобы я ещё раз сняла дом на отшибе!

Она уложила Аду в свою постель и сунула ей под бёдра две завёрнутые в полотенца подушки, чтобы приподнять таз.

– Но я же вся перепачкалась, да и ты тоже. Может, лучше сперва сходить во двор и вымыться? А если найдутся прокладки...

Впрочем, прокладок всё равно не было: она знала, что Дария взяла с собой только «тампакс». Но кровь, казалось, текла не настолько интенсивно, чтобы пытаться её остановить. Если честно, пока запыхавшаяся Дария, нещадно ругаясь и заливая мотор, пыталась завести машину, кровотечение почти прекратилось.

Она подождала в опустевшем доме ещё минут десять – неподвижно, почти не дыша. Из латунной рамы на противоположной стене на неё обвиняюще глядела Ласкарина Бубулина. «Подумаешь, история! – будто бы ворчала она. – Я родила семерых, и это не помешало мне сражаться лучше любого мужчины. Меня даже сделали адмиралом, адмиралом российского флота!»

Ада закрыла глаза, чтобы её не видеть. За окном слышался шум моря и редкие крики чаек.

18

Тебя никогда не будет, Марчелло. Я не смогла убедить тебя, что стану хорошей матерью, и ты был прав, сто тысяч раз прав, оборвав пуповину. А может, тебя и не было никогда. Может, я себя обманывала. И Дария тоже меня обманывала – своей настойчивостью и давно устаревшим тестом на беременность модели Predictor. Она дважды заставила меня сделать этот тест, и дважды результат оказался положительным, но может, мы повредили его при транспортировке? Он ведь лежал прямо на раскалённой приборной панели. И срок годности мы не посмотрели.

Скучай по мне, Марчелло. Хотя как ты можешь скучать, если тебя никогда не существовало? Ты был не ребёнком, а мыслями о ребёнке, мечтой, надеждой. Или страхом, страхом катастрофы, которая разрушила бы мою жизнь, перевернула бы её вверх тормашками, как ту черепаху, только без шансов вернуть все в нормальное русло? Может, на этот раз Дария, воспользовавшись вместо кисти собственными желаниями, создала настоящий обман чувств, trompe-l'œil, или trampa, как говорят испанцы, – уловку, обманку, оптическую иллюзию, подобную тем, что она продаёт своим богатым клиентам? «Благодаря иллюзиям жизнь становится прекрасней», – говорила Дария, оправдывая свою ложь.

Где-то через четверть часа Ада понемногу начала двигать ногами, даже согнула колени – вроде нигде не мокро. Разве что неприятно тянула смятая и перекрученная ночная рубашка, но совсем чуть-чуть – просто лёгкий зуд там, где подсыхал «красный мак». Она осторожно спустила ноги с кровати, коснулась босыми ступнями пола, выгнула спину и потянулась. По телу сразу же прокатилась тёплая волна, мышцы налились силой, внутренней энергией. Значит, от кровопотери не помру, подумала она. По крайней мере, не в этот раз.

Дария всё не возвращалась. Ада осмотрела кровать, подушку, простыни, но только на махровой ткани полотенец виднелось по небольшому красному пятнышку, там, где были её бедра. Она взяла полотенца и унесла их к себе в комнату. Здесь, конечно, кровать была в ужасном состоянии: простыни в огромных багровых пятнах с темными сгустками («Дайте роз пурпурных и лилий», – всплыло в голове), холщовое покрывало тоже в крови – хорошо ещё, не протекло на матрас.

Вдруг почувствовав себя ужасно грязной и потной, Ада вышла во двор. Больше всего ей сейчас хотелось принять душ, пусть даже вода будет литься из резиновой трубки, спрятавшейся под увитой виноградом перголой. Но уже почти повернув кран, она передумала и, вернувшись в комнату, стянула с кровати простыни, бросила сверху оба испачканных полотенца. Потом скинула ночную рубашку, добавив её в общую кучу, и, оставшись совсем голой, оглядела своё тело. Вся пролившаяся кровь (плоть потерянного ею ребёнка?) впиталась в белье, лишь на ноге запеклась смазанная капля.

Связав попарно углы большой простыни, она, так и не вымывшись, надела купальник. Босая, с узлом в руках вышла из дома, перелезла через стену, выбралась на знакомый пляжик. Добралась до берега, стараясь не наступать на усыпавшие невысокие дюны морские лилии, или, с точки зрения ботаники, Pancratium maritimum[60]. («Душу внука хочу я цветами щедро осыпать», – продолжало крутиться в голове.) Не будь заняты руки, непременно насобирала бы целый букет. Вошла в воду, сразу поглубже, чтобы не касаться дна, и поплыла в открытое море, таща за собой узел, который становился все тяжелее. Ты готов, Марчелло? Отпускаю? Медленно болтая ногами, только чтобы держаться на плаву, она развязала углы простыни, и ночная рубашка с полотенцами, словно живые, сразу же выбрались наружу, растянулись во весь рост, сперва застыв на месте, потом отплыв подальше, тихо покачиваясь на волнах и шевеля бахромой, словно причудливые медузы. Ада смотрела им вслед, по-прежнему сжимая в руке угол простыни. Она встряхнула её, потом ещё и ещё, пока та не разлеглась, не расстелилась по воде. Багровое пятно посередине с каждой минутой становилось всё бледнее. Прощай, Марчелло, – дитя, сын, мысль, мечта, иллюзия или, может, просто менструальная кровь.

Наконец она отпустила простыню, и та, подхваченная волной, медленно поплыла, плоская и угловатая, как огромный белый скат-манта, оставив за собой сразу растворившуюся тонкую нитку крови, узкую красную ленту, сгинувшую в бездонной синеве моря.

Потом Ада обернулась и увидела на пляже Дарию и Василики. Те махали ей руками и что-то кричали, но что именно, она не услышала, поэтому поплыла не торопясь. Избавляясь от последних следов случившегося, тщательно обтёрла бедра песком, а уже выбравшись на берег энергично потрясла головой, чтобы волосы побыстрее просохли.

– С тобой всё в порядке? – встревожено спросила Василики.

– Совсем чокнулась? – сердито перебила гречанку Дария. – Ты же утонуть могла!

«Совсем как Клоринда», – подумала Ада. Но сказала совсем другое:

– Я сейчас оденусь, и съездим в Навплион. Надо купить домовладельцу новые простыни и пару пачек прокладок.

– Какой тебе ещё Навплион! Бегом домой, надень туфли и возьми смену белья, я отвезу тебя в больницу в Волосе. Василики говорит, там довольно неплохо. С этим твоим плаваньем молись, чтобы инфекцию не занесла, – воскликнула Дария.

– Не поеду я ни в какую больницу! Мне нужно в святилище. Василики, как думаешь, твой друг из деревни может подыскать мне петуха?

– Зачем тебе петух? – удивилась Василики.

– Принести в жертву Асклепию. Он послал мне вещий сон, и я, как видите, выздоровела.

Часть четвертая

В гроте архангела

(старая гравюра)

1

Болонья, 25 августа 1979 года

Дорогая Ада,

я мог бы придумать тысячу оправданий тому, что ты снова не увидела меня в аэропорту, но знаю, что по прилёте из Афин вас должен был встретить Микеле, так что хотя бы на этот счёт могу быть спокоен. Раз ты читаешь это письмо, то добралась домой в целости и сохранности. Надеюсь, поездка в Грецию принесёт плоды и позволит тебе закончить работу над «Орфеем». Надеюсь также, что ты здорова и не слишком страдаешь по моему поводу.

Дорогая Ада, я понимаю, что бессмысленно ходить вокруг да около. Я не на деловой встрече и не уехал на выходные поваляться с коллегами на пляже. Я ушёл. Пока буду ночевать у одного друга (нашего общего знакомого, но я бы предпочёл не говорить, у кого именно), а дальше посмотрим. И я не трус, как тебе могло показаться. Ну, может, совсем чуть-чуть. Как бы то ни было, пропадать с концами я не собираюсь. Дай мне пару недель, чтобы набраться смелости и определиться, тогда можем встретиться и поговорить. Нам ведь многое придётся обсудить: пять лет совместной жизни одним махом не перечеркнёшь. Но мне бы хотелось, чтобы ты понимала: я соглашусь на все твои требования. Любые требования. Знаю, что ты женщина рациональная, так что отдам тебе всё, что ты решишь забрать.

Дорогая Ада, ты, должно быть, задаёшься вопросом, что заставило меня принять такое решение. На это я мог бы сказать, что ты сама уже довольно давно начала от меня отдаляться, что ты казалась безразличной, не заинтересованной в наших отношениях и лично во мне. Мог бы упомянуть, что поездка в Донору месяц назад оказалась для меня крайне неприятной (чтобы не сказать настоящей пыткой) и что несколько вечеров подряд ты буквально напрашивалась на пощёчину. Что так ни разу и не позвонила мне из Греции. Всё это правда, но дело не в этом. Если бы я по-прежнему любил тебя так, как когда мы решили жить вместе, я бы изо всех сил постарался тебя вернуть. Сколько всего сразу вспоминается... Адита-Адита, как же я тобой увлёкся, когда мы только познакомились – ты тогда ещё играла в этом разношёрстном хиппи-бэнде. А может, ты просто слишком отличалась от моих коллег и от женщин, с которыми я обычно встречался. Ты ведь была Дон Кихотом, и это мне понравилось, хотя другие идеалисты всегда действовали и продолжают действовать мне на нервы. Как же я тогда в тебя влюбился и как старался увести от того барабанщика из Pot Op – он ведь, помнится, плохо кончил. Какими мы были тогда молодыми, полными иллюзий... Ты изменилась с тех пор, не пытайся отрицать. Но и я тоже изменился.

Прости, Ада, прости, я снова отвлёкся. Ты знаешь, жёсткость не в моих привычках, но я должен признаться, что в моей жизни появилась другая любовь. Мы вместе уже почти год, так что тебе не стоит себя винить: твои депрессии последних нескольких месяцев никакого отношения к этому не имеют, это целиком и полностью моя вина. Я надеялся построить с тобой отношения на всю жизнь, надеялся, что мы состаримся вместе, как мои родители. Но не получается. Уже не получилось. Я даже немного побаиваюсь этих новых отношений. Боже, что я пишу? Я не имею права на твоё сочувствие или даже на снисходительность. Со всеми бедствиями, которые меня ждут, я должен буду справиться сам. Прости меня, дорогая, и иди дальше своим путём. Ты заслуживаешь кого-нибудь получше меня. Не звони мне в контору, подожди, я сам тебе позвоню. Просто черкни пару строк, если соберёшься уезжать из Болоньи, чтобы я знал, где тебя найти.

Обнимаю тебя со всей возможной нежностью, несмотря ни на что.

Джулиано

2

Ада положила письмо на тот же столик у двери, где обнаружила его, войдя в дом, и выдохнула. Этого она никак не ожидала. Джулиано изменял ей с другой. Джулиано ушёл от неё к другой! А она-то всегда думала, что крепко держит в руках поводья их отношений, что сама управляет своей судьбой, поощряя или отвергая усилия партнёра. Она ведь никогда даже не сомневалась в верности Джулиано, считая его слишком приземлённым и слишком расчётливым для адюльтера. И вот, поглядите-ка, Джулиано почти год наставляет ей рога! «Даже зная, что я, в отличие от других женщин в моей семье, не ношу драгоценностей, ему стоило осыпать меня бриллиантами», – подумала Ада и сама удивилась тому, что эта ироничная, даже, скорее, игривая мысль показалась ей совершенно пустячной, лёгкой, как мыльный пузырь или шутка в подростковой комедии. Где яростная реакция отчаявшейся, оскорблённой женщины, которую должно было вызвать письмо? Как ни странно, боли она тоже не чувствовала – разве что была озадачена, сбита с толку. Или внезапность этой новости попросту заморозила её инстинкты?

Она отнесла чемодан в спальню, которую нашла в абсолютном порядке, и отправилась на кухню, чтобы сделать себе кофе. Раковина, рабочий и обеденный столы, да и вся остальная мебель сияли чистотой. Кроме того, перед уходом Джулиано до отказа набил холодильник, старательно выбрав продукты с точностью до марок, которые обычно покупала сама Ада. Обнаружив даже упаковку любимого майонеза, та почувствовала волну нежности. «Бедняга! – инстинктивно подумала она. – Он заслуживает лучшего, чем ведьма с ледяным сердцем, которая вместо того, чтобы расплакаться, делает себе бутерброд с тунцом и салатом, стараясь... В общем, мне, наверное, должно быть стыдно, но, внезапно обретя свободу, я чувствую огромное облегчение».

Аде вдруг пришло в голову, что нужно покинуть этот дом, и чем скорее, тем лучше. Джулиано, может, и готов отсюда уйти, но ей тоже незачем оставаться. Она задумалась, не позвонить ли Дарии, чтобы сообщить новости и спросить совета, но поняла, что не желает выслушивать проповеди. Оставим это на завтра.

Она заглянула в свой кабинет – проверить, не приходило ли за время греческой поездки писем: Джулиано обычно складывал всю корреспонденцию ей на стол. И сразу увидела кремового цвета конверт из плотной дорогой бумаги, подписанный Лауреттой. Правда, на сей раз сердце у неё в груди не стало биться сильнее: всего час назад, только сойдя с трапа самолёта, она уже поговорила с дядей Таном и доктором Креспи из аэропорта. Оба казались довольными и были счастливы узнать, что она снова в Италии, хотя пока и не может приехать в Донору. Зачем же Лауретта, зная, что Ада каждый день в одно и то же время звонит из Эпидавра на «Виллу Гранде», пишет ей письма, вместо того чтобы дождаться очередного телефонного звонка и просто поговорить?

Сгорая от любопытства, она открыла конверт. Бумага была настолько плотной, что её пришлось разрезать ножом. Внутри оказалась одна только аккуратно сложенная газетная страница. К своему удивлению, Ада узнала издававшийся в Доноре ежедневник недельной давности, раздел некрологов. Неужели умер кто-то, о ком Лауретта не хотела упоминать при дяде? Она развернула страницу, прочла её – и второй раз менее чем за час ощутила странную нереальность бытия, теперь с оттенком далёкой приглушенной грусти. Казалось, все это происходит с кем-то другим, а не с ней, не с той, сегодняшней Адой, которая только что сошла с греческого рейса и узнала, что Джулиано её бросил.

Самый большой некролог в толстой чёрной рамке, увенчанной терновым венцом, начинался с имени, которого она уже долгое время не вспоминала.

Фабрицио Дарди,

наш горячо любимый отец, муж и сын,

украденный у нас неизлечимой болезнью,

скончался после продолжительных мучений.

Безудержно рыдающие

родители, жена Джинетта и дети:

Анна-Роза, Лидия, Сальваторе, Массимилиано и Сабрина.

Далее следовали десятки соболезнований. К семейному трауру присоединялись сотрудники страховой компании, в которой бывший счетовод Дарди числился президентом, друзья с Радужного пляжа, из авто- и яхт-клубов, Rotary и Lions[61], Национального банка и банка «Сельхозкредит», Торгово-промышленной палаты, городской футбольной команды, служащие почтового управления, а также многочисленные частные лица, друзья и знакомые покойного.

Ада, много лет назад сознательно вычеркнув Фабрицио из жизни, давно о нем не слышала и не знала, что он стал почётным гражданином Доноры. Женитьба на Джинетте, думала она, вне всякого сомнения помогла ему в восхождении по социальной лестнице, но связи Ферреллов помогли бы не меньше. Интересно, почему он выбрал Джинетту, не став дожидаться, пока я закончу школу, пришла в голову следующая мысль. Как он вообще мог бросить меня ради другой? Знать, судьба моя такая – быть брошенной, заключила она отстранённо, словно подшучивая над кем-то малознакомым.

И тут же, безо всякого предупреждения, боль от измены Джулиано вдруг сдавила ей горло так, что она не могла вдохнуть, а живот пронзил резкий спазм, будто туда ударили ножом. Ей вспомнились первые робкие ухаживания этого молодого человека, одетого, в отличие от её коллег и странных друзей-битников, в строгий костюм, страстные объятия в машине на тёмном пустыре за ресторанчиком у церкви Сан-Лука, то, как крепко он сжимал её бедра, когда они занимались любовью на двуспальной кровати, купленной вскладчину в Rinascente, и как самозабвенно искал губами грудь, а после лёгкие и нежные прикосновения его рук, которые приглаживали ей волосы, раскладывая их по подушке... А сколько они вместе смеялись, сколько раз обменивались понимающими взглядами, сколько гуляли в горах, не говоря ни слова, только держась за руки и стараясь дышать в унисон...

Она вдруг поняла, что может точно сказать, когда именно решила, что да, можно попробовать пожить с ним вместе, пусть даже он совсем не похож ни на неё, ни на её друзей, ни на тех мужчин, кого она до тех пор считала привлекательными. Незначительная деталь, шутливая фраза, брошенная на вечеринке у общего друга – вот что её зацепило. Увидев, как она, поддавшись на подначивания одного из гостей что-нибудь сыграть, вскочила из-за стола и, откинув волосы со лба, ринулась к сцене, где музицировал крохотный оркестр, Джулиано громогласно прокомментировал: «Взгляните-ка! "Летит Лизетта, возомнив надменно, что сдался я – сбылась её мечта"»[62]. (И с тех пор всякий раз, видя, как она ввязывается в авантюру, которую сам он с присущей адвокатам осторожностью считал неблагоразумной, только добродушно усмехался и звал Аду «надменной Лизеттой».)

«А он, оказывается, читал сонеты Данте. И похоже, они ему нравятся – иначе стал бы он их цитировать», – размышляла удивлённая и обрадованная Ада, пока один из музыкантов отстёгивал гитарный ремень и передавал ей инструмент.

Много позже, попав к Джулиано домой, она припомнила этот момент, и он, слегка зардевшись, протянул ей испещрённый карандашными пометками потёртый серый томик BUR[63], стоявший на полке над столом вместе с кодексами и прочей юридической литературой. Со школы остался, оправдывался он.

В тот день Ада после занятий любовью впервые заночевала у Джулиано, а не пошла, как обычно, домой пешком, строго-настрого запретив себя провожать и слушая эхо своих одиноких шагов под кирпичными портиками.

3

В первую ночь после возвращения из Греции Аде приснилось, что она едет на своём старом «пятисотом» фиате по разбитой грунтовке, ведущей к огромному мегалитическому сооружению неподалёку от Доноры, которое обычно называли «Гробницей гигантов». Рядом с ней сидела рыдающая женщина в чёрном. Во сне Ада точно знала, что это Джинетта, хотя не видела её года с 1961-го. А ехали они к «Гробнице гигантов» потому, что у основания высокой каменной плиты, вертикально стоявшей в самом центре этого доисторического памятника, существовало отверстие, которое археологи и экскурсоводы называли «Адскими Вратами». Считалось, что через этот проход люди эпохи неолита передавали богам подземного мира дары: фрукты, мехи вина или мёда, пойманных зайцев и хорьков, сердце и печень забитых козлят. Отверстие было очень узким, так что никому, даже ребёнку, не под силу было в него пролезть, но во сне Ада и Джинетта спорили за право войти в эту дверь, за которой их ждала тень Фабрицио.

– Если бы ты не явилась в Донору, он женился бы на мне, – с вызовом заявляла Ада.

– Если бы он на тебе женился, ты осталась бы теперь вдовой с пятью несовершеннолетними детьми, – взвизгивала Джинетта.

– В жизни не стала бы называть дочь Сабриной! Всегда ненавидела Одри Хепберн!

– Вот уж не понимаю, почему это. Она всем нравилась – такая элегантная...

– Точно-точно. Такая изысканная, аристократичная, недоступная – в общем, просто идеал для моей бабушки. Она даже заставляла нас с кузиной голодать и пить уксус, чтобы стать такими же худющими, как Одри.

Потом Ада вдруг оказалась одна в узком каменном коридоре. Она шла сквозь густой туман, который сперва слегка рассеялся от её движений, но тут же снова начал сгущаться. Страшно ей не было. Она молча шла вперёд, размышляя, кончится ли когда-нибудь этот коридор. Потом к ней вышел Фабрицио, ещё молодой – совсем такой, каким он был, когда возил её по окрестным полям на своей спортивной машине, высунув загорелый локоть в окно.

Ада даже не попыталась его обнять – не потому, что, как она знала из Гомера и Вергилия, от прикосновения он растворился бы, как дым, а потому, что не испытывала никакого желания это делать.

– Ну вот, теперь-то я наконец смогу с тобой поговорить, – сказала она сурово.

– Ты же знаешь: чтобы ответить, мне сперва нужно напиться крови.

– Разве не достаточно той, что перепачкала пассажирское сиденье «Джульетты», когда я потеряла девственность?

– Какой смысл вспоминать все эти замшелые истории вековой давности, Ада? Даже не пытайся заставить меня повиниться, со мной этот номер не пройдёт. Но раз уж мы встретились, я готов поговорить, хотя и вижу, что ты не принесла священной жертвы.

– Хочешь жертву? Вот тебе жертва: я, тогдашняя Ада! Я был несовершеннолетней, и стоило мне подать в суд, у тебя были бы большие проблемы.

– Какие проблемы? Я бы на тебе женился, а ты прекрасно знаешь, что по закону брак и сейчас аннулирует любое преступление.

– Но ты на мне не женился.

– И не жалею об этом. Ты была шлюхой, готовой задрать юбку на любом откидном сиденье, на какое только могла забраться.

– Я была невинна! По крайней мере, нетронута. Это ты меня всему научил.

– Джинетта никогда бы не позволила мне проявить к ней неуважение. Она была ещё девственницей, когда я на ней женился.

– Вот только не говори, что выбрал её именно за это. Что до меня, то тут, похоже, уважением и не пахнет.

– А с чего бы это я должен уважать наглых девок, готовых учиться всяким мерзостям? Ты, надо сказать, выучилась быстро. Тебе же это нравилось, правда? Тебя ни разу не приходилось уговаривать. Женись я на тебе, где гарантия, что ты не стала бы заниматься тем же самым у меня за спиной?

– У тебя за спиной? Никогда! Я что, тебе когда-нибудь врала?

– Ты врала своим родным. И тайком от них каталась со мной в машине. Чего же ещё мне было ожидать, кроме лжи? Ты не подчинялась бабушке, и мне бы не стала.

Ада аж задохнулась от негодования: если бы так с ней говорил кто-то из ровесников дяди Тана, она бы смолчала, но стерпеть подобное от Фабрицио никак не могла.

– Подчиняться, значит? Это так ты себе представлял наш брак? А я была и остаюсь свободной! – закричала она, инстинктивно взмахнув рукой, чтобы дать ему пощёчину. Но ладонь, как и ожидалось, не встретила сопротивления, лишь заставив очертания Фабрицио поколебаться.

– Чересчур свободной. В этом всегда и была твоя проблема, – презрительно усмехнулся призрак.

– Ну, я, по крайней мере, не назвала бы дочь Сабриной! Что за вульгарное имя! Хотя чего ещё ждать от выскочки, бездельника, тупого нувориша, читателя Eva Duemila[64]... – все это Ада выпалила на одном дыхании, и с каждым эпитетом её ярость только усиливалась.

Она взглянула на свои ноги: не хватало ещё отправиться в царство теней босиком! Но нет, на ней были любимые «Camperos» с усиленным мыском. Тогда она глубоко вздохнула и изо всех сил двинула Фабрицио (точнее, призрак Фабрицио) в колено. На сей раз сапог не прошёл насквозь, что заставило бы её, как хотелось Гомеру и Вергилию, пошатнуться и отступить назад, – он вдруг встретил на своём пути твёрдую кость, которая с громким треском переломилась пополам, как сухая палка. Скелет Фабрицио, лишившись опоры, рухнул на камни и развалился на части. Последним упал череп. Ада пнула его ещё разок, и тот укатился куда-то вдаль.

До чего же абсурдными иногда бывают сны!

4

Пока Ада чистила зубы, мысленно отбирая свои вещи из шкафчика в ванной, чтобы уходя, не забыть сложить их в розовый нейлоновый пакет и забрать с собой, зазвенел телефон. Это был муж Дарии, Микеле, он звонил из банка, куда не так давно устроился работать.

– Слушай, ты вчера забыла у меня в машине бузуки[65], так я оставил его у консьержа.

Интересно, знает ли он о Джулиано. Они приятельствовали, но, как это часто бывает между мужчинами, не имели привычки откровенничать, тем более о личной жизни. Да и потом, Микеле – парень с принципами. Даже если он в курсе «побега» её партнёра, дождётся, пока Ада выберет момент и сама расскажет всё Дарии. И пока этот момент не пришёл. Единственным человеком, которому она могла открыться, от которого хотела получить совет, был дядя Тан. Но сперва придётся поговорить с доктором Креспи и узнать, нет ли риска, что внезапно возникшие треволнения повредят его выздоровлению. А вот реакция Лауретты Аду не слишком беспокоила, хотя она знала, что кузина непременно воспользуется ситуацией, чтобы раскритиковать её образ жизни и наговорить гадостей.

Она накинула халат, двумя движениями щётки пригладила волосы и спустилась вниз, чтобы забрать у консьержа забытый инструмент – Йоргос, один из музыкантов Плессаса, подарил его ей накануне отъезда из Греции.

Когда труппа Мимиса Плессаса наконец добралась до Эпидавра, музыканты и певцы были поражены, что доцент одного из самых известных университетов мира специально прилетела из Италии, чтобы присутствовать на премьере. Они не знали даже, согласится ли греческая публика с подобной экспериментальной постановкой, которая, основываясь на «священном» мифе, в текстах и в музыке ломала все традиционные каноны. А уж то, что молва о ней дошла до Италии, и не просто до Италии, а до университетской среды, льстило им и в то же время слегка пугало. Здесь собралась довольно разношёрстная компания: от поп-музыкантов, привыкших выступать по телевидению, записывать альбомы на всемирно известных студиях или звуковые дорожки к новым греческим фильмам, и театральных актёров, прославившихся ролями в пьесах великих древних трагиков, до более или менее аутентичных исполнителей народной музыки, аниматоров с сельских праздников, фольклористов, кабацких певцов и гитаристов-любителей.

Оркестр был столь же эклектичным: синтезаторы среди гобоев, флейт и кларнетов, сверкающий рояль Steinway рядом с типичными греко-турецкими бузуками и багламами[66].

На первой же репетиции Ада забыла сомнения, возникшие после прочтения либретто: Плессас сотворил настоящее музыкальное чудо. Он умело смешал классические ходы и народные греческие мотивы (да и не только греческие) с современной поп-музыкой и темами из кинофильмов, получив на выходе идеальный сплав узнаваемых ритмов и восхитительных мелодий. Все это вместе звучало так выразительно, так завораживающе, так изящно и тонко, что, выражаясь словами Дарии, «аж в пятках и в сердце закололо».

Когда организаторы фестиваля познакомили Аду с труппой, с певцами и музыкантами, большая часть которых, к счастью, немного говорила по-английски, те были приятно удивлены: университетские профессора представлялись им суетливыми старичками, седовласыми и многословными фанатиками культурного туризма, какие стекаются в Грецию каждое лето из разных стран, с ужасающим прононсом декламируя Гомера на фоне самых очевидных и банальных руин. А уж когда чуть позже «доцент из Италии», поддавшись на уговоры своей неустанной переводчицы Василики, призналась, что умеет играть на электрогитаре и даже выходила на сцену в составе рок-группы с Fender Telecaster наперевес, их восторгу и вовсе не было предела.

Акустика театра оказалась невероятной. Остаётся только догадываться, как античным архитекторам удалось так точно всё рассчитать. В паузах Ада устраивалась вместе с музыкантами на высоких каменных ступенях, помнящих ещё современников Софокла и Эсхила, поесть феты, маслин, сувлаков и долмы. И всякий раз находился кто-нибудь, готовый сходить к сцене и специально для неё пошуршать пакетиком крекеров, чтобы показать, что даже малейший шорох доносится чётко и ясно. При этом кто-то вечно приобнимал её за плечи или гладил по загорелому колену, чтобы привлечь внимание. Дария тем временем пребывала в состоянии полнейшей идиллии со Ставросом (хотя, по словам Василики, рук у того было больше, чем у осьминога, и всеми он с успехом пользовался), а потому почти забыла свою вечную присказку: «Разве обязательно хватать меня за плечи?»

Ада чувствовала, что пальцы соскучились по гитаре, поэтому решила научиться играть на бузуки, а Йоргос был только рад показать, что к чему. Разумеется, все то время, что он учил её держать инструмент, правильно располагать его на коленях, ставить пальцы на гриф с двадцатью шестью ладами или показывал, как удобнее зажать все четыре двойных струны, руки его не знали покоя. Но он, по крайней мере, ни разу не сказал «Bella Italia!» или «Una faccia, una razza».

На премьере Ада, Дария и Василики сидели в первом ряду, среди самых важных гостей, и с не меньшим нетерпением, чем сами исполнители, ждали реакции общественности на столь необычную постановку. Поначалу повисло удивлённое молчание, но вскоре глаза зрителей загорелись, спины распрямились, а ноги начали отбивать ритм, и в финале не только обитатели Тартара во главе с Хароном, стоявшие на сцене, но и вся публика в едином порыве пела песни Орфея.

Измученный и взмокший Плессас, весь концерт без устали метавшийся между величественным роялем Steinway, двумя электропиано, тремя синтезаторами и множеством других клавишных инструментов, довольно раскланялся.

Василики, тоже взмокшая, но счастливая, пообещала Аде, что как только будет выпущен альбом с записью концерта, она непременно переправит его в Италию.

А потом для двух итальянок настало время отъезда. Всего через пару дней они снова должны были сесть в самолёт, чтобы лететь в Болонью. Но Ада решила, что не вернётся в Италию без бузуки, и Йоргос, который знал в Навплионе один магазинчик музыкальных инструментов, предложил свозить её туда и помочь в выборе. Правда, большого разнообразия не наблюдалось: инструменты больше напоминали расписные сувениры для туристов, годные только на то, чтобы висеть на стене в гостиной, а не играть на них. Даже у того, что в конце концов одобрил Йоргос, на деке красовалась сложная перламутровая инкрустация. Но звук был приличным, почти профессиональным.

– Эх, были бы мы в Афинах, нашли бы что-нибудь получше, – смущённо потупился музыкант. И когда дело дошло до оплаты, наотрез запретил Аде доставать кошелёк. – Будет моим тебе подарком, – заявил он так решительно, что переубеждать его она не стала.

Ада смутилась, не зная, чем отдариться.

– Как закончу, пришлю тебе свою работу о современных музыкальных произведениях, вдохновлённых Орфеем. Черт, ты же не читаешь по-итальянски! Ну, будет ещё автореферат на английском...

– Или твоя подруга Василики мне переведёт. Не волнуйся, Ада, мне достаточно видеть, что ты увлеклась нашей народной музыкой. Знать, что где-то там, в Италии, ты время от времени будешь играть на моем бузуки, – уже прекрасный подарок.

Правда, гриф оказался слишком длинным, чтобы войти в чемодан, поэтому в самолёте Аде пришлось отнести инструмент в кабину пилотов. Она решила, что в Болонье по примеру настоящих туристов непременно повесит его в гостиной: слишком уж красивый, чтобы пылиться в шкафу.

Но судя по всему, время развешивать бузуки по стенам ещё не пришло: скоро она уйдёт из этого дома, так какой смысл дырявить обои лишним гвоздём?

Она отнесла инструмент в свой кабинет, положила на диван, достала из папки греческие заметки и, стараясь не думать ни о чем постороннем, приступила к заключительной главе своей работы о музыкальных произведениях разных времён, вдохновлённых мифом об Орфее.

Документы на конкурс предстояло сдать в секретариат до 20 сентября, а уже неделей позже начнётся осенняя экзаменационная сессия.

5

Шли дни, а Джулиано всё не объявлялся. С другой стороны, на следующий после их возвращения день позвонила Дария, и Ада решила не скрывать от неё новости: она боялась, что, узнав о произошедшем от кого-нибудь постороннего, подруга может обидеться. Дария отреагировала яростно и возмущённо:

– Да как эта устрица посмела? Вот же трус! Почему не сказать правду в лицо? Надеюсь, ты ему это так не спустишь! Уродливый лицемер, лжец, двуличный слизняк, червь позорный! Он всё ещё работает в той конторе? Может, тебе дождаться его у дверей и морду расцарапать? Или хочешь, я съезжу?

Она так разошлась, что Ада даже перестала хохотать и бросилась защищать Джулиано:

– Пока мы не знаем, как обстоят дела, не стоит к нему лезть.

– «Пока мы не знаем...» И что, будешь сидеть там, ожидая, когда его величество соблаговолит тебе что-нибудь объяснить? Ты разве не хочешь знать, кого он себе завёл? Наверняка шлюха какая-то, может, даже кто из общих знакомых. А весь город уже в курсе и смеётся над тобой. Или тебе нравится в клубе рогоносцев?

– Брось, Дария! Мы разве не декларировали открытых отношений?

– Верно, он имеет право делать то, что хочет. Но никаких тайн! Я этим займусь. Как думаешь, сколько нужно времени, чтобы узнать, кто эта сука?

И хотя Ада призывала её успокоиться, Дария начала расследование. Она расспросила всех общих знакомых, с помощью хитроумных уловок сделав вид, что знает, о ком идёт речь, и ищет только подтверждения, но так ничего и не добилась. Близкие друзья знали, что Джулиано ушёл из их с Адой дома и теперь ночует у старшего коллеги, одинокого вдовца, живущего в огромной квартире в двух шагах от конторы. Этот адвокат, редкий педант, после смерти жены ни разу не был замечен в женском обществе. Джулиано за весь год никто тоже не видел в компании женщин, если не считать Ады, так что если он на самом деле завёл любовницу, то тщательно её скрывал. Или, может, она просто жила в другом городе.

Дария предложила установить за ним слежку. Ада рассердилась:

– Да оставишь ты меня в покое или нет? Мне нужно успокоиться и сосредоточиться, чтобы поскорее закончить работу, а с твоими ежедневными отчётами я уже совсем запуталась. Плевать на то, к кому он ушёл, – просто свалил, бросив меня, и всё тут.

Дария зашла к ней, чтобы показать эскизы к новой trompe-l'œil: она хотела предложить её клиенту, который как раз начал ремонт в прекрасной квартире с видом на бульвар.

– Это на третьем этаже. Из окон гостиной видны кроны деревьев, как будто вокруг дома разбит сад, и этот сад я хочу продолжить внутри, на длинной стене, куда выходят две двери.

Она призналась, что черпала вдохновение из фотографий паркового лабиринта, которые сделала в июне в замке Рокингем.

Вернувшись в Болонью, Ада и думать забыла о недавней поездке в Англию: при необходимости она в два счета избавлялась от неприятных воспоминаний. Но взглянув на фотографии, она сразу вспомнила от Эстелле, её разговоре по телефону с Лауреттой и кольце, которое нужно было отдать.

– Завтра же позвоню в Манчестер. Йодиче уже должны были вернуться, так что обязательно найду кого-нибудь, кто даст мне адрес.

Но тут она поняла, что кольца при ней нет. Она же оставила его в Доноре, хотя никак не могла вспомнить, куда именно положила! Было бы некрасиво пообещать отослать его, раз не можешь найти. К счастью, через неделю приедет Джиневра.

Ада позвонила ей и, описав кольцо, попросил поискать в её комнате на «Вилле Гранде».

– Никаких других драгоценностей там нет, так что не ошибёшься. Посмотри везде: в ящиках комода, в шкатулках, даже самых маленьких, в перламутровых вазочках, где я держу шпильки... Сомневаюсь, что просто оставила его на какой-нибудь полке, откуда оно могло упасть. Если честно, я уверена, что положила его внутрь... внутрь чего-то, что сейчас просто не приходит мне в голову.

Торжествующая Джиневра перезвонила ей буквально на следующий день:

– Тётя, я нашла! Оно лежало в выдвижном ящике прикроватного столика, в бархатной коробке. Я сразу же убрала его в чемодан.

– Смотри, чтобы оно не затерялось среди твоих вещей. Лучше переложи в сумочку вместе с деньгами и документами.

– Ладно. Тебе нужно что-нибудь ещё?

– Если не слишком затруднит, мне бы хотелось баночку Армеллининого апельсинового джема и пару лимонов; сорви те, что под окном у дяди Тана, они самые ароматные. Только рви перед самым отъездом, будут посвежее.

6

Чтобы закончить работу, Ада почти каждый день работала в библиотеке, проверяя точность цитат, а после заходила на факультет, чтобы узнать, не установлены ли окончательно даты экзаменов.

Три дня спустя после звонка Джиневры она, засидевшись за книгами, как обычно заскочила на факультет и обнаружила в своём ящике конверт с логотипом адвокатской конторы, где работал Джулиано. Увидев письмо, она вдруг почувствовала, что сердце застучало сильнее, а колени подогнулись – ей даже пришлось сесть. Она попросила бы ещё стакан воды, но секретарь и так смотрел на неё с чрезмерным любопытством, а случай был явно неподходящим, чтобы привлекать лишнее внимание. Она взяла конверт и, не открывая, засунула между страниц рукописи. Потом добралась до своего кабинета на первом этаже, заперла дверь на ключ и, глубоко вздохнув, взяла со стола нож для бумаг.

Ада, прости мне эту долгую паузу. Поверь, для меня она столь же тяжела, как и для тебя. Нам нужно поговорить, так дальше продолжаться не может. Не хочешь сегодня со мной поужинать? Жду в девять в «Гроте Св. Михаила». Если не сможешь прийти, позвони мне в контору. Но постарайся, пожалуйста. До вечера.

Джулиано

Аде ни на секунду не пришло в голову перенести свидание или вовсе отклонить приглашение, но она очень устала после целого дня, проведённого среди древних манускриптов, а времени вернуться домой и хотя бы переодеться уже не оставалось. Ещё и голова грязная... Но о чём беспокоиться? Джулиано видел её и в куда худшем виде, а Ада в любом случае не собиралась завоёвывать его снова, тем более что одежда и причёска никогда не виделись ей подходящим средством обольщения.

Она уже почти привыкла к мысли, что их отношения закончились, и не собиралась предпринимать попыток что-то исправить. Но ей хотелось посмотреть Джулиано в глаза и понять, что с ним случилось, как он теперь выглядит и что намеревается делать. Ещё ей было любопытно, как она отреагирует, увидев его снова, что почувствует, когда он столь знакомым голосом повторит ей в лицо: «Я бросаю тебя, я люблю другую», – гнев, унижение, ощущение поражения или просто безразличие?

Вдруг она вспомнила, что осталась без машины – отогнала механику, чтобы тот проверил сцепление. Домой из университета она всегда ходила пешком, но «Грот Св. Михаила» располагался на холме. Странно, что Джулиано выбрал для такого деликатного повода ресторан, где прошли их первые свидания.

Можно, правда, позвонить Дарии и одолжить у неё «жука». Но подруга, конечно, захочет узнать, что, зачем и почему, отпустит парочку язвительных комментариев и снова предложит: «Расцарапай ему лицо, заставь за все заплатить, притворись, что знаешь, на кого он тебя променял, и ни в коем случае не давай вытирать об себя ноги». Так что она решила взять такси.

7

Джулиано ожидал её, покуривая на веранде у входа в ресторан. Он удивлённо сделал шаг вперёд и распахнул дверь машины.

– Моя в ремонте, – выпалила Ада, не успев даже поздороваться.

– Могла бы позвонить, я бы тебя подхватил, – проворчал он, но тут же спохватился: – Спасибо, что пришла.

Они не виделись с июля, когда Джулиано приезжал в Донору, и теперь стояли, глядя друг на друга и не зная, что сказать.

«А он похудел. Выглядит бледным и вымотанным. Не похоже, что счастлив», – подумала Ада. Дария, наверное, сказала бы: «Сам виноват. Надо было остаться», – но ей стало так жалко Джулиано, что она лишь робко коснулась рукой его щеки.

– Как твои дела?

– Да так... А твои, Адита? Спасибо, что пришла, – снова проговорил он, а потом вдруг резко обнял Аду, прижал к себе и зарылся лицом в её волосы, без конца повторяя: – Спасибо, спасибо, спасибо...

Их осветили фары проезжающей машины. За спиной хлопнула дверь ресторана: кто-то вышел на улицу.

– Пойдём-ка лучше внутрь, – смущённо сказала Ада.

Они уселись за столик в глубине зала, у окна с видом на освещённую прожектором церковь Сан-Лука. Официант принёс им меню – тот же самый пожилой, весь в морщинах официант, что и раньше. У Ады возникло странное ощущение, что всё это происходит в кино. Или во сне. Если за прошедший в молчании месяц у неё нет-нет да и возникали мысли с ходу перейти в наступление, оскорблять Джулиано, возмущаться или обвинять его, постоянно меняя тон с яростного на ледяной и обратно, то теперь она поняла, что не чувствует к нему враждебности – скорее, сочувствие, желание утешить. Но почему? Ей внезапно пришла в голову тревожная мысль, что дела у него с той, другой, пошли совсем не гладко, что новые отношения уже успели закончиться и теперь Джулиано хочет с ней примириться, хочет, чтобы она простила его и позволила вернуться. Этого она допустить не могла.

Официант, приняв заказ, удалился, а Джулиано так ничего и не сказал. Похоже, ей придётся первой нарушить молчание, задав вопрос, чудовищнее которого она раньше и представить себе не могла, тем более в качестве начала столь важного разговора.

– Тебя бросили? – выдавила Ада, постаравшись, чтобы это прозвучало с материнской заботой.

– Нет, – удивлённо ответил он. – С чего ты взяла?

– Так ты счастлив?

– Счастлив? – он вскинул голову и отвернулся к окну. «Что за вопросы, Ада? Как можно быть счастливым в этом мире?» – говорили его усталые глаза.

– Разве ты не этого хотел? Ты влюблён, тебя тоже любят, – настаивала Ада, нащупав наконец точку опоры. – Так что нечего тут изображать побитую собаку, со мной можешь не притворяться, – последнюю фразу она не стала произносить вслух, а лишь повторила, как бы закрепляя пройдённое, в надежде вызвать у него хотя бы тень улыбки: – Надо радоваться, что твоя любовь взаимна.

Эта была их маленькая «семейная шутка»: когда они только начинали жить вместе, но ещё не объявили об этом знакомым, один коллега Ады, приехавший в Болонью из иностранного университета, всерьёз пытался за ней приударить. Будучи широко известным в академическом мире tombeur de femmes[67], абсолютно уверенным в собственном обаянии, он нисколько не сомневался, что ни одна женщина, кем бы она ни была, не сможет противостоять его напору. Он был так настойчив, что игнорировал любые попытки Ады деликатно избежать конфликта, пока в один прекрасный день она, оказавшись с ним за одним столиком в ресторане и не желая более выдерживать осаду, не выпалила: «Отвали! Ты что, не видишь, что я влюблена и моя любовь взаимна?»

Она и сама не знала, почему с её языка сорвалась столь старомодная фраза, больше подходящая для любовного письмовника вековой давности или старой открытки, вручную разрисованной аляповатыми сердечками, розочками и летящими голубками – бабушка презрительно именовала их «низкопробными» или «солдатскими». «Любовь взаимна» – эти несколько слогов, сложившиеся в два коротких слова, казались Аде неприступной крепостью, исключительно точным и не допускающим иных толкований выражением единства. «Любовь взаимна», и никому не дано разрушить этот маленький, но очень прочный союз, основанный на общности чувств и желаний двух людей.

Но неудачливый воздыхатель тогда лишь удивлённо вскинул брови:

– «Моя любовь»? Она что, баба? Хочешь сказать, я трачу своё драгоценное время на последовательницу Сафо?

Другие посетители ресторана хохотали тогда не меньше, чем Джулиано, услышав эту историю. Но на этот раз он даже не улыбнулся, только опустил глаза и принялся теребить край скатерти.

– Не хочешь мне сказать, с кем именно у тебя взаимность? – отважилась наконец спросить Ада, поборов смущение.

– Не могу.

– Да брось! Можно подумать, это английская королева! Знаешь же, я умею хранить тайны.

– Не могу, говорю тебе!

– Предпочитаешь, чтобы я обо всем узнала от чужих людей?

– Никто не знает, кто это, клянусь.

– К чему такая таинственность? Она что, замужем? Так в Италии разрешены разводы. Или тебе об этом забыли сказать, господин адвокат? Может, это монахиня-затворница? Или твоя сестра?

– Не шути так, Ада. Не вижу ничего смешного.

Он сказал это таким потерянным тоном, что в Аде снова проснулась жалость. Она увидела, как дрожат руки Джулиано, потянулась через стол и сжала его пальцы. Они оказались ледяными. Тогда она попыталась поймать его взгляд:

– Скажи мне правду: ты любишь, но не уверен, что она...

– Нет-нет, я уверен. И... Нет, ты все равно не поймёшь.

Ада Бертран, как мы уже неоднократно упоминали, была женщиной рациональной. Услышав такие слова, она могла презрительно фыркнуть и послать Джулиано к чёрту. Хватит уже детских игр и загадочных дамочек! Что может быть особенного в том, чтобы потерять голову от любви к другой, возможно, более молодой любовнице? Что тут непонятного?

Но благородство Аде тоже было не чуждо. Она всегда инстинктивно старалась поставить себя на место оппонента, а Джулиано, несмотря ни на что, желала только добра. Сжав его холодные руки, она вдруг заметила гравюру, висевшую на стене над их столом, – старинную гравюру, грубо раскрашенную вручную. Изображённый на ней персонаж, архангел Михаил, в честь которого и был назван ресторан, воздев над головой меч, попирал распластавшегося по земле демона. На зеленоватом лице нечистого (вот ведь бедолага, подумала Ада) застыло такое же потерянное, сломленное выражение, как и у Джулиано. А Михаил, кудрявый красавец-блондин в золотом нагруднике, короткой юбочке из разноцветных кожаных полос, изящных поножах и с огромными распахнутыми крыльями, выглядел повзрослевшей версией Купидона, божеством любви ужасной и воинственной, вооружённым не луком со стрелами, а мечом, потому что такая любовь приносит людям боль и заставляет страдать. Ей сразу вспомнились одно из дантовских «Стихов о каменной даме», «Пусть так моя сурова будет речь» – по её внутреннему ощущению, самое красивое когда-либо написанное произведение о разрушительной силе любви.

Амор заносит меч, им поразил

Он некогда несчастную Дидону,

Ступил, не внемля стону,

На грудь мою; напрасно я взываю

О милости, я милости не чаю.

Занёс десницу надо мной злодей

И, ослабевшему от пораженья,

На землю без движенья

Поверженному, дерзостно грозит[68].

Таким был или, во всяком случае, казался сейчас Джулиано: смертельно усталым, измученным, опустошённым, как будто по нему пронеслось стадо бизонов, не убив, но переломав все кости, оторвав конечности и растоптав сердце.

Ада никогда бы не подумала, что такой уравновешенный человек может так сильно страдать из-за любви, в которой добился взаимности. «Я никогда так не любила. А, может, никогда и не смогу», – подумала она. Интересно, достоинство это или недостаток? Сознательно доведённая до крайности самозащита, сказал бы, наверное, психоаналитик. И в чём же причина? В том, что её бросил Фабрицио? Или в детской травме из-за того, что родители погибли под бомбами? Или во врождённой холодности характера? Как там говорила Дария? «Единственный, ради кого ты готова обуздывать своё безумие – твой дядя Танкреди». Но от дяди Тана Ада никогда не получала ни душевных травм, ни угроз, только тепло и защиту.

По-видимому, ментальная связь, некогда заставлявшая их с Джулиано радостно и удивлённо переглядываться, ещё действовала, потому что именно в этот момент он, собрав все силы, заставил усталое лицо растянуться в улыбке и поинтересовался:

– Как там дела в Доноре?

– Неплохо, – ответила она. – О нас они пока ничего не знают, но рано или поздно придётся им сообщить. Дядя Тан расстроится, он тебя любит.

Джулиано склонился над тарелкой:

– Не усложняй всё ещё сильнее, пожалуйста. Я тоже его люблю. И тебя, Ада... Ты даже не представляешь, насколько я тебя люблю. Если бы только это было возможно...

– Что именно? Вернуть всё назад? Или избежать выбора между мной и этой?.. Ты уже выбрал, и я, по крайней мере в этом плане, тоже выбрала. Хватит. Давай закроем вопрос здесь и сейчас, без злобы и ненависти, как цивилизованные люди.

– Да, ты права. Именно поэтому я и хотел тебя увидеть. Я волновался, как ты там.

– Нормально. Вся в работе. И одна...

– Тебе что-нибудь нужно? С деньгами проблем нет? Я мог бы...

– Нет-нет, ты прекрасно знаешь, у меня всё есть.

Они всегда сами оплачивали свои расходы, считая это делом чести. Того, что Ада зарабатывала в университете, ей хватало, плюс каждые три месяца дядя Тан присылал ей немного денег, называя это «небольшим вкладом в поддержку твоей независимости». Джулиано оставалось позаботиться только о коммунальных платежах, поскольку квартира принадлежала ему безраздельно, и о зарплате синьоры Тильды, приходившей убираться и два раза в неделю относившей белье в прачечную.

Вот, кстати, проблема, которую нужно решить, подумала она. Готов ли Джулиано по-прежнему выделять на это деньги или придётся её уволить? И за какое время нужно предупреждать? Синьоре Тильде уже почти шестьдесят, ей непросто будет найти другую работу. Может, стоит дать ей выходное пособие или какой-нибудь дорогой подарок? Оба очень ценили старушку.

Удивительно, чего только люди не обсуждают во время своей последней встречи! Но повседневная жизнь вообще состоит из таких банальных, совершенно не романтичных вещей.

Словно и в этот раз прочтя её мысли, Джулиано кивнул:

– Да, Ада, я хотел сказать, что ты можешь оставаться в этом доме так долго, как только пожелаешь. И кстати о синьоре Тильде – я решил, что буду платить ей, пока она не выйдет на пенсию. Но там, где я сейчас живу, её услуги мне не нужны.

– У твоего друга-адвоката?

– Значит, ты уже в курсе. Кто тебе сказал?

– Дария. Она всегда все знает. Хотя я предпочла бы услышать это от тебя.

– Ты права. Но это временное решение. Я сейчас ищу себе другую...

– ...слушай, зачем тебе что-то искать? Квартира на виа дель Олмо твоя, я освобожу её в течение недели. А как только закончатся экзамены, поеду в Донору. Вещи могу сложить в гараже у Дарии, он все равно стоит пустой.

– Нет, Ада, даже разговора быть не может. Я не могу выкинуть тебя на улицу – уж точно не после пяти совместно прожитых лет. Как ты вообще могла о таком подумать?

– Спасибо. Но я не хочу оставаться на виа дель Олмо. Через пару месяцев съедут жильцы, и я вернусь в свой дуплекс. А потом, если выиграю конкурс, ещё не известно, куда меня пошлют. Может, в Козенцу или в Триест.

– Ох, прости, а я ведь даже не спросил. Какие у тебя перспективы?

Ада пожала плечами: оба знали, в этой игре всё решают большие шишки. Да, научный руководитель крайне заинтересован в её успехе, но о других коллегах этого никак не скажешь. Риск велик, хотя она знала, на что идёт, когда решила променять должность лицейского преподавателя на исследовательскую работу.

– Нет, правда, Джулиано, я всё равно не смогу там жить. Буду признательна, если оставишь мои вещи до Рождества. А с января можешь вернуться, один или с... с той, о ком думаешь, черт бы тебя побрал!

Слезы вдруг хлынули у неё из глаз. Официант, который как раз нёс им бутылку вина, смутился и направился к другому столу.

– Не надо, – вполголоса попросил Джулиано.

– Прости, действительно, не стоит, – она хлюпнула носом и утёрла лицо салфеткой. – Мне кажется, больше нам не о чем говорить.

– Да, пожалуй. Только пообещай мне одну вещь.

– Какую?

– Пожалуйста, помни, что ты всегда можешь на меня рассчитывать. Если понадобится помощь, позвони мне. В любое время и по любому поводу. Хорошо?

Она кивнула, боясь заговорить, чтобы снова не расплакаться. Какая глупость! Всего полчаса назад ей казалось, что это Джулиано готов вот-вот сорваться, а сама она спокойна, уверена в себе и рада тому, что без потерь выпуталась из неприятной ситуации.

Ужинать закончили молча. Официант старался даже не смотреть в их сторону, и Джулиано пришлось долго махать рукой, чтобы привлечь его внимание и попросить счёт. Потом он отвёз Аду домой. У двери, спрятавшись в тени деревьев, они в последний раз обнялись.

«Что сказать? – думала Ада, склонив голову ему на грудь. – "Удачи"? Нет, это, кажется, чересчур. "Прощай навсегда?"»

Но смогла только пробормотать:

– Не наделай глупостей.

И это было все их прощание.

Казалось странным стоять у открытой двери и не входить, хотя оба делали это годами. Наконец он, как требовали столь ценимые им, хотя и слегка устаревшие каноны вежливости, сделал шаг назад. Ада вошла в дом одна. Она поднялась на лифте, открыла входную дверь. В спальне разделась, бросив одежду на пол, со всех ног побежала в ванную, залезла под душ. И только когда вода потекла по лицу, она позволила прорваться слезам – жгучим, обильным, горьким.

8

Весь следующий день Ада просидела за пишущей машинкой. Ей хотелось закончить работу над «Орфеем» до приезда Джиневры, чтобы полностью посвятить себя племяннице: до начала экзаменов у них была всего неделя.

Обычно, попав в цейтнот и желая побыстрее собраться с мыслями, она отключала телефон. Но не в этот раз – в первую очередь из-за состояния дяди Тана. Что, если у него случится рецидив, и доктор Креспи или Лауретта решат с ней позвонить? Она должна быть на связи в любой момент.

Спать Ада легла поздно, когда глаза уже совсем перестали что-либо видеть. Но работа была закончена и уложена в папку, осталось только сделать запрошенное секретариатом количество копий. Будильник она поставила на семь, чтобы успеть спокойно собраться, прежде чем ехать в аэропорт встречать Джиневру, и так устала, что сразу заснула. А всего через полчаса или около того, как ей показалось, проснулась от телефонного звонка.

«Дядя Тан! – подумала она, пытаясь нашарить трубку. – И раз мне звонят посреди ночи, значит, случилось что-то серьёзное».

– Алло!

– Тётечка! Что-то не так? – раздался нетерпеливый голос Джиневры. – Я жду тебя уже полчаса...

– Ты где?

– У выхода, на выдаче багажа, где ты обещала меня встретить. А ты почему до сих пор дома?

Ада взглянула на часы – было уже почти десять.

– Какой позор, дорогая! Прости, я не услышала будильник.

– Ты что, проспала? – не поверила Джиневра: тётя ещё ни разу не забывала о назначенной встрече.

– Извини, я вчера работала до поздней ночи, но и подумать не могла...

– Так что мне делать? Подождать тебя в баре?

– Слушай, пока я встану, оденусь и доберусь к тебе, ещё два часа пройдёт. Давай сделаем так: ты возьмёшь такси и приедешь сюда. Адрес помнишь? Виа дель Олмо, 14. Как приедешь, позвони в домофон, я спущусь и заплачу.

– Не волнуйся, тётечка, деньги у меня есть.

К счастью, Джиневра привыкла ездить одна и могла о себе позаботиться.

Ада встала и поплелась умываться. За окном был по-летнему чудесный день, можно прогуляться на холмы и там же пообедать, тем более что вчера она не зашла в магазин, а в холодильнике шаром покати. Джиневра, конечно, спросит, где Джулиано, но Ада была готова сказать ей правду: она уже давно решила, что племянница будет первой из родственников, кто об этом узнает, и надеялась на её тактичность.

Так, кофейник на плиту: нужно немного взбодриться, а то сон все не отпускает. Ада оделась и проверила, что диван в кабинете уже разложен. Но вот на полках, где должны были разместиться вещи Джиневры, царил полнейший бардак. Чтобы освободить их, она начала переставлять книги и прочие мелочи в книжный шкаф, и чуть ли не первым же движением смахнула на пол фотографию Клоринды в черепаховой с серебром рамке, которую возила с собой в Грецию, а теперь привезла обратно. «Прости, – прошептала Ада, поднимая её и целуя стекло, как всегда делала в детстве, в Ордале, с упавшим хлебом. – От меня сегодня одни неприятности».

Давно умершая девушка смотрела чуть насмешливо и с вызовом, словно предлагая угадать свой секрет. Аде сразу вспомнился Палевский.

«Эх, если бы у меня было то кольцо, я могла бы её расспросить, – подумала она. И тут же улыбнулась: – А почему, спрашивается "если бы"? Оно скоро будет здесь. Даже очень скоро – как только подъедет такси с Джиневрой и сумочкой».

9

Едва дав племяннице отнести чемодан в кабинет и зайти на кухню за чашкой кофе, Ада спросила её о кольце.

Несмотря на ранний подъем, перелёт и тщетное ожидание тёти в аэропорту, Джиневра вовсе не выглядела уставшей и пребывала в замечательном настроении. Войдя в дом, она с радостной улыбкой бросилась обнимать Аду, но тут же отстранилась и стала вглядываться в её лицо.

– Греция явно пошла тебе на пользу: вон какая загорелая. Даже волосы кажутся светлее, как будто ты их покрасила.

А Ада, взглянув на племянницу, вдруг поразилась, увидев в ней неуловимое сходство все с тем же выцветшим портретом Клоринды. Впрочем, чему тут удивляться? Утонувшая девушка и Санча, бабушка Джиневры, были сёстрами, дочерьми одного отца, хотя никогда друг друга не видели. И та же кровь Бертранов текла в её, Адиных жилах.

– Давай ты сразу отдашь мне кольцо, а я надену его на палец, чтобы не забыть вечером позвонить в Манчестер, – бодрым тоном сказала она.

К её удивлению, Джиневра покачала головой:

– Извини, я его не привезла.

Но виноватой она не выглядела – радостный блеск глаз намекал, скорее, на новые и, вероятно, очень приятные впечатления. Ада в замешательстве переспросила:

– Как это «ты его не привезла»? Почему?

– Я его потеряла. Точнее, оно само от меня сбежало и где-то спряталось.

– Что значит «сбежало»? Ты что, смеёшься надо мной?

– Не сердить, тётечка, я и не думала смеяться. Просто оно выскользнуло у меня из рук и укатилось под комод, который мне одной не сдвинуть. Но не беспокойся, оно всё ещё на «Вилле Гранде», и я обязательно достану его, когда вернусь. Зато я привезла тебе кое-что другое...

Она расстегнула лежавшую на стуле сумку и осторожно достала нечто завёрнутое в серебристую фольгу, по форме и размеру напоминавшее коробку конфет.

«Вот ведь нахалка! И думает, небось, что это сойдёт ей с рук? Ну, смотри у меня!» – с обидой подумала Ада. Похоже, звонок Эстелле снова придётся отложить.

Джиневра тем временем провела рукой по столу, потом, убедившись в отсутствии крошек, аккуратно выложила туда свой свёрток и принялась осторожно разворачивать фольгу.

– Я и не думала, что она вела дневник. Она его так хорошо спрятала, что за все эти годы никто о нем и не подозревал.

– Кто? О ком ты говоришь? – раздражённо воскликнула Ада.

– Сейчас... вот, смотри!..

Не обращая внимания на обиженную гримасу, племянница сняла обёртку, смяла её в руке и показала Аде пухлый томик в переплёте из дорогого штофа, будто выкроенного из облачения священника. Страницы пожелтели и так покоробились от сырости, что края корешка разошлись.

– Какое отношение это имеет к кольцу? Что это вообще такое?

– Это дневник Ады Феррелл, – выпалила Джиневра. – Дневник бабушки Ады!

Она наткнулась на него накануне вечером, как раз перед отъездом, когда забегала на «Виллу Гранде» попрощаться с дядей Таном и Армеллиной, а заодно сорвать свежих лимонов для Ады. По случаю четверга у обеих горничных и разнорабочего Костантино был свободный вечер, поэтому старая экономка попросила её подняться на третий этаж, в бельевую, и принести пару свежих простыней, чтобы перестелить дядину кровать: тот за завтраком частенько оставлял на вышитом батисте пару капель кофе или йогурта. «Прости, что я тебя гоняю, – извинилась Армеллина. – Весь день собиралась сходить сама, но с моими опухшими ногами подниматься по лестнице так утомительно...»

– Ещё бы я ради неё не побежала, тётя Адита! Армеллина ведь никогда ничего не просит, а сама горбатится, как раб на галерах, и это в её-то возрасте!

Джиневра уже много лет не бывала в бельевой, бывшей гардеробной, когда-то принадлежавшей прабабушке, и ей стало любопытно, всё ли осталось так, как она помнила: тёмные шкафы, уходящие под самый потолок, комод высотой с колонну, огромный гладильный стол, швейная машинка с чёрной педалью и золочёной надписью «Singer», тонущей в изящных завитушках...

– Там все по-прежнему, тётя Адита, и по-прежнему впечатляет. Такое ощущение, что время в этой комнате остановилось! Поскольку Армеллина рассказала мне, где искать простыни, я открыла гардероб и принялась рыться в стопке, стараясь найти те, что с вышивкой. Сверху ни одной не было, пришлось взять из середины. Вот тогда-то кольцо и сбежало.

– А ты разве не положила его в карман сумочки, как я сказала?

– Нет, прости, я надела его на палец. Оно было таким милым, что я решила поносить его немножко, прежде чем убирать в сумочку, да так и не сняла. Потом решила, что оно и к лучшему, потому что я его точно не забуду, а когда приеду сюда, ты намажешь мне палец кремом, как бабушка Санча, когда у неё опухают руки, и поможешь снять.

Но ни крема, ни мыла не понадобилось: в комнате на третьем этаже кольцо, будто само собой, соскользнуло с пальца, упало на пол и закатилось куда-то между гардеробом и комодом.

– Не беспокойся, тётя, комод можно передвинуть, только он очень тяжёлый и я не смогла сделать это в одиночку. Поверь, я честно-честно собиралась позвать Костантино, когда он вернётся, потому что обещала привезти тебе кольцо, но потом решила, что дяде Тану и Армеллине лучше ничего об этом не знать, и буквально через минутку объясню тебе, почему. Но я так сразу не сдалась: встала на колени и сунула руку под комод, пытаясь добраться до кольца, только никак не могла его нащупать. Тогда я стала шарить вслепую и вдруг поняла, что в нижнем ящике есть паз, который снаружи не виден. Я сунула палец в этот паз, там что-то провернулось, и полка отъехала в сторону. Представляешь, тётя Адита, под нижним ящиком оказалось двойное дно, что-то вроде потайного отсека. Уверена, дядя Тан ничего об этом не знал, и Армеллина тоже. А ты знала, что он там есть?

– Нет, – растерянно выдавила Ада, – даже и не догадывалась.

– А ведь ты прожила в этом доме много лет! И наверняка много раз бывала в бельевой!

– Мы там часто играли в прятки с Лауреттой и другими кузинами. Запирались в шкафах – там было темно и пахло лавандой. Но ящики комода нас не интересовали – слишком маленькие, чтобы в них прятаться. Если бы твоя мать знала о двойном дне, она бы обязательно что-нибудь придумала. Я другой такой авантюристки не встречала!

– Но она не узнала. И ни бабушка с тётей Консуэло, ни их дочери, ни кто-то ещё не знал про двойное дно. Кроме, конечно, бабушки Ады.

– Почему ты так в этом уверена? Может, они знали, но им не было интересно.

– Тётя Адита, если бы кто-нибудь узнал об этом, то нашёл бы и дневник.

– А кто тебе сказал, что его не нашли, а потом просто не вернули на место?

– Нет, тётечка, его ни за что не оставили бы там, его бы перепрятали, а ещё лучше – уничтожили. Если бы кто-то хоть слово о нем сказал, даже внутри семьи, мы бы все узнали. То-то был бы скандал! Я прочла всего несколько страниц, потому что спешила: Аурелия с Витторией могли вернуться в любой момент, а мне не хотелось, чтобы они меня видели. Но я знаю, о чём там говорится! Бабушка Санча не должна это прочесть, а тем более тётя Консуэло, их просто удар хватит! А дядя Тан... думаю, ему тоже не стоит читать, особенно сейчас, пока он ещё не до конца пришёл в себя. Вот почему, спустившись вниз с простынями, я не сказала, что обронила кольцо, и не попросила Костантино помочь мне его достать.

– Да брось, Джиневра! Что такого ужасного могла написать моя бабушка, которая и шагу не могла ступить без своего духовника? И потом, ты видела дату на первой странице? 1907 год! Ей ещё и восемнадцати не было! Наверняка там просто романтические подростковые сопли.

– Слушай, я очень спешила и прочла только несколько страниц, даже, скорее, пролистала, но и этого хватило. Я глазам своим не поверила! Хотя, конечно, я могу ошибаться. Может, нам стоит сегодня вечером прочитать его с самого начала? А потом ты решишь, показывать его остальным или уничтожить.

10

В Аде проснулось любопытство. Бросив короткий взгляд на первую страницу, она была вынуждена признать, что видит характерный бабушкин почерк: длиннющие f с завитушками на концах и росчерки в конце фразы. В том, кто был автором дневника, сомневаться не приходилось – по крайней мере здесь Джиневра была права. И ещё в том, что чтение стоило отложить до более спокойного момента: уже четверть второго, если не поспешить, ресторан на холме закроется.

Сразу же после обеда нужно было бежать в университет: Аде – чтобы подать в секретариат документы на конкурс, Джиневре – чтобы попросить учебные планы интересных ей факультетов. Потом, ближе к вечеру, Ада обещала Дарии заскочить вместе с племянницей взглянуть на квартиру, где та как раз начала рисовать новый trompe l'œil. Не зайти нельзя: подруга обидится, да и Джиневре интересно посмотреть на её работу. И ещё за продуктами в супермаркет. Плюс в процессе всех этих хождений Ада собиралась улучить момент и объяснить Джиневре, почему Джулиано не спит дома и почему из этого не стоит делать трагедии.

Джиневра, как она и предвидела, не стала вдаваться в подробности, требовать объяснений или приставать с вопросом «И что же ты теперь будешь делать?», заметила лишь, что сожалеет, что Джулиано ей нравился и что она была бы не прочь ещё разок с ним увидеться. Ада была ей за это очень благодарна.

Дария настояла, чтобы они поужинали с ней и Микеле («На скорую руку без церемоний. Заодно будете избавлены от стояния у плиты и мытья посуды».), так что домой они вернулись только к половине одиннадцатого безумно уставшими. Дневник бабушки Ады ждал на кухонном столе. Они вопросительно переглянулись: может, отложить чтение до завтра? Нет, невозможно. Пока Ада заваривала кофе, Джиневра сходила в душ и натянула пижаму, потом отправилась умываться уже сама хозяйка дома. А потом, взяв с собой по чашечке кофе, они вдвоём устроились в двуспальной кровати, развалившись бок о бок на подушках и примостив дневник на Адиных коленях.

– Давай, тётечка, открывай скорее!

На форзаце была приклеена пожелтевшая фотография, погрудный портрет юной девушки: камера сфокусирована на лице, остальные детали слегка размыты. Сбоку виднелась выцветшая до сепии надпись – посвящение и дата: «Моему любимому отцу, 16 августа 1907 года». Ада сразу узнала карточку, потому что не раз видела такую же, только в рамке, стоящей на бабушкином комоде. Да и как тут забудешь, если пока они с Лауреттой были маленькими, их вечно занимал один странный момент: несмотря на короткие рукава пышного платья девушки, от шеи и до подбородка она была закутана в вышитый шарф, отороченный кружевом.

– Бабушка, у тебя что, горло болело? В августе так жарко, зачем тебе шарф? – поинтересовалась тогда Ада.

– Ах, этот! – беззаботно отвечала бабушка. – Это не мой, это фотографа.

– Кружевной шарф? У фотографа? И зачем он тебе его дал?

Ада всегда помнила, как бабушка рассмеялась и с необычным для неё терпением объяснила обеим девочкам, в чем дело.

Она рассказала, что в своё время фотосалоны больше напоминали театральные гардеробные: можно было выбрать не только фальшивый задник, но разные виды стульев, кресел или диванов, огромные подушки, гипсовые колонны, чтобы задумчиво упереть в них локоть, пальмы в горшках, рамы, из которых можно было выглянуть, мужские шляпы всех видов, от широкополой гарибальдийской калабрезы до китайского соломенного конуса и от цилиндра до тропического шлема... Многим нравилось фотографироваться в маске, как на карнавале: считалось, что это добавляет пикантности. Дамы же обычно предпочитали свои самые элегантные платья.

– Значит, этот шарф... – Лауретту не так просто было сбить с толку.

– Множество шарфов, чтобы подбирать их под одежду. Они предназначались для тех, кто не мог просидеть без движения несколько минут – а иначе фотография не получится.

– Несколько минут! Да фотограф щёлкнет меня максимум за полсекунды!

– Это сейчас, со всей той дьявольщиной, которую так любит Танкреди. А тогда выдержка была очень длинной. Стул клиенту ставили с подголовником (которого на снимке, конечно, не заметно), а когда и этого оказывалось недостаточно, фотограф привязывал тебя к нему за шею галстуком, если речь шла о мужчине, или шарфом, если о даме. На этой фотографии я как раз и привязана: ты разве не заметила, как высоко задран подбородок?

Девочки были поражены этой историей, решив, что в жизни не стали бы терпеть такие пытки ради чёткого снимка: они тогда были такими непоседами, что если заболевали, дядя Тан просил Армеллину покрепче обнимать их и прижимать к себе хотя бы пару минут – как иначе сунуть им термометр под мышку, чтобы измерить температуру?

Много позже Ада, посещая университетский курс, посвящённый портрету, и вспомнив про бабушкин шарф, решила поискать, нет ли на фотографии Дороти Кэтрин Дрейпер, первой запечатлённой объективом женщины (или второй, если считать, что Луна женского рода), признаков того, что её тоже привязывали к стулу. И действительно обнаружила между краем капора и воротником нечто напоминающее подголовник, не дающий шее двигаться. Собственно, благодаря этой детали она так хорошо и запомнила бабушкину фотографию.

Джиневра заворочалась: ей не терпелось начать читать. Но Ада при виде знакомого снимка вдруг засомневалась: а насколько законно то, что они собирались сделать, насколько корректно и уважительно по отношению к человеку, так тщательно скрывавшему свой дневник, что его никто никогда не видел? «Понравилось бы мне, например, если бы кто-то прочёл мой предназначенный исключительно для психоаналитика блокнот, куда я записываю сны? Имеем ли мы право раскрывать бабушкины тайны? Она ведь всегда так ревностно блюла неприкосновенность своей личной жизни!»

– Нет, – казалось, сверкнула глазами девушка на фото. – Нет у вас никакого права!

– Но с тех пор, как ты умерла, прошло уже столько лет! А с тех пор, как вела этот дневник, – и вовсе целая вечность! В 1907 ты была совсем ещё девчонкой...

– И что? Это не повод двум сплетницам вроде вас лезть в мои дела. Особенно Джиневре – она ещё дитя, ей рано знать об отвратительных сторонах жизни.

– Джиневра выросла совсем в другом мире, бабушка! Ты даже представить себе не можешь, что она знает. И что делает.

– Как бы то ни было, я не хочу, чтобы она знала. А что касается тебя, Адита... Это же я тебя воспитала (пусть даже ты мне все время перечила), у тебя должна быть хоть капля скромности!

– Бабушка, пойми, ты только разжигаешь во мне любопытство! Какая ещё скромность? О каких отвратительных сторонах жизни ты говоришь, чего стыдишься? Что такого ты могла натворить в свои семнадцать?

– Я была богобоязненной, а потому точно знала, что правильно, а что нет! Но ты читай, читай! Я не в силах тебя остановить, я беззащитна перед вашими наглыми руками! Только не жди, что я замолчу! Я буду говорить, когда мне захочется!

– Тётя Адита! Тётечка! – донёсся сбоку голос Джиневры. – Что с тобой? Ты часом не заснула? Допивай-ка свой кофе, пока он совсем не остыл. Хочешь, я начну читать?

– Нет-нет, прости, я увидела фотографии и задумалась. Она мне напомнила...

– Как она могла тебе что-то напомнить? Ты же тогда ещё не родилась!

– Она напомнила мне один рассказ...

Часть пятая

Стыд Ады Феррелл

(рукопись)

Донора, 3 марта 1907 года

Мне стыдно быть бедной. Такой бедной, как вы, девушки, даже и представить себе не можете. Отец проигрался в пух и прах, и теперь у нас нет даже крыши над головой – ни в Доноре, ни в Ордале. Из жалости нас пустила к себе пожилая вдовая кузина отца, тётя Эльвира, иначе пришлось бы идти в приют, а это стало бы позором не только для нас, но и для всего семейства Феррелл. Тётя предоставила нам в глубине квартиры две комнаты, где никогда не разжигают камина – даже зимой, когда у мамы случались приступы. Отец, по его словам, изо всех сил старается вернуть наше состояние (или, как ворчит тётя Эльвира, ещё глубже загнать нас в долги). У меня с двенадцати лет не было нового платья, я донашиваю те, из которых выросли кузины. Конечно, это не Золушкины лохмотья: ткани прекрасного качества, а наша горничная, Тоска, очень удачно их подгоняет, расставляя, если они узки, или подшивая воланы, если коротки. Но эти платья уже видели на других девушках, и поэтому все в Доноре их узнают: городок-то маленький. Кузины очень добры ко мне, не забывают приглашать на праздники, пикники, конные прогулки и балы-маскарады, которые теперь называют карнавалами. Но мне не хочется довольствоваться ролью бедной родственницы, которая не может ответить им взаимностью. У меня есть чудесная отговорка, чтобы не покидать дом: здоровье матери. Она уже почти год не встаёт с постели и нуждается в постоянном уходе.

Сказать по правде, ухаживает за ней горничная, потому что я целыми днями занимаюсь тётей Эльвирой, чтобы отплатить ей за гостеприимство. Я помогаю ей одеваться и причёсываться, читаю молитвенник... Но большую часть времени мы проводим за вышиванием: я – в гостиной, рядом с тётей, а Тоска – там, в промёрзшей за зиму комнате, возле маминой постели. У нас золотые руки, у неё и у меня. Тётя Эльвира откладывает всё, что мы вышьем, в приданое кузинам или раздаривает, демонстрируя свою щедрость, при этом рассказывает, что купила у монахинь, а нам не даёт ни гроша: «Знаешь, во что мне обходится еда и проживание на четверых?»

Обед и ужин ей подают в столовую, а я спускаюсь в кухню за одной порцией, заворачиваю её в салфетку, уношу в мамину комнату, и мы едим вместе с ней и Тоской, держа тарелки на коленях.

Все кузины уже обручены, а у меня теперь и приданого нет, потому что отец проиграл его, а семейные драгоценности заложил ростовщикам. Даже чтобы уйти в монастырь, как это делают девицы дворянского происхождения, и то нужно приданое.

Я знаю, Адита, о чём ты хочешь спросить: не думала ли я пойти работать? Но где и как? Что я умею, кроме вышивки? Закончив начальную школу, дальнейшего образования я не получала. Умею играть на фортепиано и петь романсы, но пока играешь и поешь в гостиной для своих близких, всё хорошо, а стоит только сделать это за деньги, сразу же превратишься из благородной девушки в певичку кабаре, шансонетку с дурной репутацией. Можно стать компаньонкой, говоришь мне ты, приживалкой, как в тех английских или французских романах, что ты тайком таскала из моего книжного шкафа. Но разве я уже этого не делаю? Как ещё назвать мою роль при тёте Эльвире, которая мне не платит, зато предоставляет кров родителям и Тоске?

Донора, 5 августа 1907 года

Отец заставил меня сфотографироваться. Я думала, это для мамы и тёти Эльвиры, но боюсь, что он будет хвастать моими карточками в подсобке какого-нибудь бара, где играет в карты, потому что в дворянское собрание его больше не пускают. В городе сейчас полно заезжих коммерсантов, сотрудников газовой компании, ведущей здесь исследования, гарнизонных офицеров и прочих холостяков, живущих в пансионах у площади Гарибальди.

Ужасно стыдно, что мои фотографии станут переходить из рук в руки, пусть даже отец каждый раз будет класть их обратно в бумажник. Боюсь, он покажет их даже в борделе – их в городе несколько, на любой кошелёк, хотя он больше не может себе позволить посещать те, куда заходят дворяне или богатые торговцы.

Откуда у тебя такие бесстыжие мысли, Джиневра? Какой позор! Знаю, тебе разрешают читать всё, что заблагорассудится, даже книги де Сада. Но как ты могла подумать, что отец собирался продать меня в дом терпимости? Он просто хотел найти мне состоятельного мужа, хотя бы и приезжего без дворянского титула.

Донора, 21 сентября 1907 года

Отец вчера попросил тётю Эльвиру отпустить меня с ним на прогулку (теперь она, а не мама, решает такие вопросы) и дать нам экипаж. Мы отправились на праздник в крохотную деревушку неподалёку от Доноры, где вульгарные крестьяне, не умеющие даже вести себя за столом, играли на гитарах и распевали песенки, прихлёбывая вино прямо из фляг. Отец познакомил меня с мужчиной средних лет в соломенной шляпе и нелепом пёстром жилете, который служит чертёжником у инженера, строящего акведук. Мои фотографии ему понравились, но прежде чем решиться попросить моей руки, он настоял на личной встрече и попытался завести беседу, а я не смогла себя заставить и рта раскрыть. Никогда ещё не чувствовала себя такой униженной.

Вернувшись домой, я разрыдалась от гнева и поклялась на святом образе донны Химены, что никогда не выйду замуж за человека столь низкого происхождения.

О каком образе донны Химены речь? Вот, взгляни сюда, Адита, между страницами дневника лежит образок, который я неизменно держала при себе. Нет, конечно, её не причислили к лику святых: ты же знаешь, покровитель Ордале всегда изображается на коне. А этот маленький образок (наш священник всегда дарил такие самым преданным верующим) – репродукция правой стороны алтаря, той самой, где наши предки стоят на коленях перед мадонной. Я плакала и клялась донне Химене, что никогда не допущу, чтобы наша благородная кровь смешалась с грязной плебейской.

К моему стыду, клятву эту я не сдержала. Но виной тому не я, а отец, который тогда распоряжался мной, моей душой и телом.

Донора, 2 октября 1907 года

Тётя Эльвира помогла мне избавиться от того нелепого чертёжника. Она долго выговаривала отцу, что тот не имеет права навязывать Ферреллам столь унизительного родственника.

Отец уступил – отчасти ещё и потому, что, кажется, на этот раз колесо фортуны повернулось в его пользу. Не спрашивайте меня, как именно: я никогда не знала, что именно происходит в азартных играх, хотя они и стали причиной нашего краха. Печальный опыт подсказывал, что проигравший обязан заплатить, даже если у него есть лишь последний грош и некормленые дети. Это долг чести, и единственная альтернатива – пуля в лоб.

На этот раз проигрыш выпал на долю коммерсанта из Альбеса, который только что закончил в Доноре строительство виллы в стиле либерти, – да-да, нашей «Виллы Гранде». Так победитель, мой отец, стал владельцем здания, которое считалось (и до сих пор считается) самым роскошным и современным в городе. Вы можете спросить, почему же мы не сразу покинули промёрзшие тёмные комнаты в квартире тёти Эльвиры и не переехали в новый дом. Тому есть два резона, и оба они – причины нашего нового позора.

Во-первых, как только по городу разнеслась весть о том, что у отца появилась собственность, кредиторы слетелись к нему, как стервятники. Сумма непогашенных долгов с лихвой превышала стоимость виллы, а значит, её следовало немедленно выставить на продажу. Но найти покупателя на такой дом нелегко: ни одна благородная семья Доноры не стала бы там жить, и это вторая причина, которая помешала нам переехать туда в ожидании продажи.

Я бы, конечно, предпочла, чтобы вы этого не знали, как никогда не узнали ни мои дочери, ни внуки или правнуки. Почему, думаете, Гаддо в своём завещании оставил виллу Танкреди, а не нам? Из уважения. Потому что, даже родившись и выросши в этих стенах, мои дети оставались настоящими Ферреллами, потомками безупречного рода. Смеёшься, Адита? Смейся, смейся. Ты-то типичная Бертран, а они не понимают истинных ценностей и не заслуживают их. Но думаю, даже тебе будет неприятно узнать, что всё твоё детство и юность прошли в доме, который строился как бордель.

Ну что, поразевали рты? Я рада. Будете знать, как совать свой нос куда не просят. Вы вообще когда-нибудь задумывались, почему на вилле, построенной в первые годы двадцатого века, так много ванных комнат? Практически по одной на каждую спальню, и все с проточной водой. Тот столичный коммерсант хотел прославиться, он собирался сделать виллу самым роскошным и изысканным публичным домом в городе, для чего даже выписал мадам-француженку. На последнем этаже, где планировались тайные комнаты для самых порочных клиентов, стены были украшены непристойными фресками, совсем как в Помпеях. Я чуть в обморок не упала, когда впервые их увидела. Хотела даже заштукатурить, да Гаддо не позволил: его послушать, так это настоящие произведения искусства. Пришлось спрятать их за шкафами и деревянными панелями. А когда Гаддо умер, я закрыла третий этаж, чтобы никто случайно не разнюхал. Знал ли Танкреди? Думаю, да, хотя мы об этом никогда не говорили – согласитесь, не та тема, которую благородная дама станет обсуждать с молодым человеком.

Донора, 16 января 1908 года

Время идёт, а маме становится только хуже. Она исхудала, потеряла почти все волосы, очень плохо видит. Приступы у неё участились, и кажется, что в конце концов бедняжка окончательно потеряет рассудок.

Она трясётся, как в лихорадке, и бредит, произнося слова, смысла которых я не понимаю. Её странное поведение меня пугает. Ещё хуже то, что родственники, все до единого, о ней забыли: совсем не заходят навестить, а если кто и забежит перекинуться парой фраз или выпить чаю с тётей Эльвирой, в мамину комнату и на минутку не заглянет, даже о состоянии не спросит. Доктор каждый раз пишет длинный список лекарств, говорит, это совершенно новые средства от её недуга, но мы не можем себе позволить их купить: аптека больше не отпускает нам в кредит. Однажды Тоска набралась храбрости и попросила у тёти Эльвиры денег, но та отказала.

– Какой от них прок? – заявила она. – Бедняжку Инес этим не вылечишь, она обречена.

– Но ей хотя бы будет легче, – настаивала Тоска.

– Пусть муж расстарается, это ведь от него она получила такой чудесный подарок!

Я не поняла, о чём она говорит, а Тоска объяснять отказалась.

Донора, 27 марта 1908 года

Кузина Урсула шепнула мне, что в городе только и говорят о миллионере, который с месяц назад объявился в Доноре. Приезжий живёт в отеле «Звезда Италии» (а ведь там, посещая наш город, останавливаются сами король с королевой) и, кажется, собирается скупить леса, что тянутся по горным склонам на много миль от Доноры. Он занимается заготовками древесины, особенно строевой – из неё делают корабли, крыши и полы во дворцах, строительные леса, ещё шпалы для железных дорог, дорогую мебель и кареты – в общем, всё, включая дрова для печей и каминов... Вы двое даже представить себе не можете, сколько в те времена делали из дерева! Тогда ведь не было пластика и других современных материалов – их изобрели только после смерти моего мужа.

Я почти не выхожу из дома, поэтому пока его не видела. Но кузины и другие родственники, даже мужского пола, приходящие в гости к тёте Эльвире, говорят, что этот набоб богаче любого американского магната и что хоть он и торговец, но человек прекрасно образованный и элегантный, даже рубашки отправляет гладить во Флоренцию, так что его с уважением принимают в своих домах градоначальник и лучшие семейства города. Ходят слухи, что он арендовал изящную двуколку, которую держит при гостинице и которой правит сам, а в будущем намерен поселиться в Доноре и перевезти сюда семью, поэтому всюду расспрашивает, нет ли где поблизости престижного дома на продажу или земли, где можно было бы его построить.

Мой отец прознал об этом и предложил ему выкупить виллу в стиле либерти, которую по решению суда должен был выставить на торги. То, что первоначально она предназначалась для не слишком почётного занятия, в городе знают и миллионеру обязательно сообщат. Но отец уверен, что для приезжего, человека не благородного, а лишь разбогатевшего, выскочки, каким его считают все без исключения Ферреллы, эта деталь не будет иметь значения. Может, торговец устроит семью в другом месте, а виллу станет использовать в том же качестве, какое предполагал её строитель. Как говорит отец, с монетой у него не туго, и он этого ни капельки не стыдится.

Похоже, один из кредиторов поинтересовался, почему отец сам не поставил ту мадам заправлять свалившейся на него манной небесной (тайно, разумеется) – мог бы через несколько лет выплатить долги и жить спокойно.

«Содержать бордель? Мне?! Вы, кажется, забыли, что я – Феррелл!» – возмущённо ответил отец и вызвал обидчика на дуэль.

Какое счастье, что у него ещё осталась честь, подумала я, когда тётя Эльвира рассказала мне об этом. Я ведь не знала, что он показывал мои фотографии приезжему миллионеру.

Вы-то, конечно, знаете, что когда ваш дед и прадед приехал в наш город, он был вдовцом, но я в те дни об этом и не подозревала. Услышав о прибытии его семьи, я, как и все в Доноре, решила, что «семья» означает жену и детей – пожилую, как и сам он, жену, в крайнем случае ровесницу моего отца, и детей моего возраста. Должно быть, не одна местная девушка надеялась на приезд юного флорентийца, наследника всего этого богатства, и не один охотник за приданым мечтал о наследнице, как раз вошедшей в брачный возраст.

Донора, 10 апреля 1908 года

Когда отец сообщил, что пообещал отдать меня этому старому набобу, я подумала, что речь идёт о чём-то бесчестном, и так побледнела, что упала в обморок.

Тётя Эльвира сунула мне под нос нюхательную соль, и стоило только открыть глаза, сразу же выпалила: «Он свободен, жена умерла четыре года назад. Никаких препятствий для брака нет».

Я-то думала, она будет против, как в прошлом году, когда речь шла о помощнике инженера. Но она, видимо, ждёт не дождётся повода от нас избавиться, а куча денег для неё, как и для моего отца, с лихвой компенсирует благородное происхождение.

Приезжий только что поднял в городе новую волну сумятицы, выписав из Флоренции изящное четырёхместное ландо с кучером. Как отказаться от такой партии?

Мы ничего не знаем ни о нём, ни о его прошлом, о том, как он жил до приезда в Донору. Известно лишь, что покойная жена оставила ему двух детей, мальчика и девочку, которые присоединятся к нему вместе с гувернанткой, когда он окончательно обоснуется.

Выходит, мне, которой нет ещё и восемнадцати, придётся стать мачехой двум незнакомым подросткам, вероятно, испорченным и невоспитанным! Всё моё естество бунтует!

Донора, 2 мая 1908 года

В Доноре появилась сомнамбула. Нет, Адита, это не то, о чём ты подумала, и к опере Беллини тоже не имеет никакого отношения. Сегодня таких называют «медиумами», но в начале века женщин, которые входили в состояние транса и разговаривали с духами умерших, называли «сомнамбулами». Два раза в неделю эта женщина публиковала платное объявление в газете, и я переписала его в дневник, чтобы не забыть адрес: «В тупичке за церковью Санта-Мария, известном как переулок Красного Цветка, в нумере 5, ежедневно, кроме выходных, проводит консультации с часу до пяти пополудни специалист по магнетизму, сомнамбула Метильда Порелли».

Когда мы с Тоской тайком отправились к ней, мне было ужасно стыдно: мы обе знали, что это смертный грех и что двадцать сольди за приём лучше было бы потратить на лекарства для моей несчастной матери.

Войдя в дом по переулку Красного Цветка, мы заплатили авансом. Я попросила сомнамбулу связаться с донной Хименой Феррелл или, если это невозможно, с кем-то ещё из моих предков, живших в Ордале, пока коллегиата не была собором.

В полумраке комнаты вдруг затрясся круглый стол, покрытый бархатным ковром с восточным орнаментом, зазвенели хрустальные подвески люстры. Сомнамбула закрыла глаза и заговорила другим голосом – не тем, которым приветствовала нас у дверей и благодарила за двадцать сольди. Она сказала, что кроме Химены на зов явился дух ещё одной дамы из моей семьи, несчастной жены, узницы с двойным именем и инициалами К и E.

Единственной, кто подходил под это описание, была донна Клара Евгения, бандитка. Все мы, Ферреллы, стыдились её, так что я предпочла бы не слушать, что она скажет. Но выбора у меня не было – духи являются нам по собственным тайным причинам. Сомнамбула передала им мой вопрос: «Обязана ли я повиноваться отцу, нарушив тем самым свою клятву и смешав нашу благородную кровь с плебейской, или должна изо всех сил противостоять ему, и какими в этом случае могут быть последствия?»

Химена ответила: «Ты та, кого не знаешь. Помни, любовь – начало всего».

А Клара Евгения добавила: «Мир не имеет права нас судить. Это твоя радость и твоя боль. Другим не понять».

Другим, может, и не понять, но я тоже не поняла и до сих пор не понимаю, что это значит. Тоска, которая к столу не подходила, но слышала сомнамбулу, записала эти слова, а я потом перенесла их в дневник. Но о чём говорили духи и какому именно совету нужно следовать, мне, несмотря на все мои старания, понять не удалось. В конце концов я убедила себя, что тётя Эльвира права и сомнамбуле не под силу вызвать духов: она попросту говорит наобум всякую ерунду, пользуясь нашей наивностью. Мне очень стыдно, да и двадцать потерянных сольди жаль. И главное, что мне теперь делать?

Донора, 20 июня 1908 года

Выбора нет. Маме становится все хуже, ей нужны особые лекарства, дорогие, а их везут из Германии. Отец и тётя Эльвира позвали меня в гостиную и сказали, что если я не выйду замуж за миллионера, то буду виновна в её смерти.

Я согласилась встретиться с этим синьором Бертраном, и тётя Эльвира пригласила его на кофе. Он приехал в коляске, хотя от гостиницы до нашего дома рукой подать: элегантно одет, густые и тёмные, несмотря на возраст, волосы (хотя кто знает, может, он красится?), усы тщательно подстрижены. Принёс мне крохотный букетик цветов, который можно приколоть к груди. Я ожидала чего-то огромного и вульгарного, а тут такая незначительная, но очень приятная деталь. В остальном никаких сюрпризов, абсолютно такой, как описывали кузины: несмотря на стать, прямую спину и отсутствие морщин, он всё-таки стар, хотя здоров и силён не по годам. И сразу ясно, что не из аристократов, – кожа потемнела от солнца, как у всех, кто работает на свежем воздухе.

Тётя Эльвира приняла его в гостиной, но он настоял на том, чтобы зайти в мамину комнату, а там подошёл к кровати, поцеловал ей руку и сказал: «Я буду заботиться о Вашей дочери как о самой драгоценной жемчужине». Мама заплакала, я же не проронила ни слова. Он назвал меня «Мадемуазель Ада» и добавил: «Хорошее имя. Как у Девы из пагоды, жрицы в книге Сальгари "Тайны черных джунглей"[69]». Значит, хотя бы романы он читает.

«Это старинное семейное имя», – поправила тётя Эльвира.

Вскоре он ушёл, но сперва взял меня за руку и положил к себе на сердце. Я хотела убежать, спрятаться, но куда?

Назавтра он прислал мне корзину с фруктами и конфетами и записку: «Навеки Ваш». У него странное имя, в этих местах такого никогда не слышали: Гаддо. Похоже, в Тоскане оно довольно распространено – возможно, это уменьшительное от «Джерардо». В энциклопедии пишут, что так звали сына графа Уголино.

Я всю ночь не спала, не могла поверить, что мной интересуется человек, годящийся мне в отцы. Тётя Эльвира сказала мне, что с его богатством на севере или за границей он мог бы жениться на принцессе и что нечего мне быть такой придирчивой. С другой стороны, маму и Тоску его манеры не обманули. Тоска не позволяет себе комментировать господские отношения, а мама плачет, говорит: «Если бы это зависело от меня, он бы и пальцем тебя не коснулся».

Но от неё ничего не зависит.

Донора, 15 июля 1908 года

Вчера прошли торги по вилле, которую мой отец выиграл в карты. Цена, установленная судом, была вполне разумной и подъёмной для богатых жителей Доноры, особенно принимая во внимание её дурную репутацию. Но синьор Бертран своей невероятной ставкой перебил предложения всех потенциальных покупателей, и теперь вилла принадлежит ему, а у моего отца есть деньги, которых хватит, чтобы расплатиться с долгами и даже, по словам тёти Эльвиры, привести в порядок финансы. Он настолько рад, что уже назначил дату свадьбы, даже не спросив моего мнения, а тёте Эльвире дал для меня денег на два новых платья. В приданом нужды нет: синьор Бертран сказал, что обо всём позаботится. Что касается свадебных подарков, без них вполне можно обойтись. Отец просто на седьмом небе от счастья.

Ночью нас с Тоской разбудили звуки гитары, флейты и скрипки. Мы, не включая свет, выглянули на улицу сквозь ставни-персианы и увидели, что под окном собрался целый оркестр: серенада в мою честь, и я могу догадаться, от кого. Как мило и романтично... если, конечно, кавалеру двадцать! А у такого старика это выглядит нелепо. Интересно, сколько завтра будет по этому поводу пересудов?

Все кузины меня поздравляют, повторяя, как мне повезло. Они убеждены (хотя, конечно, вслух этого не говорят), что в моей ситуации другого мужа и желать трудно. А вот их родители повторяют, что в жизни не приняли бы в семью заезжего плебея, пусть даже разбогатевшего.

Прошло уже три дня. Каждое утро я получаю букет или корзину цветов с традиционной запиской: «Навеки Ваш». Сегодня после ужина синьор Бертран заезжал к нам в гости. Он поцеловал маме руку, а после прошёл в гостиную. Делал комплименты тёте Эльвире, восхищался моим новым платьем. Я не знала, что сказать. Чувствовала себя тёлкой на рынке.

Донора, 5 сентября 1908 года

Мой жених (теперь я должна называть его именно так), сказал, что мы будем жить на вилле: здание прочное, хорошо спланированное, современное, со всеми удобствами, и для детей места хватит. Спрашивает: «Нравится?», – а у меня смелости не хватает ответить «нет», я только головой качаю.

Он же знай себе кивает: «Вам нравится, что бы Вы там ни говорили. Его ведь так никогда и не использовали для того бесстыдства, о котором Вам теперь и вспоминать не стоит. Эти стены невинны. И какая кому разница, что там думал строитель? Мы превратим его в наше собственное гнёздышко, наполненное любовью и семейными ценностями. А если Вы считаете, что нужно что-нибудь поменять, просто скажите мне».

Что-нибудь поменять! Да всё, от начала до конца! Эта вилла мне отвратительна! Но моему жениху она действительно нравится, и он уже принял решение.

Если бы я была мальчишкой, могла бы сбежать из дома и записаться в какой-нибудь полк или даже во флот. Но как девушке избежать участи, которую ей уготовили другие?

Донора, 1 октября 1908 года

Синьор Бертран попросил разрешения свозить меня на прогулку в своём ландо. Первые несколько раз меня может сопровождать Тоска, но в дальнейшем ему бы хотелось, чтобы я была одна, потому что он считает, что нам нужно поговорить начистоту и получше узнать друг друга до свадьбы. В Доноре такого ещё не бывало. Я думала, отец и тётя Эльвира станут возражать, но они без колебаний согласились. «Он ведь человек благородный», – сказала мне тётя. Нам каждый день доставляют приданое, которое мой жених выписывает паромом из Флоренции. Даже мама в редкие моменты ясности сознания очаровалась им и теперь говорит, что ещё ни одна невеста в городе не была так обильно и роскошно обеспечена.

Мы выезжаем каждый вечер. Катаемся по центральной аллее парка, и когда нас приветствуют из других экипажей, мне кажется, что в женских глазах я читаю зависть, но отчасти и презрение. Синьор Бертран пытается вести со мной беседы – в основном о своих детях: рассказывает, что дочка – его любимица, что она читает больше брата, чаще проявляет интерес к торговым делам и очень ласковая. Говорит, она очень похожа на мать, его первую жену: та была красавицей и образцом добродетели, жаль только, рано умерла. Мне тоже жаль: если бы Лукреция Малинверни не умерла, я не сидела бы сейчас на этих кожаных подушках и не ломала бы себе голову, что ответить, когда он спросит, как я собираюсь тягаться с её прекрасным призраком.

Донора, 10 ноября 1908 года

Сегодня я впервые осталась наедине с Гаддо. Мне нужно научиться называть его по имени, сказал он, как только мы сели в ландо, крыша которого была поднята по случаю дождя. Я смутилась (в отсутствие Тоски мне всегда не хватает уверенности), но и представить себе не могла, что...

Гаддо приказал кучеру отвезти нас в контору нотариуса Олдани – мы знакомы, он частый гость в доме тёти Консуэло. Я думала, что мой жених собирается заключить какой-то контракт на покупку леса, но кроме нотариуса и его секретаря в конторе никого не было, а в бумагах стояло моё имя. Я не могла поверить тому, что прочла, но все это оказалось правдой: Гаддо сумел выкупить у нового владельца дом в Ордале, наш родовой дом, из которого, к счастью, и гвоздя ломаного не пропало, не говоря уже о мебели, картинах, белье, кухонной и садовой утвари. Покупка также включала в себя прилегающий к дому сад, конюшни и рощу пробковых дубов по дороге к деревне.

«Я купил дом для Вас, – сказал мне Гаддо. – Он будет только Вашим: я подумал, что крыша над головой и небольшой собственный доход помогут Вам почувствовать себя независимой, даже будучи замужем. Поскольку Вы всё ещё несовершеннолетняя, а я, уж простите меня, опасаюсь, что Ваш отец может воспользоваться этим для своей выгоды, договор составлен так, чтобы Вы вступили во владение имуществом только в возрасте двадцати одного года или после рождения нашего первого ребёнка. Долго ждать не придётся, это я Вам гарантирую. Но заметьте, это всё будет Вашим даже в том случае, если до свадьбы со мной, не дай Бог, что-то случится. Вы сможете распоряжаться домом самостоятельно, и Вам не придётся отвечать ни перед кем, даже передо мной. Но пока, прошу, не рассказывайте об этом ни единой живой душе. Пусть это будет наш секрет».

Я задохнулась от благодарности, потому что никак не ожидала от него столь деликатного жеста. У меня же с двенадцати лет не было ничего своего, даже нового платья!

Поэтому, когда, подписав при свидетелях многочисленные бумаги, мы вернулись в ландо, и Гаддо, не опустив крышу, хотя дождь перестал, приказал кучеру вести лошадей шагом, у меня не возникло ни сомнений, ни подозрений. А когда он спросил, глядя мне прямо в глаза: «Разве я не заслуживаю поцелуя?» – мне не хватило смелости сопротивляться. Смутившись, но желая отплатить добром за добро, я откинулась на подушки и, сложив губы бантиком, стала ждать, что он коснётся их своими. Но этого ему оказалось мало: прижавшись ко мне, он протолкнул язык внутрь моего рта, разжав губы, а его руки между тем начали расстёгивать пуговицы моего платья. Поняв, что он делает, я остолбенела, не зная, как реагировать. Кричать, звать на помощь? Но кого? Дать ему пощёчину? Ландо медленно двигалось по направлению к дому. Я схватила Гаддо за руки, пытаясь остановить, но только напрасно потратила силы. Даже голос оставил меня. Он расстегнул последнюю пуговку, распахнул сорочку, развязал шнурки, и моя обнажённая грудь выпрыгнула из удерживавшего её лифа. Гаддо пробежался губами по моей шее, спустился в ложбинку, пощекотав меня усами, на мгновение запнулся, выбирая, куда отправиться дальше, и наконец поймал губами сосок правой груди. Он мягко сжал его, облизнул языком и всосал до самого неба, заставив моё тело задрожать, словно в лихорадке. Я почувствовала, что умираю от стыда, по щекам потекли слезы, а внизу живота возникло желание помочиться. Кончики обеих грудей (да-да, и второй тоже) затвердели, как будто я замёрзла. Вот, значит, какова цена? И это будет происходить между нами каждый день, точнее, каждую ночь, в одной из комнат той ужасной виллы?

Я всхлипнула – просто не могла больше сдерживаться. Гаддо сразу же отпрянул, мгновенно привёл в порядок моё нижнее белье и рубашку, спокойно застегнул все пуговицы на платье, как если бы это было для него самым привычным делом, хотя петли были несколько туговаты. Я молчала. Наконец он похлопал меня по мокрой от слез щеке, шепнул: «Умница! Так и надо. Ты заслуживаешь подарка», – и вытащил из кармана что-то блестящее. Это был изумрудный браслет моей мамы, который мы уже считали навсегда потерянным. Гаддо аккуратно застегнул его на моем запястье. «Я выкупил у ростовщиков все Ваши фамильные драгоценности», – сказал он, легко переходя с «ты» на «Вы» и обратно: «И буду возвращать их тебе по одной каждый раз, когда ты будешь вести себя так же хорошо, как сегодня, малышка Ада».

– Малышка Ада? – удивлённо протянула Джиневра: в её памяти прабабушка осталась дряхлой старухой, и она никак не могла представить ту своей ровесницей, тем более в столь скабрёзной ситуации.

– Дедуля-то, как я погляжу, был очень даже не промах! – заметила Ада. – Запал на малолетку! А та возьми да и опиши всё это в дневнике, который вполне могли прочесть! Знала бы Лауретта!

– Что я тебе говорила, тётечка? Лучше бы им этого не видеть! Но это ещё не тот момент, который меня впечатлил, этого куска я не читала. Пойдём дальше или предпочитаешь отложить до завтра? Ты не устала? Может, сперва поспим, а потом продолжим?

– Нет уж, пойдём дальше!

– Да-да, идите дальше, бесстыдницы, я всё равно не смогу этому помешать. Я полностью в вашей власти, как тогда, в объятиях этого развратника, которому отец продал меня, словно рабыню. Если в вас осталось хоть толика уважения ко мне, вы сей же час закроете этот дневник и сожжёте его в камине. Хочешь знать, зачем я описывала столь унизительные детали, Адита? Чтобы перечитать на следующий день и убедиться, что это был не сон и не грязные фантазии, вроде тех «непотребных мыслей», о которых меня расспрашивал дон Карло в исповедальне лет с тринадцати. Подумать только, до того момента они мне и в голову не приходили!

Донора, 15 ноября 1908 года

Прошло ещё несколько дней, и я, как всегда по субботам, поехала с тётей Эльвирой в церковь на еженедельную исповедь. Но когда подошла очередь, у меня не хватило мужества рассказать священнику, что произошло под крышей ландо. О сомнамбуле я тоже не упомянула, и всё воскресенье чувствовала тяжесть на душе от этого молчания, понимая, что совершила смертный грех.

При своих родных я не смела даже поднять на Гаддо глаза, но сам он вёл себя непринуждённо, как будто между нами ничего не произошло. Он теперь каждый день приходит к нам обедать, а после кофе предлагает мне прогуляться и не терпит возражений: «Если у Вас болит голова, небольшая прогулка пойдёт Вам только на пользу».

Но стоит нам остаться одним, он тут же снова переходит на «ты», расстёгивает на мне платье и белье и трогает меня там, где не должен, а потом, смочив слюной палец, делает со мной то, что и описать стыдно. Он берет мою руку и кладёт туда, куда не стоило бы, а потом слизывает слезы с моих щёк и шеи, как собака, если я плачу, и в качестве компенсации каждый раз дарит мне новое украшение. Теперь, помимо браслета, у меня есть два кольца (с рубинами и с сапфирами), гранатовое ожерелье, принадлежавшее ещё бабушке Феррелл, аметистовая брошь, изумрудная подвеска и две пары серёжек: одни – с бриллиантами-кабошонами, другие – подвески с жемчужинами и кораллами, это из маминого приданого. Я содрогаюсь от мысли о том, что он сделает со мной в первую брачную ночь, когда мы останемся за закрытыми дверями и не будем стеснены во времени.

Донора, 6 декабря 1908 года

Мама вчера отослала Тоску из комнаты и тихо, почти неслышно прошептала мне: «Приготовься к боли. Не переживай, так со всеми невестами случается, тут уж ничего не поделаешь. Будет немного крови, но совсем чуть-чуть, ничего серьёзного. Сказать по правде, этой кровью следует гордиться. Закрой глаза, стисни зубы, молись святой Агнессе, деве-мученице, и надейся, что это не продлится долго. Только не устраивай сцен: помни, ты – Феррелл! А со временем привыкнешь».

И к чему, спрашивается, я должна буду привыкнуть?

Донора, 10 декабря 1908 года

Сегодня нас навестила кузина Урсула, которая вышла замуж весной. Тётя Эльвира намеренно оставила нас наедине, но мне было стыдно спрашивать, а Урсула не знала, с чего начать. Наконец она сказала: «Главное – погаси свет. В темноте всё гораздо проще. И потом, ты же выходишь за вдовца, а он на собственном опыте знает, как вести себя с невестой-девственницей, пусть расстарается. Ты только не слишком зажимайся, иначе действительно может быть больно».

Я в ужасе.

Из Флоренции прислали чудесную кружевная рубашку для первой брачной ночи. Тоска объяснила мне, что крестьяне наутро вывешивают её из окна, чтобы продемонстрировать всем желающим кровь. Но мы, гордо сказала мне тётя Эльвира, больше не придерживаемся этого варварского обычая. Достаточно того, что кровь увидит жених, а потом рубашка сразу же отправится в стирку.

Интересно, а как сам он будет одет в первую брачную ночь? В ландо он только расстёгивал пару пуговиц, и я ни разу не видела его белья, но вот моё Гаддо изучил очень подробно, повсюду сунув свой нос.

Донора, 16 декабря 1908 года

Мы поженились сегодня днём в соборе Доноры. С утра мама пыталась собраться с силами и подняться с кровати, но голова у неё кружится, а ноги не слушаются. И потом, у неё же нет подходящего платья. Тогда она попросила меня опуститься на колени у постели, дала мне своё благословение и расплакалась. Думаю, она хотела мне что-то сказать, да только смелости не хватило.

К алтарю меня вёл раздувшийся от гордости отец, от макушки до пят одетый по последней моде. Присутствовали все Ферреллы, в том числе четверо его братьев, которые не единожды за несколько последних лет пытались спасти отца от кредиторов, но после пропали с горизонта. Были и другие родственники из Ордале, но со стороны Гаддо – никого. Вчера тётя Эльвира спросила, почему он до сих пор не перевёз в Донору детей. «Они пока носят траур по матери, – ответил он. – Приедут после медового месяца».

После церемонии отец устроил приём, который продолжался до самых сумерек. Ближе к вечеру, хотя оркестр ещё играл, а гости наслаждались десертами, Гаддо взял меня за руку и вывел из дома через заднюю дверь. Мы сели в ландо и поехали на виллу, где собирались провести ночь. Снова очутившись на знакомых кожаных подушках, я разревелась от усталости, беспокойства и страха. Но Гаддо, утирая мне лицо платком, лишь посмеялся. А что, если сбежать? Это мой последний шанс. Пока лошади идут шагом, я распахиваю дверцу, спрыгиваю с подножки, убегаю, прячусь, а потом скрываюсь в монастыре... Нет, это всего лишь фантазии.

И вот мы в спальне. «Погаси свет», – советовала мне Урсула. Легко сказать, когда речь идёт о единственной керосиновой лампе на комоде. Но на виллу провели газ, и в нашей спальне по стенам горят не меньше пяти бра, настолько ярких, что ночью светло, словно днём. И, как будто этого мало, в камине полыхает огонь. Я обвела комнату взглядом в поисках гардеробной, чтобы, удалившись туда, сменить белое платье на ту чудесную ночную рубашку, которую, уверена, кто-то (Тоска?) уже для меня приготовил.

Но гардеробной не было.

Гаддо снял цилиндр, поставил его на стул, подошёл ко мне и начал молча расстёгивать пуговицы на спине свадебного платья. Он делал это медленно, щекоча усами мою шею. Наконец платье упало на пол, и я осталась в одной сорочке.

– Ты разве не собираешься погасить свет? – выдавила я дрожащим голосом.

– Если только на время сна. Я бы не пропустил такое зрелище и за всё золото мира, – шутливым тоном ответил он.

Я снова заревела, но он не обратил на это внимания и продолжил меня раздевать, легко справившись с кружевным лифом. Теперь на мне были только чулки. «Их можешь не снимать», – шепнул он. Я отскочила к кровати и спряталась под одеялом, закутавшись в него до самой шеи.

Тогда Гаддо медленно начал раздеваться, аккуратно складывая одежду на кресло, пока не остался в одной сорочке – такой же, как у моего отца: она доходит ему до колен. Святая Агнесса, пусть он прекратит, я же ещё ни разу в жизни не видела голого мужчину!

Но он не прекратил.

Спаси меня, Святая Агнесса!

– Да ладно, быть того не может, чтобы восемнадцатилетняя девица не знала, как выглядит мужчина! – проворчала Джиневра.

Ада захлопнула дневник и забралась под одеяло.

– Всё, хватит! Мы с тобой подглядываем за ней, как две вуайеристки. Так нечестно! Бедная бабушка Ада...

– Прости, конечно, но ей не обязательно было описывать процесс в деталях, – возразила племянница. – Как бы то ни было, мы вполне можем их пропустить и читать дальше, пока мы дойдём до того момента...

– ...который тебя так напугал? Или просто удивил? Что ты узнала такого, чего предпочла бы не знать? Нет, раз уж начали, придётся продолжить. А ты, Адита, что засомневалась? Ты ведь всегда была такой дерзкой девчонкой, вечно бросала мне вызов, считая меня ханжой. Но что ты вообще могла знать обо мне, о своём деде, о нашей жизни? Кончай привередничать и читай дальше!

Вздохнув, Ада снова взяла в руки дневник, который сам собой раскрылся на той странице, где они остановились.

Донора, 10 января 1909 года

Ту ночь и все последующие я могу описать только двумя словами: отвращение и ужас. Да, ужас: я до сих пор не знаю, как глубоко Гаддо может проникнуть в меня своим инструментом, которым орудует с такой силой. Может, он и вовсе способен меня им выпотрошить? Так со всеми невестами случается, тут уж ничего не поделаешь, сказала мне мама. И с ней тоже так было? Каждую ночь, как со мной? Поверить не могу!

Но и днём Гаддо не оставляет меня в покое. Он уходит из дома по своим делам, и я никогда не знаю, когда он вернётся. Всякий раз, как заслышу скрип ворот и шаги по дорожке, сердце ёкает и ком подступает к горлу.

Время от времени меня навещают кузины или другие родственники, заходила и тётя Эльвира: она явно ожидала вознаграждения за прекрасный дом, слуг, экипаж и возможность помочь родителям, которые я получила благодаря ей. Она убеждена в важности своей роли и часто напоминает мне об этом. Теперь у меня множество чудесных модных платьев, и, кроме того, я вернула себе почти все фамильные драгоценности, хотя, к счастью, никто не знает, чего мне это стоило.

В моем ведении кухарка и две горничные, младшая из которых, в белом фартуке и кружевной наколке, помогает мне подавать чай. Чашки здесь из лучшего фарфора, а приборы и подносы – чистого серебра.

Гаддо поднимается по лестнице и входит в гостиную, едва приветствуя гостей. Независимо от степени знакомства, он буквально выталкивает их вон: «Простите, мне нужно побыть наедине с женой». Кто-то обижается, другие понимающе кивают мне и улыбаются.

Как только они выходят, даже ещё не закрыв двери, Гаддо приказывает мне раздеться. К счастью, камины всегда горят, так что в доме жарко, поэтому он иногда заставляет меня часами оставаться голой. Он требует, чтобы я прохаживалась взад-вперёд, а сам, полностью одетый, сидит в кресле, курит гаванскую сигару или потягивает свой ликёр. Ему нравится, когда я тоже пью, но меня мутит от одного только запаха. Иногда велит мне поиграть на фортепиано или сесть к нему на колени, обняв за шею, и петь романсы. В гостиной полно зеркал, которые бесконечное число раз отражают моё ослепительно белое обнажённое тело. Я закрываю глаза, но Гаддо замечает это и начинает ругаться: «А ну-ка открывай и смотри! Разве тебе не нравится?»

Ему самому нравится, и даже очень. Я содрогаюсь от мысли, что может войти кто-то из слуг или мой отец, который теперь живёт с мамой и Тоской на первом этаже.

Родители тоже переехали на виллу, в небольшую квартирку, которую мой муж обставил со всеми удобствами. Наша кухарка ходит для них за покупками и готовит. Два раза в неделю появляется врач, чтобы осмотреть маму, состояние которой благодаря новому, безумно дорогому лекарству значительно улучшилось. Отец снова начал играть, и когда он проигрывает, Гаддо оплачивает его долги. Как же я могу отказаться терпеть его прихоти? Только думаю: «А что будет, когда из Флоренции приедут дети? Станет ли он вести себя так же? А может, его даже возбуждает мысль, что в гостиную может войти его собственная дочь? Я не смогу вынести такого позора. Лучше умру».

В конце концов я почти смирилась с мыслью, что «так случается со всеми». Но когда в гости приходят Урсула с мужем, которому нет ещё тридцати и который выглядит образцом приличия, я не могу поверить, что они тоже занимаются всей этой грязью. Самое большее, что я могу себе представить, – глубокий поцелуй. Впрочем, Урсула уже ждёт ребёнка и очень этим гордится.

Гувернантка детей Гаддо спросила его в письме, когда ей привезти их в Донору. Он солгал, что дом ещё не готов. Я знаю, это потому, что он хочет провести ещё немного времени наедине со мной. Но как долго?

Донора, 18 февраля 1909 года

Тоска поняла, что я жду ребёнка. С недавнего времени она стала проверять моё нижнее белье и как-то странно поглядывать, помогая мне принимать ванну. Мои чувства совсем притупились, и я сама не сразу поняла, что что-то изменилось, а бессонницу и тошноту объясняла отвращением к тому, что называют «супружеским долгом».

Когда на первый этаж с обычным визитом зашёл доктор, Тоска позвала его ко мне, и он сейчас же поднялся. Потом снова спустился к маме, чтобы сообщить ей приятную новость. Но она вовсе не обрадовалась, а ещё два дня плакала, и я никак не могу понять, почему. Доктор успокоил её, сказав, что я в полнейшем здравии и никакой опасности для ребёнка нет. Да и какая тут может быть опасность? Здоровье никогда меня не беспокоило.

Гаддо на седьмом небе. Я надеялась, что моё тело, распухшее от беременности, отвратит его от меня или хотя бы даст некоторую отсрочку, но не тут-то было: каждую ночь он исследует мои глубины с ещё большим напором, чем раньше, а в течение дня заставляет ходить взад-вперёд перед зеркалами без одежды, радуясь моему растущему животу и отвратительно отяжелевшим грудям. Я плачу, а он говорит, чтобы я не строила из себя оскорблённую невинность. Он любит меня мучить: так, например, заявил, что когда мы снова поедем кататься в нашем ландо по центральной аллее парка, он поднимет крышу, заставит меня раздеться и прикажет всю прогулку оставаться голой. «Что тут беспокоиться? – говорит. – На улице не слишком холодно, а снаружи тебя все равно никто не увидит». – «Но зачем?» – спрашиваю я сквозь слезы. – «Потому что мне это нравится!»

– Какая одержимость! Вот ведь маньяк! Кто бы мог подумать, что мой прадед был таким? – возмущённо воскликнула Джиневра. – Я думала, в то время мужья сами не раздевались и жену не раздевали, а любовью занимались в темноте, с головой накрывшись одеялом. Сказать по правде, я где-то читала, что женские ночные рубашки тогда делали с отверстием спереди, чтобы их не нужно было задирать, и вышивали на них: «Я делаю этого не для удовольствия, а ради промысла Божия».

– Ну, видимо, так было не у всех, – пожала плечами Ада. – Хотя я тоже не думала о дедушке Гаддо как о мужчине с такими извращёнными эротическими фантазиями. Судя по рассказам дяди Тана, он был человеком простым и суровым. Но если задуматься, одно другому не мешает, и его можно понять. Бедная бабушка Ада! Он обращался с ней так же, как раньше (да, вероятно, и впоследствии) с проститутками. Уверена, он и с первой женой себя так вёл. Сестёр у него не было, так откуда ему было знать, что привязанность к юной женщине бывает нежной и уважительной, что любовь можно проявлять и другими способами? До сорока лет оставаясь холостяком (хотя, конечно, ни о каком целомудрии речь здесь не шла), он, вероятно, за время своих поездок посетил половину борделей Европы, и всему, что знал о сексе, научился там. Да и сам факт регулярных подарков, драгоценностей в виде компенсации говорит о привычке платить за любовь. Бедная бабушка Ада! А ведь она уверяла нас, что очень его любила!

– Только не обвиняй меня во лжи, Адита! Так случилось, что я полюбила его, но гораздо позже, вот увидишь. В глубине души Гаддо тоже любил меня и по-своему уважал. Он ни разу не позволил себе меня ударить.

– Ещё не хватало!

– А вот Урсуле приходилось носить платья с длинными рукавами и шарфы, чтобы скрыть синяки. Она как-то сказала мне: «Нужно терпеть, так ведь со всеми случается». Но о своей жизни я ей никогда ничего не рассказывала.

Донора, 7 марта 1909 года

Мама продолжает принимать эти немецкие лекарства (на бутылке написано «Сальварсан»), но улучшения больше нет. Она горит в лихорадке, потеет так, что простыни всё время мокрые, у неё выпадают зубы. Доктор теперь не излучает оптимизм: я слышала, как в споре с тётей Эльвирой он обиженно заявил: «Нужно было сразу отвезти её в клинику французских болезней», – но что означают эти слова, я не знаю.

– Я, кстати, тоже, – заметила Джиневра. – А ты, тётя Адита?

– Так вот, значит, какой секрет ты хотела сохранить, бабушка: что твоя мать умерла от позорной болезни, сифилиса, или «люэса», как его тогда называли. Отцовский подарочек, как говорила тётя Эльвира.

– Поверить не могу, – пробормотала Джиневра. – Сифилис. Не знала, что от него умирают.

– Такое случалось, пока не изобрели пенициллин. Да и сейчас стоит быть с этим поосторожнее, тебе разве не рассказывали в женской консультации?

– Конечно, рассказывали! Расслабься, тётя Адита, у меня в сумочке всегда есть пачка презервативов.

– Нашли что обсудить, бесстыдницы! В Адите я никогда не сомневалась, но ты, Джиневра, ещё совсем ребёнок!

– Мне уже девятнадцать, бабушка, на год больше, чем тебе, когда ты вышла замуж. И мне ни капельки не стыдно.

– Хотя должно бы! К сожалению, я никак не могу повлиять на твоё поведение. А вот мне было очень стыдно, и когда в конце апреля мама умерла, мы немедленно закрыли гроб, чтобы родственники не заметили, как она изменилась. Это предложила тётя Эльвира, и отец с ней согласился. Но все знали, какое зло её убило. Мы похоронили маму в Ордале, в фамильном склепе семейства Феррелл. Гаддо был великолепен: он скорбел по ней вместе со мной и Тоской, утешал меня и с уверенным видом стоял рядом, пока я принимала соболезнования, не обращая внимания на досужие разговоры. Оплатил все расходы на похороны и заказал для меня портнихе целый шкаф очень элегантных черных платьев – словно знал, что мне надолго придётся облачиться в траур. Наша удача закончилась.

Донора, 2 мая 1909 года

Мы едва успели вернуться с похорон, как пришла телеграмма из Флоренции, от свояченицы Гаддо, Малинверни: «Произошло несчастье. Близнецы серьёзно пострадали. Приезжай». Гаддо совершенно обезумел от горя, даже мои объятья не могли его утешить. С первым же паромом мой муж отбыл в Ливорно. Не смея и думать, что он найдёт по прибытии, я заказала двенадцать месс за здравие ещё незнакомых мне пасынка и падчерицы.

Через четыре дня я получила письмо. Мне не хватает мужества полностью его переписать. Вот вкратце то, что говорится о несчастном случае: дети Гаддо в сопровождении гувернантки решили прогуляться по набережной, когда к берегу подплыла яхта их друзей, которые пригласили близнецов выпить чаю и послушать музыку. Те поднялись на борт и приняли участие в пирушке. Но в это время по реке спускался плот, гружёный песком. Он потерял управление и врезался в яхту, та сразу же перевернулась, и плывшие на ней оказались в воде. С других лодок и с берега в воду полетели спасательные круги, и всех выживших вытащили на сушу. Но обоих Бертранов среди них не было – видимо, оказавшись под плотом, они ударились головой и утонули, так что даже тел их не нашли.

Промокшая насквозь гувернантка и матросы с речных судов искали детей всю ночь. Нашли их только перед рассветом, в крошечной заводи, поросшей тростником, – без сознания, с разбитыми головами – и отнесли в ближайшую хижину. Матросы побежали за помощью, а гувернантка осталась с близнецами и попыталась вернуть их жизни. По её словам, мальчик вскоре открыл глаза, но его сестра оставалась недвижима. Она так и не пришла в сознание, и когда утром обоих принесли домой, Клоринда уже умерла. Тётка Малинверни сжалилась над Гаддо, ей не хотелось наносить ему столь тяжёлый удар, отнимая всякую надежду, поэтому в телеграмме она написала «серьёзно пострадали». Но к приезду отца дочь, его любимица, уже лежала в гробу.

Гаддо совершенно раздавлен. Он не может себе простить, что не позволил детям приехать в Донору раньше. С нами они были бы в безопасности, пишет он, и никогда не поднялись бы на борт той проклятой яхты. Это моя вина, это я убил собственную дочь. Мне нужно найти способ убедить его, что никто не властен над судьбой, и напомнить, что вскоре у нас появится другой ребёнок, который, возможно, сможет заменить потерянного.

Мальчику уже лучше, пишет Гаддо. Он пока не может говорить, так как эмоции ещё слишком сильны, и не узнает отца. Гаддо тоже с трудом узнал сына: они не виделись почти год, пишет он, и тот очень повзрослел. К тому же лицо сильно опухло от ран, голова забинтована, а глаза полуприкрыты. Гаддо с восхищением пишет, что гувернантка по собственной инициативе, не доверяя семейному врачу, с самого начала вызвала к мальчику всемирно известного немецкого доктора (чудовищно дорогого, конечно), находившегося в то время во Флоренции. Тот сказал, что Танкреди пока нельзя перевозить, хотя опасности для жизни нет. Мальчик приедет в Донору вместе с гувернанткой, как только поправится. Сам Гаддо возвращается завтра, после похорон. Я собираюсь встретить его в порту.

Донора, 15 мая 1909 года

Гаддо вернулся и снова приступил к работе. Вне дома он выглядит так же, как всегда. Впрочем, со мной он тоже ведёт себя по-прежнему, что ночью, что днём, но мрачен и больше не смеётся над моим страхом и отвращением. Я изменилась, я пытаюсь заставить себя собраться с силами и перестать сопротивляться. Мне хотелось бы утешить его, пусть даже ценой принятия того, что... нет, хватит! Не хочу больше жаловаться на мужа.

Я предложила: если родится дочь, давай назовём её Клориндой. Он даже в лице переменился: «Ни за что! Только не это несчастливое, проклятое имя! Да и Танкреди не сможет этого принять».

Помню, я где-то услышала, что когда один из близнецов умирает, это накладывает отпечаток и на другого, словно они были единым существом, отныне разрезанным пополам. Впрочем, возможно, что это справедливо, только когда речь идёт о двух мальчиках или двух девочках. А мне не терпится наконец-то увидеть пасынка.

Гувернантка пишет Гаддо каждые три дня, сообщая ему новости о здоровье сына. Танкреди снова заговорил, на несколько часов встал с кровати, начал выходить в сад, но пока не хочет никого видеть, кроме того немецкого врача, и тётю не навещает, а когда та сама приходит к нему, даже рта не открывает. Голова у него ещё перевязана, но синяки и ссадины на лице постепенно проходят.

Гаддо буквально сгорает от нетерпения, никак не может дождаться, пока эти двое отправятся в путь. Я сказала ему: «Когда твой сын освоится здесь, мы отправим гувернантку назад. Я заменю ему мать, а в прислуге у нас недостатка нет».

«Мы не станем разлучать его с Армеллиной, – ответил муж. – Он потерял сестру, не хочешь же ты, чтобы он лишился единственной оставшейся в живых женщины, к которой был привязан?»

Армеллина! Какое странное, старомодное имя! Должно быть, старуха с бородавкой на подбородке. Ладно, отошлю её на кухню, пусть помогает кухарке.

Прошло три месяца. Мой живот растёт. Растут и долги отца, но Гаддо платит без единого звука.

Донора, 7 июня 1909 года

Свояченица Малинверни пишет, что мальчик полностью выздоровел. Врач сказал, он готов к переезду, и выставил гувернантке чудовищный счёт, который та немедленно оплатила, сообщив об этом хозяину, только когда дело уже было сделано. Не понимаю, почему мой муж даёт ей такую свободу. Я заказала благодарственную мессу, а Гаддо подарил мне жемчужное ожерелье, не попросив ничего взамен. Он послал во Флоренцию денег на переезд и на новую одежду, обувь и белье для мальчика, а гувернантке приказал раздать старое бедным: в дорожном бауле Танкреди не должно быть ни единой булавки, которая напоминала бы ему о прошлом.

Донора, 30 июня 1909 года

Итак, он наконец приехал. Одет как с картинки. Очень странный молодой человек. Точнее, оба они, он и гувернантка, – странная пара. Армеллина, оказывается, вовсе не старуха с бородавкой, а почти моя ровесница: когда Гаддо доверил ей близнецов, она, наверное, сама была ещё подростком. Крестьянского типа: высокая, крепкая, с толстой чёрной косой, обёрнутой вокруг головы – неплохо выглядит для деревенщины. В поездку надела светло-серое пальто с пелериной и шляпку с вуалью, словно она синьора, а не служанка. И дорожный баул у неё такой же большой, как у хозяйского сына. Бьюсь об заклад, вся одежда тоже с иголочки, и оплачена из денег Гаддо. Войдя в дом, она, вместо того чтобы, опустив голову, склониться в почтительном реверансе, протянула мне руку, как равной, глядя прямо в глаза. Похоже, Гаддо и Малинверни привили ей дурные манеры. Ну, здесь с неё быстро собьют спесь.

Мальчик, словно приклеившись к ней, уставился на мыски своих лакированных туфель и за всё время разговора не поднял глаз. Гаддо говорит, он сильно вырос, но мне кажется невысоким для своего возраста, худощавым и бледным, с тонкой шеей и оттопыренными ушами, прозрачными, как у младенца, а голос ещё совсем детский. Трудно понять, какого цвета у него глаза, я так и не смогла поймать его взгляд, а когда попыталась поцеловать, он покраснел и отпрянул. Похоже, мой большой живот произвёл на него отталкивающее впечатление, но тут уж придётся привыкнуть. Он боится темноты, по ночам всегда оставляет лампу на столе и требует, чтобы гувернантка спала в соседней комнате. Так что я не смогу отправить Армеллину вниз, к остальным слугам.

Гаддо просит меня быть терпеливой: Танкреди ещё не отошёл от потрясения, и нам придётся с этим мириться. Но он уже записал сына в гимназию и нанял репетитора по латыни и греческому, чтобы тот помог с домашними заданиями, потому что мальчик сильно отстал от одноклассников.

Ещё он сказал, что я не должна давать Армеллине поручений: она не моя служанка, и подчиняется только ему и Танкреди. Мне, впрочем, кажется, что это она ими командует: они никогда ей не возражают, всегда спрашивают её мнение и обращаются с ней, как со знатной синьорой. А на меня она смотрит с вызовом. Ненавижу! Нужно убедить Гаддо её уволить.

Донора, 29 ноября 1909 года

Мой сын родился на десять дней позже, чем предсказывала акушерка. Он огромный и тяжёлый, никак не мог выйти наружу. Это адские страдания, я вопила и вопила без передышки. Никогда не думала, что могу так долго и громко орать: крики были слышны по всему дому. Роды оказались настоящей пыткой, и длилась она два с половиной дня. Со мной сидели Тоска, повитуха, кухарка, у которой шестеро детей, и младшая горничная. Они пытались мне помочь, но, по словам повитухи, первые роды всегда самые трудные. Я звала Гаддо, молила его позаботиться о ребёнке, потому что чувствовала, что умираю, просила прощения за то, что оставляю его дважды вдовцом. Наконец я лишилась чувств, и боль ненадолго отступила. Но женщины стали хлопать меня по щекам, брызгать в лицо холодной водой, и я снова очнулась. Пришёл мой отец, сказал, чтобы я перестала шуметь. Что во мне не так, как у других женщин? Мы все родились одним и тем же образом.

«И при этом многие женщины отправились на тот свет», – внезапно услышала я голос Армеллины. Она ворвалась в комнату, хотя её и не звали, и вытолкала отца за дверь. Или, может быть, это Гаддо ей велел. Не обращая внимания на других женщин, подошла к кровати. Я не знала, что делать, у меня больше не было сил даже смотреть, но вдруг почувствовала, как она касается меня, и ребёнок сразу же выскользнул наружу, словно живая рыба, когда пытаешься достать её из ведра руками. Это был мальчик.

Кухарка побежала за Гаддо, который ждал в саду. Он пришёл, и ему тут же сунули в руки вопящий свёрток. Я спросила: «Как ты хочешь его назвать?» – «Как тебе угодно». Решили, что назовём его Диего, в честь моего деда.

Армеллина сразу поднялась на чердак, к Танкреди: как только у меня начались схватки и я стала кричать, он забрался туда, бросился на старый матрас, зажав уши руками, и с тех пор ни разу не спустился пообедать с отцом, даже в своей постели не спал. «Экий чувствительный тип! – заметила повитуха. – Должно быть, что-то не так с его флорентийской головой. Это женщины обычно трусливы, мужчины же ничего не боятся: знают, что их никто не посмеет тронуть».

Я надеялась, что Гаддо на некоторое время оставит меня в покое. Но уже через девять дней после рождения первенца, в течение которых я спала одна, даже днём не покидая постели, всё началось снова. Ему нравится сосать моё молоко, хотя, к его разочарованию, в ближайшее время оно у меня кончится, потому что не прошло и месяца, как я снова забеременела, так что для Диего нам пришлось выписать из Ордале кормилицу.

Донора, 7 мая 1910 года

Диего растёт сильным и крепким. Я тайком попросила для него покровительства донны Химены. Когда у него режутся зубки и он кричит от боли, утешить его может только Танкреди. Он сажает Диего на шею и носит по комнатам. Тоска говорит, никогда не видела, чтобы мальчик его лет был так внимателен к младенцу. Армеллина, напротив, старается обходить ребёнка стороной: я ни разу не видела, чтобы она касалась моего сына. Даже когда Диего спит (а в это время все как один умиляются и шепчут, что он вылитый ангел), она не пытается его приласкать. Наверное, это должно меня радовать. Недавно я обнаружила, что этот бриллиант среди гувернанток никогда не ходит в церковь – даже к Святой мессе по воскресеньям. Мне об этом сообщили другие слуги. Я пожаловалась Гаддо, а тот стал её защищать. «Может, и меня туда загонишь?» – язвительно поинтересовался он. Но как можно сравнивать? Гаддо ведь мужчина, а мужчины благородного происхождения появляются в церкви только на свадьбах, похоронах и крещениях. Женщины – совсем другое дело. А тем более следует посещать церковь горничным и людям низшего сословия: как ещё они смогут усвоить и укрепиться в добродетели послушания?

Донора, 8 сентября 1910 года

Когда начались схватки моих вторых родов, я сразу же забыла неприязнь к Армеллине, выразив пожелание, чтобы она оставалась со мной и помогала мне так же, как в прошлый раз. Но при первых же моих криках Танкреди разволновался и попросил разрешения уйти, пока всё не закончится. Отец отправил его ночевать к тёте Эльвире, и Армеллина ушла вместе с ним. К счастью, Гарсия не такой большой, как Диего, поэтому родился быстро и без осложнений. Я так горжусь: два мальчика менее чем за год! Мой отец радуется так, словно это его дети. Мы записали их под двойной фамилией, Бертран-Феррелл.

Донора, 10 ноября 1910 года

Гарсия рос бледным и хрупким, часто плакал. Нам приходилось дважды менять кормилицу, потому что он отказывался от молока, потом весь покрылся сыпью, особенно на шее и на голове, исхудал и плакал всё тише. Родственницы, акушерка и даже врач насоветовали нам кучу лекарств, но в прошлый понедельник мы нашли в колыбели безжизненное тельце. Глаза были закрыты, как будто он спал. Гаддо приказал сфотографировать его, чтобы мы не забыли, как выглядел наш сын. Похоронили его в Ордале, рядом с моей матерью. Я очень переживаю за Диего и вздрагиваю от страха каждый раз, как услышу, что он заплакал. Я снова беременна, но на этот раз вижу бесчисленные пугающие сны. Мне снится, что Гаддо уходит от меня, что он завёл себе другую семью. Снится, что он поднимается наверх и забирается в постель к Армеллине. Даже проснувшись, я по-прежнему ревную – к привязанности, которую мой муж питает к Танкреди, к его скорби по дочери и умершей жене. Думаю, по Гарсии он не пролил столько слез, как по Клоринде. Мой духовник говорит, что это совершенно нормально: ребёнок нескольких месяцев от роду не проявляет характера, у него даже ещё не до конца сформированы черты лица, а девочке, как-никак, было почти пятнадцать.

Донора, 4 апреля 1912 года

Через десять месяцев после смерти Гарсия родилась Санча, здоровая и крепкая, как Диего. Роды были настолько трудными, что мне пришлось оставаться в постели ещё целых пять недель, в течение которых доктор строго-настрого запретил Гаддо приходить ко мне.

Удивительно, но я вдруг поняла, что скучаю по его ласкам, даже тем, что казались мне совсем уж отвратительными. Я схожу с ума от мысли, что он может пойти искать удовольствий в другом месте. У меня не хватает смелости рассказать ему об этом, но я бы хотела, чтобы по вечерам он не так часто уходил из дома. Действительно ли он ходит в дворянское собрание, как уверяет меня? Может ли человек с такими привычками выдержать несколько недель воздержания? Но даже если он никуда не пойдёт, есть ведь ещё Армеллина, которая спит наверху. А внизу, возле кухни, есть младшая горничная, нахальная девчонка, которая под предлогом жары никогда не застёгивает сорочку.

Измученная ревностью, я почти не замечаю, как растёт Санча, как Диего делает первые шаги, говорит первые слова и повсюду следует за Танкреди. Я понимаю, что он снова обнимался с братом, по запаху сигары, который остаётся на его одежде и волосах. Этот его флорентийский братец начал курить, подражая отцу, а Гаддо ничего ему не говорит, даже, по-моему, втайне гордится. Поначалу я не обратила внимания, но мой отец, кажется, снова как-то чересчур задумчив, хотя кошелёк моего мужа для него по-прежнему распахнут.

После карантина Гаддо вернулся в мою постель с прежним пылом и новыми странными фантазиями, но теперь они не кажутся мне такими отталкивающими. Меня мучает только мысль о том, где он всему этому научился, где достал это невероятное белье с кружевами и косточками, которое просит меня носить. Прошло всего два месяца, а я снова беременна.

– Опять? Я что-то уже счёт потеряла этим беременностям! – воскликнула Ада. – Но, надо сказать, у неё даже в старости была прекрасная фигура. Другая бы давно раздалась вширь. Наверное, всё это её ужасно выматывало.

– Хотя, видишь, секс потихоньку начинал ей нравиться...

– Знаешь, что она говорила, когда я расспрашивала её о наших предках? «Наш долг – доставить удовольствие им». Впрочем, думаю, о себе она тоже не забывала. Но скажи-ка мне лучше, Джиневра, почему эти рассказы произвели на тебя такое сильное впечатление? Лауретте они, понятное дело, не понравятся, но в принципе в них нет ничего странного. Ты же не думаешь, что эротические игры изобрели мы, дети цветов? И потом, большинство людей с определённой регулярностью женятся или выходят замуж. Так что не говори мне, что ты узнала о сексе что-то, чего не знала раньше.

– Я и не говорю, тётя Адита. Уж явно в том, что вытворяли в постели мои прабабушка и прадедушка, для меня ничего нового нет, хотя, должна признаться, таких откровенных рассказов я не ожидала. Просто до тех фрагментов, которые меня поразили, мы ещё не дошли. По-моему, уже недолго осталось: я помню, что в первый раз открыла дневник примерно на этой странице.

– Тогда давай пойдём дальше и всё-таки найдём их, а то у меня уже глаза закрываются.

– О, представляю, как широко они распахнутся, когда вскроются все постыдные тайны нашей семьи. Да-да, много тайн, не одна! Сперва о моем отце, потом о моем муже, а дальше... Ты прожила всю жизнь рядом с... с этими людьми, но так и не узнала, кто они на самом деле!

– С кем? Они что, до сих пор живы? И я их знаю?

– Подожди, сама всё увидишь.

Донора, 26 января 1913 года

Я не хочу больше этим заниматься, у меня просто не хватает времени! Семья выросла, и хотя у меня много помощников, повседневная жизнь на вилле поглощает всё моё внимание.

Даже присесть, чтобы записать что-нибудь в дневнике, для меня теперь непозволительная роскошь. Но самое важное я все-таки хочу отмечать.

Год спустя после Санчи у нас родился третий мальчик, которого мы назвали Феррандо, в честь дедушки. Этот ребёнок оказался очень болезненным и прожил лишь десять дней. Возможно, тот факт, что его имя выгравировано на свежей могиле в Ордале, оказался для моего отца фатальным: не прошло и месяца, как он, возвращаясь домой к обеду, попал под лошадь. Сильно израненный, он прожил ещё два полных страданий дня, а на третий скончался в возрасте только шестидесяти шести лет. На похороны явилось всё семейство Ферреллов, они оплакивали и восхваляли покойного, словно бы никогда и не стыдились его. А я думала, как же странно, что, в отличие от мамы, его, непосредственного виновника её смерти, судьба от позора сохранила.

Прежде чем вернуться в деревню, Тоска протянула мне большой запечатанный конверт. На нем стояло моё имя. «Дон Феррандо очень просил открыть его, когда Вы останетесь одна, и не говорить ничего синьору Гаддо».

Речь явно шла не о наследстве, которое позволило бы мне погасить его долги. Я была заинтригована, но даже и близко не представляла, что именно прочту.

– Вот оно, тётя Адита! Может, это и не самая важная из её тайн, но дальше читай внимательно, а потом скажи, что будет, если моя бабушка, дядя Тан и все остальные об этом узнают!

Уже после первых слов мне пришлось сесть. К счастью, на прикроватном столике стояли хрустальный графин со стаканом, и я смогла глотнуть воды, смочив остатками лоб и шею. Никогда, никогда бы не подумала, что, пока отец носил повсюду мои фотографии, пытаясь найти мне мужа, у него подрастал ещё один ребёнок, о будущем которого ему следовало позаботиться. Ребёнок, сын, к моменту моей свадьбы уже девятилетний. Он родился от связи с работницей дубильной фабрики, и моя мать тогда ещё была жива.

Отец оставил этого ребёнка без гроша, поскольку сам поначалу был на мели и никак не мог его обеспечить; оставил его босым и голодным в лачуге, где никогда не было и глотка свежего воздуха. Щедрость ничего не подозревавшего Гаддо позволила ему впоследствии подбросить матери мальчика немного денег, которых хватило только на то, чтобы выжить. В качестве ответной услуги он попросил женщину никогда не раскрывать ребёнку их родство, а считать его обычным благотворителем. Тем не менее у отца были на мальчика, его единственного сына, свои планы. «Это твой брат, Ада, – писал он, – и теперь, раз уж благодаря мне и тёте Эльвире ты разбогатела, твой долг помочь ему. Ты должна отправить его учиться. Только не говори ни слова своему мужу, я не хочу нового скандала в семье. И мальчику не говори, что ты его сестра. Он не знает и никогда не узнает, что он Феррелл. Насколько я понимаю, дубовая роща приносит тебе постоянный доход, и тебе не придётся рассказывать Гаддо, как ты потратишь эти деньги. Помоги Гаэтано, в котором, пусть даже его фамилия Арреста, течёт та же кровь, что и в твоих жилах».

– Гаэтано Арреста – сводный брат бабушки Ады! Поверить не могу! – воскликнула Ада. – Наш двоюродный дед... помнишь его, Джиневра? Такой отвратительный, скользкий тип, мошенник, сделавший себе состояние на чёрном рынке! Так вот почему бабушка помогла его семье осесть в Ордале во время всеобщего переполоха, вот почему его дети всегда обедали вместе с нами, даже если нам самим было нечего есть! Это была вовсе не благотворительность! Эх, знала бы Грация, что её подруга детства Мириам приходилась ей кузиной... Честное слово, как в романе из «Моей детской библиотеки»! Хотя нет, те книги адаптировали для детей, адюльтерам и внебрачным потомкам в них места не было.

– Он умер уже три года назад, но бабушка Санча всё ещё говорит о нем с презрением и называет клопом на задних лапках, – добавила Джиневра. – Вспоминает, что пока её отец был жив, Арреста не разрешалось входить на «Виллу Гранде» через главный вход, только через дверь для слуг. А его дети всё задавались вопросом, почему бабушка Ада защищала этого негодяя и никогда не отказывалась его принять. Вот, значит, почему.

– А потом Гаэтано стал большой шишкой у христианских демократов, – заметила Ада. – Интересно, знает ли кто-нибудь в Доноре правду. Что, если мать перед смертью рассказала ему, кто был его настоящим отцом?.. Или, кто знает, может, дядя Тан... они, правда, не особенно ладили, даже когда бабушка Ада была жива, а Арреста каждое воскресенье заходил к ней с женой и детьми. Но прости, Джиневра... Я понимаю, почему бабушка была так потрясена этим открытием. Конечно, она всю свою жизнь была вынуждена лгать мужу. Но для тебя-то это почему так важно? Ты прямо за сердце схватилась...

– Мне лично, представь себе, наплевать. Я и прабабушку Аду почти не помню, а уж её отца, старого греховодника и транжиру, даже представить не могу. Но какая же он свинья! С работницей дубильной фабрики! Я в школе писала исследовательскую работу и помню, что эти люди жили словно животные, а относились к ним хуже, чем к рабам! Бабушка Санча и особенно тётя Консуэло не пережили бы такого позора!

– В жизни не поверю. На самом деле, знаешь, что я тебе скажу? По-моему, они всё прекрасно понимали. И до сих пор прекрасно понимают, не могут не понимать, только сделать ничего не могут. Но ты права, если мы сунем им под нос этот дневник, им придётся всё признать и рады они не будут. Там есть что-то ещё, что задело тебя столь же сильно? Вот уж не думала, что ты такая ранимая...

– Знаешь, тебе тоже будет больно, когда ты прочтёшь, что она пишет про дядю Тана...

– Я пишу то, что думаю, маленькая негодница! И как у тебя только духу хватает меня критиковать? А ты, Адита, тоже тешишь себя иллюзиями, что твой дядя всегда был рыцарем без страха и упрёка? Или считаешь, что я ослепла и не понимала, что творится у меня под носом?

Донора, 7 июня 1915 года

Я понимаю, почему Гаддо так трясётся над своим первенцем: после смерти дочери он просто с ума сходит от одной мысли, что её брату-близнецу может грозить опасность. Но я никак не могла подумать, что сам Танкреди может сыграть на отцовских чувствах. С другой стороны, он всегда был редкостным трусом. Я сразу поняла это по тому, как он себя вёл во время родов – хуже девчонки: каждый раз сбегал и прятался у тёти Эльвиры, будто это ему приходилось терпеть боль. А после всего этого решил поступить на медицинский факультет! Как же, интересно, он не сомлеет при виде крови?

Учиться он отправился в Павию, так что теперь в момент родов я больше не могла рассчитывать на помощь Армеллины: та поехала с ним без всякой на то необходимости, поэтому её не было со мной ни когда родился Раймондо, ни когда через несколько дней мы похоронили его в Ордале, рядом с братьями. На этот раз мне было так плохо, что я просила Гаддо хотя бы на год-другой отложить следующую беременность: кузина Урсула говорит, такой способ есть, хотя на исповеди о нём упоминать не стоит. Но уже через три месяца я была беременна Консуэло. Как ни странно, мои девочки родились без осложнений и в дальнейшем не имели проблем со здоровьем, словно небо сохранило для Гаддо младших дочерей после столь тяжко перенесённой утраты старшей.

К моменту родов всю Европу охватила война. Италия придерживалась нейтралитета, но было ясно, что он продлится не больше нескольких месяцев, и тогда нашим согражданам придётся идти на фронт. К счастью, Гаддо уже шестьдесят семь: можно не опасаться, что его призовут. А моему брату Гаэтано всего пятнадцать. Но Танкреди двадцать, он здоров и крепок, поэтому, как и все его сверстники, в числе первых наденет мундир. Отец должен бы им гордиться, а он день и ночь места себе не находит.

Так продолжалось до тех пор, пока в сентябре не пришла телеграмма от Армеллины: у Танкреди кровоизлияние в лёгкие, состояние тяжёлое. Гаддо немедленно отправился в Павию.

Я ни на секунду не поверила в эту историю с туберкулёзом. Знаю, я не должна подозревать пасынка или, тем более, мужа в чем-то недостойном, но сразу подумала, что всё это комедия, предлог, чтобы избавить молодого человека от призыва. Денег у Гаддо хватит, чтобы подкупить любого, Танкреди – студент-медик и прекрасно знает, как сымитировать болезнь, включая симптомы и результаты анализов... а Армеллина горазда врать, лишь бы только выгородить хозяина. В общем, эти двое уехали за границу и следующие несколько лет вели сладкую жизнь в Сондало, а Гаддо вернулся в Донору, притворившись, что очень озабочен. И когда через несколько месяцев Италия все-таки вступила в войну, из санатория поступили тревожные вести: врачи отчаянно пытаются спасти жизнь Танкреди, который снова начал кашлять кровью. Во всяком случае, так об этом говорили. Неужели вы считаете, что настолько больного юношу могли отправить на фронт?

Конечно, я ни с кем не делилась своими подозрениями – даже с тётей Эльвирой, хотя, думаю, она их разделяет. Все Ферреллы, включая и мои двоюродных братьев, уже отправились на фронт офицерами. Мне было так стыдно перед их матерями! Я не могла не подумать, что именно в подобных обстоятельствах и раскрывается истинно благородная кровь. Аристократ может быть мотом, как мой отец, бабником, негодяем, но никогда не станет трусом. Он не будет скрываться в санатории, как девчонка, пока другие ценой жизни защищают свою страну. Одни лишь только плебеи, вроде Бертранов, не имеют понятия о чести. И ничуть этого не стыдятся.

– Бабушка, как ты можешь? Тебе должно быть стыдно писать такое про дядю Тана! Ты уже второй раз называешь его девчонкой!

– Ну а как ещё назвать того, кто притворяется больным, чтобы не ходить на войну?

– Видишь, тётя Адита, почему дяде Тану лучше этого не читать? Он ведь бросил свою размеренную жизнь, чтобы быть рядом с вами и помочь прабабушке, а теперь, когда ему уже за восемьдесят, она обвиняет его в трусости!..

– Ты права, Джиневра. Бабушка, пусть ты давно умерла и я не имею права проявлять к тебе неуважение, но сейчас с радостью залепила бы тебе пару пощёчин: одну – за то, что ты написала, другую – за то, что подумала.

– Ещё на дуэль меня вызови! О, смотрите, наш Дон Кихот с копьём наперевес мчится защищать этого молокососа Танкреди!

– Да замолчи ты уже! – воскликнула Ада, с такой силой захлопнув дневник, что Джиневра прыснула в кулак:

– И кто из нас ещё ранимый, тётечка? Давай-ка продолжим чтение, потому что сюрпризы ещё не кончились. Обещаю, ты будешь отомщена. Осталось всего несколько страниц: похоже, дневник заканчивается смертью прадедушки, и вот как раз в самом конце... хотя ты и сама увидишь!

Донора, 16 января 1919 года

Как только война закончилась, Танкреди сразу выздоровел и вернулся в университет. Я не стану это комментировать, пусть каждый думает что хочет.

Между тем у нас родилась Инес. Она вполне здоровая и крепкая, ей теперь уже почти два года. В этот раз Гаддо на несколько месяцев оставил меня в покое, а когда вернулся в мою постель, его былой пыл и нетерпение поугасли. Боюсь, что это не старость, – наверное, он завёл себе другую женщину, которая удовлетворяет его лучше, чем я, и даже научила новым фокусам, которых я, как обычно, и представить себе не могу: например, что можно привязать его за запястья к спинке кровати шёлковым шнурком. Я сгораю от ревности, устраиваю ему допросы, слежу, куда и на сколько он уходит. Мы постоянно ссоримся. Недавно нашла светлый волосок на воротнике его пальто, а он обнаружил, что я оплатила Гаэтано Арреста учёбу в колледже, и теперь попрекает тем, что меня больше интересует какой-то побирушка, чем его родной сын Танкреди. Когда я слышу, как он называет «побирушкой» моего брата, незаконнорождённого, но всё-таки Феррелла по крови, то бешусь от ярости, а тайны раскрыть не могу. И мы снова ссоримся. Гаддо всё чаще проводит ночи вне дома и отказывается рассказывать, где был.

Донора, 3 апреля 1921 года

В прошлом месяце мы схоронили тётю Эльвиру. Гаддо думал, что её имущество достанется мне, но она разделила всё среди племянников мужского пола, а нам не отписала ничего. Очень жаль: мне хотелось бы добавить к накопившимся у меня семейным драгоценностям, которые перейдут по наследству нашим детям, ещё что-нибудь принадлежавшее моей семье. Гаддо смеётся и говорит, что происхождение денег не имеет значения. Он придерживается странной теории, что наследство сродни краже и что заработанное человеком после его смерти должно не передаваться его детям или другим родственникам, а «реституироваться», возвращаться государству и использоваться для общественных нужд. Что каждый ребёнок при рождении должен иметь одинаковые со всеми остальными статус и имущество, независимо от того, к какой семье он принадлежит, а все привилегии знатных родов нужно отменить. Уверена, он говорит это только чтобы смутить слушателей и не намерен лишать наших детей наследства.

А дети растут. Диего – моё утешение, но он так редко бывает со мной! И потом, мои дети поголовно влюблены в Танкреди. Когда их сводный брат, который наконец получил диплом, приезжает на каникулы, они просто глаз с него не сводят. Девочки ссорятся за право сидеть у него на коленях, хотя обе старшие теперь уже совсем большие, Диего во всём ему подражает. Гаддо, когда Танкреди здесь, тоже проводит больше времени дома. А я ревную его к Армеллине, с которой мой муж, как обычно, излишне почтителен, принимая во внимание, что она всего лишь прислуга. Но он ведь теперь симпатизирует русским революционерам, этим жестоким животным, убившим всю царскую семью, и считает, что дворянин, происходящий из древнего аристократического рода, ровня крепостному крестьянину.

Донора, 20 мая 1921 года

Теперь у меня нет сомнений, что Гаддо нашёл себе любовницу, которую, как я подозревала, он так часто посещает, но в существовании которой не была уверена. В прошлый четверг в ворота, что в глубине сада, посреди ночи постучался незнакомец. «Позови донну Аду, – сказал он старому Прото, который спал в сарае и отпёр ему калитку. – Скажи, пусть скорее одевается и идёт со мной».

А чтобы я поняла, кто меня зовёт, он показал хорошо знакомое мне кольцо с печаткой: Гаддо всегда носил его на пальце. Поэтому я оделась и в сопровождении садовника и старшей горничной, Винченцы, последовала за незнакомцем по пустынным улицам. Мы остановились у двери какого-то скромного домика в одном из переулков старого города. Лестница была погружена во мрак, но на третьем этаже горел тусклый свет, и я узнала эту квартиру: там работает третьесортная швея с континента, которая обшивает горничных моих кузин. Пару лет назад я тоже заказала у неё сорочек и фартуков для прислуги, но результат меня не устроил.

И вот она стоит у двери, растрёпанная, в слезах, с обнажённых веснушчатых плеч сползает шаль, и бормочет, завидев меня: «Врача я не звала, я бы себе такого никогда не позволила. Уж Вы сами решайте, что делать».

Я вошла в комнату, служившую одновременно и спальней, и примерочной: повсюду валяются куски ткани, по спинкам стульев развешана одежда. Мой муж лежал в постели в одной ночной рубашке, он был без сознания. Винченца, словно заметив, что я пошатнулась, обняла меня за плечи, но я была уверенна, спокойна и холодна: эмоции придут позже.

«Ему стало плохо», – пустилась в объяснения швея. Она совсем старуха (лет сорок по меньшей мере), вульгарная пышнотелая блондинка. Разве возможно, чтобы он предпочёл её мне? Мне, которая, несмотря на семерых детей, сохранила формы юной девушки? Мне, увидев которую тогда, на фотографии, он сходил с ума от желания и до сих пор ни разу не отвергал? Как он мог?

Винченца взяла Гаддо за руку, пощупала пульс и покачала головой.

«Удар», – буркнул Прото. Тут и врача звать не нужно, хватит даже нашего садовника: посиневшие губы Гаддо говорили сами за себя. Но он был жив. Я позвала его, потрясла за плечо, и он потихоньку стал приходить в себя, даже узнал окружающих и сжал мою руку. При этом он что-то прошептал, и мне показалось, что я уловила имя Танкреди.

«Конечно, – кивнула я, – мы немедленно за ним пошлём».

«Донна Ада, надо отнести хозяина домой. Нехорошо, если его найдут здесь», – сказал Прото. Им с Винченцей с трудом удалось одеть Гаддо.

Незнакомец (муж швеи? брат? сутенёр?) помог нам с перевозкой: в глубине двора у него обнаружилась тачка. Женщина с нами не пошла. Гаддо совершенно лишился чувств, его голова билась о доски каждый раз, как колесо подпрыгивало на булыжной мостовой. Я сняла пальто, сложила его втрое и подсунула бедняге под голову.

Вернувшись домой, мы уложили Гаддо в постель, а Прото побежал за доктором. Тот приехал уже перед рассветом и лишь подтвердил диагноз садовника: «Удар. Тут, к сожалению, ничем не поможешь».

Через час Гаддо, мой муж и отец моих детей, скончался – на «Вилле Гранде», в нашей супружеской постели. И никто в Доноре не смог бы упрекнуть его в неверности.

Когда я передала с Винченцей денег для швеи, чтобы поблагодарить за молчание, та долго не хотела принимать их, но в конце концов согласилась. Я почему-то уверена, что она никому не проговорится о происшедшем.

Вчера на похороны приехал Танкреди, и я была вынуждена сказать ему правду. Он безутешен и совершенно разбит этой смертью, поэтому, вероятно, никак не отреагировал. Диего тоже оплакивает отца, словно тот был образцом добродетели. Ах, бедный ребёнок, если бы он только знал... если бы оба они знали о том, другом бесчестье, ожидавшем меня на следующий день!

Мне нужно собраться с силами. Я – Феррелл, и никакая мерзость не посмеет меня коснуться. Наше древнее благородное происхождение – словно горностаевая мантия, она даже в грязи сохраняет свою безукоризненную чистоту.

Но как же трудно вынести все это и не показать виду! Как трудно признать, что меня обманывали не несколько последних лет, а с самого начала, с тех самых пор, как Гаддо ещё во время нашей первой, вполне невинной прогулки в ландо, рассказал, что оставил детей во Флоренции на попечении гувернантки. Какой лжец!

Донора, 21 мая 1921 года

Ещё до приезда доктора я достала у Гаддо из жилетного кармана ключи на золотой цепочке и благополучно забыла их на секретере. А в пятницу утром, отправив телеграмму, которой вызвала Танкреди, зашла в кабинет мужа, чтобы поискать его завещание. Оно оказалось там, где я и предполагала, – в среднем ящике, вместе с другими бумагами. Конверт был открыт, и я прочла его от начала до конца. Никаких сюрпризов: Гаддо великодушно и справедливо обошёлся со мной и своими детьми, никак не выделив Танкреди (особенно принимая во внимание тот факт, что его первенец уже получил богатое наследство после смерти матери), а также оставил понемногу давним сотрудникам и прислуге. Разве что Армеллина получила куда более значительную сумму, пожалуй, слишком большую для служанки, пусть даже преданной (это если вспоминать его вечную присказку, что не может быть границ у благодарности женщине, которая позаботилась о двух сиротах, пока сам он сходил с ума от тоски по их матери и не мог за ними проследить, а потом полностью посвятила себя Танкреди после трагического ухода Клоринды). Ничего нового, подумала я. Когда огласят завещание, ни нотариус, ни родственники, ни соседи не удивятся, и пересудов будет немного. Я боялась, что швее Гаддо тоже что-нибудь отписал, но нет, к счастью, такого оскорбления он нам не нанёс. Нанёс другое.

Я даже представить себе не могла, что…

В общем, рядом с конвертом, в котором я нашла завещание, лежал и другой, запечатанный. «Моей жене Аде. Открыть только в случае моей смерти. Никому не показывать. После прочтения сжечь», – гласил узнаваемый почерк мужа. Дата стояла та же, что и на завещании.

И что мне было делать? Я распечатала конверт. Мне бы не следовать инструкциям и сжечь эти страницы до, а не после прочтения... Некоторых вещей лучше не знать, они могут отравить вам жизнь. Как навсегда отравили мою. Как мне теперь смотреть в глаза Армеллине?

Армеллина. Да, эта наглая служанка, ни разу не проявившая ко мне и капли уважения – дочь моего мужа. В ней течёт та же кровь, что и в моих детях, она приходится им такой же сводной сестрой, как Танкреди – сводным братом, пусть никто из них и не подозревает об этом.

– Этого ещё не хватало! – изумлённо воскликнула Ада. – Армеллина! Поверить не могу!

– Ну, а что я тебе говорила? Теперь понимаешь, почему я остолбенела, прочтя этот кусок, и почему не хотела, чтобы дневник кто-нибудь видел? Читай дальше, и сама всё поймёшь. Осталось две-три страницы. Смотри, здесь есть оригинал письма: прабабушка не уничтожила его, а вклеила внутрь.

Ада вздохнула. Она ужасно устала, а глаза чесались, словно в них насыпали песка. В приоткрытое окно она увидела, как светлеет небо, возвещая приближение рассвета.

«И стоило ли не спать всю ночь, гоняясь за чужими секретами? – пришло ей в голову. – Разве не лучше было сразу сжечь к чёрту этот дневник, как должна была сделать бабушка с письмом своего мужа?»

– Давай, тётя Адита! Хватит витать в облаках! Хочешь, я сварю ещё кофе? Читай дальше!

Дорогая Ада!

я уже давно, задолго до того, как мы с тобой поженились, задавался вопросом, уместно ли раскрывать тебе эту тайну или стоит забрать её с собой в могилу. Никто, исключая тебя, об этом не знает, и мне бы хотелось, чтобы так было и впредь. Особенно это касается детей – ВСЕХ моих детей, как сыновей, так и дочерей: я не хочу, чтобы чувства, которые они питают по отношению друг к другу, изменились.

Почему же я не рассказал тебе этого раньше? Потому что ты по натуре недоверчива и подозрительна: уверен, прочтя моё завещание, ты снова подумаешь плохо о бедной девушке, от которой наша семья не видела ничего, кроме добра. Думаешь, я не заметил, что твоя враждебность к Армеллине порождена ревностью? Ты ведь подозреваешь её в том, что я был или даже остаюсь её любовником, и наверняка именно в этом свете станешь истолковывать мою щедрость по отношению к ней и то, что я выделил её среди других слуг.

Как ты знаешь, Ада, я никогда не был верным мужем и в целом этого не стыжусь. Может, твой отец был другим? Но вы с детьми и ты лично ни в чем не знали недостатка, а для меня имеет значение только это.

Я изменял тебе всякий раз, когда подворачивалась возможность, – даже не помню, как часто. Но с Армеллиной – нет. НЕТ! НИКОГДА! Разве я бы смог?

Признаю, я очень люблю женщин, я был прелюбодеем, донжуаном, нераскаявшимся бабником. Но инцест – нет. А Армеллина – моя дочь. И насколько я знаю, старшая дочь, мой первенец.

Ты ошеломлена этим признанием, дорогая моя Ада? Ты вышла замуж за мужчину за шестьдесят, вдовца с двумя детьми-подростками, изрядно поколесившего по миру, – и не думала, что он может что-нибудь скрывать?

Ты, конечно, захочешь узнать, как это произошло. Имеешь право.

Я был уже несколько лет женат на Лукреции и с нетерпением ожидал рождения законных детей, которым мог бы передать своё имя и состояние. Но все беременности моей первой жены, как ты знаешь, заканчивались неудачно.

Можешь себе представить, с каким ужасом я воспринял рождение здоровой и крепкой дочери-бастарда, плода мимолётной интрижки с юной работницей лесопилки. Ужасом и волнением, что это известие дойдёт до моей жены и её родственников, создав нашей семье уйму проблем. Впрочем, у девушки оказалось доброе сердце: она не собиралась раздувать скандала, понимая, что не может ждать от меня ничего, кроме денег на ребёнка, а в этой помощи я ей не отказывал. Через несколько месяцев на лесопилке случилась авария, и девушка скончалась, а родня, не зная, кто отец ребёнка, попросту отдала девочку в Воспитательный дом. Я вздохнул с облегчением, но не упускал дочь из виду даже после того, как Лукреция наконец подарила мне близнецов. Чтобы девочку по достижении восемнадцати лет не отправили, как это было принято, из Воспитательного дома служанкой в какую-нибудь семью, я пообещал предоставить девочке приданое «от анонимного благотворителя».

Когда ей было всего пятнадцать, мне стало известно, что она попала в карцер за непристойное поведение. Не тебе судить её, Ада. Ты была счастлива под защитой любящей семьи, Армеллина же пострадала от насилия со стороны служащего Воспитательного дома. Всё случилось против её воли, тому у меня есть достоверные свидетельства. Тем не менее она забеременела. Сыграв роль «анонимного благотворителя» несколько раньше, чем предполагал, я заплатил старой прачке, которая приютила её и помогла в родах. Но видимо, в те дни моя кровь притягивала несчастья: Лукреция, снова беременная, умерла, как ты знаешь, после долгих и мучительных схваток вместе с младенцем. Это случилось всего за день до того, как Армеллина произвела на свет существо, которому не суждено было выжить и которое плакало, словно плод самого священного и счастливого из браков.

Моя свояченица Малинверни предложила забрать близнецов к себе, но я не желал отказываться от них. Несмотря ни на что, мне хотелось сохранить свой дом, свою семью, а для этого мне нужна была гувернантка. Я попробовал нескольких, но все они казались мне холодными, безразличными к детским чувствам. Их интересовало только жалованье. Не знаю, как мне пришло в голову, что любовь могла бы подарить Танкреди и Клоринде женщина той же крови, что и они сами, но я сразу же послал сказать прачке, что предлагаю её подопечной работу. Может быть, именно общая боль мгновенно сплотила Армеллину и близнецов. Они не знали, что девушка – их сестра, так никогда и не узнали, но с первого же взгляда полюбили друг друга. Ты своими глазами видела, насколько Армеллина и Танкреди привязаны друг к другу. А когда умерла Клоринда, эта связь только укрепилась. Теперь мальчик вырос, и Армеллина, если захочет, вольна идти своим путём. С теми деньгами, что я ей оставил, она сможет удачно выйти замуж, но если предпочтёт остаться с Танкреди, уверен, мой сын будет счастлив и с радостью примет её в свою семью, если когда-нибудь пожелает таковую создать.

И теперь, Ада, я умру спокойно, зная, что обеспечил всех своих детей, а не только законных. Но чтобы никому из них не пришлось смущаться или стыдиться, было бы уместно, чтобы о содержании этого письма никто не знал. Мне не хотелось бы, чтобы Армеллина, послушавшись дурного совета, предприняла попытку взять мою фамилию или вмешаться в делёж наследства. Насколько я её знаю, такое маловероятно, но лучше не искушать судьбу. Я также не хотел бы, чтобы Танкреди под влиянием ложного чувства справедливости сотворил какую-нибудь глупость: ни он, ни кто-либо из вас не должен чувствовать себя виноватым. Армеллина рядом, она нашла семью, а с тем, что я ей оставил, сможет начать самостоятельную жизнь с высоко поднятой головой.

Когда закончишь читать это письмо, сожги его.

Прости, дорогая моя Ада, если своей исповедью я заставил тебя страдать. Прости за всю ту боль, что я приносил тебе все эти годы. Попытайся вспомнить наши самые счастливые моменты. Я ухожу, полный благодарности и любви к тебе. Несмотря ни на что, ты была и остаёшься величайшей любовью моей жизни. То, что ты читаешь эти страницы, означает, что я умер. Прошу, помолись за душу старого безбожника.

Гаддо

Последние три страницы дневника были пусты.

Тебе, читатель, конечно, было бы любопытно узнать, что Ада Бертран сделала с дневником своей бабушки и произошли ли в её жизни или жизни её семьи какие-нибудь изменения, связанные со всеми этими открытиями. Вероятно, ты так же, как и она сама, был удивлён, узнав о неожиданных аспектах супружеской жизни Ады Феррелл.

Ада-внучка была потрясена. И вовсе не потому, что, подобно своей кузине Лауретте, считала родителей, дедушек и бабушек, прадедушек, прабабушек и прочих предков бесполыми существами, способными размножаться непорочно. А скорее потому, что никак не могла заподозрить в воспитавшей её саму строгой женщине ханжества, проявившегося в том, как яростно и упорно она защищала семейные тайны, как упрямо, почти истово верила в честь и достоинство Ферреллов, которые ни один из их неприглядных поступков не смог поставить под сомнение, с какой суровостью продолжала обращаться с Армеллиной и через пятьдесят лет после того, как узнала, кто она на самом деле, и с каким лицемерием приняла помощь, деньги и кров от пасынка, которого всё это время в душе презирала, считая трусом и дезертиром.

Ада-внучка злилась на бабушку, чувствуя, что та предала её любовь и доверие, но при этом с ужасом осознавала, что в глубине души восхищается нерушимостью принципов, в которые та, по её собственным словам, верила. Причём восхищение это не ослабевало и тогда, когда страдала она сама, внучка-бунтарка. Даже теперь, после наглядной демонстрации бабушкиной двойной морали!

А ещё Ада вдруг почувствовала себя безумно виноватой за то, что согласилась на предложение Джиневры. Отложи она решение хотя бы на пару дней, быть может, пришла бы к выводу, что стоит проявить к бабушке уважение и уничтожить дневник. Ада сожалела, что раскрыла семейные тайны, и в то же время горела желанием поделиться ими, обсудить их с кем-то более зрелым и опытным, нежели Джиневра. Дария? Пожалуй, нет: она уже предвидела саркастические комментарии подруги, этакую посмертную кровную месть пролетарки расфуфыренной аристократке. Психоаналитик? Разумеется, они проговорили бы все это на нескольких сеансах, но в тишине приёмной, рождающей только стерильные интерпретации, не будет того выплеска чувств, который ей сейчас необходим. И Ада с изумлением поняла, что единственным собеседником, с которым она могла бы разоткровенничаться, был Джулиано. Потребность в разговоре с ним становилась с каждым днём только сильнее. Она осознала, что несмотря на недавние размолвки, крах их отношений как пары, ставшее привычкой безропотное согласие на секс и внезапный уход, Джулиано оставался для неё самым близким другом, тем, кому она доверяла больше всего и кому не боялась открыть потаённые глубины своей души во всей её беззащитности.

Но как поступить с дневником? Что делать с ним теперь, когда таившийся в нем яд разъедает Аду изнутри? Отвезти обратно в Донору и дать прочесть Лауретте, чтобы немного сбить с неё спесь? Или, может, другим кузенам и кузинам, тёткам, дяде Тану? Нет, ради бога, только не дяде Тану! Может быть, в молодости или хотя бы несколько лет назад он отреагировал бы со своим обычным спокойствием, возможно даже с юмором, да и кому, как не ему, решать, как дальше вести себя с Армеллиной, а также с сыном и дочерьми Гаэтано Арреста. Но теперь, когда болезнь истощила старика, стоит ли ему испытывать такие сильные эмоции?

В какие-то моменты Аде вдруг начинало казаться, что её колебания бессмысленны, что родственники давным-давно нашли дневник, но решили не обращать на него внимания, и только для них с Джиневрой, единственных в семье, он стал внезапным откровением, а остальные попросту последовали примеру бабушки, без конца повторяя ту же грубую и лицемерную ложь, позволяющую оставить всё как есть. Впрочем, нет: эта гипотеза годилась для тётушек и кузенов, но никак не для дяди Тана – тот никогда не сделал бы ничего подобного. Если бы он знал, что Армеллина – его сестра... Джиневра права: никто ещё не открывал этих страниц.

Так что дневник лучше всего уничтожить. Она сообщила племяннице о своём решении и попросила хранить молчание. Джиневра с готовностью согласилась – не потому, что прочтённое задело её столь же сильно, как Аду, а лишь потому, что почти не чувствовала своей причастности к описанным событиям. Конечно, история прабабушки, прадедушки и их бесчисленных потомков была невероятной, похожей на аргентинскую мыльную оперу, но для неё все эти люди (включая дядю Тана и Армеллину, которые, казалось, принадлежали к другой геологической эпохе) были не более чем призраками. За последние дни она познакомилась в Болонье с несколькими своими ровесниками, которые ей понравились и с которыми теперь проводила большую часть времени, а в оставшееся время была полностью поглощена выбором факультета. Так что пока Ада погружалась в прошлое, сопереживая страданиям и сомнениям давно умерших людей, Джиневра уже нацелилась в будущее, а сексуальная и эмоциональная семейная жизнь предков перестала её занимать.

Часть шестая

Не всё то, чем кажется

(медальон, вышивка)

1

Дата начала экзаменов была наконец объявлена, и Ада целыми днями пропадала на факультете. Джиневра в это время гоняла с новыми друзьями по округе на велосипеде, а вечером, за ужином, жаловалась тёте, что, принимая во внимание всю собранную информацию, окончательно убедилась: её интересует только антропология. Хотя учиться в этом случае, как она слышала, следует за границей, в Королевском колледже в Лондоне или в Берлинском университете Гумбольдта, а от итальянских толку мало. Но ведь учёба в Англии или Германии стоит целое состояние, её семья просто не сможет себе этого позволить! Сказать по правде, им даже Болонью не потянуть, если Ада с дядей Таном не помогут. Да и отец с бабушкой никогда не позволят ей уехать одной в эти центры мирового разврата. И всё-таки университеты в Италии – совсем не то...

Подошло время возвращаться в Донору, а Джиневра так и не приняла решения. Поскольку экзамены у Ады закончились, она решила лететь вместе с племянницей. Обе были не в духе.

Аду после встречи с Джулиано охватила неясная тоска, сменившая радость и облегчение первых дней после их разрыва. К тому же она очень беспокоилась за дядю Тана, не в силах побороть предчувствие, что это будет один из последних, если не самый последний раз, когда дядя встретит её в просторном холле «Виллы Гранде». «Что же мне делать, когда его не станет?» – пришло ей в голову пару недель назад, и хотя она тут же в ужасе отогнала эту мысль, та возникла снова, пусть и в другой форме, заставляя Аду просыпаться среди ночи с острым чувством вины и бешено колотящимся сердцем: «Ты что, собираешься оставишь его умирать в одиночестве?». Разумеется, Ада прекрасно знала, что дядя Тан не одинок: есть Лауретта и её дети, есть тётки Санча и Консуэло, племянники, внуки. Есть, в конце концов, Армеллина, тайная сестра и спутница всей его долгой жизни. Так почему же именно без неё, Ады, старик вдруг должен почувствовать себя нелюбимым, забытым и брошенным? Важна ли она для него так же, как он для неё? Не слишком ли она переоценивает свою значимость? Может, он вообще не захочет её видеть?

И всё же... «Я могла бы попросить в университете годичный отпуск. Или даже – к дьяволу этот конкурс! – бросить все и устроиться преподавателем греческого и латыни в каком-нибудь лицее там, в Доноре. Тем более что в Болонье меня больше не удерживает даже Джулиано...»

Перспектива вернуться в крохотный провинциальный городок, из которого она девчонкой столь безоглядно сбежала, казалась Аде невыносимой. Ещё никогда она так не разрывалась между двумя противоположностями: чувством долга (если вдуматься, только мнимым) и отвращением при мысли о том, что прошлое снова может засосать её в крохотный затхлый мирок, где, казалось, любой прохожий имел право судить её и вмешиваться в её жизнь. Начиная, естественно, с Лауретты.

Что касается Джиневры, она знала, что, хотя времени для поступления уже не осталось, с выбором можно потянуть ещё до декабря: придётся только доплатить за просрочку. А если так ничего и не решит, поступит на следующий год. Но куда, учитывая, что Королевский колледж и университет Гумбольдта для неё всё равно что закрыты?

– Не хотелось бы выбирать из двух равно неприятных вариантов, – призналась она тёте. – Единственное, в чём я совершенно уверена, – что хочу убраться из Доноры куда подальше.

Ада почувствовала прилив нежности к племяннице: Джиневра выглядела такой юной, такой наивной... С ней самой к девятнадцати годам все было гораздо яснее. Но обеих вела единственная безумная страсть – вырваться из Доноры, вырваться из семьи. И теперь обе возвращались.

Они ожидали, что в аэропорту их встретит соскучившаяся по младшей дочери Грация, но увидели, что та оживлённо обсуждает что-то с парочкой, прилетевшей другим рейсом и теперь ожидающей багажа. В мужчине, высоком и слегка лысеющем, манера держаться и одежда безошибочно выдавали иностранца – возможно немца или шведа, но вне всяких сомнений северянина. А вот у женщины, высокой элегантной брюнетки, лицо оказалось знакомым, почти не изменившимся за прошедшие годы.

– Ада, помнишь Мириам Арреста, мою лучшую подругу детства? Не виделись, думаю, лет тридцать? Джиневра, это Мириам, о которой ты столько слышала... А это её муж, Геррит ван Ладинга. Геррит – голландец, но прекрасно говорит по-итальянски. Они живут в Амстердаме.

Ада взглянула на Джиневру и, не заметив признаков удивления или узнавания, с облегчением подумала, что фамилия Арреста ей ни о чём не говорит: похоже, содержимое дневника совершенно вылетело у неё из головы. Или же она, вспомнив уговор хранить молчание, умело притворялась. «Будем надеяться, увидев Армеллину, она напустит на себя столь же безразличный вид».

– Мы говорили о дяде Тане, – добавила Грация. – Мириам сказала, что хотела бы его навестить.

– Если не помешаем.

– Нет, что вы, приходите обязательно, это его очень порадует! Только недолго, он в последнее время не слишком хорошо себя чувствует.

– Может, тогда лучше подождать? Мы же в Донору на месяц с лишним! Созвонимся чуть попозже и поглядим.

2

Впрочем, дядя Тан оказался в прекрасной форме. Ада не видела его с начала августа и, хотя они звонили друг другу почти каждый день, удивилась, поняв, насколько ему стало лучше – словно удар был всего лишь не оставившей следа досадной случайностью. Дядя снова стал выходить на послеобеденные прогулки, нередко в гордом одиночестве отправляясь в кино, как бы ни возмущалась по этому поводу Армеллина. Доктор Креспи всякий раз предлагал составить ему компанию, но дядя Тан отвечал: нет, в этом нет никакой нужды, хватит, я и так словно под конвоем! Поэтому Армеллина сразу же отвела Аду в сторону и шепнула: «Сходи с ним, пожалуйста, хоть пару раз, пока ты в Доноре. Ему нравится с тобой гулять, вы ведь так редко видитесь. А нам будет поспокойнее».

По дороге из аэропорта на «Виллу Гранде» Ада продолжала задаваться вопросом, как ей вести себя со старой экономкой, как теперь, когда она «знает», реагировать на её объятия, как, не привлекая лишнего внимания, взглянуть ей в глаза? Как, не выдав внезапно возникшего интереса, вглядеться в знакомое лицо, стараясь найти семейное сходство? Но ни к какому выводу так и не пришла, и когда Грация наконец остановила машину у ворот, сердце Ады по-прежнему билось часто, смущённо и беспокойно.

К счастью, на вилле гостили дети Лауретты, Якопо и Ада-Мария. Девочка, как всегда перевозбуждённая, гоняя на роликах в опасной близости от двух стариков, закружила вокруг новоприбывших такую сарабанду, что Армеллина, рассердившись, пару раз шлёпнула её по вертлявой заднице и, не обращая внимания на возмущённые вопли, отослала прочь, лишь после этого рассеянно поприветствовав Аду, так что той все-таки удалось преодолеть смущение. В тот же миг Ада поняла, что в Армеллине ничего, ровным счётом ничего не изменилось, и сама удивилась, насколько же смешны и нелепы её сомнения. Армеллина была совершенно такой, как всегда: высокой, ширококостной, угрюмой и ворчливой, ласковой и всегда готовой прийти на помощь – в общем, самой крепкой и надёжной колонной их дома. Казалось полнейшей бессмыслицей спрашивать, кем она кому приходится, какую роль играет и что ей известно. Якопо и Ада-Мария, равно как и Ада с Лауреттой поколением раньше, считали её частью семьи, никогда не задаваясь вопросом, почему именно так считают. И что, спрашивается, изменили бы несколько фраз, написанных выцветшими чернилами на листе бумаги, который столько лет был скрыт от посторонних глаз, а теперь превратился в пепел?

Зашедший из клиники поприветствовать Аду доктор Креспи, всё ещё загорелый после нескольких летних выходных, проведённых на пляже, успокоил её насчёт дядиного здоровья: «Сама видишь, он полностью восстановился и очень рад, что ты приехала, – жаль только, ненадолго. Попробуй, может, найти возможность навещать нас почаще?»

Её расспрашивали минут десять: как там конкурс и как Джулиано. Ада решила, что пока никому не скажет об их разрыве: не хотелось портить эту (иллюзорную?) всеобщую благодать.

Оба племянника остались обедать. Якопо под тихий смех дяди Тана уверенно заявил, что собирается есть на десерт вместо фруктов мелкие финики и сухую кожуру, которые весь день собирал под пальмами, а Ада-Мария снова дулась на Армеллину за то, что та заставила её снять ролики, прежде чем сесть за стол.

Заскочившая выпить кофе и забрать детей Лауретта забросала кузину сотнями вопросов о Греции, упирая на то, что отпуск следует проводить на куда более симпатичных и модных Патмосе или Миконосе – так она прочла в каком-то женском журнале. А правда ли, что на Миконос теперь ездят отдыхать одни только гомосексуалисты? Тогда, конечно, и ноги её там не будет!

– Честно говоря, понятия не имею, – призналась Ада. – Я, видишь ли, не знаток модных мест, езжу только на раскопки. А что касается гомосексуализма, то в Древней Греции он был распространён повсеместно, так что дело тут совсем не в моде.

– Не понимаю, зачем ты все время меня провоцируешь...

– А ты читала платоновский «Пир»? Нет? Ну, почитай, а потом поговорим.

Когда Лауретта с детьми удалились, трое оставшихся разбрелись отдыхать по своим комнатам. Ада так устала, что вынуждена была извиниться перед дядей:

– Можно я составлю тебе компанию завтра? Заодно и поболтаем немного.

Наконец-то она могла, облегчённо вздохнув, растянуться на кровати: похоже, жизнь в старом доме после июньского потрясения снова входила в колею. Рассеянно оглядев портреты предков и на секунду задумавшись (впрочем, без особого интереса), как там обстоят дела у Чечилии Маино с поисками «мастера из Ордале», Ада укрылась лёгким одеялом и почувствовала, что тело её, налившись тяжестью, буквально тонет в глубинах матраса...

Но только она уснула, как раздался стук в дверь – это Джиневра выполняла обещание сразу по приезде помочь ей найти кольцо.

– Только давай поспешим, пока дядя с Армеллиной не проснулись и не начали задавать вопросы. Я уже попросила Костантино подняться наверх и подождать нас у гардеробной.

Ада встала, лениво провела расчёской по волосам и последовала за племянницей из спальни в галерею, а затем по лестнице на третий этаж.

Костантино тепло поприветствовал её: он знал Аду ещё совсем крошкой, но до сих пор, хотя ему, как и доктору Креспи, было уже к пятидесяти, оставался сильным и выносливым – идеальный «трудяга», как выразилась бы бабушка Ада. Потом разнорабочий обернулся к Джиневре и шутливым тоном поинтересовался:

– Ну, что ты на этот раз натворила? И чего ради было тормошить тётю?

– Помогите нам передвинуть вон тот комод: у меня туда колечко закатилось, а он для меня слишком тяжёлый.

– Ещё бы, с твоими-то мускулами! Ты его и с места сдвинуть не сможешь. Тощая, как кузнечик. И Адита туда же... говорят, в Болонье не дураки хорошенько набить пузо, но ты, похоже, не по этой части. Ладно, оставь, я сам справлюсь.

– Может лучше сперва вытащить ящики? Всё полегче будет, – предложила Ада.

– Нет нужды, барышня, я ещё достаточно силен.

– Ну смотрите! Только потихоньку и очень осторожно. Мы же не знаем, где кольцо, – забеспокоилась Джиневра. – Не дай бог повредим.

Но Костантино уже просунул пальцы между стеной и задней стенкой комода («Сейчас мы это быстренько!»), потянул вперёд, чтобы освободить немного места, и оперся локтем. Комод заскрипел по полу.

– Вот оно! – воскликнула Ада, увидев сверкнувшее золотом из-под цоколя колечко.

Джиневра быстро нагнулась и издала разочарованный стон:

– Говорила же, Костантино, потихоньку! Смотрите, Вы его раздавили!

Туго сплетённые нити, удерживавшие жемчужину, совсем перекосились, а тонкая золотая окружность превратилась в овал. Ада положила его на ладонь и с тревогой оглядела со всех сторон.

– Как жаль! – вздохнула она, понимая, что у неё просто не хватит духу ругать старика за столь бездумное проявление силы.

Впрочем, Костантино вовсе не чувствовал себя виноватым. Он презрительно взглянул на крохотную ушибленную жемчужинку и пробурчал:

– Позор тебе, Адита! Что ты такое носишь? Болонское золото, которое вмиг чернеет от стыда? Вот у донны Ады были настоящие кольца, благородные, а не это барахло! Столько шуму из-за какого-то пасхального яичка...

Ада не смогла сдержать улыбки.

– Оно вовсе не из Болоньи, Костантино, оно из Англии. Или, может, из Неаполя. И, к счастью, настоящее, золотое, иначе его нельзя было бы поправить. Хотя тебе, Джиневра, стоило послушать моего совета и убрать его в сумку! Теперь придётся везти к ювелиру, а я понятия не имею, где...

– Если хочешь, я об этом позабочусь, у меня есть один на примете, очень добрый. Я ходила к нему в прошлом году прокалывать уши.

– Нет уж, не дам тебе его больше портить. Лучше спрошу у кузины.

Вместе со своей долей драгоценностей, в которых она прекрасно разбиралась, Лауретта унаследовала от бабушки знакомство с лучшими ювелирами города. Ада позвонила ей, и кузина охотно согласилась помочь починить кольцо.

– Пришли его мне с Джиневрой, когда она пойдёт домой, а завтра утром я им займусь. У меня есть один знакомый мастер, который занимается всякой мелочёвкой. Он подрезал мне браслет «Rolex», и антиквариат тоже реставрирует. Увидишь, твоё колечко вернётся к тебе как новенькое.

– Только, пожалуйста, попроси, чтобы поспешил, я на следующей неделе возвращаюсь в Болонью и хотела бы забрать его с собой.

3

Назавтра выдался прекрасный солнечный день. Ближе к обеду Лауретта позвала Аду съездить с ней и детьми на ипподром, где у Якопо и Ады-Марии в четыре часа начинались соревнования по выездке.

– Отлично, я как раз успею пообщаться часок с дядей Таном, пока он не ляжет.

– Тогда мы подхватим тебя в половине четвёртого у ворот.

Когда Ада села в машину, кузина сказала:

– Рада, что ты пришла. Хотела тебе рассказать, что случилось сегодня у ювелира.

– Что-то не так с кольцом?

– Нет-нет, всё в порядке, твоё колечко будет готово к четвергу. Но я хотела тебе кое-что показать.

Добравшись до манежа, дети отправились переодеваться, а кузины, взяв по аперолю, уселись в маленьком баре под соснами. Лауретта, напустив на себя таинственный вид, тут же достала из виттоновской сумочки обшитую синим шёлком коробочку, положив её на середину стола, между бокалами.

– Вот, смотри, – сказала она, щёлкнув замком. – Я купила это сегодня утром.

Внутри оказался медальон на цепочке, размером чуть больше карманных часов.

– Выглядит старинным, – заметила Ада.

– Середина XVIII века, если ювелир не ошибся, но не очень ценный – позолоченное серебро, как в деревнях носят, дешёвая безделушка.

«Болонское золото», – вспомнила Ада, но решила не произносить этого вслух.

– Зачем же ты его купила? На тебя не похоже.

– Конечно, нет. Но мне не хотелось, чтобы он попал в чужие руки. Я увидела его и вспомнила о бабушке Аде.

– При чём здесь бабушка Ада?

– А ты присмотрись.

Ада взяла медальон в руки, внимательно оглядела со всех сторон и глазам своим не поверила, увидев выгравированные на выпуклом металлическом диске знакомые образы: кораблик, олень, латная перчатка...

– Это же герб Ферреллов! – ошеломлённо воскликнула она. – Где ты его откопала?

– У ювелира, говорю же. Какой-то мужичок, из деревенских, принёс его оценить, а я как раз показывала твоё колечко. Ну и совпадение, представь себе! Он нашёл его в каком-то заброшенном доме, в полуразвалившемся старом буфете.

Тут им пришлось прерваться, потому что дети, переодевшиеся в изящные костюмчики для верховой езды, потребовали своей доли внимания и восторгов.

– Это что, часы? – сразу же заинтересовался Якопо, схватив медальон. – А они открываются, как у дяди Тана?

– Осторожней, не сломай! – всполошилась мать. Но тот уже нащупал своими тонкими пальчиками небольшой рычажок на боку медальона, нажал, и крышка откинулась в сторону, открывая выпуклое стекло и клочок выцветшей ткани с вышивкой.

– Ладанка? – предположила Ада.

– Похоже, нет, – покачала головой Лауретта. – Ювелир сказал, вышивка сделана волосом. Человеческим волосом.

– Человеческим волосом?! Фу, какая гадость! – воскликнула Ада-Мария.

– Давайте, детки, идите, инструктор зовёт, – в голосе матери послышались нетерпеливые нотки.

Когда дети ушли, Лауретта продолжила рассказ:

– Ювелир как раз выписывал мне квитанцию на ремонт кольца, когда в дверь позвонили. Вошедший, мужичок лет сорока, одетый как крестьянин или рабочий, с ходу выложил на стол туго набитый бумажный конверт, пожелтевший от времени, и достал из него завёрнутый в салфетку медальон. «Сколько это может стоить?» – прохрипел он, поспешив, впрочем, объяснить, как медальон ему достался: видно, боялся, как бы мы не приняли его за вора. Причём так хотел отвести от себя подозрения, что показал ювелиру удостоверение личности и оставил адрес. Похоже, он и в самом деле человек честный.

Медальон он нашёл в конверте, а конверт лежал в старом буфете на кухне деревенского дома, доставшегося ему месяц назад по наследству от умершего дяди.

«Да разве это дом? Настоящая развалюха, – презрительно бурчал он. – Крыша просела, стены осыпались, двери и окна выбиты. В деревне говорят, там уже лет сто никто не жил. Прямо скажем, чудесное наследство! Повсюду плесень, паутина, в подвале ящерицы, на чердаке летучие мыши, мебель сгнила, в подушках гнездятся крысы – чудо ещё, что они эти бумаги не сожрали. Только в кухне что-то осталось: пара горшков, немного утвари и запертый буфет. Но теперь-то дом мой, верно? Со всем, что в нем есть. В общем, нашёл я отвёртку да и вскрыл замок. Не то чтобы надеялся найти там сокровище, после стольких-то лет... Внутри было полно мусора: старое тряпье, оловянные подсвечники, глиняные тарелки и кружки, рассыпавшиеся корзины... И вот этот конверт, завёрнутый в мешковину. Там какие-то бумаги, вот, смотрите, старинные, мне не прочесть – должно быть, латынь. А среди бумаг ещё медальон. Я сразу понял: этот уж чего-нибудь да стоит, даже если не золотой».

Ювелир почистил медальон салфеткой, взглянул на него в лупу, повертел в руках и открыл. Крестьянин ждал.

«Оценил бы примерно в сто пятьдесят тысяч лир. Что собираетесь с ним делать, продавать?»

«Вообще-то я надеялся выручить побольше», – говорит этот тип.

Ювелир только руками развёл: «Если желаете, можете спросить где-нибудь ещё... – потом взглянул на меня и спросил: – А Вас это, случайно, не интересует? Насколько я помню, Вы коллекционируете подобные безделушки».

Я хотела уже возмущённо ответить, что он ошибается, но по взгляду поняла, что здесь что-то кроется, и решила поддержать игру. А взяв медальон в руки, сразу же узнала герб Ферреллов.

«Недурная вещица», – сказала я, стараясь не выдать своего интереса и одновременно размышляя, откуда на столь малоценном предмете взялся наш герб и как медальон потом оказался в крестьянском доме.

Короче говоря, мы немного поторговались, и я получила его за двести тысяч. Вместе со всеми бумагами.

Когда мужичок ушёл, ювелир сказал, чтобы я не мучилась совестью: он озвучил реальную рыночную стоимость медальона, без обмана, и больше за него никто бы не дал. Но если бы крестьянин понял, что тот представляет ценность именно для меня, то мог заломить цену повыше, спекулируя на моих чувствах.

Ювелир почистил медальон пастой, отполировал оленьей шкуркой, потом открыл, чтобы показать мне внутреннюю часть, и объяснил, что вышивка сделана не шёлком или золотыми и серебряными нитями, как это обычно бывает в ладанках, а волосом – ну, это ты уже знаешь. В середине XIX века такая техника была в моде, сама королева Виктория увлекалась, но корни её уходят глубоко в прошлое: так, сплетая свои волосы с волосами погибшего мужа, вдовы подчёркивали эмоциональную связь с ним. Вот и здесь, смотри, есть три переплетённых инициала: A, К и E.

– Была бы жива бабушка, она сразу сказала бы нам, кому из супругов Феррелл соответствуют эти инициалы, – заметила Ада. – Смотри, волосы разных цветов: одни очень тёмные, другие совсем светлые – скорее всего, какой-то блондинки. Интересно, кому они принадлежат?

– Может, об этом сказано в бумагах? – предположила Лауретта. – У меня пока не было времени даже взглянуть. Вероятно, их можно их расшифровать, даже если они на латыни. В крайнем случае попросим помощи у твоего друга Лео.

Она протянула конверт кузине, и Ада снова почувствовала лёгкое головокружение от дежавю: ей вспомнился жест, которым Джиневра три недели назад на кухне в Болонье отдала ей бабушкин дневник. Как странно, что после стольких лет вдруг появляются документы, о которых никто и не подозревал! Она опять спросила себя, имеет ли, как и в случае с дневником, право читать эти бумаги. Но зная любопытство Лауретты, отказаться – значит нарваться на скандал, а оправдываться перед кузиной Ада не собиралась: ей не хотелось рассказывать о дневнике и его содержимом. И потом, если судить по медальону, бумаги на много поколений старше. Можно не бояться, что в них упоминается кто-то из ныне живущих родственников, чьих тайн ей не хотелось бы касаться.

4

– Ну, дядя Тан, ты бы видел лицо Лауретты! Она ужасно рассердилась: говорит, что всё это, конечно, ошибка, что Лео ничего не понимает или, может, хочет позлословить и нарочно искажает смысл бумаг, чтобы опорочить нашу семью. Никогда бы не поверила, что кузину может так задеть история двухвековой давности! Утверждает, что ничего подобного быть не могло: мол, в XVIII веке такими извращениями не занимались. Хорошо ещё, мы завезли детей домой, прежде чем отправиться в архив! Потом давай меня умолять: «Только ради всего святого, не рассказывай никому. Если слух дойдёт до тёти Санчи и тёти Консуэло, они сгорят от стыда». А Лео сказала: «Помни, твой профессиональный долг – хранить все в тайне», – будто он врач или священник. И бумаги забрала, хотя Лео настаивал, что это важные для истории нашего края документы. Наверное, сейчас они уже в камине. А что она собирается сделать с медальоном, я даже не представляю.

Всё утро Ада размышляла, стоит ли рассказывать дяде об их с кузиной расследовании, раз уж не решилась сообщить о бабушкином дневнике. Но потом подумала, что это совсем другое дело: в конце концов, Клара Евгения – реальная историческая фигура. К тому же никто из ныне живущих Ферреллов, кроме, разве что, какого-нибудь генеалогического маньяка, всё равно не смог бы даже сосчитать, сколько поколений отделяло их от легендарной дворянки, опозорившей свой род пособничеством бандитам. Среди её потомков не было ни одной девочки с таким именем, да и сама память о ней почти исчезла. Кто, кроме этой лицемерки Лауретты, станет думать о ней хуже? Да и какая Кларе Евгении, в сущности, разница, осудят ли её выбор добропорядочные горожане Доноры два столетия спустя? Кого больше унижает их презрение?

– Так что устраивайся поудобнее, дядя Тан, а ещё лучше забирайся под одеяло – сегодня несколько свежо – и слушай. Конечно, напрямую эта история тебя не касается, только меня и Лауретты: ты ведь не Феррелл, а Бертраны во второй половине XVIII века, скорее всего, ещё жили в Бельгии и даже не представляли, что где-то в Средиземноморье может существовать деревушка под названием Ордале.

В общем, слушай. Во-первых, что касается дома, где были найдены бумаги, которыми по странной иронии судьбы завладела вчера утром в ювелирной лавке Лауретта... В конце XVIII века в этом доме жил Никола Оливарес, брат Гонсало. Стены, к тому времени уже полуразрушенные – вот и все, что осталось от родового поместья, конфискованного и уничтоженного после того, как его владельца-бунтовщика казнили на центральной площади, а разрубленное на куски тело выставили у городских ворот.

Всего документов было пять: четыре личных письма и одно официальное. Три из них, адресованные в этот самый ныне разрушенный дом, были написаны в одном и том же году (кажется, 1799-м), с весны до осени. Два других, конверты которых не сохранились, оказались старше примерно лет на тридцать и сильно повреждены, поэтому Лео решил изучить их в последнюю очередь.

Какое счастье, дядя Тан, что я пока не жалуюсь на память: мне удалось запомнить все пять писем почти наизусть, так что теперь я смогу записать их от начала до конца. Наверное, займусь этим после обеда, и к чёрту Лауретту! Но сейчас не стану тебя утомлять, расскажу только суть.

Первое исследованное Лео письмо было написано по-французски, отправлено из Парижа и адресовано «Месье Николя Оливаресу». Отправительница, представившаяся Леонтиной Дюпон, вдовой пятидесяти девяти лет от роду и домовладелицей, выражала месье Оливаресу свои самые искренние соболезнования, поскольку вынуждена была сообщить ему о смерти его невестки и своей квартирантки, Анжелы Оливарес. Смерть эта произошла 3 марта в Париже, в доме вдовы Дюпон на рю де Вье Огюстен 12. Поскольку покойная оставила долги в размере 3500 франков, а среди её личных вещей не нашлось ценностей для их возмещения, вдова Дюпон была вынуждена просить месье Николя Оливареса как единственного родственника покойной оплатить их. Пребывая в полнейшей уверенности, что месье ни секунды не колеблясь встанет на защиту чести семьи Оливарес, отправительница приносила свои извинения, снова выражала соболезнования и указывала, куда и как переправить необходимую сумму.

То ли Николя Оливаресу пришлось долго искать кого-нибудь, кто помог бы ему расшифровать письмо, то ли среди его соседей не нашлось знатоков французского. Или (как ты, дядя, наверное, можешь себе представить) ему попросту не хотелось оплачивать долги, которые наделала в Париже его пропавшая более тридцати лет назад невестка. Как бы то ни было, ответа на первое письмо вдова Дюпон, видимо, не получила, поэтому через три месяца пришло второе, на этот раз из французского консульства в Альбесе, куда вдова обратилась, чтобы перевести своё послание на итальянский и гарантировать, что оно будет доставлено нужному адресату. А консульство в рамках своих полномочий должно было убедить месье Николя выполнить свой долг.

А теперь слушай внимательно, дядя Тан, потому что из второго письма ты многое узнаешь, хотя кое о чём там говорится, скажем, не напрямую.

5

Мадам Леонтина писала, что была неприятно поражена молчанием месье Оливареса, которое объясняла скорее его недоверием к словам незнакомки, нежели желанием запятнать репутацию семьи отказом от уплаты долга. Поэтому отправительница поспешила предоставить доказательства того, что мадам Анжела Оливарес действительно проживала в её доме, где и скончалась, для чего рассказала о её прибытии с Корсики в 1771 году в сопровождении трёх детей-подростков. Она указала их имена и возраст: два мальчика и девочка, чуть постарше. Ещё двое детей, по-видимому, умерли ранее, во время пребывания на Корсике. Мадам Анжеле было тогда тридцать лет – ровесница вдовы, которая как раз недавно, освободив после смерти мужа две не нужные ей, но чрезвычайно милые комнатки, приняла решение взять жильцов. Новоприбывшие, обосновавшись в Париже, не стали прохлаждаться без дела, а благодаря помощи всё той же вдовы сразу нашли работу: мать и дочь шили, старший мальчик по десять часов кряду пропадал у писаря, а младший помогал разгружать повозки на рынке в Ле-Але. Все эти годы Оливаресы регулярно вносили арендную плату. Дети росли живыми и энергичными, к их услугам были все законные развлечения, какие только мог предложить Париж. Мать же, напротив, поначалу тяжко грустила, целыми днями не выходя из дому, всё время плакала и отказывалась принимать утешение или отвлекаться от своего горя.

«Она часто целовала и омывала слезами медальон, что носила на шее, – его Вы найдёте в том же конверте, что и письмо. Он надёжнее всех слов засвидетельствует личность Вашей родственницы. Медальон представляет слишком малую ценность, чтобы оставить его себе в частичную компенсацию долга, но для Вас герб и инициалы, выгравированные на нем, станут ещё одним доказательством, что Ваши уехавшие во Францию родственники действительно проживали у меня.

В конверте Вы также найдёте два письма из тех, что мадам Анжела получала ежемесячно. Эти письма были единственным, что приносило ей радость и желание жить. Ожидая их, она не находила себе места, тысячу раз перечитывала, покрывая поцелуями, днём хранила в корсаже, у сердца, а ночью клала под подушку. Не зная, что она вдова, я первые месяцы думала, что это письма супруга, с которым её разделила судьба, но когда младший из мальчиков с гордостью рассказал мне о геройской смерти отца, я не могла не подумать о любовнике, хотя сама мысль о подобном позоре мне претила. Я пишу это не ради того, чтобы очернить память добродетельной дамы, которая за тридцать лет, что она жила под моим кровом, ни разу не совершила ни единого непристойного поступка. Тем более что мадам Анжела была вдовой и имела право проявить свои чувства, не боясь запятнать себя при этом обвинениями в прелюбодеянии. Письма приходили все три года, в течение которых мадам Анжела почти не выходила из дома. Время от времени её навещал кто-нибудь из соотечественников, изгнанных из своей земли по политическим мотивам и нашедших убежище здесь, в Париже: все они относились к ней с огромным уважением, граничащим с почитанием.

Когда письма перестали приходить, мне показалось, что мадам Анжела сойдёт с ума от боли. Но она оказалась сильной женщиной, и к тому же через некоторое время к ней, на наше счастье, присоединилась сестра. Мадемуазель Эжени была несколько старше и, должно быть, многое перенесла – следы этих страданий читались в её лице, в рано поседевших волосах и истощённом теле. Их радость от обретения друг друга была столь велика, что её невозможно описать. Видимо, сестры очень любили друг друга, и вскоре младшая позабыла печаль, начала выходить из дому и даже, ко всеобщему удивлению, напевать что-то, заплетая свои длинные волосы. Должно быть, мадемуазель Эжени привезла с собой денег, потому что с тех пор Оливаресы жили в достатке и на протяжении многих лет ни разу не задерживали арендной платы. Сестры часто посещали театры и читальные залы, приглашали учителей – музыки для девочки, свободных искусств – для мальчиков. Со временем у детей появились свои семьи: когда девушка выходила замуж, именно тётя обеспечила её приданым и повела к алтарю. Во время Великой революции оба они, и юная женщина, и её муж, присоединились к якобинцам, лишившись жизни в чудовищной резне Девяносто третьего. Трудно сказать, кто страдал по ним больше, мадам Анжела или мадемуазель Эжени: у меня сердце замирало при виде того, как несчастные женщины утешают друг друга, мешая поцелуи и ласки с потоками слёз.

Но жизнь продолжалась. Мы, все трое, потихоньку старели. Теперь я считала их скорее подругами, чем квартирантками, и когда лет пять назад они перестали платить за комнату, я даже и не подумала обращаться к властям, не говоря уже о том, чтобы выгнать обеих на улицу, поскольку верила их обещаниям, что всё дело в задержке пересылки их доходов из Италии, а шить теперь, когда зрение у обеих ослабло, они почти перестали. Я терпеливо ждала месяц за месяцем. Вскоре мадемуазель Эжени заболела; сестра самоотверженно ухаживала за ней. Всё то немногое, что они зарабатывали шитьём, уходило на лекарства, и я, сострадая больной, частенько ссужала им денег. Год назад мадемуазель Эжени умерла на руках у своей безутешной сестры. Мадам Анжела не смогла оправиться от этого удара и сама начала угасать. Несмотря на мои настойчивость и заботу, она отказывалась от еды, нисколько не заботясь о собственном здоровье, и снова впала в ту же мрачную меланхолию, что была свойственна ей ранее. Марта 3-го дня поутру я обнаружила, что она скончалась в своей постели. В руке мадам Анжела держала медальон, который я имею честь переслать Вам, а под подушкой я нашла связку писем, полученных ею в первые годы после приезда. Помимо платья, которое она носила и летом, и зимой, распродав весь свой гардероб, чтобы оплатить необходимые сестре лекарства, других личных вещей мадам Анжела не оставила – мне пришлось даже понести расходы на погребение.

Я перечисляю всё это, чтобы обосновать сумму, о которой вынуждена просить, – не из алчности, а лишь потому, что я небогата и тоже нахожусь на пороге старости, а значит, деньги мне нужны.

Напоминаю, что долги, оставленные вашей невесткой, составляют 3500 франков. Вы можете отправить их мне через французское консульство, с которым я связалась для перевода этого письма и которое позаботится о дальнейшем прохождении платежа».

6

Бедная мадам Леонтина! Её надежды были горько обмануты! В третьем конверте, датированном 17 ноября 1799 года, лежало краткое сообщение, которое французское консульство в Альбесе отправило на адрес вдовы Дюпон, рю де Вье Огюстен 12, Париж, с копией Николя Оливаресу.

Чиновник, ответственный за исполнение поручения, сухим казённым языком сообщал мадам Леонтине, что доставил письмо адресату и впоследствии провёл расследование в отношении указанного лица. В ходе расследования выяснилось, что месье Николя Оливарес – живущий в крайней бедности старик, чьё здоровье совершенно подорвано. У него нет ни земли, ни скота, ни тем более сбережений, его дом был разрушен до основания и теперь едва защищает от непогоды, а единственное, что спасает этого человека от голодной смерти, – овощи с крохотного огорода, выделенного ему приходским священником по доброте душевной.

Сознавая, что вдова Дюпон не сможет получить из этого источника никакого возмещения своих затрат, консул также провёл расследование в отношении семьи его невестки. Члены этого семейства, Унали, принимавшие, как и Оливаресы, активное участие в бунте против вице-короля, были, как и Оливаресы, лишены собственности и казнены, а прочие – заключены в тюрьму или сосланы. Из всей семьи на тот момент в живых оставались только два нищих старика, давно обретавшиеся в приюте для неимущих, и мальчишка-подпасок. Священник, помогавший в расследовании, также позволил консулу свериться с приходскими книгами, из которых выяснилось, что синьора Арканджела Унали, в замужестве Оливарес, не имела, за исключением двух казнённых, ни других братьев, ни сестёр, как старших, так и младших.

Тебе не кажется, дядя, что без этой последней детали вполне можно было обойтись? Я так и представляю себе, как чиновник-француз злорадно потирает руки, не только разочаровав вдову в её ожиданиях, но и заставив мучиться подозрениями, строить догадки относительно личности мадемуазель Эжени. Что же за авантюристка жила в её доме, притворяясь несуществующей старшей сестрой?

Когда Лео дочитал эти строки (а сообщение было на французском, так что, вероятно, бедняга Никола не понял ни слова и просто сложил его в шкаф вместе с другими бумагами), Лауретта занервничала. Она далеко не глупа и прекрасно знает историю нашей семьи, так что ей не потребовалось много времени, чтобы идентифицировать таинственную Эжени. Кроме того, три переплетённых инициала, выгравированные на медальоне (как назло, рядом с гербом Ферреллов), давали нам полное имя: Клара Евгения. Так вот куда она направилась, оставив монастырь и своих детей, когда покинула Ордале, – в Париж, где ждала её любовь! Кто бы мог подумать? Ты, да? Ты уже думал об этом, дядя? И ты оказался прав. Это подтвердили два самых старых письма, полученных Арканджелой в первые годы изгнания, когда Клара Евгения сперва была заключена в крепости, а потом в монастыре вместе с дочерьми.

Лауретта даже хотела порвать эти письма в мелкие клочья, чтобы не дать Лео их прочесть, но он настаивал: «Поверь, я делаю это не из болезненного любопытства, а лишь потому, что это очень важные исторические документы», – так он сказал.

Жаль, что Лауретта их всё-таки порвала: уверена, она сделала это, как только вернулась домой. А ведь это были два чудесных любовных письма, полные поэтических выражений и изящных метафор, какими пользовалась знать в те годы. Сейчас, я попробую вспомнить – дело непростое, поскольку здесь нет нити повествования, только выражение чувств, которые автор письма не может и не хочет скрывать. «Мой ангел, жизнь моя, все, что у меня есть, моё проклятие и моё спасение, мой ад и мой рай! Я завидую бумаге, на которую через несколько дней ляжет твой взгляд, которой коснутся твои лёгкие, слегка надушенные пальцы, страстный поцелуй твоих губ. Нет ни секунды, когда бы я не думала о тебе, ни единой частицы моего тела, которая бы не сгорала от любовной жажды и голода. Я прижимаю к губам уголок письма, что ты мне прислала, зная, что его целовали твои уста. О дорогая, неужели это единственные поцелуи, которые нам теперь позволены? Я умру, если не смогу коснуться тебя, если слияние наших душ не завершится слиянием тел! Прижимаясь к сочащимся влагой стенам этой крепости (или этого монастыря), я чувствую аромат твоего дыхания, твоей шелковистой кожи, в моих ушах звучит эхо твоего нежного голоса. Мой ангел, архангел, являющийся мне во снах, я люблю тебя больше, чем своих детей, которых без колебаний оставила ради тебя, больше собственной чести, больше жизни. Пусть люди думают и говорят, что им угодно, я не стыжусь нашей любви, а напротив, несу её гордо, как знамя победы». Ну, и так далее.

Знаешь, дядя, мне никто никогда не писал таких писем, и оно тронуло меня до слез. Жаль, что ни одна из этих двух женщин не похоронена в Ордале, иначе я бы непременно принесла на их могилы цветы. Может, они на Пер-Лашезе? Если бы тогда, в 1961-м, когда ты повёз нас в Париж, я была в курсе этой истории, обязательно поискала бы. Какое счастье, что бабушка Ада ничего не знала! Она ведь стыдилась даже прапрабабки-бандитки – а представь себе, как бы её поразила новость, что та ещё и лесбиянка!

Дядя Тан слушал, молча поглаживая руку Ады, а ей вдруг вспомнился эпизод с сомнамбулой, описанный в бабушкином дневнике, и совет, данный духом давно умершей Клары Евгении: «Мир не имеет права нас судить. Это твоя радость и твоя боль. Другим не понять».

Если об истории двух любовниц тогда никто не знал, откуда же эти слова? Возможно ли, что медиуму из переулка Красного цветка действительно удалось связаться с покойными? И что тогда могла означать фраза, произнесённая духом Химены: «Ты та, кого не знаешь. Помни, любовь – начало всего»?

7

В кинотеатре «Аристон» давали ретроспективу фильмов, представленных в прошлом году в Каннах. Как это всегда случалось с её приездами в Донору, Ада опоздала к началу, и дядя успел посмотреть «Человека из мрамора» Вайды и «Дерево для башмаков» Ольми без неё. В тот день (а до возвращения Ады в Болонью их оставалось всего пять) он предложил племяннице сходить с ним на «Мольера» Арианы Мнушкиной. Ада тотчас же согласилась, несмотря на то, что уже видела этот фильм вместе с Джулиано: тогда он ей очень понравился, хотя она, как всегда, когда образы на экране глубоко задевали чувства, разрыдалась, и Джулиано пришлось, беззвучно посмеиваясь, её утешать. Как же она тоскует по тому бумажному носовому платочку, который сжимала в руке в тёмном зале, когда слезы впервые хлынули у неё из глаз в его присутствии! Интересно, кого Джулиано теперь водит в кино? Она всё ещё ничего не рассказала никому в семье об их разрыве, но рано или поздно на это придётся решиться.

Они пошли на второй сеанс, чтобы вернуться домой к ужину (доктор Креспи рекомендовал дяде Тану не пропускать приёмы пищи и как можно чётче соблюдать график), без труда найдя два удобных места в среднем ряду, где смогли вытянуть ноги. Старик наслаждался фильмом, а Ада снова всплакнула на том же самом месте, что и в Болонье.

Выходя из кинотеатра, Ада заметила в толпе зрителей Мириам Арресту с мужем и, решив не упускать возможности разглядеть старой знакомой лицо, постаралась найти в нём какие-то семейные черты. Встреча в аэропорту застала её врасплох: опасаясь реакции Джиневры, она тогда не стала привлекать к себе лишнего внимания. Теперь же, обменявшись традиционными приветствиями, она могла спокойно взглянуть на Мириам, хотя, кажется, не обнаружила никакого сходства с Ферреллами, – как, в прочем, не видела этого сходства и в её отце. Может, не стоило верить всему, что писала в дневнике бабушка?

Её, однако, удивило, как тепло дядя Тан поприветствовал Мириам и с какой нежностью та ему ответила – словно их связывало нечто, о чём Ада не подозревала.

– Значит, ты наконец вернулась, – сказал доктор, погладив Мириам по смуглой щеке. – Мужественное решение. Молодец!

Потом он пожал руку её мужу:

– Рад встретиться с Вами лично. Конечно, мы уже разговаривали по телефону, но иметь возможность взглянуть человеку в глаза – совсем другое дело.

Геррит отвечал вежливо, на очень правильном итальянском, но в его речи нет-нет да и проскакивали устаревшие слова или излишне вычурные обороты, как это часто бывает у тех, кто учит язык по книгам.

Ада почувствовала себя лишней. Насколько она знала, уехав учиться на север Италии, Мириам почти тридцать лет не появлялась в Доноре. Грация Аликандиа и ещё пара-тройка друзей ежегодно получали лаконичные рождественские открытки, в которых иногда проскальзывали скудные новости: что она продолжила учёбу за границей, защитила диплом, обосновалась в Голландии, в возрасте сорока двух лет вышла замуж...

Но то, что Мириам всё это время общалась с дядей Таном, что они постоянно перезванивались, оказалось для Ады совершенной неожиданностью и даже пробудило в ней некоторую ревность.

«Дома ему придётся многое мне объяснить», – подумала она, окончательно войдя в роль подозрительной жены. И тут же, не посоветовавшись с ней, дядя, по-прежнему державший Мириам за руку, предложил:

– Почему бы нам не поужинать вместе? У вас ведь нет других планов? Армеллина будет только рада накрыть еще на двоих.

С учетом того, что до «Виллы Гранде» было рукой подать (в Доноре вообще всё близко по сравнению с большими городами), они пошли пешком. Дядя шагал медленно, но когда Ада предложила взять его под руку, наотрез отказался. Едва переступив порог, голландец рассыпался в комплиментах стилю либерти.

– Это сюда ты приходила играть в детстве? – спросил он, нежно приобняв жену за плечи.

Ужин оказался скромным, как того требовало состояние здоровья старика, зато разговор пусть и не до конца, но всё же утолил Адино любопытство. Как оказалось, Мириам действительно прервала отношения с семьёй, за исключением сестры Сперанцы, но поддерживала связь с доктором Бертраном. Она часто писала ему, рассказывая о своей жизни, пару раз в год звонила, часто советовалась по разным вопросам и даже хотела пригласить свидетелем на свадьбу, если бы в таком возрасте столь далёкое путешествие не доставило ему больше неудобств, чем удовольствия.

Из разговора стало ясно, что в первые годы после отъезда дядя Тан также помогал Мириам деньгами, но и слышать не хотел о возмещении долга.

– Так почему же ты не рассказал об этом никому из нас? – удивлённо спросила Ада. Впрочем, Армеллина утверждала, что уж она-то всегда обо всём знала. Сама Мириам в ответ лишь отшутилась:

– Донна Ада никогда бы не согласилась, она всегда старалась держаться от меня подальше. Вот ведь самодовольная женщина! Даже и не знаю, Ада, как ты, да и Лауретта тоже, не сбежали из дома.

– Это только потому, что дядя их защищал, – проворчала Армеллина. – И Адита, став взрослой, всё-таки упорхнула.

Из разговоров Ада узнала другие подробности, уже известные дяде с Армеллиной: что Мириам закончила в Париже факультет декоративно-прикладного искусства и моды, что диплом защищала по творчеству Мариано Фортуни[70] (работами которого увлеклась, прочтя в La Recherche[71] статью Орианы[72] о его платьях), что переехала в Амстердам и работала в художественной галерее, а позже открыла ателье, где шила одежду для торжеств, аксессуары и театральные костюмы, эскизы к которым придумывала сама (и добилась в этом некоторого успеха). Но в Донору Мириам возвращаться отказывалась – даже когда с разницей всего в пару лет скончались родители. Сестра Сперанца ежегодно навещала её в Амстердаме – именно она в итоге стала свидетельницей на свадьбе, когда Мириам после долгих лет отношений с Герритом ван Ладингой всё-таки решила за него выйти. Муж, известный торговец антиквариатом и предметами искусства, руководил сетью магазинов, где коллекционировал и продавал мебель, гравюры, рукописи, ноты, украшения и картины – по возможности старинные, хотя порой встречались и работы малоизвестных современных художников.

– Геррит недавно прочёл книгу одной дамы, американского искусствоведа 1920-х, где говорилось о местных алтарях XV века, – объяснила Мириам, – и сразу же загорелся желанием посетить наши церкви и музеи. Он много путешествовал по другим областям Италии, но здесь ещё не бывал.

– Мириам сопротивлялась, ни за какие коврижки не желала возвращаться, – перебил её муж. – А мне так хотелось увидеть город, где она родилась, и поместье, где прошло её детство! Я мечтал об этом с тех пор, как мы познакомились! Тем более теперь, когда родители ушли в мир иной, почему бы не приехать?

«Лучше бы рассказали, почему она в пятнадцать лет уехала из дома и почему так враждебно относилась к собственной семье», – подумала Ада, когда разговор свернул на другую тему. Она вспомнила, что подростком сама бунтовала против бабушки, но до таких крайностей никогда не доходила, а потом, став взрослой, вернулась домой и все ей простила. Какими же похожими должны были вырасти дети дона Феррандо Феррелла, законная дочь и бастард-сын, чтобы вызывать у своих детей и внуков одинаково стойкую ненависть!

Её размышления прервал вопрос Геррита: голландец интересовался, читала ли Ада книгу Годдард Куин и можно ли сейчас увидеть алтарные росписи на золотом фоне в тех же церквях, где они располагались изначально, или они собраны в каком-то музее.

– Те, что я знаю, до сих пор на месте, в церквях, – ответила Ада. – По крайней мере, что касается окрестностей Доноры. Я знакома с одной молодой исследовательницей, которая уже несколько месяцев по поручению министерства проводит их инвентаризацию. Если хотите, попрошу её составить вам компанию, иначе рискуете найти большинство церквей закрытыми.

Она рассказала о Чечилии Маино и попытках установить имя «мастера из Ордале», который работал здесь через сто лет после создания тех росписей.

– Я помню огромный алтарный образ! – воскликнула Мириам. – И то, с какой гордостью донна Ада показывала нам портреты ваших предков!

«Наших общих предков», – подумала Ада, и в тот же миг с изумлением обнаружила у Мириам те же глаза – миндалевидные, с тяжёлыми веками, – что были ей так хорошо знакомы по образу Химены: насколько она знала, больше никто из Ферреллов эту черту не унаследовал.

– Слушайте, а почему бы нам вчетвером не съездить завтра утром в Ордале? – предложил дядя Тан. – Вы впервые за много лет разбудили во мне тягу осмотреть эти росписи. Поедем на моей машине. Попрошу Костантино, если он свободен, нас отвезти.

– Не нужно, дядя Тан! Я умею водить мерседес, – усмехнулась Ада, довольная тем, что у старика проснулись жажда действий и желание, удовлетворив своё любопытство беседой с экспертом, по-новому взглянуть на знакомые с детства образы. – Но сперва спросим у доктора Креспи, разрешит ли он тебе такую утомительную поездку.

– Видишь, Мириам? Я теперь под особой охраной, – с улыбкой вздохнул старик.

Доктор Креспи, с которым Ада проконсультировалась по телефону, разрешение дал:

– Но только при условии, что вам не взбредёт в голову возвращаться в город обедать. У самой деревни есть прекрасный ресторанчик. А поскольку доктору Танкреди лучше бы после еды не отказывается от сиесты, ты могла бы попросить затопить камины в большом доме?

Он имел в виду родовой особняк, поддерживать который в идеальном порядке Лауретта считала делом чести – ещё и потому, что вместе с мужем Джакомо и детьми частенько проводила там выходные.

Впрочем, Аду Лауретта и слушать бы не стала: она ужасно рассердилась, что та рассказала дяде о бумагах и медальоне Клары Евгении.

– Он ведь даже не Феррелл, а Бертран, – раздражённо выговаривала она кузине. – Дядя, конечно, не станет сплетничать, но эта история должна была остаться в семье. Надеюсь, хотя бы твой друг Лео станет держать язык за зубами.

Может, воспользоваться случаем и пригласить Лауретту в Ордале? Но как она отреагирует на теорию Чечилии о любви «мастера» к их славной прародительнице Химене? Слушать возмущённые комментарии кузины у Ады не было никакого желания.

Зато Геррит ван Ладинга с женой были счастливы.

– Я и надеяться не могла хоть разок посетить Ордале вместе с вами, – повторяла Мириам.

Ада немедленно позвонила Чечилии и спросила, не сможет ли та послужить им чичероне, впрочем, нисколько не сомневаясь в ответе: девушка была рада такой возможности похвастать «своими» росписями. А вот Лео остался вне игры: он собирался в Альбес, чтобы сверить кое-какие документы.

К тому времени пробило уже половину одиннадцатого, и Армеллина дала гостям понять, что пора уходить. Они договорились встретиться завтра в девять.

Когда супруги ван Ладинга ушли, экономка повела доктора наверх, чтобы помочь ему раздеться и совершить вечерний туалет. Проходя мимо Ады, она бросила, словно вдруг вспомнив:

– Пока вы были в кино, звонила твоя подруга из Болоньи – Дария, художница. Просила перезвонить.

Взглянув на часы, Ада решила, что до полуночи Дария вряд ли ляжет. Поэтому она пожелала дяде спокойной ночи, вернулась в гостиную и набрала номер подруги.

8

Дария ответила сразу же, словно ждала звонка.

– Слушай, – начала она без предисловий. – У меня есть кое-какие новости о Джулиано. Его коллеги и друзья уже не знают, что думать: он, похоже, рехнулся.

– Что он такого натворил? – спросила Ада с тревогой, вспомнив отчаяние, которое в последнюю их встречу прочитала в глазах бывшего партнёра.

– Он машину сменил. И ещё купил квартиру.

– Вот уж ничего странного, как мне кажется. У него же теперь новая жизнь. Вот я, например...

– Ада, заткнись и слушай! Он купил виллу на холме, огромную – с садом, гаражом и даже бассейном на крыше; это убиться сколько стоит. И обставляет её безумно дорогой дизайнер по интерьерам из Милана. А насчёт машины – не помню, какой марки, никогда не разбиралась в автомобилях, но Микеле говорит, самая дорогая из тех, что можно достать. Спортивная модель, длинная, приземистая, на торпеду похожа. Кажется, он потратил на эту сладкую жизнь все свои сбережения. Пришлось даже занять в банке – не в том, где служит Микеле, но ты же знаешь, в определённых кругах слухи быстро расходятся... Вот уж действительно новая жизнь!

– Видимо, у его новой подружки большие запросы.

– Похоже, что так. Не иначе как дочь брунейского шейха или наследница американского миллиардера. Круто она за него взялась! Впрочем, пускай себе платит. Ты узнала что-нибудь новое? Джулиано случайно не сказал тебе...

– Ничего он не сказал, мы с ним вообще не разговаривали. И мне, если честно, плевать. Сколько раз я должна тебе повторить, что для меня эта тема закрыта?

– Я что-то не пойму. Болонья – не такой большой город, рано или поздно вы встретитесь. Неужели ты не хочешь быть к этому готова?

– Нет. Мне плевать, он может делать все, что хочет.

– Даже в порыве безумного счастья исполнять прихоти какой-то там шлюхи, словно поганый нувориш, хотя тебе и гроша лишнего не давал? Микеле говорит...

– Дария, вот теперь ты заткнись и слушай! Хватит! Кончай меня мучить! Меня не волнует, что там говорит Микеле. И тем более не волнует, что, с кем и для кого делает Джулиано. Мне-на-пле-вать, ясно? Ещё раз позвонишь мне поболтать на эту тему – сброшу звонок. Спокойной ночи.

И, не дожидаясь ответа, положила трубку. Дария может обижаться – ничего, переживёт.

Но она соврала, ей не было наплевать. Джулиано, которого она знала, считался здравомыслящим, скромным, бережливым человеком, не упускавшим случая иронично пройтись по поводу моды и напрасной траты денег. Долгов он боялся больше всего на свете, наотрез отказываясь покупать что-либо в рассрочку, не говоря уже о кредитах или ипотеке. Неужели он мог так измениться? Что там сказала Дария, «в порыве безумного счастья»? Ей вспомнилось, каким измученным, сломленным выглядел Джулиано, какими холодными были его пальцы, судорожно сжавшие край скатерти. Счастье?

Она поднялась наверх, снова пожелала дяде, который уже лёг в постель, спокойной ночи и сама пошла спать. Но сон всё не шёл. И когда только эта бестолковая сплетница Дария научится не совать нос в чужие дела?

9

Гости оказались пунктуальнее некуда: они явились ровно без пяти девять. Ада и дядя Тан к тому времени уже позавтракали, а Костантино вывел мерседес из гаража, проверил шины, фары и бензин, и теперь сидел за рулём, прогревая мотор.

Мириам сразу вручила Аде изящную бумажную коробочку, перевязанную атласной лентой.

– Это так, чепуха, ничего не значащая мелочь – просто чтобы ты понимала, чем занимается моя мастерская.

Внутри оказалось крайне необычное, но весьма изысканное ажурное колье, свитое из шёлковой тесьмы (типа той, что обычно идёт на отделку штор) и тонкой бархатной ленты трёх разных оттенков фиолетового, тут и там завязанных простыми и сложными, плоскими и объёмными узлами, в переплетении которых, словно в клетке, прятались мелкие белые ракушки и перламутровые жемчужинки.

Ада боялась, что Мириам может подарить ей серьги или ожерелье с камнями, пусть даже крохотными, но от этого не менее дорогими – их пришлось бы надеть, хотя бы из вежливости. Но увидев, что её опасения напрасны, сразу же примерила колье. Оно ей очень понравилось: такое изящное, элегантное.

– У тебя хороший вкус, – сказала она, обняв Мириам в знак благодарности. Дядя Тан так и расцвёл, будто бы вкус Мириам был целиком и полностью его заслугой.

Однако, увидев крошечные жемчужины, Ады вдруг вспомнила о колечке, которое отдала в ремонт. «Сегодня четверг, – подумала она, – тот самый день, когда, по словам Лауретты, оно должно быть готово». Поэтому, сделав вид, что хочет продемонстрировать Герриту живописные закоулочки средневекового квартала, она решила выехать из города не по окружной, а мимо ювелирной лавки.

– Простите, я буквально на минуточку.

Кольцо уже было готово, хотя и не упаковано, чтобы владелица могла проверить качество реставрации. Впрочем, придраться было не к чему: ювелир постарался на славу. Ада расплатилась, отказалась от коробочки («Суну в сумку – снова потеряю!») и протянула в колечко тесьму нового колье.

Вернувшись в машину, она объяснила причину остановки. Геррит ван Ладинга, разумеется, попросил взглянуть на кольцо и сообщил, что это типичная продукция неаполитанских мастерских середины XIX века.

«Так значит, это не недавний подарок какого-то любовника-англичанина, – подумала Ада, – а семейная реликвия. До чего же жаль, что Эстелла его потеряла. Нужно вернуть ей колечко как можно скорее».

Поездка оказалась приятной. Чтобы гости могли сполна насладиться пейзажем, Ада ехала медленно, и автомобиль, чьи рессоры находились, судя по всему, в идеальном состоянии, скользил по дороге, как по гладкому шёлку. Дядя Тан, сидевший рядом с ней, время от времени указывал на деревья, здания, интересные древние руины, увенчанные дубовыми рощицами холмы, ущелья среди скал, в глубине которых виднелось далёкое море, ограждённые каменными стенами поля, где свободно паслись крестьянские лошади.

– Тридцать лет прошло, а ничего не изменилось, – то и дело с ностальгией повторяла Мириам. – Помнишь, Ада, как во время эвакуации мы с Грацией гоняли по этой дороге на велосипедах к пастухам за молоком?

– Помню только, что меня эти велосипеды пугали – такие высокие! Мне ведь тогда было всего два года.

– Значит, это Лауретту мы катали на багажнике! Она всегда страшно боялась, что мы оставим её в деревне. А помнишь, как мы пошли искать дикую спаржу для фритаты?

– Фритату я помню только с крапивой.

– О, я тоже! Ваш кузен Джулио отказывался её есть: думал, она его укусит. Но было вкусно.

– Зато зимние свитера из овечьей шерсти кусались будь здоров. Дома не прогревались, и мы хочешь не хочешь целыми днями в них ходили. Как же у нас все зудело!

– А помнишь, нас учили отличать дикие артишоки от других полевых сорняков? А овощные пюре с гороховыми стручками? Чего только твоя бабушка не придумывала, чтобы стол не пустовал!

– Как я понимаю, ваши семьи были очень дружны, – заметил ван Ладинга, – но родственными узами не связаны.

– Не связаны, – кивнула Мириам. – Хотя мы с Грацией, когда нам было по девять, обменялись кровью – порезали кончики больших пальцев перочинным ножом. Хотели стать кровными сёстрами. Все время писали друг другу записочки и подписывались «Майя» и «Мадху», как персонажи из романа, которым мы тогда зачитывались.

– Это же «Индийский браслет» из «Моей детской библиотеки» издательства Salani! Я тоже его читала, мне тогда было восемь, – воскликнула Ада. – Но Лауретта не хотела ради меня резать пальцы.

– Прости, конечно, но какой в этом смысл? Вы же на самом деле одной крови, дочери родных брата и сестры, – удивилась Мириам.

Дядя Тан и Геррит только посмеивались над этим потоком воспоминаний. Ада же чувствовала себя виноватой, поскольку считала, что никто, кроме неё (и ещё Джиневры, но та, казалось, уже обо всём забыла), не знает об их настоящем родстве, на самом деле существующих кровных узах. Разве могла она сомневаться в бабушке и её тайном дневнике!

Приехав в Ордале, они, прежде чем отправиться в собор, где ждала их Чечилия, заскочили ненадолго в старый особняк Ферреллов. На Мириам снова нахлынули воспоминания. Во время эвакуации семейство Арреста снимало крестьянский домик неподалёку, но всё свободное время она проводила с Грацией в особняке, частенько даже ночевала там. Ада дала им с мужем осмотреться, а сама включила отопление и проверила, на месте ли кровати, чистые ли простыни, сложены ли в ногах толстые зимние одеяла, – климат в Ордале был суровее донорского, и старый каменный дом, несмотря на все усилия Лауретты, слегка отсырел. Оставалось надеяться, что хотя бы дядина комната прогреется за несколько оставшихся до обеда часов.

Мерседес оставили в гараже, перестроенном из старых конюшен, и до собора шли пешком. «Прекрасный образец зрелого романского стиля с некоторыми намёками на готику в розе», – прокомментировал ван Ладинга, пока они поднимались по небольшой лестнице, что далось дяде Тану с некоторым трудом – Аде даже пришлось придерживать его под локоть.

День был ясным, солнечным, и во мраке, царившем под высоким центральным нефом собора, у Ады вдруг на миг возникло неприятное ощущение, будто она ослепла. Где же Чечилия? Кричать явно не стоило: священник и так с подозрением на них поглядывал. Ада уже подумала было, что та ждёт их где-то в другом месте или попросту забыла о встрече, но тут увидела, что в боковой капелле мелькнуло пламя ярко-рыжих волос. Она подождала, пока девушка подойдёт, и представила гостей. Дядя Тан был столь галантен и так усердно рассыпался в комплиментах Чечилии, которую упорно называл «наречённой» Лео, что Ада и Мириам недоуменно переглянулись.

– Всегда питал слабость к женщинам с роскошными рыжими гривами, – признался старик. – А доктор Маино явно одарена сакральным знанием, как укротить её, превратив в изысканную и элегантную корону. Она похожа на Симонетту Веспуччи кисти Боттичелли.

– Или Клеопатру Пьеро ди Козимо, – добавил ван Ладинга, поспешив продемонстрировать эрудицию.

Чечилия рассмеялась: она знала, что очень красива и что ирландский тип – светлая, почти белая кожа, голубые глаза и огненно-рыжие волосы – делает её внешность особенно привлекательной, но к столь откровенным комплиментам не привыкла и, чтобы побороть смущение, обратила внимание посетителей на незаконченную фреску Панталео Гвальбеса, персонажей которой перечислила и пронумеровала на карандашном эскизе.

– Какой кошмар! – воскликнул Геррит. – Если это лучший образец местного искусства, мне придётся оспорить точку зрения миссис Годдард Куин, пусть даже она несколько десятилетий как сошла в могилу. Не понимаю, почему это убожество просто не забелили!

Все расхохотались и пересказали ему историю о художнике-самоучке, монахе и местной знаменитости, а также о его трагическом конце.

– Свалился с лесов, да? – переспросил голландец. – Не удивлюсь, если его спихнул какой-нибудь оскорблённый в своих эстетических чувствах призрак, решивший помешать несчастному маляру плодить уродства.

Правда, при виде двух алтарных образов, репродукциями которых он восхищался в книге американской исследовательницы, Геррит разом умерил свой критический пыл:

– В жизни они ещё красивее!

Компания медленно двинулась в обход собора. Чечилия сыпала рассказами, именами, датами, покровителями, обстоятельствами, по случаю которых были написаны те или иные картины. Часть полиптихов относилась к XIV, большинство – к XV веку, но некоторые доски и холсты явно датировались следующим столетием. Впрочем, как ни странно, они тоже не были подписаны. Остановившись перед главным алтарём, Чечилия, воодушевлённая вдумчивыми замечаниями голландского эксперта, поинтересовалась его мнением.

– Считается, что это ломбардская школа, но я не согласна. А Вы?

– По мне, больше похоже на тосканский маньеризм. Я даже осмелюсь предположить, что художник учился у Понтормо: цвета, расположение персонажей вдоль различных линий схода, змеевидный изгиб тел – все это характерно для экспериментального стиля маэстро.

Довольная такой поддержкой её собственной атрибуции, Чечилия набралась смелости и высказала свою гипотезу о любви художника к владетельнице Ордале. Она обратила внимание ван Ладинги на лицо Химены Феррелл, а потом предложила сравнить этот портрет с многочисленными картинами, изображавшими ту же модель. Голландский антиквар был очень впечатлён.

– Вне всякого сомнения, дама та же, – признал он. – Но у меня необъяснимое чувство, что в этом лице есть что-то знакомое, словно я его уже видел.

«Неужели он не замечает, что форма век у Химены такая же, как у Мириам? – подумала Ада. – Вот откуда он знает это лицо! А Геррит пытается вспомнить какую-то другую картину, что-то старинное, что видел в музее, в церкви или, может, в своём магазине, и даже представить не может, что это лицо, эти глаза смотрят на него каждый день за завтраком». Она спрашивала себя, уместно ли будет упомянуть об очевидном сходстве Мириам и Химены. Семью этим не скомпрометируешь: обе родились в одной и той же местности, и кто знает, сколько вполне законных браков могло связать их семьи за последние несколько столетий. Но в конце концов Ада решила смолчать. Если уж для ван Ладинги с дядей Таном Чечилия так похожа на Симонетту Веспуччи, они со временем сами обнаружат, что Мириам – вылитая прародительница рода Ферреллов.

10

За разговорами незаметно подошло время обеда. Ада подогнала машину и отвезла всех в расположившийся у въезда в деревню ресторан, где уже был заказан столик на пятерых. Блюда выглядели весьма аппетитно – как типичное для осени грибное меню (гордость округи), так и дичь (куропатки, кабанина, зайчатина в горшочках), и невероятное разнообразие мясной нарезки. Ада даже забеспокоилась, не ошибся ли доктор Креспи, выбрав именно это заведение, и не станет ли дяде Тану хуже от кабанов и куропаток. При активной поддержке Чечилии, которая, будучи вегетарианкой, пришла в ужас от проносимых мимо мясных блюд, она предложила дяде взять ризотто с грибами, но тот отказался:

– Ты что же, хочешь отнять у меня последнюю радость в жизни? Я столько лет не ел дичи, дай хоть попробовать!

Кабанина с каштанами оказалась выше всяких похвал, как, впрочем, и куропатки в зелёном соусе. Все, кроме Чечилии, наелись до отвала, запив обед плотным местным вином.

– Думаю, теперь тебе, дядя, было бы неплохо прогуляться, порастрясти всё то, что ты съел и выпил, – сказала наконец Ада.

Но дядя Тан вдруг осознал, что от вина его ноги стали совсем ватными, а от еды клонит в сон.

– Пойду-ка я лучше вздремну, – ответил он. – Устрою себе небольшой послеобеденный отдых, пока вы колесите по церквям.

– Прости, но я не могу тебя оставить в пустом доме. Ещё неизвестно, прогрелся ли он вообще, – возразила Ада.

– Я, пожалуй, останусь с доктором Танкреди, – предложила Мириам. – Я тоже немного устала, учитывая то, обычно за обедом ем только салат, а вина почти не пью.

– Вот взяли бы все ризотто, как я... – с лёгким злорадством проворчала Чечилия.

В особняке уже потеплело. Дядя Тан лёг на большую кровать, некогда принадлежавшую донне Аде, и племянница укрыла его меховым пледом. Мириам уселась на кушетку в ногах кровати – похоже, она хотела побыть с доктором наедине, чтобы посекретничать без свидетелей.

Ада, Геррит и Чечилия зашли в бар на площади и выпили по чашечке кофе, потом наскоро осмотрели три небольшие секуляризованные церкви с интересными росписями (хотя и не такими интересными, как в соборе) – у Чечилии были от них ключи – и сели в машину, чтобы через поля добраться до часовни Гвальбесов.

Всё это время Ада чувствовала, что несколько выпадает из разговора. Её спутники вели беседу о своём, обильно пересыпая профессиональную терминологию десятками имён, и она попросту за ними не поспевала. Чечилия объясняла, что побудило её отнести «мастера из Ордале» к флорентийским маньеристам. Она цитировала то Вазари, которого Ада в своё время читала, то какого-то неведомого Джованни Паоло Ломаццо[73] – вернее, не ведомого Аде, потому что ван Ладинга, похоже, его знал и соглашался с Чечилией относительно интерпретации его сочинений.

Наконец они добрались до церкви. Увидев фреску с чертями и проклятыми душами в трусах, голландец от души посмеялся и окончательно утвердился в оценке творчества фра Панталео:

– Совершеннейший кошмар!

Чечилия, в свою очередь, рассказала о найденных у входа досках, которые использовали для ограждения курятника.

– В министерстве подтвердили мои подозрения: это алтарный образ конца XVI века, и на части он разрублен почти сразу после окончания росписи. Причём, судя по всему, не художником, которому могло внезапно разонравиться собственное творение: хотя очистка ещё продолжается, уже очевидно, что проявившиеся детали – очень тонкой работы. Да и в любом случае автор вряд ли стал бы уничтожать тщательно подготовленную доску (они тогда очень ценились), а написал бы что-нибудь поверх. Рука «мастера из Ордале», тут сомнений нет: скорее всего, фрагменты первоначально составляли большой образ Мадонны на престоле в окружении ангелов и святых. Но кто решил его уничтожить и почему, до сих пор загадка.

Ван Ладинга слушал очень внимательно.

– Я бы предположил, что речь идёт о ревности – история знает такие случаи. Судя по тому, что Вы, доктор, рассказали, картину могли счесть оскорбительной или, например, посчитать аморальным сам сюжет – это ведь было в самом начале контрреформации. Вам не кажется, что на первоначальном образе могла присутствовать обнажённая натура, которую сочли непристойной?

– Сомневаюсь. Фигуры, которые реставраторам удалось раскрыть, выглядят соответственно времени – в длинных одеяниях, полностью скрывающих тело, в плащах с поясами... И потом, все они выполнены в характерном змеевидном стиле, а наш мастер, если не считать груди «Мадонны Млекопитательницы», никогда не изображал наготу.

– А ты передала в министерство фрагмент с портретом Химены? – спросила Ада, не слышавшая о расследовании с июля.

– Нет, решила притвориться, что нашла его последним, когда остальная часть головоломки уже была собрана. Мне жаль с ним расставаться. К тому же это самый важный для атрибуции элемент, с которым я могу работать. Конечно, рано или поздно его придётся вернуть, но пока я предпочла бы этого не делать.

– Ну, раз уж он до сих пор здесь, покажи его синьору ван Ладинге – может, он что-нибудь придумает.

Пройдя в ризницу, Чечилия открыла шкаф и, развернув ткань, достала перепачканную зелёной краской дощечку. Несмотря на оставшуюся после первичной очистки патину, ярко-рыжие волосы младенца Иисуса сразу же вспыхнули, привлекая взгляд.

Изумлённый Геррит почесал в затылке, прищурился, взял дощечку из рук Чечилии, осторожно поднёс к окну и повертел, стараясь поймать луч низкого закатного солнца. Потом он склонил голову, почти коснувшись дощечки носом, чтобы получше рассмотреть надпись «Diego filius», и с недоуменно обернулся.

– Я уже видел этот образ, – сказал он. – Вернее, не этот, а такой же. И кстати, прекрасно сохранившийся, что, впрочем, и не удивительно: его не замазывали зелёным и не пытались очистить растворителем.

– Быть того не может! – воскликнула Чечилия. – Скорее всего, Вы видели нечто похожее, но не тот же образ. Религиозная живопись часто следовала модным канонам. Например, пейзаж вот в этой части явно восходит к Леонардо...

– Нет-нет, – прервал её голландец, – точно такую же! Если бы речь шла только о лице Мадонны – ладно, но тут ещё и огнекудрый младенец... Таких больше нет. Младенец Иисус, да и вообще святые с рыжими волосами в истории искусства встречаются крайне редко: считалось что так Господь выделяет лжецов и прочих девиантов. Рыжие волосы – атрибут предателей, ведьм, блудниц...

Чечилия инстинктивно поправила выбившуюся прядь.

– ...кающихся Магдалин, героинь, соблазняющих злодеев, чтобы спасти свой народ, Далилы, Иаили, – продолжил антиквар, улыбнувшись девушке, чтобы снять напряжение. – И на том образе, что прошёл через мои руки, тоже была надпись «Diego filius». Это не совпадение.

– Не может быть! – растерянно повторила Чечилия.

– Простите, Геррит, я, может, чего-то не поняла, – вмешалась Ада. – Вы утверждаете, что видели картину, идентичную этой. Где, в Тоскане? Или в Голландии? Когда? И где она сейчас? Кто Вам её показывал?

– Я лично держал её в руках, у меня в магазине, в Амстердаме, пару лет назад. Не помню, кто эту картину принёс, но принесли на продажу, и мы её продали. Та же здесь рука или сделанная кем-то другим копия, я без дальнейших исследований сказать не могу, но если и копия, то прекрасно исполненная.

– Не может быть! – снова повторила Чечилия. Казалось, она сейчас расплачется.

– Невероятно, но вовсе не невозможно, – ответил ван Ладинга. – Художники тогда много путешествовали. Живописцы из Нидерландов часто приезжали в Италию, а многие итальянцы надолго оседали у нас, на Севере.

– Значит, «мастер из Ордале» мог работать в Голландии? – недоверчиво переспросила Ада.

– Кто знает? Возможно, доска, которую принесли ко мне в магазин, была расписана в Италии: картины тоже путешествовали, не только художники.

– Думаете, её можно будет отследить? – Чечилии наконец удалось взять себя в руки, и она снова выглядела спокойной и решительной.

– Думаю, да, мы же ведём реестр покупок и продаж. Через месяц, когда вернусь на работу, я сообщу, кому мы её продали.

– А раньше никак? Я не могу ждать месяц!

– Слушай, Чечилия, а почему бы тебе самой не съездить в Амстердам? Самолётом туда-обратно за пару дней обернёшься, – предложила Ада.

– Мне кажется, идея неплохая, – одобрил ван Ладинга. – Я понимаю, что Вам, доктор, не терпится разгадать эту тайну, да и сам тоже весьма заинтригован. Могу порекомендовать неплохую гостиницу совсем рядом с офисом и попрошу секретаря помочь Вам отследить картину. Возможно, на ней даже была подпись, просто я этого не помню. Если и так, имя не из знаменитых, потому что у меня в памяти осталось только это «Diego filius». Но в реестре наверняка есть все нужные данные.

Чечилия нехотя спрятала дощечку обратно в шкаф.

– Эх, если бы я могла взять её с собой в Голландию... Сравнить их напрямую было бы гораздо проще, – вздохнула она. – Нужно хотя бы сфотографировать всё подходящим объективом и грамотно выставить свет, чтобы разглядеть детали.

11

– Да, ничего не скажешь, удачно мы съездили, – сказала Мириам на обратном пути в Донору, когда Ада и Геррит рассказали о неожиданном открытии.

– Что называется, типичный случай чистого везения: нашли драгоценность, которую даже и не искали, – добавил дядя Тан.

– Погодите пока трубить победу, я ведь мог и ошибиться. Не хотелось бы, чтобы из-за меня доктор Маино понапрасну слетала в Амстердам, – нервно возразил ван Ладинга.

Всё время, пока их не было, его жена проговорила со старым доктором.

– Обо всем и ни о чём, – смущённо опустила глаза Мириам. – Ему просто не хотелось спать.

– Так жарко! И кровать непривычная, совсем на мою не похожа, – пожаловался доктор.

– Ада, у тебя такой чудесный дядя! – рассмеялась в ответ Мириам. – Он даже проэкзаменовал меня на знание «Освобождённого Иерусалима»: хотел знать, помню ли я строфы о поединке Танкреди и Клоринды.

– А ты их помнишь? – удивлённо переспросил ван Ладинга.

– Сперва спутала с тем местом из «Неистового Роланда», где Марфиза, переодетая странствующим рыцарем, сражается со своим братом Руджьером...

– Я поражён. Похоже, ты была блестящей ученицей.

– Ну, и там, и там выясняется, что человек, которого все считали мужчиной, на самом деле женщина, – сквозь смех выдавила Мириам. – Тоже, скажете, повезло? Начала читать из «Роланда» и тут же вспомнила: «Но вот настал тот неизбежный час...» Я, правда, знаю наизусть только самое начало, но доктор прочёл мне эту песнь полностью.

Ада, вцепившись в руль, удивлённо скосила глаза на сидящего рядом дядю Тана: за долгие годы она не раз слышала, как он декламирует разнообразные стихи, но только не те, где говорится о смерти воительницы, в честь которой назвали его сестру. Дядя молчал, на его лице играла лукавая улыбка.

Приехав в Донору, Ада высадила гостей у виллы Сперанцы Арреста и повернула к дому. Армеллина, вне себя от беспокойства, уже ждала их у ворот.

– Вы опоздали, – возмущённо воскликнула она. – К этому часу Танкреди уже должен был поужинать и лечь в постель.

– Никакого ужина, – заявил доктор, выбираясь из машины. – У меня до сих пор тяжесть в желудке. Не могла бы ты заварить мне ромашки? Боюсь, кабана мне без неё не переварить.

– Ты ел кабанину? И ты, Адита, ему позволила? Вот уж не знаю, кто из вас безответственнее, – заворчала экономка. – Может, мне позвонить доктору Креспи?

– Даже и не думай. Хорошенько высплюсь в собственной постели, и всё как рукой снимет, – отмахнулся дядя Тан.

Ада прошла на кухню. Пока экономка помогала доктору готовиться ко сну, она согрела стоявший на плите минестроне и уселась есть в одиночестве, даже не постелив скатерть. Потом поставила кипятиться воду для ромашки и, пока ждала, вымыла испачканную тарелку. Она с раннего детства запомнила эти простые действия, и теперь, в конце долгого, утомительного, но очень приятного дня, проведённого в хорошей компании, делала их автоматически, бездумно.

От горячего супа внутри разлилось тепло. Ромашка в большой бело-голубой фарфоровой чашке наконец заварилась, и Ада понесла её наверх. Доктор в полосатой шёлковой пижаме полусидел в постели, откинувшись на высокие подушки, его белые волосы были влажными и аккуратно расчёсанными, как у мальчишки в первый школьный день. В углу Армеллина приводила в порядок одежду: как раз в этот момент она чистила щёткой пиджак, уже висевший на вешалке.

Ада поставила чашку на комод.

– Ещё слишком горячая, – сказала она. – Подожди минутку, а то обожжёшься.

– А ты пока посиди здесь, хочу тебе кое-что сказать.

– Не наговорился за день? – усмехнулась Ада. – Мало тебе было послеобеденных мучений Мириам? Как у тебя ещё язык-то ворочается?

– Мириам – молодец, но незачем ревновать, все знают, что моя любимица – ты.

Ада взяла его руку и поднесла к губам:

– Не будь таким сентиментальным, дядя.

– Не буду. Но хочу тебе сказать: я рад, что теперь у вас с Джулиано все хорошо. Всегда считал, что главное в отношениях – доверие. Будешь звонить сегодня, поцелуй его от меня.

«Он ни о чём не подозревает, – подумала Ада. – А я его обманываю, и чем дальше, тем труднее будет признаться».

– Слушай, Ада, пообещай мне одну вещь, – продолжал старик. – Что бы ты обо мне ни услышала, помни, как сильно я тебя любил.

– О чём ты? Что за вздор? Что такого мне могут о тебе рассказать? Да любому, кто против тебя хоть слово скажет, я тут же нос расквашу! Ты же знаешь, какой у меня сильный удар, сам меня тренировал, – она тихонько рассмеялась, чтобы скрыть эмоции, протянула руку, словно предлагая дяде пощупать бицепс, как делала в детстве, когда он в шутку учил её боксировать, и подумала: «Он выглядит таким несчастным. Должно быть, проблемы с желудком совсем его вымотали. Или это старость, прихода которой я не заметила?»

– Адита, ты помнишь те строфы из «Освобождённого Иерусалима», которые я хотел услышать от Мириам?

– Конечно, дядя Тан. У меня прекрасная память, ты разве не помнишь? Вся в Бертранов, как говорила бабушка Ада.

– Тогда почитай мне.

Ада глубоко вздохнула. Её взгляд упал на фотографию на стене, и дядина сестра-близнец снова загадочно улыбнулась, напомнив, что эта глава в школьном учебнике называлась «Смерть Клоринды».

– Давай не будем, дядя. Не сегодня.

– Тогда я прочту, а ты послушай. И ты тоже, Армеллина.

Он сел в кровати, обхватил обеими руками чашку, словно пытаясь согреться, и, глядя на увеличенную фотографию сестры, медленно продекламировал:

Но вот настал тот неизбежный час,

Когда Клоринды жизнь должна пресечься:

Танкред ей в грудь прекрасную наносит

Удар мечом; железо входит в тело

И кровью упивается, и вся

В крови её наружная одежда.

– Хватит, старый дуралей! – перебила возникшая в изголовье, словно древняя фурия, Армеллина. Она выхватила чашку у него из рук, поднесла её ко рту властно скомандовала: – Пей молча!

Потом повернулась к Аде:

– Пожелай-ка ему спокойной ночи и ложись спать. Неудачный сегодня денёк. Лучше бы Танкреди сидел дома и не ездил ни в какое Ордале.

Часть седьмая

Тот неизбежный час

(переломившаяся колонна)

1

Ада задремала, едва забравшись в постель, и совершенно точно видела сон, хотя наутро не смогла вспомнить ни единой детали.

Всё происходило в Греции, у реки, вдоль которой тянулись заросли олеандров, – похоже, одного из ручейков Аркадии, славящихся своим песчаным дном и прозрачной водой, но только во сне он был широким и бурным. На берегу сидели, болтая в воде босыми ногами, четыре девчушки в возрасте от пяти до девяти лет, одетые в старомодные купальные костюмы, совсем как у тёти Санчи с сёстрами на фотографиях из семейного альбома, лежавшего на столике в гостиной. Ада наблюдала за происходящим со стороны и в то же время понимала, что одна из девчушек, старшая, – тоже она: хронологическая нестыковка, но во сне на такие вещи внимания не обращаешь. Четыре девочки болтали ногами, взбивая пену, и пели, пятая плавала чуть ниже по течению.

– Линда! Сестричка! Посиди с нами, мы тебя заждались, – крикнула самая младшая, и Ада поняла, что не только купальные костюмы, но и сами девчушки те же, что на фото, потому что узнала Инес, мать Лауретты. Клоринда подплыла к берегу, ухватилась за ветку олеандра, чтобы не сносило течением, тряхнула мокрыми волосами и улыбнулась так же загадочно, как на фотографии.

– Лучше иди ко мне, Инес, сплаваем до моря, – позвала она и, схватив младшую сестру за ногу, стянула её в воду.

– Если ты так хорошо плаваешь, что же ты в тот раз утонула? – ворчливо спросила Санча.

– Вот кто совсем не умеет плавать, так это Танкреди, – смеясь ответила Клоринда. – Меня научила тётя Малинверни, когда мы ездили к устью Магры, а он забоялся. Я намного сильнее и храбрее, хотя и девочка. Вот, смотри!

Не отпуская ветку, она высунулась из воды и протянула Санче руку, чтобы та могла пощупать мускулы.

– И я, и я! – воскликнула маленькая Ада, сжимая кулак.

Но Клоринда уже снова окунулась и, схватив Инес за руку, потянула её на середину реки. Они вместе поплыли по течению, только уже не двумя девочками, а двумя дельфинами, время от времени высоко выпрыгивавшими из воды, и вскоре скрылись за горизонтом.

Сон был таким глубоким, что совершенно не затронул сознания, и Ада при всём желании не смогла бы записать увиденное в блокнот для психоаналитика. И именно из-за того, что он был таким глубоким, она проспала дольше обычного. Было уже десять, когда она почувствовала, как кто-то тихонько трясёт её за плечо:

– Ада! Ада! Проснись!

Это была Клементина, жена доктора Креспи. Но что она делает в её, Адиной, спальне, одетая словно на официальный приём? И зачем подходит к окну, зачем поднимает шторы, впуская яркий дневной свет? Ада прикрыла глаза рукой, изо всех сил пытаясь вырваться из объятий сна.

– Что случилось? – спросила она хрипло.

– Адита, дорогая, вставай, беда!

Невероятно, как быстро может проснуться безмятежно спящий человек. Ада отбросила одеяло, пошарила ногами по полу в поисках тапочек, схватила протянутый Клементиной халат.

– Беда... – бормотала синьора Креспи. – С дядей Таном беда...

Но Ада уже мчалась по галерее, а потом вниз по лестнице, в комнату дяди. На пороге её остановила Армеллина.

– Он ушёл тихо, во сне, – проворчала она, обняв и крепко прижав Аду к себе.

– Но... как? Когда? – ей показалось, что голос звучит со стороны, словно в неудачно озвученном фильме. Все это слишком невероятно, чтобы быть правдой!

– Ночью. Не звал никого – ты же знаешь, дверь между комнатами всегда открыта, а сплю я чутко. Уж я бы услышала!

Она отошла в сторону, и Ада увидела, что дядя лежит на кровати, откинувшись на низкую подушку, а не полусидя, как накануне вечером, когда она уходила. Его уже переодели из пижамы в элегантный смокинг с бабочкой, прикрывавшей рулон бинтов, подложенный под идеально выбритый подбородок, чтобы не раскрывался рот. Простыни сняли, заменив зелёным шёлковым покрывалом с бахромой. В кресле у изголовья сидел доктор Креспи в тёмном костюме. Увидев Аду, он встал ей навстречу.

Ада подошла к кровати. Несмотря на плотную шерсть халата, её била дрожь, будто в лихорадке.

– В котором часу? – спросила она, по-прежнему не в силах поверить в происходящее.

– Армеллина нашла его в восемь, когда принесла завтрак. Тело уже остыло, так что я добавил бы ещё пару часов – шесть, может быть пять утра. Лицо спокойное, безмятежное, как будто он спит. Ушёл без боли, без мучений. Я был здесь через полчаса и сразу понял, что помочь ничем не смогу.

– В восемь! А меня даже не разбудили!

– Мы заходили к тебе в комнату, но ты так крепко спала... И потом, что бы ты сделала?

Да тысячу разных вещей, подумала она. Обнять его, согревать, трясти до тех пор, пока не очнётся! Ада никак не могла заставить себя принять то, что дядя больше никогда не откроет глаза, никогда не заговорит с ней. Она нагнулась, чтобы поцеловать его в лоб, и холод побелевшей кожи мгновенно проник от её губ к сердцу. Тогда Ада упала в кресло и горько заплакала. Как же я буду жить без него?

– Это вчерашняя поездка? – всхлипывала она. – Усталость, перенапряжение – и всё? Я не должна была... Это я во всем виновата!

– Никто не виноват, Адита. Это могло случиться когда угодно, – голос доктора Креспи дрожал. – Вчера он очень хорошо провёл время. Когда ты легла спать, мне позвонила Армеллина, сказала, что доктор без умолку несёт какую-то чушь, и она волнуется. Я попросил передать ему трубку, но в разговоре со мной твой дядя выражался очень чётко и ясно. Он был в прекрасном настроении, рассказал мне, что был поражён красотой этой девушки-искусствоведа. Мы пошутили насчёт куропаток – ты ведь знаешь этот анекдот про короля Франции, «Toujours perdrix, toujours reine»[74]? Ничто не предвещало... Я и подумать не мог... Иначе, конечно, приехал бы и провел здесь всю ночь.

– Почему меня не позвали сразу? – упрямо допытывалась Ада. – Я могла бы помочь его обрядить. Вы сами это сделали или позвали Костантино?

– Костантино еще не знает. А моя жена была здесь уже через час, даже меньше. Это Армеллина настояла, – развел руками Креспи.

– Прости, Адита, – твердо сказала Армеллина, – прости, но я старалась тебя уберечь от этого. Обряжать покойника – занятие не из приятных. Тут ведь дело не только в том, чтобы просто его одеть. А уж я за столько лет привыкла и раздевать, и обстирывать, и расчесывать моего мальчика. Всю жизнь это делала, и в последний раз тоже должна была. Как представлю, что эти напыщенные снобы из похоронного бюро тянут к нему свои грязные лапы...

– Им мы тоже пока не звонили, – вмешался доктор Креспи. – Сначала нужно оповестить сестер и Лауретту – эти явно захотят сами выбрать контору. Но твое слово первое.

– Какое счастье, что ты здесь, а не вернулась в Болонью.

«Да уж, какое счастье», – с горечью подумала Ада. Но Армеллина права: если бы она сейчас была далеко, если бы дядя Тан умер после ее отъезда (а до него оставалось каких-то три дня), она никогда бы ему не простила. Но он до последнего вздоха думал о племяннице, и Ада была ему за это благодарна.

Потом до нее вдруг дошло: «Он ведь знал! Он чувствовал! Или, точнее, понимал, что это вот-вот случится. Иначе к чему эти вчерашние стихи: "Но вот настал тот неизбежный час"? Знал, что через много лет ему пришло время воссоединиться с сестрой! Должно быть, сейчас они уже вместе с Клориндой: девочка-подросток и старик, которому давно перевалило за восемьдесят. Теперь он будет с ней, а не со мной. Дядя Тан, дядя Тан, как ты мог меня бросить? Что же мне теперь делать?»

– Иди оденься, Адита. Синьора Клементина уже позвонила Лауретте и вашим тёткам. Скоро в доме будет полно народу, – проворчала Армеллина.

2

Лауретта приехала через полчаса, идеально одетая и накрашенная. «Как она это делает?» – с завистью подумала Ада, у которой так сильно дрожали руки, что пришлось даже отказаться от туши.

– Джакомо скоро будет, ему нужно уладить кое-что в конторе, – извинилась кузина. – А детям лучше всего этого не видеть, пусть запомнят его живым.

Она немного всплакнула, грациозно поднося к глазам платочек, но нос всё-таки покраснел, а голос пару раз сорвался, что, впрочем, никак не сказалось на её обычном командном тоне.

– Зачем вы его обрядили? В похоронном бюро сделали бы это намного лучше. И к чему этот смокинг? Синий костюм подошёл бы лучше. А обувь? Цвет сойдёт, но шнурки слишком узкие.

Армеллина сделала вид, что не слышит. Она надела своё лучшее платье, чёрного шелка в мелкую белую крапинку, и уселась в кресло у изголовья кровати, как часовой, предоставив посетителей синьоре Креспи.

Вскоре прибыли и все остальные Бертран-Ферреллы, разношёрстное и разновозрастное сборище, – сначала Санча в сопровождении Дино, четверых детей с мужьями и жёнами и семи внуков, потом семья Консуэло, также в полном составе: муж Джироламо, Джулио Артузи, близнецы Мариза и Мирелла с мужьями и Гаддо-Андреа.

Ада слышала их голоса глухо, как в тумане.

– Умереть в восемьдесят пять во сне? Я бы с радостью! Где подписать?

– С другой стороны, после июньского приступа этого следовало ожидать.

– И курить он так и не бросил. Креспи должен был его заставить.

– Креспи говорит, вчера он ел кабанину и куропаток. Всегда был обжорой.

– Почему не позвали священника? Я понимаю, что его нашли уже мёртвым, но хотя бы благословение... И у кровати ни креста, ни свечей...

– Будем надеяться, дела он оставил в порядке – с этими экстравагантными стариками никогда не знаешь...

– Мой адвокат советует не принимать наследства, пока не прояснится с долгами. Это называется «вызов кредиторов».

– Как думаешь, во что вложены деньги: облигации или акции? Хотя этот мог даже хранить пачки банкнот в жестянках из-под печенья «Меллин», как профессор Бертино. Нужно будет проверить.

– Вечно находится «кто-то», о ком не думаешь, пока он не явится и не обчистит твои карманы. В этом доме всегда было слишком много посторонних.

Младшие внуки молчали, стесняясь так откровенно говорить о деньгах. Грация и две её дочери, Лукреция и Джиневра, плакали у двери на веранду. Войдя, они сразу бросились обнимать Аду – Санча и Консуэло ей только кивнули, да и то издали.

Две пожилые сестры никак не проявляли своего отношения к Армеллине, но эта регулярно вспыхивающая возмущением враждебность ощущалась всеми присутствующими: почему, спрашивается, экономка не вышла из спальни вместе остальными и не отправилась на кухню или, скажем, в холл (кому-то же нужно открывать посетителям дверь), а сидит себе у изголовья кровати, даже и не думая уступать им место? Они ведь, в конце концов, ближайшие родственницы покойного, дочери того же отца. А Лауретта? Почему Лауретта позволяет ей тут распоряжаться? Теперь, без поддержки Танкреди, прислуге быстро укажут её место. Насчёт Ады беспокоиться не стоит: блудная дочь скоро вернётся в Болонью, к любовнику, и, скорее всего, в Доноре никогда больше не появится. «Её доля наследства уже распродана бабушкой, нашей матерью, ей больше нечего требовать. Вон, взгляните, рыдает, точно срезанная лоза, – а ещё столько всего нужно сделать! Могла бы, по крайней мере, приглядеть за Барбарой, дочкой Витторио».

Между тем оставшаяся без присмотра трёхлетняя Барбара, проскользнув между отцовских ног, уже добралась до кровати и, не испытывая ни малейшего страха, а напротив, с большим интересом, разглядывала блестящие туфли покойного.

Чуть понизив голос и стараясь не размахивать руками, обе сестры и Лауретта тут же сцепились из-за выбора похоронного бюро, текста некролога для газеты, списка наиболее близких друзей, которых нужно обзвонить с трагическим известием лично, но в первую очередь – из-за того, как будут выглядеть сами похороны. Лауретта защищала выбор дяди, не раз заявлявшего, что он против религиозной церемонии, но Санча и Консуэло изо всех сил сопротивлялись такому демонстративному попранию принципов, что, по их словам, вызвало бы в городе грандиознейший скандал.

– Верил Танкреди в Бога или нет, никакого значения не имеет. Наш отец тоже говорил, что предпочёл бы гражданские похороны (ты этого, конечно, помнить не можешь, ты тогда ещё не родилась), да только мама его не слушала. Традиции нужно уважать, на карту поставлена семейная гордость. Мы же не хотим, чтобы нас считали коммунистами?

В конце концов они пришли к соглашению: краткая приходская церемония с благословением гроба, но без мессы – пусть люди думают, что погребальная служба пройдёт в Ордале.

Дино Аликандиа отвёл доктора Креспи в сторону.

– Как Вам кажется, мой шурин оставил завещание? Вы знаете, где его бумаги?

– На столе в его кабинете, я полагаю, – ответил доктор.

Ящик стола был заперт на ключ. Романо предложил воспользоваться отвёрткой. Пока они спорили, пришла Лауретта:

– Ты что, это же антикварная мебель! А ключ у меня. Что ты так скривился? Он сам отдал мне ключи от всего дома. И завещания здесь в любом случае нет.

Но обеспокоенные кузены Аликандиа и Джулио Артузи, подозревавшие, что их обделят, все равно решили проверить. В ящике лежал лист бумаги, на котором изящным, хотя и чуть старомодным дядиным почерком было написано: «Все важные документы в сейфе. Завещание хранится у нотариуса Олдани».

– О, слава богу, оно у нотариуса. Значит, всё будет по закону.

– И надлежащим образом оформлено, так что никто не сможет спрятать его или уничтожить: слишком много свидетелей.

Прибыл директор похоронного бюро. Он привёз каталог гробов и рулетку, чтобы снять мерки. Барбара, уцепившись за зелёное покрывало, следила за ним широко раскрытыми глазами.

– Подготовьтесь к перевозке в Ордале, где расположен наш семейный склеп, – велела Санча.

– Он хотел, чтобы его кремировали, а прах отвезли во Флоренцию и захоронили рядом с матерью и сестрой, – впервые подала голос Армеллина.

– Кремация? Какая ерунда! Надеюсь, он зафиксировал это желание в письменном виде? Но даже если так... Его нужно похоронить в Ордале, где лежит его отец, трое наших братьев и Инес. Куда отправимся мы и наши дети, когда придёт время!

Армеллина пожала плечами, как бы говоря: дело ваше, в конце концов это не так важно.

Лауретта тем временем закатила сцену Витторио и его жене, обвинив их в том, что они осматривали серебро и фарфор, оставив дочь без присмотра, и та больше часа с весьма близкого расстояния наблюдала за покойным, что может в будущем привести к болезненным пристрастиям. И кстати, совсем измяла край покрывала, добавила она едко. В ответ полетела ругань. Ада, сидевшая в кресле рядом с Армеллиной, слышала всё приглушённо, как будто издалека или в неясном сне. Ей казалось, что секундная стрелка застыла или даже двинулась вспять. Но нет, уже приближалось время обеда, и родственники понемногу начали испытывать голод. Если бы они были крестьянами или, как выразилась Консуэло, «городским отребьем», друзья и соседи уже принесли бы им горячей еды, чтобы не пришлось готовить: в доме покойника огня не зажигают, таков крестьянский обычай. Но Бертран-Ферреллы не были ни крестьянами, ни мелкими лавочниками: в доме, как-никак, держали двух горничных и экономку, поэтому Санча и Консуэло ожидали, что Армеллина наконец покинет своё кресло и прикажет подавать обед. Ну, или Лауретта об этом позаботится, раз уж ведёт себя как хозяйка. Однако ни та, ни другая всё никак не давали понять, что собираются удалиться в сторону кухни.

Самим распоряжаться, чтобы накрыли стол на такую толпу, было бы невежливо, а выказывать аппетит в присутствии покойника – вообще дурной тон. Так что после недолгих переговоров все решили разойтись обедать по собственным домам, а вечером, вернувшись, принимать соболезнования от друзей и знакомых. Разумеется, новость уже разлетелась и сюда сбежится вся Донора, удовлетворённо заметила Консуэло. Непременно нужно заказать что-нибудь к чаю – солёных крендельков или пирожных.

Лауретта хотела остаться, но беспокоилась о детях: конечно, отец мог забрать их из школы и накормить, но после с ними нужно было позаниматься и отправить до ужина играть к друзьям.

– Иди-иди, – сказала синьора Креспи, надевая пальто. – И постарайся немного отдохнуть, ты выглядишь очень расстроенной. Я справилась на кухне, обед для Ады и Армеллины уже готов, а потом им тоже неплохо было бы прилечь. Костантино скажу закрыть ворота и не отвечать на домофон: объявление похоронное бюро уже вывесило, мы просто допишем от руки, что до пяти посетителей не примут.

Наконец-то все ушли, с облегчением подумала Ада. Она сожалела о том, что не смогла защитить дядю от этой суматохи, от пересудов, от всеобщего безразличия к его беззащитному телу. А главное, не смогла защитить Армеллину от презрительных взглядов. Если бы они знали, кто она на самом деле... «Возможно, мне не стоило уничтожать дневник: сейчас, наверное, самое время для пощёчины, и пусть устыдятся, как устыдилась когда-то бабушка».

Но зачем, с какой целью? Всё бесполезно, всё теперь бесполезно, раз дядя Тан ушёл.

Почувствовав, что совсем разбита, что тело ломит от усталости, она встала с кресла и сделала пару шагов по комнате, чтобы размять ноги.

– Сходи поешь, – предложила Армеллина.

– Я не голодна.

– Хотя бы кусочек. День будет долгим.

– А ты?

– Я его не оставлю.

– И я. Можем поесть по очереди.

– Я не сдвинусь с места.

– Ладно, тогда я тебе что-нибудь принесу.

Спускаясь в кухню, она встретила Костантино.

– Вот, не смог прогнать. Шмыгнула в ворота, когда я их закрывал, – смущённо пробормотал разнорабочий.

В нескольких шагах за его спиной, в коридоре, маячила Мириам, вертевшая в руках цветущую веточку земляничного дерева: молочно-белые, будто стеклянные колокольчики, заплутавшие среди темно-зелёной листвы, – должно быть, сорвала, проходя краем сада.

– Мне позвонила Грация, и я сразу же поймала такси, – выговорила она нерешительно.

– Ты разве не читала объявление? Соболезнования принимаются после пяти, – грубо бросила Ада, поразившись, как больно её снова кольнула эта абсурдная ревность.

– Да, конечно, я читала. Но мне хотелось увидеть его без толпы скорбящих. Попрощаться и в последний раз поблагодарить. Ты ведь не знаешь...

3

– Никто не знает, кроме моих братьев и сестёр, а они скорее умрут, чем проговорятся. Ну, и Геррита, конечно – от него скрывать я не могла. Донна Ада, твоя бабушка, тоже знала, но она давно в могиле.

– И ещё Армеллина, – добавила Ада, кивая на экономку, которая упросила Костантино поставить у кровати шезлонг и устроилась там, закрыв глаза, но касаясь вытянутой рукой скрещённых на груди застывших рук её «мальчика».

– И Армеллина. Но она никогда бы не разгласила нашей тайны.

Заинтригованная Ада, смягчившись при виде страданий, которые прочла на лице Мириам, пригласила её перекусить с ней на кухне. Потом они отнесли Армеллине чашку бульона и немного отварных овощей – экономка совсем выбилась из сил. Пытаясь сдержать слезы, Мириам нагнулась и, нежно поцеловав покойного в лоб, вложила ему в руку веточку земляничного дерева. Никто из Бертран-Ферреллов даже не подумал заказать букет, поэтому Костантино принёс то, что собрал в саду – сплошь позднецветы: уже отцветающие каллы, веронику, крестовник, астры, крохотные лиловые хризантемы, гроздья жёлтого жасмина – но не посмел притронуться к телу старого доктора и поставил их в вазу на комоде.

Заплаканная и без макияжа, Мириам теперь выглядела на свои сорок четыре и казалась гораздо старше Грации, хотя была её ровесницей. Она старалась сдерживать слезы, но веки все равно покраснели, опухли и это печальное лицо, как удовлетворённо и с некоторым злорадством заметила Ада, больше ничем не напоминало прекрасный образ Химены.

Они отодвинули в угол комнаты два обтянутых кретоном кресла, чтобы не разбудить Армеллину, которая и во сне не покинула своего поста.

– Знаешь, Ада, иногда я думаю, что судьба человека часто зависит от кажущихся незначительными мелких деталей. Тривиальные мелочи – вот что определяет ход нашей жизни. Если бы тем утром я была одета как обычно, возможно, жила бы сейчас в Доноре и была бы достойной матерью семейства, как Грация.

Я никому не рассказывала эту часть истории, слишком уж она жгла меня изнутри. А твой дядя, сама знаешь, был человеком добрым и ласковым, поэтому никогда не спрашивал меня о причинах и деталях моего несчастья, ему достаточно было помочь справиться с последствиями.

Тем летом (а дело было в 1950 году, мне тогда как раз исполнилось пятнадцать) на пляж мы с подругами носили плотные обтягивающие шорты, ужасно тугие: чтобы надеть их, приходилось ложиться на кровать и втягивать живот, иначе молния не сходилась. Талия у них была высокой, почти до груди. А сверху надевали облегающие красно-белые полосатые футболки, как гондольеры, – ну, иногда сине-белые: своего рода униформа, мы тогда любили одеваться одинаково.

Но однажды моя сестра Сперанца сшила мне лёгкий сарафан или, скорее, короткое платье с широкой оборчатой юбкой, которая едва прикрывала белые пляжные шортики из джерси. Ты знаешь, я из сестёр самая младшая. Сперанца, которая как раз увлеклась моделями из журнала Burda, любила шить и одевала меня, как куклу. А меня одежда не волновала. Я закончила пятый класс гимназии, осенью собиралась в лицей. Мне нравилось учиться, я с ума сходила по греческому и латыни, штудировала Платона (знаешь, то издание с головой на обложке?) и пыталась переводить, читала «Исповедь» блаженного Августина. Короче, что говорить, ты сама через это прошла и знаешь, какой упёртой можно быть в этом возрасте. Я была маленькой самонадеянной заучкой, убеждённой, что всё обо всём знаю, но совершенно оторванной от реальной жизни.

Как я уже сказала, на то, как я одета, мне было плевать, и в то утро, чтобы порадовать Сперанцу, я отложила в сторону футболку с шортами и надела новый сарафан.

В те каникулы мы часто ездили на море и даже собирались разок сплавать на яхте в компании ребят постарше, которые почему-то соизволили взять на борт пятнадцатилеток. Я была на седьмом небе – среди взрослых был мой кумир, и один из друзей моего брата Серджо обещал меня с ним познакомить.

Этот самый кумир, моя большая любовь, как мне тогда хотелось думать, был легкомысленным холостяком лет тридцати (вполне ещё молодым человеком, по моему мнению), который очаровывал наших мам безукоризненными манерами, а старших сестёр – прекрасным сложением и шрамом на щеке, придававшим ему вид отчаянный и чуточку таинственный, но в первую очередь необычным цветом глаз – бледно-карих, почти жёлтых. У него, разумеется, было имя, Джанни Доре, но все знали только прозвище, «Золотые глазки». Я была им очарована и тысячу раз воображала себе момент нашей встречи. Он, конечно, сразу же в меня влюбится. О физической близости я тогда не думала – точнее, не знала, что бывают такие желания: может, гормоны ещё не взыграли. Знала, как занимаются сексом, но только в теории: думала, что любовь строится на союзе душ, а все физическое случается только после долгого знакомства и, конечно, после брака. Не забывай, мои родители были ужасно религиозными и воспитывали нас в строгом католическом духе, так что любить я училась по фильмам и сборникам поэзии, где герой с героиней хоть изредка обменивались парой поцелуев.

Не имея в виду ничего дурного, я безоглядно и бесстыдно, сама того не понимая, преследовала его на улице, не сводя глаз со статной фигуры, или поручала кому-нибудь за ним следить. По выходным он гонял мяч в любительской команде, и я таскала на игры подруг: вместе мы обеспечивали ему сумасшедшую поддержку. И при этом ни разу не разговаривали. Я была уверена, что он витает в своих эмпиреях, даже не подозревая о моем существовании, и очень хотела с ним встретиться, да только возможность всё не представлялась.

Родители держали моих сестёр в строгости, но меня ещё считали ребёнком и не думали, что пришла пора за мной последить. Ну и потом, они же видели, как старательно я училась: «типичный ботаник», как они говорили, даже не подозревая, что мальчики тоже могут входить в сферу моих интересов. Так что я могла ходить куда хотела, лишь бы в компании подруг.

Моему брату Серджо тогда уже исполнилось восемнадцать. У него было множество друзей, они все знали меня с детства и относились соответственно – как к ребёнку, самой младшей в доме. И вот один из этих друзей, Себастьяно, как-то прознал, что я схожу с ума по «Золотым глазкам», и пообещал нас представить: «Он будет на яхте. Держись меня, я вас познакомлю».

Я всю ночь думала о нашей встрече: о чём он меня спросит и что я отвечу, чтобы он понял, какая я на самом деле, чтобы показать ему самое сокровенное, что у меня есть. Я бы читала ему стихи Леопарди и Гоццано, говорила бы с ним о Платоне и разделённых душах, которые пытаются воссоединиться, а он относился бы ко мне как к принцессе и рисковал бы ради меня жизнью, как Ланселот ради Джиневры.

Какая же дурой я была! Битком набитой иллюзиями, наивной. И крайне неосторожной.

Хочешь узнать, как мы на самом деле встретились, Адита?

Яхта была огромной. Серджо и мои подруги уселись на корме, возле штурвала, а большая часть остальных, парней и девчонок в возрасте лет двадцати, собрались в середине. Себастьяно шепнул: «Пойдём со мной», – и я проследовала за ним в сторону носа. Там, под палубой, располагалась небольшая каюта, где держали тросы, паруса, спасжилеты, свитера, пояса, штормовки и все такое. Передвигаться там можно было только на четвереньках. «Золотые глазки» уже ждал внутри – лежал, раскинув руки, на груде пропахших потом свитеров. Он был без рубашки, в одних застиранных плавках цвета хаки, с голой загорелой грудью. Я опустилась на четвереньки и поползла вперёд. Себастьяно подтолкнул меня в спину, отчего я упала на бок и оказалась прижатой к моему кумиру, буркнул: «Вот, привёл», – и ушёл.

Я не понимала, что мне говорить, и была очень смущена, хотя и не боялась, поскольку ждала «официального представления», которого Себастьяно не сделал. Конечно, я знала, как зовут того, к кому я пришла, но он-то меня не знал. Что могла сказать? «Приятно познакомиться, Мириам»? Это ему следовало начать, а потом я сразу уйду: все равно от запаха пота, перебивавшего даже вонь нафты, здесь нечем дышать.

Но он не произнёс ни слова, просто перевернул меня одной рукой, уложив на спину и прижав к себе, а другой приспустил лямку сарафана и попытался погладить грудь. Я схватила его за руку. Молча. Почему я не закричала, почему не позвала на помощь? На яхте было много людей. Слишком много. Мне стало стыдно. Я ведь сама забралась сюда, вниз, я сама хотела этой встречи. С человеком, который при ближайшем рассмотрении выглядел на свои тридцать и вонял табаком. Серджо бы меня избил – он вечно грозился, что изобьёт меня и вдобавок отправит в интернат.

Я по-прежнему думала, что смогу сама выпутаться из этой неприятной ситуации.

Но «Золотые глазки» был гораздо сильнее. Он высвободил руку, оперся на локоть, перевернулся и упал на меня сверху. Если бы на мне были шорты, ему пришлось бы немало постараться, чтобы их снять. На это ушло бы время, и он, вероятно, отказался бы от этой затеи из страха, что кто-нибудь зайдёт. Или пока он сражался бы с молнией, я нашла бы в себе силы и смелость отбиться, закричать. Но сарафан был из тонкого вельвета, трусики мгновенно соскользнули, и даже не успев ничего понять, я вдруг почувствовала боль между ног. Боль с каждой секундой становилась сильнее, а он всё не останавливался, и я заплакала, так же молча. «Золотые глазки» выругался и сполз с меня. Я резко села, но забыла про низкий потолок и, сильно ударившись головой, стала всхлипывать громче, уже не беспокоясь о том, чтобы не шуметь. Он прошипел: «Сучка!», – схватил свои плавки и ушёл.

В голове у меня крутилась только одна мысль: «Он ведь даже не знает, как меня зовут».

Понимаю, что ты хочешь сказать: что он меня изнасиловал и я должна была немедленно об этом сообщить. А я даже слова такого не знала! Но понимала, что никогда и никому не расскажу о том, что произошло, – ни друзьям, которые, конечно же, меня осудят, ни тем более посторонним.

Разумеется, я была обескуражена и очень зла, но больше не на него, а на себя – что могла так обмануться. И не думала даже, что кроме унижения, кроме самого совершенного преступления, дававшего о себе знать сильным жжением между ног, могут быть и другие последствия. О чём говорить, у меня даже крови не было.

Я вытерла слезы с лица, а эту неприятно липкую жидкость – с ног, и на четвереньках выбралась на палубу. Никто ничего не заметил. «Золотые глазки» спокойно сидел где-то возле штурвала.

С яхты, находящейся в открытом море, не сойдёшь, как бы ни было плохо, и мне пришлось дожидаться конца поездки. Мои подруги в своих чудесных обтягивающих шортиках развлекались, смеялись и флиртовали со старшими, хором пели под гитару – в том году на слуху были Amado mio[75] и Addormentarmi così[76], я их никогда не забуду. И не забуду, не смогу забыть, как, прислонившись к мачте, на самом ветру, вслушивалась в слова Bésame mucho[77] и думала: «А ведь она меня даже не поцеловал», – и следом всё то же навязчивое: «И имени моего не спросил».

Возвращаясь домой с Серджо, я слегка хромала, а чтобы объяснить опухшее от слёз лицо и шмыгающий нос, сказала, что я меня укачало и всю поездку тошнило.

Ночью у меня был жар, продержавшийся три дня. Я никому не рассказывала, что со мной произошло, даже ближайшим подругам, даже Грации. Мне было стыдно. Я считала, что сама напросилась, а значит, сама и виновата.

На четвёртый день мы вернулись в город. Я старалась не думать о том, что в глубине души называла «несчастным случаем», даже гуляла, как раньше, с подругами по проспекту. «Золотые глазки» не появлялся, но беспокойные мысли: «Он не знает, как меня зовут» или «Даже имени моего не спросил», – не шли у меня из головы.

Впрочем, предвкушение лицея и новой чудесной жизни понемногу исцелило моё раненое самомнение.

Начались занятия. Я была счастлива: мне нравились учителя, предметы, одноклассницы. Радовала и успеваемость: сплошь хорошие оценки. Вернувшуюся с родительского собрания маму аж распирало от гордости. Единственным предметом, в котором я не преуспела, оказалась гимнастика, поскольку я располнела.

Приближался Новый год, и Сперанца, снимая с меня мерки для нового бального платья, заметила: «А ты выросла, грудь уже как у взрослой. Надо новый лифчик покупать».

Но никаких подозрений это не вызвало – ни у кого, включая меня. Мои месячные, начавшиеся всего полтора года назад, всегда были нерегулярными, я иногда пропускала циклы, не обращая на это внимания. Или, может, подсознательно просто не хотела об этом задумываться.

Мама заметила, когда я была уже на пятом месяце, и сперва попросту не поверила. Она обзывала меня шлюхой, била, а потом сказала отцу, чтобы тот отлупил меня ремнём. Потом они вместе требовали, чтобы я призналась, с кем, где и когда, – главное, конечно, «с кем», чтобы призвать «его» к ответу. Огласка приводила их в ярость и ужас: ведь тогда разразится скандал, который может стоить отцу карьеры в Христианско-демократической партии: «Если бы ты сразу нам все рассказала, мы бы вовремя выдали тебя замуж и никто бы ничего не заподозрил».

Меня немедленно забрали из школы и заперли дома, в нашей со Сперанцей спальне. Выйти я могла только в туалет. Подругам, которые меня искали, говорили, что я уехала, и каждый день лупили – все, включая Серджо, – чтобы я назвала имя. «Я бы в момент заставил его на тебе жениться, вот прямо тут же, – орал отец. – Ты несовершеннолетняя, а ему сколько? А откажется – я его засужу! Я его уничтожу!»

А я всё думала: «Он ведь не знает, как меня зовут». Как жить с человеком, который даже не захотел узнать моё имя? Единственным его словом, адресованным мне, было «сучка». Так что я сложила два и два – и замолчала.

Единственное, чего мне не хватало, – школы. Отец, обмотав конец ремня вокруг запястья, чтобы тот не выскальзывал из руки, кричал: «Слушай сюда, мерзавка! Можешь раз и навсегда забыть о своём лицее! Ты все погубила – мою карьеру, будущее сестёр! И думаешь, что сможешь продолжать жить своей жизнью, будто ничего не случилось?». Он держал ремень так, чтобы бить меня металлической пряжкой: ноги, руки, зад – у меня все было в синяках. Говорили, что я совершила смертный грех и за это попаду в ад. Мама плакала и молилась. Услышав, как поворачивается в замке ключ, я никогда не знала, войдёт она с тарелкой еды или со щёткой, которой била меня по голове.

Так продолжалось до тех пор, пока, чтобы заставить их остановиться, я не сказала: «Вы не сможете заставить его на мне жениться, он уже женат».

Отца чуть удар не хватил. Я надеялась, что если перспектива женитьбы исчезнет, они перестанут меня бить, но они продолжили, ещё более решительно и изощрённо. Сейчас я думаю, что они хотели заставить меня сделать аборт. Сперанце тоже доставалось – она единственная из сестёр осмелилась встать на мою защиту.

В конце концов отец решил позвонить донне Аде, своей покровительнице. А донна Ада назначила нам приём у доктора Танкреди.

4

В течение всего этого долгого рассказа Ада не проронила ни слова. Ей казалось, что в 1950 году, когда ей было уже восемь, она прекрасно знала семейство Арреста, не раз навещала их в компании бабушки и ничего подобного не заметила – помнила только, как Грация плакала от обиды и преданной дружбы: ведь Мириам уехала внезапно, даже не попрощавшись. Но это были проблемы девочек постарше, а Ада, как, впрочем, и Лауретта, тогда думала только об играх.

Продолжая слушать, она мысленно сравнивала опыт Мириам со своим собственным, со спокойным открытием радостей секса в компании Фабрицио на откидных сиденьях «Джульетты-спринт». Правда, между этими случаями прошло почти десять лет, менталитет общества несколько изменился, да и ей самой было семнадцать, а не пятнадцать. Возможно, бабушка Ада, узнав о произошедшем, отреагировала бы так же, как Арреста, но дядя Тан ни за что не позволил бы ей подобной жестокости.

– Твой дядя спас мне жизнь, – сказала Мириам, глотнув воды. Она обернулась, чтобы ещё раз взглянуть в сторону кровати. – Как безмятежно он спит... Подумать только, вчера в это самое время мы с ним болтали в спальне вашего родового особняка в Ордале, я слушала, как он читает «Освобождённый Иерусалим»... Мурашки по спине от одной мысли... «Всё в том же положенье испускает / Последний вздох и кажется уснувшей». Смотри, действительно «кажется уснувшим». Интересно, слышит ли он нас? Если верить некоторым религиям, душе нужно ещё два-три дня, чтобы окончательно покинуть тело.

– Кто знает... – пожала плачами Ада. – Может, именно поэтому Армеллина и не оставляет его ни на минуту.

Они помолчали, потом Мириам возобновила свой рассказ:

– Твой дядя принял нас после ужина, как просил отец, чтобы никто не видел меня на улице с этим огромным животом, ведь всем рассказали, что я уехала учиться на Север.

Когда мы, я, отец и мама, вошли в кабинет, твоему дяде достаточно было одного взгляда, чтобы все понять.

– Боюсь, уже слишком поздно, – тут же сказал он. – И я в любом случае такими вещами занимаюсь весьма неохотно.

– Доктор, если Вы не поможете, мы погибли. Все мы, а не только эта мерзавка, – сказал отец.

– Вы погубили себя своими же собственными руками, – ответил доктор, указывая на мои избитые ноги: отец старался не бить меня пряжкой по лицу, но тогда мы, девочки, даже зимой носили короткие носки, а надеть на меня чулки они не додумались. – И после всего, что вы натворили, вы смеете обращаться ко мне за помощью? Мне придётся на вас донести, – сурово сказал он.

Отец знал, что доктор этого не сделает: у нас было множество влиятельных друзей, к тому же все без исключения отцы семейств в Доноре признали бы его правоту и одобрили бы ремень. Но ему нужна была помощь твоего дяди, поэтому отец просто склонил голову и пробурчал:

– Просто постарайтесь нас понять.

Доктор проигнорировал его и обернулся ко мне:

– Я должен тебя осмотреть. Ты согласна?

Что я могла ответить? Только кивнула: мол, да. Мы пошли в смотровую, мама двинулась было следом.

– Нет, – сказал твой дядя. – Только Мириам. Боитесь, что ей причинят боль, синьора? Большую, чем вы уже причинили?

Когда мы остались одни, он закрыл дверь.

– Чего бы ты сама хотела?

Я расплакалась. Он обнял меня и стал гладить по голове:

– Ничего, не волнуйся, что-нибудь придумаем, – потом отвёл к раковине и умыл лицо холодной водой. – Прости, но теперь мне нужно тебя осмотреть.

Быстро и очень деликатно проведя осмотр, доктор помог мне одеться.

– Для меня здесь работы нет, – уверенно сказал он. – Если вмешаюсь, рискую тебя убить, так что придётся ещё немного потерпеть. А уж родить я тебе помогу.

И тут у меня наконец хватило смелости сказать то, о чём я думала каждый день, каждый час, каждую секунду с тех пор, как поняла, что беременна:

– Я не хочу.

– Ладно. Но пусть это будет твоим решением. А чтобы решить, ты должна быть жива и здорова. Ты ведь это понимаешь, правда?

Я снова кивнула: да.

– Итак, для начала: ты предпочла бы вернуться домой с родителями, а потом подумать, что будешь делать, или остаться здесь? За тобой присмотрит Армеллина, ты её знаешь. Можешь обосноваться на пару дней, а потом посмотрим.

– А донна Ада? – в ужасе спросила я.

– Донна Ада будет молчать. Она боится молвы и не хочет погубить твоего отца.

В общем, Адита, я решила остаться и с тех пор больше не видела родителей. Думаю, для них это стало большим облегчением. И для меня. Кто-то может сказать, что я плохая дочь, но мне плевать.

У доктора Бертрана, как он объяснил моим родителям, был друг, самый близкий друг, заслуживающий абсолютного доверия, который работал врачом в Тоскане, в маленьком городке Казентино. Он был вдовцом и жил один на втором этаже старинного здания, где также располагалась амбулатория – его и акушерки. Твой дядя попросил друга приютить меня и позаботиться обо мне до родов, а акушерку – пристроить ребёнка в бездетную семью или в приют в том же районе. Потом, когда всё закончится, я вернусь в Донору. Всем это показалось идеальным решением, и отец рассыпался в благодарностях.

Несколько дней спустя, даже не попрощавшись с Серджо и сёстрами, я уехала в Тоскану, уже зная, что никогда не вернусь. Как жить дальше? Это станет ясно позже, но родителей я больше видеть не хотела: я их ненавидела. Тебе может показаться странным, что моя ненависть обратилась на них, а не на того, кто стал причиной моих бед. Я часто вспоминала «Золотые глазки», вот только восхищение теперь сменилось презрением: грубый, вульгарный тип. Мысль, что родители могут узнать его имя и мне придётся выйти за него замуж, приводила меня в ужас. Но я не винила его за то, что произошло. Возможно, узнав, что я хочу с ним встретиться, он посчитал меня более взрослой, более опытной. А я ведь действительно этого хотела. Кто знает, что рассказал ему Себастьяно. Кстати, Себастьяно я как раз возненавидела: он знал меня с детства – и предал. Но о нем я старалась не думать: настоящими-то предателями были мои мать и отец. И они ещё смели распинаться о родителях, готовых отдать жизнь за своих детей! Нет уж, своего ребёнка я от этого пустословия уберегу.

Я добиралась морем – в то время другого пути не было. Со мной ехал доктор Танкреди. Он собирался задержаться в Тоскане всего на пару дней, но взял с собой такой большой чемодан, словно ехал на год.

Передоверив меня своему другу... думаю, ты, Адита тоже его знаешь, это доктор Колонна – они с твоим дядей так крепко и близко дружили, что позже, уже став взрослой, я не раз задавалась вопросом, не было ли это романом (гомосексуальным, конечно). Почему такие вещи нас до сих пор возмущают? Посуди сама, рядом с доктором Танкреди, несмотря на все сплетни, которые ходили о нем в молодости, никогда не было женщины...

– Я лично не подозревала его ни в чём подобном, – нахмурилась Ада. – Для меня дядя всегда был выше мирской суеты, человеком духа, а не плоти. Хотя кто знает, может, всё было именно так, как ты думаешь. Мы звали доктора Колонна дядюшкой Лудовико, пару раз ходили к нему в гости с Лауреттой, когда дядя возил нас во Флоренцию посмотреть музеи. Насколько я знаю, они познакомились в Цюрихе, где работали в одной клинике.

Колонна был евреем, он, как дядя, уехал за границу, чтобы скрыться от фашистского режима – думаю, это главное, что их объединяло, но могло быть и что-то другое, кто теперь скажет? Дядя Тан частенько его навещал. А когда Колонна умер, дядя очень страдал, это я помню точно. Но не забывай об этом, он сам выбрал жизнь с нами в Доноре. Если бы у них были любовные отношения, он бы, скорее, поселился в Казентино.

– Наверное, ты права. И потом, доктор Колонна ведь был вдовцом. Когда я жила в Казентино, два его взрослых сына учились во Флоренции, в университете, – сказала Мириам. – Друг твоего дяди был особенным человеком: тихим, ироничным, иногда угрюмым, но полным нежности. С ним я никогда не чувствовала себя виноватой, он не давил на меня, требуя поскорее решить, что делать с ребёнком – просто наблюдал за моим здоровьем, водил на долгие прогулки по лесу, помогал с учёбой.

Не представляешь, как я была удивлена и как рада, когда доктор Танкреди открыл свой чемодан и сказал: «Как думаешь, что я привёз? Твои учебники! Слышал, что больше всего на свете ты хочешь закончить лицей и поступить в университет. Здесь у тебя будет время спокойно доучиться».

Они с доктором Колонной договорились, что в конце июня я смогу поехать в Ареццо и экстерном сдать экзамены за первый класс лицея. Предполагалось, что ребёнок появится на свет в мае, но оба они понимали, что потом, независимо от того, оставлю я его или нет, в Донору я не вернусь, и составили график, чтобы помочь мне наверстать потерянное время. Поэтому последние месяцы беременности я провела за книгами. Я совершенно помешалась на учёбе: усталость помогала мне игнорировать изменения, произошедшие с моим телом. Оно внушало мне ужас и отвращение. Однажды, случайно очутившись обнажённой перед зеркалом, я увидела свой огромный живот, рассечённый пополам темной вертикальной линией, и потом несколько дней без передышки рыдала, в несколько слоёв натягивая на себя всю имевшуюся под рукой одежду. Я разрывалась между двумя ощущениями, чувствуя, что тело превратилось в омерзительную тюрьму, стены которой с каждым днём становились всё толще, сжимались вокруг меня, и я знала, что они продолжат сжиматься, пока я не задохнусь; и в то же время – что эта гора плоти, хрящей и костей не имеет ко мне никакого отношения, потому что моя душа не внутри неё, а снаружи.

Со мной доктор Колонна моё состояние не обсуждал. Во время прогулок он расспрашивал меня только о неправильных глаголах или о философии. Мы вместе прочли «Пир», и он, будучи художником-любителем, написал мой портрет, только голову в венке из плюща и фиалок, как у Алкивиада. А потом свозил на место битвы при Кампальдино[78] – помнишь спор между ангелом и дьяволом за душу Бонконте?[79]

– Но что же в конце концов стало с ребёнком? – нетерпеливо спросила Ада. Где сейчас этот двадцатилетний юноша (или девушка)? Живёт в Амстердаме, и по субботам приходит обедать к супругам ван Ладинга? Влился в семейство Арреста, которое знать не знает о том, что в его жилах тычет благородная кровь Ферреллов? Живёт в Тоскане под другой фамилией, скитается по миру? Может, усыновлён никому не известной (или, наоборот, кому-нибудь известной) семьёй и не помнит о своём происхождении?

– Это всё моя сестра Сперанца, именно ей я обязана освобождением от этих мук, – ответила Мириам. – Я не хотела ребёнка, не хотела до самого конца, так что в каком-то смысле я действительно плохая мать. Да и после, годы спустя, желания иметь детей у меня так и не возникло. Одна мысль о беременности приводила меня в ужас – и, надо сказать, до сих пор приводит. Геррит знает, всегда знал и сразу согласился на это. Может, он не испытывает от этого радости, но меня точно не винит.

Акушерка с моего согласия подготовила документы для передачи ребёнка неизвестного происхождения в приют, где уже ждала семья, готовая его усыновить. За десять дней до родов доктор Танкреди, как и обещал, приехал из Доноры мне помочь. Я ужасно удивилась, увидев с ним сестру. Сперанца держала меня за руку все время, пока шли схватки, такие долгие и болезненные, что мне пришлось дать эфир. Когда я очнулась, ребёнок уже родился. Это был мальчик, сказали мне, но пуповина обернулась вокруг шеи, и он, бедняжка, задохнулся. Я захотела взглянуть на него. Они отказались, а я была слишком слаба, чтобы требовать, и уже почти сдалась, но Сперанца настояла. «Всю жизнь будешь сомневаться, если не увидишь», – сказала она. И оказалась права: если бы мне не дали это холодное, бледное, недвижное тельце с опухшим личиком и прозрачными, словно две морские раковины, ушами, я бы, наверное, в первый момент поверила их словам, но потом начала бы сомневаться, спрашивать себя, где мой сын, жив ли он, что делает, счастлив ли или нуждается в моей помощи, а я предала его, как родители предали меня. Можешь себе представить, какие муки преследовали бы меня до конца моих дней? Но благодаря Сперанце я удостоверилась, что он действительно мёртв. Мне хотелось только знать, каким был цвет его глаз, были ли они золотыми, как у отца. Да только малыш так никогда их и не открыл, они даже почти не выделялись на этом синюшном личике. Сперанца на моих глазах обрядила его и уложила в крошечный белый гробик, который схоронили на городском кладбище. Отца ужасно злило, что я зарегистрировала малыша под своей фамилией и именем Танкреди. «Танкреди Арреста» – так написано на надгробном камне над единственной датой: рождения и смерти. Сперанца попросила ещё добавить «...вот ангел пролетел». Я больше никогда туда не возвращалась, но доктор Колонна, пока был жив, заботился о могиле.

Родители ждали, что я приеду в Донору со Сперанцей, но я осталась в Казентино, сдала в июне экзамены и перешла во второй класс лицея. Поселилась в Ареццо, жила там в пансионе, а на выходные возвращалась к доктору Колонне. На следующий год перевелась в итальянскую школу в Цюрихе, где жила семья друзей твоего дяди, он оплатил все расходы и заставлял отца подписывать документы, пока я была несовершеннолетней. Родители были счастливы, что я не собираюсь возвращаться. Сперанца, повзрослев, тоже ушла из дома, работала портнихой, чтобы платить за университет. Вот и все, Ада, остальное ты знаешь. Ни ты, ни я не были дочерьми доктора Танкреди, но сегодня мы обе потеряли отца.

5

Когда пробило пять и Костантино зашёл спросить, не пора ли открывать ворота, на улице уже начали собираться соболезнующие, Мириам обняла Аду и Армеллину, последний раз запечатлела поцелуй на лбу покойного и выскользнула через калитку в глубине сада.

Как и предсказывала Консуэло, воздать дань памяти доктору пришло невероятное количество людей – чуть ли не весь город: друзья семьи и его собственные; дамы из высшего света и скромные домохозяйки, бывшие его пациентками; ставшие уже взрослыми дети, чьих матерей Танкреди Бертран как по волшебству излечил от бесплодия. Сестры и племянники вернулись в полном составе и теперь принимали соболезнования. Армеллина позволила себе лишь на несколько секунд оставить свой пост и отойти в ванную, но лишь после того, как доктор Креспи занял её место рядом с покойным. Ада, которая, слушая рассказ Мириам, так ни на минуту и не сомкнула глаз, теперь мучилась приступом мигрени. У неё болели шея и плечи: мышцы сводило до полного одеревенения. Она знала, что, непричёсанная, в мятом платье и без макияжа, разительно отличается от Лауретты, вернувшейся в новом брючном костюме с идеально заглаженными складками, хотя тот, в котором она была утром, был столь же безупречным. Вместе с тётей Консуэло кузина немедленно организовала в большом холле виллы столик, за которым две горничные, Виктория и Аурелия, в накрахмаленных фартуках поверх розовых туник разливали горячий чай и прохладительные напитки для гостей, слишком многочисленных, чтобы поместиться в спальне, где сотрудники похоронного бюро, прикрыв окно, поставили-таки две свечи. Посетители проходили туда для быстрого прощания с покойным, выражали соболезнования родственникам и возвращались в холл, чтобы пообщаться с остальными, создавая гул, с каждой секундой становившийся для Ады всё более и более невыносимым.

Лео пришёл в сопровождении Чечилии, которая никак не хотела верить, что благородный старец, накануне осыпавший её столькими комплиментами, мог той же ночью внезапно скончаться.

– Мы ненадолго, – извинился Лео после неловкого соболезнования. – Нужно отвезти Чечилию в аэропорт, рейс в девять.

– Улетаешь? Куда? – недоуменно переспросила Ада.

– В Голландию, – ответила Чечилия. – Ты разве не помнишь? Мы же говорили об этом только вчера. К счастью, удалось достать билет. Пересадка в Милане, в Амстердаме буду к полуночи. Секретарь ван Ладинги меня встретит и отвезёт в гостиницу. Твой друг невероятно предусмотрителен.

Сам ван Ладинга приехал незадолго до ужина. Он был единственным, кто подошёл прямо к Армеллине и обнял её, не обратив внимания на остальных, включая тётю Санчу и тётю Консуэло. С другой стороны, их никто не представил, так что голландец не мог знать, кем они приходятся покойному. Ада была благодарна ему, но к этому моменту её мигрень стала настолько мучительной, что она не могла связать двух слов и к тому же чувствовала подкатывающую тошноту. Доктор Креспи, заметив это, взял её за руку.

– Адита, сейчас же иди в свою комнату, здесь слишком много людей. Ты же не хочешь упасть в обморок? Я буквально через минуту встану и помогу тебе пробраться через толпу. Держи вот это, увидишь, головную боль как рукой снимет. И поспи немного, если сможешь.

– Я не хочу оставлять дядю.

– Он ведь не один, сама видишь. Армеллина просидит с ним всю ночь: эта женщина крепче и надёжнее скалы. Но тебе нужно поспать хотя бы пару часов. Обещаю, что разбужу тебя до одиннадцати.

Ада нехотя подчинилась, ушла в свою комнату и умылась холодной водой. Лекарство, которое дал ей Креспи, не помогало, но она промолчала и не стала расстраивать доктора, а только, оставшись одна, как была, одетая, забралась в постель, сбросила туфли и накрылась одеялом. Голова кружилась, словно в десятибалльный шторм, и Ада старалась не двигаться. «Похоже, миозит», – думала она, чувствуя, как болезненно напряжена шея. Перенервничала и слишком долго просидела в кресле с жёсткой спинкой. А может, дело в беспробудной тоске, отчаянии, ощущении одиночества и собственной беспомощности, потерянности, невозможности найти в себе силы жить дальше. Из-за этой душевной неуспокоенности боль становилась только острее, не позволяя забыться. Но Ада так устала, что всё же задремала. Сквозь сон она вспоминала множество вещей, о которых хотела рассказать дяде, да так и не рассказала, советов, которых так и не попросила и которые теперь казались ей совершенно необходимыми, анекдотов, которые заставили бы его улыбнуться, раскаивалась в том, что обманывала его насчёт Джулиано. Огромная вилла, где она прожила больше двадцати лет, казалась Аде чужой, враждебной. Но и в Болонье у неё не было ни дома, ни того, кто встречал бы её вечерами, а когда она уезжала, ждал бы телефонного звонка и скорейшего возвращения.

«Надо предупредить Дарию», – подумала она, не ожидая, впрочем, что подруга приедет на похороны, в последний момент всеми правдами и неправдами достав билет в Донору. Но хотя бы немного поболтать, выговориться, услышать слова утешения или, может, ставшую уже привычной ругань: «Кончай ныть, тряпка!».

Придётся позвонить в университет и сказать, что на несколько дней опоздает к началу занятий – пусть повесят объявление на кафедре. Обязательно – психоаналитику, объяснить, что пропустит следующий сеанс. А Джулиано? Нужно ли ей предупредить Джулиано? Они с дядей Таном уважали друг друга. «Поцелуй его от меня», – сказал доктор только вчера вечером.

Нет уж, хватит поцелуев. Она была уверена, что больше никогда никого не полюбит. Жизнь представлялась ей бесконечной серой пустыней. Серой и ужасно холодной. И на какое-то мгновение Ада уснула – возможно, всего на мгновение, но его хватило на короткий, словно вспышка фотоаппарата, сон: так бывает в кинотеатре, когда стоишь у входа в зал, сомневаясь, войти ли, и кто-то на миг приподнимает бархатную чёрную штору, которая снова упадёт, стоит тебе взглянуть на экран. Она увидела себя в Аиде. Она спустилась туда, как Орфей, чтобы вернуть к жизни дядю Тана, и стояла перед троном владык, бросая вызов Персефоне: «Верни его! Зачем он тебе? А для меня он – всё».

И тут же со вздохом проснулась от стука в дверь. Там, конечно, эта зануда Лауретта с одним из своих традиционных абсурдных вопросов, типа: «Как думаешь, не приготовить ли гостям ещё по чашке бульона?» Или, может, тётя Санча с упрёками, что Ада не осталась в комнате дяди и не встречает посетителей: «Бертран-Ферреллы всегда исполняют свой долг до конца! Что за глупости, какая ещё мигрень?»

Она сползла с кровати и босиком прошлёпала к двери. Это был Лео.

– Можно? – спросил он.

Ада отступила на шаг, давая ему пройти. Так странно было снова видеть его в этой комнате, где они в школьные годы столько времени провели вместе: учились, часами, как они тогда говорили, «пороли чушь», играли на гитарах, слушали американские пластинки – Johnny Guitar Пегги Ли, Love Letters in the Sand Пэта Буна, песни из «Семи невест для семи братьев», – листали журналы, пересказывали друг другу сюжеты просмотренных фильмов, строили абсурдные планы на летние каникулы и на будущее. «Когда мы отправимся в Австралию, чтобы разводить кенгуру», «когда мы махнём в Америку, чтобы освободить краснокожих индейцев из резерваций», «когда мы спустимся исследовать океанское дно на батискафе "Пикар"», «когда мы поедем к твоим в Ордале, всю дорогу на велосипедах, не пытаясь поймать попутку и не цепляясь за фургоны»...

Бабушка не позволяла Адите запираться в комнате с мальчиком, пусть даже с близким другом детства, как ребята позволяли ей считать даже после того, как «объявили себя парой». Донна Ада настаивала, чтобы они всегда держали дверь открытой, и время от времени под разными предлогами проходила по коридору.

– О чём это ты с ним так часто говоришь? – возмущалась она. – И над чем вы вечно смеётесь? Почему бы вам не пойти в сад?

– Но бабушка, мы же учимся.

– В беседке есть стол, можете учиться там.

– Бабушка, сейчас декабрь, на улице холодно.

– Тогда оставляйте дверь открытой.

Но стоило донне Аде удалиться, как всё начиналось снова.

– Увидел тебя такой разбитой и разволновался, – сказал Лео извиняющимся тоном. – Прости, что не смог остаться: обещал проводить Чечилию. Оставил её у стойки регистрации и вернулся так быстро, как только смог. Мне сказали, что ты легла спать, но я не поверил. Это из-за толпы ты так перенервничала, да? Как себя чувствуешь? Я могу чем-то помочь? Знаешь, ты всегда можешь на меня рассчитывать.

Заботливый, ласковый. Уже второй бывший говорил ей: «Можешь на меня рассчитывать». Но Лео, как и Джулиано, предпочёл другую. И только для дяди Тана Ада была первой и единственной любовью. Она снова расплакалась. Лео обнял её нежно, как брат.

– Мне кажется, твой дядя прожил долгую счастливую жизнь, – начал он, убаюкивая Аду в объятиях и поглаживая по спине. – Ему ведь было уже за восемьдесят, он ничем не болел. И ты была с ним до самого конца, а вчера осчастливила этой поездкой в Ордале. Чечилия сказала, он прекрасно выглядел, улыбался, сыпал комплиментами, с удовольствием поел. Рано или поздно это должно было случиться, Адита. Брось, перестань, не плачь так.

Вдруг он почувствовал, что Ада вздрогнула, изо всех сил схватив его за плечо.

– Что такое?

– Очень сильно кружится голова. И болит, – пожаловалась Ада.

– Дай-ка взглянуть, – Лео потрогал её шею. – Ты вся зажата. Хочешь, сделаю массаж? Садись.

Он встал позади неё, немного приспустил блузку на шее и начал медленно, лёгкими касаниями разминать позвонки, захватывая зажатые мышцы между большим и средним пальцами и вытягивая их, чтобы расслабить, как спутавшиеся нитки.

– Так лучше?

– Да, продолжай.

Она и представить себе не могла, что эти руки, привыкшие, как ей всегда казалось, аккуратно перелистывать старые пыльные документы, обладают такой расслабляющей силой. Мигрень уже исчезла – такого по наитию не добьёшься.

– Ты где-то учился?

– Да, когда играл в футбол. Наш тренер был просто выдающимся физиотерапевтом. Не встречал таких растяжений, вывихов, ушибов, которые он бы не смог вылечить. Мы считали его волшебником, но тем из нас, кто удосужился его расспросить, тренер объяснил, что никакой магии в этом нет, всему можно научиться. Была бы у меня под рукой камфорная мазь, вышло бы ещё проще.

По мере того, как уходило напряжение, Ада почувствовала приятную сонливость.

Но не заснула.

Чуть позже, хотя она сама не смогла бы сказать, как именно, они перешли от массажа к объятиям, слабо напоминающим братские. Она, откинувшись назад и прижавшись плечами к телу Лео, покусывала его за шею, а он, схватив её за волосы на затылке, губами искал ждущий рот. Ада даже не заметила, как они очутились на кровати, как избавились от одежды, как занялись любовью – яростно, но в абсолютной тишине, как японские любовники Дарии в Оксфорде.

«Поверить не могу, – подумала Ада. – И ведь надо же, именно с ним! А если Чечилия узнает?»

– Я мечтал об этом больше двадцати лет, – прошептал наконец совсем запутавшийся в её волосах Лео.

Возможно, дорогой читатель, тебе интересно, достигла ли Ада со своим верным Патроклом (или испытала ли, или была ли сметена волной) оргазма, подобного тому, которым начинается эта история.

Но узнать об этом мы не сможем, потому что, в отличие от всех предыдущих случаев, в этот раз Ада не бодрствовала, созерцая спящего партнёра и задавая себе бессчётное множество вопросов, а сразу же заснула. Лео укрыл её, собрал разбросанную по полу одежду, аккуратно сложил на стуле, потом спокойно оделся сам, приоткрыл окно и, уперев локти в подоконник, закурил сигарету, раздумывая, стоит ли остаться спать с ней или незаметно уйти, а в результате присоединился к Армеллине и доктору Креспи в комнате покойного.

Когда, вернувшись в Болонью, Ада, так до конца и не поверив в произошедшее, рассказала Дарии, как всё случилось, подруга с усмешкой заметила:

– Типичный вдовий трах – так, я слышала, это называют. Эрос, победивший Танатос. Терапевтическая процедура. Он ведь сделал тебе приятно, да? Или нет? Хотела бы я иметь друзей вроде твоего, которые на следующий день не говорят только об этом, не ходят за тобой хвостом, нервно поскуливая, и никому ни о чём не рассказывают.

Вот и всё. Если бы бабушка Ада об этом узнала (и не была бы шокирована самим фактом случившегося), она непременно сказала бы, что Лео проявил истинное благородство. Ада тем не менее сгорала от стыда, снова и снова задаваясь вопросом: «Что он теперь обо мне подумает?». Но в первую очередь она жалела, что обманула Чечилию, воспользовавшись её отсутствием.

6

На следующее утро тело доктора Бертрана уложили в гроб и перевезли в Ордале. Благодаря стойкому сопротивлению Лауретты и Ады, всё-таки собравшейся с силами и вставшей на защиту пожеланий дяди, обошлось без религиозной церемонии.

Гроб сопровождали все Бертран-Ферреллы, в том числе дети Лауретты, которые до самого отъезда из Доноры просидели дома, отчаянно завидуя прочим кузенам, получившим накануне возможность сполна удовлетворить любопытство и с более-менее близкого расстояния рассмотреть, как выразилась Ада-Мария, «самый настоящий труп». Их ровесники, Санча и Симоне Аликандиа, дети Романо, не скупились на мрачные детали, но, чтобы не растерять престиж, предпочли умолчать, что Барбара, в отличие от них двоих, покойного даже потрогала.

Процессия состояла из четырёх автомобилей. Костантино достал шофёрскую тужурку и фуражку, собираясь отвезти Аду с Лауреттой на мерседесе, но последняя отправила его домой и сама села за руль.

Доктор Креспи и Армеллина, к величайшему удивлению Бертран-Ферреллов, заявили, что останутся в Доноре. Они более тридцати часов поочерёдно дежурили у тела доктора, не отвлекаясь ни на минуту, они были рядом с ним до конца, настояли даже на том, чтобы, отвергнув помощь проверенных носильщиков, самостоятельно переложить тело из кровати в гроб, что и сделали – с некоторым усилием, зато очень деликатно. Но к тому времени, как сотрудники похоронного бюро закончили сваривать паяльной лампой внутренний цинковый вклад, они незаметно удалились, оставив родственникам выбирать среди множества прибывших венков три, которые будут закреплены на крышке.

– Я иду спать, – объявила Армеллина.

– Я тоже. Чувствую себя совершенно разбитым, – поддержал её доктор.

– Напоминаю, что сегодня в пять мы все должны собраться у нотариуса, – буркнул Дино Аликандиа. – Не знаю, в чём там загвоздка, но, похоже, мы не сможем вскрыть завещание, если вас там не будет.

Родственников возмутило это требование: они явно предпочли бы ограничиться семейным кругом. Но нотариус чётко и безапелляционно дал им понять, что условие есть условие. Также должна присутствовать Мириам Арреста, если окажется в этот момент в Италии. А она оказалась, и теперь её тоже следовало предупредить.

– Какая-нибудь ничтожная доля... – бросила Консуэло и, отведя сестру в сторону, добавила: – А старуха-экономка, похоже, ждёт награды за верную службу! Мало ей того, что отец оставил! Какое счастье, что после увольнения нам больше не придётся иметь с ней дела.

– Лучше поздно, чем никогда, – закивала Санча.

На кладбище Ордале, у семейного склепа Ферреллов, уже собралась небольшая группа арендаторов, расстроенных знакомых и просто любопытных. Встретив родителей Лео, Ада чуть не сгорела от стыда, когда Кампизи попросили её передавать наилучшие пожелания Джулиано, с которым несколько раз встречались. И смутилась ещё больше, услышав добрые слова в адрес Чечилии: родителей Лео очень радовало, что тот встретил достойную девушку и решил наконец остепениться.

На мраморной доске была выбита тщательно подобранная Лауреттой и тётками фраза, полная глубокомысленной риторики. Ада, вспомнив историю Мириам о том, другом Танкреди, похороненном в Казентино, вдруг почувствовала желание написать только «...вот ангел пролетел», но поняла, что это предложение будет встречено презрительными гримасами.

Когда каменщики закрепили надгробную плиту, тётки выразили желание отправиться в собор, чтобы «очиститься» перед алтарём и попросить прощения у прародителей, Гарсии и Химены, за столь безбожно серую церемонию.

– Мама, не смей! Дядя был Бертраном и родился во Флоренции, а не здесь или в Доноре. У него нет ничего общего с Ферреллами, – яростно прошипел Витторио Санче. Он взял Барбару на руки, поднёс к алтарю, чтобы показать ей образы предков, и велел: – Ну-ка поцелуй дедушку с бабушкой!

Несколькими месяцами раньше он заказал местному художнику, который специализировался на детских портретах, написать дочь маслом «в старинной манере» и в платье с плоёным воротником, напоминающим о временах Химены: жена как раз нашла его детскую версию в модном журнале, в статье о портретах испанских инфант, написанных Софонисбой Ангвиссолой в конце XVI века.

– Они что же, нашли портниху, готовую такое сшить? – поинтересовалась удивлённая Ада.

– Ну, не совсем. Девочка позировала в ночной рубашке, а знаменитое платье – целиком и полностью заслуга художника. Очень хорошая копия, надо сказать, – рассмеялся тогда дядя Тан. – Хочешь, напишет с тебя «Весну» Боттичелли? Только кисею сделаем чуть менее прозрачной, а то я не уверен, что Джулиано обрадуется.

Дядя Тан, дядя Тан, куда же ты? С кем я буду теперь смеяться над глупыми выходками кузенов?

7

Нотариус Олдани, владелец доставшегося ему по наследству кабинета, где юная Ада Феррелл получила в подарок от приезжего жениха особняк и дубовую рощу, отложил только что прочитанное завещание и спросил:

– Всё ли вам ясно?

– Если никто не против, я хотел бы ещё раз услышать последние две страницы, – с трудом выдавил Романо Аликандиа, доставая из кармана блокнот и ручку. Он был бледен, как, впрочем, и его брат Витторио, и их кузен Артузи. А вот Санча и Консуэло, напротив, побагровев от ярости и стиснув ручки сумочек, которые они держали на коленях, недоуменно и презрительно оглядывались по сторонам и качали головами. «Только сумасшедший мог такое устроить!» – читалось в их взгляде. Оба мужа, Дино и Джироламо, смущённо покашливали: недостойная реакция, конечно, но чёрт возьми, всему же есть предел! Чего добивался Танкреди Бертран? Хотел высмеять их, оскорбить, унизить?

Нотариус терпеливо прочёл ещё раз, ожидая, пока Романо сделает пометки.

– Впрочем, через несколько дней, как только завещание будет опубликовано, каждый из вас может получить у меня копию, это ваше право.

Указания, оставленные старым доктором, были предельно понятны и не оставляли места для сомнений или каких-либо толкований. На первых страницах завещания перечислялся ряд меньших долей: более или менее ценные семейные артефакты, картины, драгоценности, серебряные приборы, старинный фарфор. Всё это распределялось поровну между племянницами первого и второго поколения, чтобы каждая из них получила что-нибудь на память о дяде. Грация и Умберта Аликандиа (дочери Санчи), Мирелла и Мариза Дессарт (дочери Консуэло), Лукреция и Джиневра Ланчьери (дочери Грации), Санча Аликандиа (дочь Романо), Барбара Аликандиа (дочь Витторио), Ада-Мария Досси (дочь Лауретты) – все что-то получили. Предметы были тщательно подобраны доктором Танкреди в соответствии со вкусами и предпочтениями каждой. Джиневре и двум другим внучатым племянницам, Санче и Барбаре, старик также оставил денежные суммы, которых хватило бы на оплату самых дорогих университетов. Но оплатить ими можно было только обучение: если же эти трое, каждая в своё время, не пожелали бы продолжать образование, означенные миллионы лир отправились бы в приют для девочек.

Другие денежные суммы (непомерно щедрые, как во весь голос заявила Консуэло) предназначались Костантино, горничным и остававшимся на момент оглашения завещания в живых медсёстрам и акушеркам, старым коллегам доктора по больнице.

Слушая документ впервые, Санча и Консуэло, а также их мужья, сыновья и внуки терпеливо ждали, когда прозвучат их имена с указанием доли в наследстве: им казалось логичным, что члены семьи должны быть упомянуты последними, после сторонних лиц.

Две следующих доли застали всех врасплох. Лучшая из квартир, та, что располагалась в самом центре Доноры, отходила доктору Креспи, который также назначался душеприказчиком покойного. А большой загородный дом, построенный Гаддо Бертраном на холме в десяти километрах от Ордале, Танкреди оставил Мириам Арресте, «чтобы та всегда имела крышу над головой, когда решит вернуться на родину».

– Не многовато ли чести? – не смогла сдержать раздражение Консуэло.

Но сюрпризы на этом не кончились. Присутствующие встревожились, когда нотариус произнёс слово «наконец» и стал перечислять единым списком всё оставшееся движимое и недвижимое имущество, а именно «Виллу Гранде» и несколько квартир, антикварную мебель, драгоценности, произведения искусства, автомобили, облигации, акции, банковские депозиты и прочую собственность, не вошедшую в предыдущие доли наследства, включая содержимое домашнего и банковского сейфов.

Получателями этой части (которую Джулио Артузи наскоро оценил в 70 % наследства, а следовательно, ждать было больше нечего) объявлялись в равных долях Ада и Лауретта. Но они не имели права ни разделять, ни продавать имущество, ни даже тронуть хоть одну булавку, пока жива Армеллина, у которой есть полное право пользования этой собственностью. А значит, она может продолжать жить на «Вилле Гранде», где остаются служить Костантино и обе горничных, как если бы её старый хозяин был жив, а также распоряжаться всеми доходами и тратить их по своему усмотрению.

Обеим сёстрам, Санче и Консуэло, а также их детям и внукам мужского пола доктор Бертран не оставил ничего, даже маленькому Якопо, который в последние годы был ему добрым приятелем.

Когда нотариус закончил повторно читать документ, обделённые обменялись вопросительными взглядами: кто первым заявит протест? Видя, что остальные не решаются, откашлялся Джироламо Дессарт: он был достаточно богат, чтобы не подозревать его в алчности, лишь в тяге к справедливости.

– Скажите, нотариус, – начал он, – разрешает ли закон разделение наследства на неравные части и выделение долей сторонним лицам, если живы не включённые в завещание близкие родственники покойного?

– Неотъемлемая часть, – спокойно ответил нотариус, – является обязательным условием в отношении наследников первой очереди. Однако у доктора Бертрана не осталось ни родителей, ни детей...

– Но у него есть две сестры, – возразил Дессарт.

– Сводных сестры, – громко поправила Армеллина.

– Они дочери того же отца. Моя жена и свояченица – Бертраны, как и покойный, – подчеркнул муж Консуэло.

– Простите, – не сдавался нотариус. – Наследники второй очереди имеют права только при отсутствии завещания, а оно наличествует. Доктор Танкреди мог распоряжаться своим имуществом по собственному усмотрению.

– Согласитесь, что исключение сестёр и племянников, не побоюсь его слова, абсурдно! – огрызнулся Дино Аликандиа.

Нотариус только развёл руками:

– Не мне судить. Полагаю, обе синьоры получили свою долю наследства Бертранов, когда скончался их отец. Прочие не могут ни на что претендовать. Мне очень жаль, но закон говорит об этом ясно.

Он закрыл папку и встал, всем своим видом показывая, что собрание окончено. Остальные тоже начали подниматься, с шумом отодвигая стулья. Исключённые из завещания старались достойно принять удар. Плакали только двое: Консуэло, которой, несмотря на суровые взгляды сестры, так и не удалось сдержать разочарование и гнев, и Ада, у которой ни единой причины плакать не было.

Часть восьмая

Пустота и нож

(белый холст с разрезами в стиле Лучо Фонтаны[80])

1

Через пять дней, подписав все необходимые бумаги, Ада улетела в Болонью. Причин задержаться не осталось – ей ведь и так придётся нагонять расписание. С Лео она больше не виделась и даже не позвонила попрощаться перед отъездом.

Она покидала Донору со странным ощущением, что никогда не вернётся, хотя теперь, несмотря на смерть дяди или, скорее, благодаря ей, большинство её источников дохода сосредоточилось в родном городе. Давно прошло то время, когда, не желая поступиться принципами (и терпеть саркастические замечания бабушки Ады), она избавилась от фамильных драгоценностей. Теперь, если ей вдруг придёт в голову абсурдная мысль снова всё поменять и отказаться от наследства (в пользу Лауретты? или в пользу бедных? каких именно бедных? может, в пользу Ассоциации итало-кубинской дружбы, куда ежегодно платила членские взносы?), так или иначе придётся вернуться в Донору и оформить миллион разных документов. Даже будь Джулиано по-прежнему с ней и согласись он озаботиться формальностями, она бы, наверное, не решилась.

Эти мысли вызывали у Ады беспокойство и дискомфорт. Она чувствовала себя виноватой, что, потеряв самую большую привязанность всей своей жизни, вообще способна думать о деньгах.

В аэропорт её отвезла Лауретта, фонтанировавшая тысячами планов и предположений, как разделить наследство, – словно Армеллина уже умерла. Не обращая внимания на сопротивление Ады, она решила (и убедила мужа) как можно скорее перевезти семейство на «Виллу Гранде».

– Места хватит на всех, – заявила она. – Даже для тебя, если вернёшься. Держать её пустой – настоящее расточительство.

– Сперва стоило бы спросить разрешения у Армеллины.

– Какое ещё разрешение? Мы с тобой там хозяйки. Хватит и того, что приютим её, пока не изволит протянуть ноги.

Ада была слишком подавлена, чтобы спорить. Ей казалось, что Лауретта с каждым днём становится все больше похожей на тётю Санчу и тётю Консуэло. Она поговорила с Армеллиной, извинившись за поведение кузины, но экономка, похоже, не возражала.

– Что ты, я буду только рада, если на вилле станет поживее – теперь в доме так тихо... Мне хотелось бы вернуть те дни, когда здесь жили вы с Лауреттой. Конечно, её малышка (в отличие от брата) куда энергичнее, чем вы вдвоём вместе взятые. Донна Ада – да, она бы эту девчонку в два счета приструнила, а мать только сюсюкается. Ты тоже возвращайся поскорее, Адита. Помни, мне уже за девяносто, и то обещание, что я дала сору Гаддо, потеряло силу.

– Не говори так! – воскликнула расчувствовавшаяся Ада. – Ты и до ста дотянешь!

– Мне теперь незачем, – сухо ответила Армеллина.

Чуть позже с Адой тепло распрощался и доктор Креспи:

– Постарайся следить за собой, не забывай поесть и на работе не засиживайся: ты совсем исхудала, выглядишь измождённой. Соберись! Дядя так тобой гордился, не разочаруй его. Мир не рухнул, жизнь продолжается.

«Как быстро они утешились, – думала Ада. – Может, это только со мной что-то не так? Не могу смириться, не умею принимать неизбежные изменения! Но эта продолжающаяся жизнь как раз из одних изменений и состоит».

А у неё, как и у Армеллины, похоже, просто пропал смысл жить.

– Что за упаднические настроения? Сходи поскорее к психоаналитику, если сама не сможешь справиться! – посоветовала Дария, встречавшая Аду в аэропорту. – Ужас какой, так убиваться из-за мужика на девятом десятке! Нет, я всё понимаю: это твой дядя, брат твоего отца, именно он тебя воспитывал – я в курсе. Но ты ведь больше не ребёнок, ты взрослая, а взрослые теряют родителей и продолжают жить дальше сами, это закон природы.

С началом нового учебного года студенты, снимавшие Адину квартиру, переехали, оставив жилье в ужасном беспорядке: грязные полы, стены, сломанная мебель, текущие краны – а у неё пока не было времени нанять бригаду, чтобы это исправить.

– Куда тебя отвезти? Не на твою же помойку? Может, на виа дель Олмо? Или ты уже освободила квартиру? – спросила Дария, заводя машину. – Поживи у нас. Займёшь кабинет Микеле, он ему редко нужен.

– Спасибо, но все мои вещи у Джулиано, и я могу остаться там до Рождества. Если честно, он сказал мне «сколько захочешь», это я сама определила сроки.

– Кстати о Джулиано, ты же не знаешь последних новостей. Он тут в аварию попал. Ничего страшного, к счастью, но ты бы видела, как горела машина...

– Что случилось? Где он?

– В больнице Св. Урсулы.

– Отвези меня туда, я хочу его видеть.

– Даже и не думай. Помнишь, он теперь встречается с другой? И потом, волноваться не о чем, Микеле уже туда сходил. Джулиано ничего не нужно, завтра его выписывают.

– Но всё же... как это произошло? На новой машине, да?

– Нет, новая машина стоит себе в гараже на виа Мадзини без единой царапины. Джулиано попросил Микеле её перегнать, она была не очень удачно припаркована. А в аварию он попал на чужой и, как обычно, не желает говорить, на чьей именно. Похоже, эта сука даже водить не умеет.

– Прекрати, Дария! Просто расскажи, что случилось.

– Видимо, он сидел на пассажирском, не пристегнулся и влетел в лобовое стекло. Плечо и рука сломаны: рука в гипсе, плечо нет, только бандаж. Плюс перелом переносицы, рассечение правой скулы, а под глазами синяки... ну, знаешь, как у баб бывают, когда их мужики бьют. Микеле говорит, похож на панду или на енота, такой смешной.

– Ничего смешного, Дария.

– О, ты так великодушна! А должна бы «пылать желаньем мести».

Подруга настояла, чтобы Ада хотя бы в первый вечер ужинала не дома.

– Мы с Микеле отвезём тебя в ресторан. В «Диану», ладно? Хоть не будешь шляться по магазину с тележкой полуфабрикатов. А там, глядишь, и печаль пройдёт.

Между переменами блюд Дария снова с жаром заговорила о квартире.

– Твой дуплекс в ужасном состоянии. Даже если ты его полностью отремонтируешь, там слишком мало места – тебе ведь уже не двадцать. Прости, но раз уж ты стала богатой наследницей, почему бы не прикупить себе уютный маленький домик? Может, какой-нибудь старинный особнячок на бульваре? Заодно покажешь Джулиано и этой...

– Прекрати, – вмешался Микеле.

– Ты пойми, я ещё ничего не унаследовала, – сказала Ада. – Пока жива Армеллина, я не получу и лиры.

– Да брось! Хочешь сказать, банк не даст тебе нужной суммы? Под такие-то гарантии? Ты ведь сможешь помочь ей с кредитом, Микеле?

– Я даже не знаю, останусь ли в Болонье.

– Тогда знаешь, где нужно купить виллу? В Греции, на Патмосе. И мы будем ездить к тебе каждое лето.

Да, Дарию не переделаешь: если уж она начала строить воздушные замки, её практически невозможно остановить. Ада слушала вполуха, размышляя о завтрашнем дне и вступительной лекции, которой должна обозначить начинающийся курс: ввести понятие метаморфозы, напомнить о том факте, что все эпизоды, изложенные Овидием на латыни, ссылаются на греческие мифы. Она даже попыталась представить, какими будут новые студенты, но сохранила связь с реальностью и после ужина решительно заявила, что оплатит счёт.

– В конце концов, я теперь богатая наследница, – воскликнула она, заставив себя улыбнуться.

Из ресторана до виа дель Олмо было недалеко, и они решили прогуляться. Уже холодало. Ада шла и думала о том, как впервые занималась любовью с Джулиано, а после, демонстрируя собственную независимость, возвращалась этой же дорогой домой. Потом ей вспомнился Лео, их безумные объятия и сон, неожиданно глубокий, – словно кто-то щёлкнул выключателем. Тоже урок тебе, Ада. Нужно стереть тот случай из памяти и не подавать виду, когда они снова встретятся.

В квартире было чисто и прибрано, водонагреватель включён, кухонный стол сервирован к завтраку, холодильник забит продуктами. Сперва Ада подумала было, сама себе не веря: «Вернулся!» – но сразу вспомнила: «Как бы не так, он же в больнице». А уже через мгновение, по расположению прихваток узнав руку синьоры Тильды, вспомнила, что собиралась позвонить ей и попросить заехать. Что за рассеянность!

Стопка заметок к лекциям, так и оставшихся после её отъезда лежать на столе в кабинете, была тщательно выровнена и прижата, чтобы не разлеталась: синьора Тильда воспользовалась тяжёлой рамкой дагерротипа Клоринды в качестве пресс-папье. «Завтра же спрячу его в комод, не хочу больше видеть это фото», – подумала Ада.

Она ужасно устала. Застеленная идеально отглаженными и туго натянутыми простынями кровать (сама Ада никогда их не гладила) – настоящее произведение искусства, совсем как в пятизвёздочном отеле, – так и звала забыться сном, а дела отложить на завтра.

2

Да, окружающие были правы: жизнь продолжалась. Несмотря на боль и острое чувство потери, не покидавшие её ни на секунду, Ада вернулась к работе. Новым ученикам она сразу понравилась, они живо интересовались курсом, задавали умные вопросы. Тема метаморфоз была для них созвучна не только реальной жизни и политическим изменениям, но и тому, что каждый из них ощущал внутри себя. Это были первокурсники, многие из которых впервые очутились вдали от семьи и столкнулись с самостоятельной жизнью. Наиболее прозорливые уже сейчас разрывались между радостным чувством внутреннего роста, завоёванной собственным трудом духовной и материальной свободы – и страхом, даже смятением от ненужности былых успехов, от исчезновения детской уверенности.

«Как же они, с этими своими колебаниями между ценностями прошлого и привлекательностью будущего, отличаются от нашего поколения, – думала Ада. – Мы-то хотели начисто забыть прошлое, отменить его, стереть с лица земли. Мы презирали безопасность, нас привлекал риск, нас тянуло к новым грандиозным приключениям. И кто бы тогда мог подумать, что мы закончим вот так? Что меня, надменную Лизетту, смогут сломить тоска и одиночество?»

А ведь это, в конце концов, тоже метаморфоза. И чтобы это понять, не нужно возвращаться на пятнадцать лет назад: достаточно сравнить уверенную (и даже слегка самоуверенную) Аду, прилетевшую в июне в Кембридж ради минуты славы, с задумчивой, вечно сомневающейся женщиной, которая каждое ноябрьское утро мучительно заставляла себя покинуть убежище, где ждал покой и сон, и решиться на робкий шаг в новый день.

Ей периодически названивала Джиневра. Она тоже казалась преображённой (похоже, это становилось Адиной навязчивой идеей): чересчур довольной, чересчур радующейся той свободе, которую давали ей деньги дяди Тана. Печаль, вызванная его уходом, более не омрачала её существование. Ещё только поступив в лицей, Джиневра надеялась, что дядя поможет ей с университетом, хотя думала скорее о небольшом пособии, чтобы только уехать из дома в какой-нибудь итальянский городок, поскольку видела, что родители не смогут платить за учёбу и одновременно снимать квартиру или комнату в пансионе. То немногое, что она получала, приходилось выбивать по капле, да и то с угрозой в любой момент вообще перекрыть кран, если Джиневра перестанет соответствовать ожиданиям семьи.

Но унаследованные миллионы позволяли ей в мгновение ока воплотить мечту, о которой она раньше и думать не смела: изучать свою любимую антропологию, не беспокоясь о том, будет ли у неё работа и стабильный источник дохода. При этом учиться она могла там, где советовали болонские друзья: в лучшем в этом плане университете, пусть даже и самом дорогом, – Королевском колледже в Лондоне.

Бабушка Санча всеми силами противилась этому решению: английская столица ещё со времён Мэри Квант[81] и «Битлз» представлялась ей логовом разврата, и она никак не могла понять, как её мать, донна Ада, могла отпустить туда на каникулы Адиту с Лауреттой, тогда подростков (и, в случае с Адой, добиться после этого неплохих результатов в учёбе). А теперь и внучку, в свою очередь, увлекло пение сирен – а всё из-за Танкреди! Лучше бы оставил деньги Романо и Витторио – те всегда найдут, как заработать! Она набросилась на Грацию и зятя с упрёками, напугав и отчасти убедив их. Но времена, когда донна Ада вела успешные боевые действия против желания Адиты поступить в университет, давно прошли. В 1975 году законы поменялись: теперь совершеннолетие наступало в восемнадцать, а Джиневре уже исполнилось девятнадцать, и она могла делать все, что хотела, и доктор Креспи как душеприказчик обязан был выдать ей деньги по первому требованию. Авантюрный дух девушки, во время недавнего пребывания в Болонье, казалось, никак себя не проявлявший, теперь вырвался на свободу, и Джиневра, собрав всю информацию, сдав предварительные экзамены и став, наконец, студенткой, уже паковала чемоданы.

– Только я ещё не купила билеты, тётечка. А поскольку прямых рейсов нет, придётся где-то сделать пересадку. Что скажешь, если я полечу через Болонью и переночую у тебя?

– Буду только рада. Обещаю, на этот раз я не забуду про будильник и встречу тебя в аэропорту вовремя.

Ада действительно обрадовалась, что Джиневра будет учиться в Лондоне, и не просто в Лондоне, а именно в Королевском колледже, который закончили Китс, Вирджиния Вульф, Рёскин и другие интеллектуалы из её личного пантеона, причём на том же факультете, где писала диплом Эстелла. Она посоветовала племяннице отыскать девушку, если на первых порах понадобится помощь: независимо от масштабов университета, выпускников всегда легко отследить через секретариат. А в самом худшем случае Джиневра могла бы справиться о ней у профессора Палевского.

За всё это время Аде так и не удалось узнать адрес Йодиче в Манчестере. Она звонила днём и ночью, уже не боясь никого побеспокоить, но телефон не отвечал, и в конце концов Ада пришла к выводу, что Эстелла неправильно записала номер.

Хотя нет, номер-то существовал, но трубку так ни разу не сняли. Возможно ли, чтобы на том конце никогда не было ни единой живой души? Уж кто-нибудь, пусть даже не из членов семейства Йодиче, мог бы подойти – Ада бы тогда извинилась и вежливо попросила свериться с телефонной книгой. Как-то она попыталась заменить 3 на 8 (предположив, что Эстелла попросту не справилась с перьевой ручкой), но механический голос сообщил ей по-английски, что такого номера не существует. В общем, колечко так и лежало у неё в тумбочке, надёжно привязанное к подаренному Мириам колье.

Сперва она подумывала опять доверить его Джиневре, дав ей, таким образом, веский повод встретиться со старшекурсницей, но потом, вспомнив, что племянница учудила в бельевой на «Вилле Гранде», отказалась от этой идеи: «Кончится тем, что она снова его потеряет, на сей раз окончательно».

Лучше свести их с Эстеллой, а потом найти более безопасный способ вернуть кольцо. Опять же, это было бы прекрасной возможностью для неё, Ады, на ближайших каникулах под предлогом посещения племянницы съездить в Лондон. В Греции мысль о приезде Эстеллы в Донору пугала Аду, теперь же при воспоминаниях о задумчивом прерафаэлитском лице, чуть хрипловатом голосе и лёгком неаполитанском акценте её вдруг одолела такая томная ностальгия, такое желание снова увидеться с девушкой, что она сама удивилась.

«Надо бы не забыть сказать Джиневре, чтобы искала профессора Палевского только в случае крайней необходимости и ни в коем случае не записывалась на его курс, – подумала она. – Будем надеяться, экзамен у "шамана" не входит в число обязательных».

3

Ада снова начала посещать сеансы психоаналитика. Плакала она так же много, как раньше, но теперь выходила с чувством, что эти слезы во благо. Доктор не позволял ей слишком уж распространяться о дяде Тане, всё время настойчиво возвращая к погибшей под бомбами матери. Возможно ли, чтобы такая потеря в столь нежном возрасте не причиняла ей боли? Конечно, она была тогда ещё совсем крошкой, но что-то же должна была почувствовать! За два года между матерью и дочерью развивается достаточно сильная привязанность – почему она не может об этом вспомнить? Или не хочет?

Ей частенько названивали Дария или кто-нибудь из подруг: приглашали сходить с ними в кино, в театр, на выставку, на интересную конференцию, за покупками в какой-нибудь из центральных бутиков или просто посидеть на лавочке в парке Монтаньола. Кристина, державшая неплохой книжный магазин на Страда Маджоре, не сказав ей, пригласила на ужин своего шурина, инженера из Пьяченцы – Ада не поняла точно, холостяка или разведённого, но совершенно точно свободного. Правда, увидев при встрече выражение её лица, инженер не позволил себе не только каких-либо авансов, но даже старомодных ухаживаний.

– Слушай, может, Клаудио и не твой тип, – отчитывала Аду подруга на следующий день. – Но нельзя же все время тешить самолюбие воспоминаниями о Джулиано! Ты должна убедить себя, что с ним покончено, и начать оглядываться по сторонам. Тебе скоро сорок, пора прекращать бездарно тратить время.

Но Ада не имела никакого желания оглядываться. Острой боли, как в первые несколько дней после разрыва, она больше не испытывала, но появилась неприятная заторможенность, словно после анестезии: состояние сонного угря, пришло ей в голову, ещё живого, но уже распластавшегося на ледяном мраморном прилавке рыбника в ожидании, пока его нарежут на куски. Аду не заставило встряхнуться даже сообщение секретаря, что должность внештатного профессора, за которую она так долго и упорно боролась, отошла кому-то другому – обладателю более высоких званий и большего количества публикаций или, как возмущалась Дария, более могущественных «святых покровителей».

Тем же вечером, возвращаясь домой, Ада встретила под портиком на виа Индипенденца Джулиано. Выглядел он плохо: желтизна под глазами, где постепенно проходили синяки, наброшенное на плечи широкое пальто, чтобы не тревожить висящую на перевязи руку.

«Не стоило ему выходить на улицу одному в таком состоянии, – подумала Ада. – Если споткнётся и потеряет равновесие, даже ухватиться ни за что не сможет. Почему эта женщина не с ним? У неё что, совсем мозгов нет?»

Джулиано тоже был удивлён встрече.

– Думал, ты ещё в Доноре. Слышал о твоём дяде, мне очень жаль, – сочувственно произнёс он. – Пойдём присядем в баре, расскажешь.

Они заказали два чая. Аде пришлось положить и размешать сахар в его чашке.

– К счастью, через пару дней этот проклятый гипс снимут, – фыркнул Джулиано.

Говоря о дяде, она тщетно пыталась сдерживать слезы. Он, казалось, был искренне расстроен, а узнав о наследстве, несколько удивился.

– Думал, он оставит тебе всё, а не пополам с Лауреттой. Она редкостная зараза, будет спорить до хрипоты, когда настанет пора делиться.

– Пусть забирает все, что захочет, мне плевать.

– Так нечестно. Скажи мне, когда придёт время, я твою кузину прижучу.

О конкурсе Ада не упомянула – не хотела очередной порции сочувственных комментариев, – зато рассказала, как разозлилась Лауретта, узнав тайну Клары Евгении. Она думала повеселить этим Джулиано, но тот лишь натужно улыбнулся, ограничившись сухим: «Бедняжка». Ада не поняла, имел ли он в виду кузину или легендарную прародительницу, но не успела спросить, как он уже сменил тему:

– Ты, значит, вернулась на виа дель Олмо? Молодец. Живи сколько хочешь, не торопись съезжать. А то, глядишь, прикупишь что-нибудь побольше – ты теперь можешь себе это позволить.

– Дария сказала то же самое.

– Если интересно, могу порасспросить коллег и клиентов. Заодно и узнаю, как дела на рынке.

– Не стоит, мне пока рано об этом думать. Поговаривают, кстати, что ты нашёл себе чудесный дом, – сказала Ада и сразу поняла, что сболтнула лишнего.

Джулиано напрягся, явно не желая говорить на эту тему. Он взглянул на часы, висевшие над стойкой:

– Прости, должен тебя оставить. Клиент ждёт, я уже опаздываю.

– Конечно, извини. Иди. Поправляйся скорей.

Обниматься на сей раз не стали, Ада лишь похлопала Джулиано по руке. Гипс глухо отозвался: тук-тук – будто стучали в наглухо заколоченную дверь, и они разошлись в разные стороны.

Вечером Ада была приглашена на ужин к Дарии. Рассказывать о конкурсе подруге она тоже не стала: надоели вечные обвинения власть предержащих в предвзятости и кумовстве. И потом, за столом ожидались и другие гости, с которыми подобная откровенность была бы неуместна.

Она пошла пешком: перспектива ехать на велосипеде в моросящий дождь не казалась ни полезной, ни приятной. «Мини» стоял возле дома (вернувшись из Доноры, Ада забрала его из подземного гаража, чтобы всегда был под рукой), но она редко брала машину, если собиралась в центр. А прогулка от виа дель Олмо до дома Дарии, пускай и длительная, обычно служила ей прекрасной разрядкой после напряжённого дня.

Ближе к полуночи, после ужина, один из гостей подбросил Аду до дома, но не стал дожидаться, пока она войдёт. Пытаясь нащупать в сумочке ключ, Ада краем глаза заметила, что припаркованный чуть дальше по улице «мини» как-то странно завалился набок. Она подошла ближе и увидела, что три из четырёх колёс пробиты каким-то острым предметом и совсем сдулись, а единственная целая шина высоко задирает капот.

Такое случалось в их районе уже не в первый раз. Из-за раскидистых крон деревьев на улице было темновато – настоящее раздолье для вандалов. «Но чёрт возьми, почему всегда я?» Она чувствовала горечь, раздражение, но никак не страх. Интересно, вписан ли такой ущерб в страховку?

Поднимаясь на лифте, Ада задумалась, пытаясь вспомнить адрес ближайшего автомагазина, и никак не ожидала увидеть, что горшки с цветами на галерее опрокинуты, кафельный пол засыпан землёй, а дверь квартиры распахнута настежь. Войти она не решилась: теперь её пугал даже лифт, даже лестница. Она бросилась к консьержу; изо всех сил нажав одной рукой на кнопку звонка, другой отчаянно забарабанила в дверь. Синьор Доменико долго не отвечал, но в конце концов появился: заспанный, на ходу запахивая халат.

– Воры! Воры! – выдохнула Ада. – Взломали дверь! Может, они ещё внутри! Звоните в полицию!

– Успокойся. Пойдём сперва всё осмотрим, – консьерж, высокий грузный мужчина, мало чего в жизни боялся. – Не нервничай так. Хочешь стакан воды? Или останешься здесь, с моей женой?

– Так Вы один пойдёте? Это слишком опасно.

– Конечно, нет. Сейчас пошумим немного – если они внутри, убегут, только их и видели.

И он оглушительно загромыхал по перилам большой медной стойкой для зонтиков, стоявшей при входе. На лестнице зажегся свет, тут и там стали открываться двери, послышались возмущённые возгласы.

Ада почувствовала, что самообладание возвращается к ней.

– Я поднимаюсь с Вами.

Квартира, казалось, пережила нашествие варваров: шкафы распахнуты, стулья перевёрнуты, шторы сорваны с карнизов, торшер опрокинут. Бузуки, который Ада оставила на кресле в кабинете, разбили о стену, одежду вытащили из шкафов, раскидали и топтали ногами. В спальне сильно воняло, и Ада с неохотой была вынуждена констатировать, что воры мочились на кровать, а одеяла заляпали дерьмом. В других комнатах всё выглядело столь же ужасно – настоящая катастрофа: даже в ванной ящики с косметикой выворочены на пол, кафельная плитка перепачкана выдавленной из тюбика зубной пастой, а на зеркале помадой накарябаны непристойности.

– Взгляни, не унесли ли они чего ценного, – бросил консьерж.

– Да нет у меня ничего ценного! – воскликнула Ада.

– Проверь хотя бы драгоценности, – настаивал синьор Доменико.

– Нет у меня драгоценностей!

И тут Ада вспомнила о колечке, которое так и не вернула Эстелле. Она с отвращением подошла к кровати и, стараясь не дышать, заглянула в приоткрытый ящик тумбочки. Кольцо лежало там, всё так же привязанное к подаренному Мириам колье – его воры не взяли: может, просто не заметили среди тесьмы и мелких жемчужин, а может, как предположил консьерж, приняли за дешёвую бижутерию.

– Потому-то здесь все и разгромили, – уверенно заявил синьор Доменико. – Не нашли ничего ценного и решили отомстить. Такое часто случается.

Телефонный провод в гостиной был обрезан у самой стены. К счастью, хотя бы аппарат в кабинете уцелел.

– Надо вызвать полицию, – сказала Ада.

– Чего ради? Если они и приедут в столь позднее время, то будут крайне недобры. Спускайся вниз и поспи у нас, а завтра утром позвонишь.

Выходя, консьерж взглянул на замок.

– Дверь-то, оказывается, вовсе не взламывали! – удивлённо воскликнул он. – У них был ключ.

– Ключ? Откуда?

– Ну, или, может, дверь просто была открыта. Ты точно помнишь, что с утра её запирала?

– Да бросьте! И потом, там же защёлка.

В этот момент зазвонил телефон. Ада поморщилась (два часа ночи!), но бочком двинулась к аппарату, словно тот был ядовитой змеёй.

– Может, уже ответишь? – спросил консьерж.

Она дрожащей рукой взяла трубку.

– Ада! Ада! – донесся голос Джулиано. – Ты в порядке? Что там случилось, Ада?

– Но... – пробормотала она, – откуда ты знаешь? И почему звонишь в такое время?

– Ада, скажи, что ты в порядке!

– Я-то да, но квартиру разнесли полностью. Как ты...

– Ты не пострадала? Они тебя не тронули?

– На моё счастье, они меня даже не видели. Вломились, пока меня не было.

– Да уж, твоё счастье. У меня прямо камень с души свалился.

– Прости, но откуда ты узнал...

– Я боялся, что это может случиться. Прости меня, Ада. Я звонил в десять, как только понял, что у меня украли ключи, но ты не отвечала.

– Я была у Дарии. Что там с ключами?

– Их у меня украли, целую связку, прямо из кармана куртки. Там были и те, что от виа дель Олмо, ещё и брелок с адресом. Не нужно было...

– Но кто мог их украсть? Где?

– Куртка висела на вешалке у входа в контору, это мог быть кто угодно. Ты же знаешь, мы работаем с уголовными делами, да и всякие хулиганы шастают. Завтра узнаю, кто ко мне заходил, но пока... Как же я рад узнать, что тебя не было дома, когда они вломились! Ты одна? А, с синьором Доменико? Уже лучше. Поспи сегодня в гостинице, а завтра смени замок.

– Они здесь все разгромили!

– Не волнуйся, всё починим, я кого-нибудь пришлю. И прости ещё раз, это я виноват. Не стоило держать эти ключи на общей связке.

– Да уж, не стоило.

Но в глубине души, несмотря ни на что – ни на случившееся несчастье, ни на ужас от мысли, что она могла столкнуться с этими отморозками лицом к лицу, – её почему-то обрадовало, что Джулиано оставил себе возможность в любой момент вернуться в дом, где они вместе прожили целых пять лет.

Успокоив его и распрощавшись, Ада вышла из квартиры и, даже понимая, что теперь это бессмысленно, всё-таки закрыла дверь на ключ, а только потом вслед за консьержем направилась к лифту.

Пока они спускались на первый этаж, её вдруг осенило: «Машина. Пробитые шины. Нигде не написано, что она моя, но они все-таки как-то узнали об этом и выместили на бедном «мини» злость за то, что не нашли дома ничего ценного? Нет, не сходится. Они явно меня знают. И хотели досадить именно мне».

4

Остаток ночи Ада провела у консьержа. Ей так и не удалось сомкнуть глаз. Разве можно предположить, что воры сочли её достаточно богатой, чтобы вторжение имело смысл? Она вела скромную жизнь, не носила дорогой одежды, а машину купила уже больше семи лет назад. Может, они прознали о наследстве и были ли убеждены, что, уезжая из Доноры, она захватила деньги и драгоценности с собой?

Наутро она сменила замок, но не чувствовала в себе сил остаться в этом доме, который теперь воспринимала не иначе как осквернённым. На пару ночей её приютила Дария: этого времени как раз хватило, чтобы договориться о номере в пансионе, где университет время от времени размещал приезжих лекторов.

Сейчас она и сама чувствовала себя приезжей, нежеланным гостем в городе, куда в возрасте двадцати одного года так упорно стремилась и который привыкла считать своим больше, чем тот, где родилась.

Позвонив Лауретте, она не стала объяснять ей настоящих причин, по которым переехала в пансион, как не сказала и о разрыве с Джулиано, придумав в качестве оправдания напряжённую работу с кое-какими иностранными коллегами, которым на виа дель Олмо просто не хватило бы места.

Джулиано звонил дважды: хотел узнать, отошла ли она от шока или ещё напугана; несколько раз повторил, что очень виноват. Он так и не смог узнать, кто украл ключи: в тот день в конторе кого только не было, сказали ему, и кроме ключей пропало кое-что ценное, включая кинокамеру одного из коллег и кольца, которые секретарша снимала, садясь за печатную машинку. Я тоже сменил замки, добавил он, включая те, что в машине. Ада рассказала о пробитых шинах, но Джулиано не верил, что это могли быть те же люди, которые от злости писали помадой непристойности на зеркале в ванной и пачкали зубной пастой стены.

– Это совпадение. Просто неудачное совпадение, – уверенно заявил он. – Сколько раз такое уже случалось на виа дель Олмо! Тебе совершенно нечего бояться, что кто-то заимел на тебя зуб.

Так прошло два-три дня. Подруги старались ни на минуту не оставлять Аду в одиночестве, так что за стенами университета ей почти не удавалось уединиться даже для того, чтобы подготовиться к лекциям. Учитывая энтузиазм студентов, она предложила каждому из них выбрать миф о метаморфозе, перевести его на итальянский и прокомментировать, пусть даже в свободной форме. И теперь ожидала получить хотя бы полдесятка хороших, самостоятельных работ, в которых студенты проявят свою индивидуальность, что поможет ей адаптировать курс к их потребностям.

С собой в пансион Ада взяла совсем немного вещей, не считая документов и необходимых для подготовки к лекциям книг: вся одежда отправилась в мусорный бак вместе с простынями и одеялами. Ей предстояло полностью обновить гардероб, но сильно тратиться она не собиралась, ограничившись парой спортивных курток, чтобы ходить на работу, и несколькими комплектами хлопкового белья с развала в Монтаньоле. Там же, на лотке с бижутерией, Ада нашла чёрную кожаную ленту-чокер, которую носила на шее, продев в неаполитанское кольцо: после случившегося в квартире разгрома рисковать не хотелось.

Джиневра ещё не звонила ей из Лондона, так что новостей не было, и Ада не знала, начала ли та поиски Эстеллы.

На выходные они с Дарией поехали в Венецию на выставку пейзажистов XIX века, которую подруга сочла полезной для вдохновения на новые trompe-l'œil. Они гуляли по узким улочкам Мерчерии, заглядывали в бутики. «Интересно, почему здесь, в Венеции, можно найти куда более элегантные вещи, чем где-либо ещё?» – восклицала Дария, убедившая подругу купить пальто с необычным вырезом, две блузки и пару обтягивающих брюк. Они вернулись воскресным вечерним поездом, нагруженные пакетами и с опухшими от долгой прогулки ногами.

Когда Ада забирала у портье ключи от номера, тот сообщил:

– Вас спрашивала кузина... секундочку, я записал имя... синьора Досси. Звонила четыре или пять раз – судя по всему, что-то важное.

«Точнее, неприятное», – возмущённо перевела для себя Ада. Что такого могло случиться в Доноре? Первой её реакцией было не звонить, притвориться, что не слышала, развернуться и немедленно уехать обратно в Венецию, не оставив адреса. С неё хватит! Она так устала от несчастий, устала от скорби, от разочарований и нападок! Устала! Всё! Почему её никак не оставят в покое?

Поднявшись в номер, Ада сбросила туфли, заскочила в ванную, нехотя съела банан, чтобы не принимать аспирин на пустой желудок, проглотила две таблетки, запив их водой, рухнула в кровать и уже начала было набирать старый номер Лауретты, но вспомнила, что кузина теперь живёт на «Вилле Гранде».

Лауретта ответила сразу, словно ждала звонка. Она была взволнована, взвинчена почти до истерики.

– Наконец-то! Куда ты пропала? Вечно тебя нет на месте, когда ты нужна!

– Что у тебя случилось?

– Эти твои приятели – редкостные подонки! Опозорили нас на весь город!

– Какие ещё приятели? – вздохнув с облегчением, переспросила Ада. Опозорили? Очередной бзик Лауретты. Неужели она узнала, почему загородный дом отошёл Мириам? Нет, вряд ли: в таком случае опозорены были бы Арреста.

– И ты ещё спрашиваешь? Читала воскресное приложение к «L'Indipendente»?

– Ты же знаешь, я не покупаю донорских газет. Их здесь даже в киосках не бывает.

– Там статья на целую страницу, даже на разворот, с кучей фотографий. И всё против нас!

– Против каких именно нас?

– Против нас, Ферреллов. Кого же ещё?

– Моя фамилия Бертран. Как, впрочем, и твоя девичья...

– Не уходи от темы. С бабушкой Адой случился бы инфаркт. Вот она, благодарность твоего дружка! Мы его чуть ли не в семью приняли, а он вывешивает наше грязное белье по всему городу!

– Лауретта, ты можешь сказать прямо, что случилось? Про какое грязное белье ты говоришь и что это за «мой дружок»?

– Да архивариус твой, на чужих тайнах помешанный, ты что, не поняла?

«Господи, – подумала Ада, не зная, смеяться ей или сердиться на Лауретту. – Похоже, история Клары Евгении выплыла наружу».

А кузина продолжала, уже перейдя на крик:

– И ещё эта его экзальтированная римская невеста! Как будто всем и так не понятно, что за статьёй стоит эта парочка! Но я их засужу, Богом клянусь, засужу! И ты тоже должна! Спроси Джулиано, если не веришь.

– И в чём же мы собираемся их обвинить?

– Слушай, ты, похоже, не понимаешь, что дело серьёзное. Ничего смешного тут нет. Это они нас обвинили.

– В чём?

– В том, что все мы бастарды и не имеем права ни на наше имя, ни на наше наследие, ни на нашу семейную честь!

– Какого черта! – теперь Аде было не до смеха. – Где обвинили? Это статья в газете или роман «плаща и кинжала»? Успокойся, иначе я вообще ничего не пойму.

– Так и знала, что ты будешь на их стороне. Настоящая маоистка: чем слабее кровные узы, тем лучше!..

– Честно говоря, не понимаю, о чём ты, но была бы рада хоть что-то узнать.

– Так вот, надеюсь, ты будешь рада узнать (как уже знают все в Доноре), что ведёшь свой род от союза прелюбодейки, шлюхи, каких поискать, с нищим бродягой – точнее, с сыном арестованной за бродяжничество проститутки, пьяницей, жиголо и, если этого тебе мало, убийцей. А ещё – что у нашего предка были огромные ветвистые рога.

Обычно Лауретта такими словами не бросалась: случившееся, по её мнению, явно выходило за всякие божеские рамки.

– И всё это написано в сегодняшней газете? – переспросила Ада. – С именами и фамилиями?

– Что касается имен, то упомянут один бедняга Гвальбес. Но все знают, кто владел в то время Ордале. А сын Диего, от которого мы все происходим? Он, выходит, ублюдок, бастард? Его-то имя написано ясно. Какой позор! Тётя Санча и тётя Консуэло уже сказали, что и носу на улицу не высунут: у них просто не хватит смелости взглянуть людям в глаза.

– Диего, фра Гвальбес... теперь я, кажется, начинаю понимать... Не смеши меня, Лауретта, с тех пор прошло четыреста лет! Тётя Санча, тётя Консуэло, да и мы с тобой имеем к этим беднягам такое же отношение, как к Адаму и Еве. Или, если хочешь, к Люси, праматери всего человечества[82].

– Говори за себя, Люси была темнокожей.

– Слушай, я правда не знаю, что сказать. Признаю, для наших тёток это может быть довольно неприятно, но представить, что и тебя это затронет... Помнишь, как мы смеялись над аристократическими замашками бабушки Ады, когда с ней жили?

Лауретта на том конце провода расплакалась.

– Ты не понимаешь, просто не понимаешь...

– Ладно, ты права, я действительно ничего не понимаю, и у нас с тобой получается односторонний диалог. Сделай вот что: пришли мне газету, и я перезвоню, как только прочту статью.

Утром в среду почтальон принёс в пансион заказное письмо с воскресным приложением к главному донорскому ежедневнику. Оскорбительная статья занимала весь центральный разворот. Текст перемежался цветными иллюстрациями (фотографией Чечилии Маино за работой и несколькими репродукциями) и был подписан журналистом, известным обзорами текущих событий. Две строчки заголовка красовались на первой странице.

Увидев их, Ада была поражена в самое сердце:

ТАЙНА ЗАГАДОЧНОГО ХУДОЖНИКА РАСКРЫТА

«МАСТЕР ИЗ ОРДАЛЕ» НАКОНЕЦ-ТО ОБРЁЛ ИМЯ:

РУТИЛИЙ ФЛАММИЙ ПО ПРОЗВИЩУ КОРТОНЕЦ,

проклятый художник, преступник, как и Караваджо,

прелюбодей и убийца, зарезанный в пьяной драке.

Однако его творения, по мнению экспертов, божественны.

Молодая, но уже довольно известная искусствовед Чечилия Маино в конце концов сумела атрибутировать и назвать имя автора алтарного образа (и многих других картин нашего региона), до вчерашнего дня известного как «мастер из Ордале» и ложно причислявшегося к ломбардской школе. Другие эксперты-консультанты городского управления культуры подтверждают, что речь, вне всякого сомнения, идёт о работавшем в Нидерландах в конце XVI века тосканском художнике, который подписывался как «Рутилий Фламмий, Кортонец».

На фото: слева – д-р Чечилия Маино, в течение двух лет по поручению Министерства культуры занимавшаяся каталогизацией произведений искусства XVI века в нашем регионе. Справа – алтарный образ (Ордальский собор).

Открытие произошло благодаря странному совпадению. Руководствуясь указаниями известного голландского торговца предметами искусства, д-р Маино последовала за неизвестным художником в Амстердам, а затем в Брюгге, где обнаружила расписанную рукой «мастера» доску с подписью и датой: «1583». Доска изображает Мадонну на престоле с младенцем, идентичным как по физиономическому сходству моделей, так и по композиции, живописному стилю и колориту, с росписью, обнаруженной недавно в часовне Сан-Панталео, расположенной в сельской местности в пяти километрах от Ордале.

На фото: слева – Мадонна на престоле из Амстердама (частная коллекция, Брюгге); справа – сравнительные фрагменты двух надписей «Diego filius».

Прежде всего, даже раньше портретных особенностей обеих моделей, в глаза бросается разительное сходство огненных волос младенца Иисуса на обеих досках. Также в обеих картинах наличествует небольшая, но крайне любопытная деталь: надпись «Diego filius» по краю одеяния божественного младенца.

Эта надпись отсылает нас к истории региона и позволяет пролить свет на ещё одну неразгаданную тайну, касающуюся смерти Панталео Гвальбеса, монаха-художника, который, как считалось, стал жертвой случайного падения с лесов в процессе росписей Ордальского собора.

В ходе исследования д-ра Маино выяснилось, что произошедшее правильнее трактовать как убийство. Человеком, столкнувшим Гвальбеса с лесов, был его соперник-художник, Рутилий Фламмий по прозвищу Кортонец, а причиной стала женщина.

Об этом рассказывает фламандец Мандель ван Карер, подражатель нашего Вазари, который в своём трактате 1607 года «Книга о живописцах» привёл жизнеописания многих более или менее известных художников, своих земляков и современников.

На фото: «Страшный суд», незавершённая фреска Панталео Гвальбеса (Ордальский собор).

Ниже мы попытаемся обобщить наиболее важные сведения.

Настоящим именем того, кто до вчерашнего дня звался «мастером из Ордале», было Дуччо (Гвидуччо) Бисдомини. Происхождения он был весьма скромного (рождён в тюрьме близ Кортоны около 1535 года проституткой, арестованной за бродяжничество, отец неизвестен), вырос в сиротском приюте и неполных пятнадцати лет отправлен во Флоренцию, где поступил учеником в мастерскую Понтормо. Там он выделялся не столько быстротой и лёгкостью изучения манеры своего маэстро и тонкостей тосканского маньеризма в целом, сколько самоуверенностью и тем, что готов был увиваться за каждой юбкой и драться с соперниками, как в любви, так и в живописи, до последней капли крови. Из-за вспыльчивого, раздражительного характера и ярко-рыжего цвета волос его и прозвали Рутилием[83] или Фламмием[84].

После смерти Понтормо ученик, достигший уже двадцатилетнего возраста, перебрался в Северную Европу, где его высоко оценили фламандские коллеги и местные меценаты, которым он был известен как «Рутилий Фламмий, Кортонец», и где продолжал шлифовать своё мастерство.

На фото: автопортрет Рутилия Фламмия, Кортонца (частная коллекция, Брюгге).

Десять лет спустя, так и не смирив своего нрава, Рутилий вернулся в Италию, то спускаясь к Риму, то снова отправляясь на Север, участвуя, в основном, в коллективных подрядах и никогда не подписывая свои работы. В 1569 году он отправился в район, который Мандель ван Карер называет «далёким средиземноморским захолустьем» (и который мы теперь смело можем отождествлять с нашим регионом), где провёл несколько лет, выполняя по заказу высшего духовенства и представителей знати росписи, о которых будет сказано позже.

Однако в 1575 году Рутилию пришлось спешно уехать оттуда и пробираться в Брюгге, где он нашёл убежище у своего старого покровителя. Именно ему художник по секрету поведал о причине своего бегства, а после смерти Кортонца, когда арест тому больше не грозил, покровитель пересказал эту историю биографу.

Выдающееся мастерство, многочисленные заказы, высокие гонорары и престиж, которого Рутилий добился среди духовенства и аристократии, вызвали зависть к нему у довольно посредственного местного художника. Тот не только пользовался любой возможностью, чтобы повредить или уничтожить ещё не представленные заказчику работы соперника, но и обнаружил, что Кортонец вступил в любовные отношения с супругой могущественного и богатого местного аристократа, для которого ранее исполнил алтарный образ.

На фото: картина Кортонца, предположительно изрубленная Гвальбесом. В настоящее время проходит реставрацию в Донорском управлении культуры.

От этой тайной связи родилось двое детей, которых обманутый муж считал своими, хотя мальчик оказался точной копией своего настоящего отца, включая огненный цвет волос. Рутилий Фламмий обожал ребёнка и часто использовал его в качестве модели для написанных им путти[85]. По собственной беспечности он даже однажды пометил край одежды младенца надписью «Diego filius».

На фото: фрагмент с головой младенца Иисуса с огненно-рыжими волосами работы Рутилия Фламмия, Кортонца (частная коллекция, Брюгге).

Когда Рутилий понял, что его соперник-художник, узнав об измене, собирается на него донести, он решил заставить Гвальбеса замолчать навсегда. Именно он столкнул монаха с лесов и не покидал пустынной в это время церкви, пока не удостоверился, что тот действительно мёртв. Затем, опасаясь, что убийство будет раскрыто или что о тайной связи станет известно кому-то ещё, он бросился к берегу и сел на первый попавшийся корабль, направлявший свои паруса к северу. (Здесь мы должны сообщить, что страх оказался необоснованным, ведь смерть его соперника списали на несчастный случай, а в отцовстве двух детей и верности синьоры никто никогда не сомневался, поскольку у неё было множество других детей от законного мужа – по крайней мере, так мы предполагаем.)

Остаток жизни Рутилий Фламмий по прозвищу Кортонец провёл в Нидерландах, часто переезжая между Брюгге, Гентом, Антверпеном и Амстердамом. Он стал подписывать свои работы, но ни одна из них не могла сравниться с его юношескими произведениями. Причиной тому стала привычка художника к выпивке; его рука утратила твёрдость, он постоянно нуждался в деньгах и, как следствие, писал наскоро, настаивая на том, чтобы, вопреки пожеланиям заказчика, изображать всех путти с огненно-рыжими волосами, напоминавшими его собственные, что перевело его в категорию «малозначимых» и «чудаков», к каковым он и отнесён в «Книге о живописцах» Манделя ван Карера. По слухам, Кортонец был тяжело ранен в пьяной драке и скончался, не дожив до пятидесяти.

5

«Какая романтическая история, – подумала Ада. – Интересно, действительно ли всё было именно так, история ведь базируется на исповеди беглого художника... Может, он попросту наврал с три короба».

Правда, в рассказе присутствовали две вполне конкретные детали, правдивость которых она лично наблюдала в Ордале: выбор Химены в качестве модели для всех сделанных в те годы росписей и надпись «Diego filius». Filius meus?[86] Или filius женщины, которую я люблю, и того, кто меня презирает? Увидев необычайное сходство огненнокудрого младенца с автопортретом художника, обнаруженным в газете, она все больше склонялась к «meus».

С другой стороны, так ли важно, кто был биологическим отцом ребёнка? Гарсия Феррелл, сознательно или нет, признал его, передал ему своё имя, титул и, вероятно, любил. А теперь, четыре столетия спустя (четыре столетия!), за время которых в альковах предков могло случиться все что угодно, мы будем стыдиться, обижаться, пытаться скрыть грехи, за которые сами не несём ответственности, – это же наше «грязное белье». Эх, Лауретта-Лауретта, почему бы тебе не вспомнить о себе, о своём «грязном белье», обо всей твоей лжи, обо всех кознях, обманах, уловках, интригах твоей беспечной юности, случившихся до того, как ты отказалась от любовных приключений, стёрла этот опыт из памяти и реинкарнировала (здесь я действительно не могу подобрать более подходящего глагола) в одну из самых благопристойных дам донорского высшего света?

Ада сложила газету и сунула её в ящик комода. Она не собиралась ни рассказывать обо всем этом Джулиано, ни интересоваться у Лео причинами произошедшего, как того желала бы Лауретта: о его вмешательстве она догадалась по отсутствию имени и фамилии «аристократа» и его супруги. Лео близко дружил с главным редактором газеты, с которой время от времени сотрудничал сам, и, вероятно, попросил удалить эту информацию ради Ады и её родственников, а также из уважения к памяти донны Ады, об аристократических замашках которой помнил с детства (и не смеялся, в отличие от Ады и Лауретты). Но с надписью «Diego filius» он ничего поделать не мог, поскольку она обнаружилась сразу на двух картинах, что и стало основополагающим фактором для идентификации «мастера».

Скорее всего, журналист не имел намерения кого-то оскорблять или, паче чаяния, связывать эту романтическую историю о рогоносце с кем-то из ныне живущих горожан. Он, вероятно, не подумал, что в городе могли ещё остаться Ферреллы, считающие себя потомками легендарных персонажей. Носителей этой фамилии по всей провинции было пруд пруди, но только в семье донны Ады культ предков сохранился в таком смехотворно анахроничном виде, хотя те, кто нечасто навещал Ферреллов, могли этого не заметить.

«Какая глупость! Просто буря в стакане воды», – пришла к выводу Ада, решив не поощрять кузину в её благородном негодовании.

Той ночью ей приснилось, что они с Лауреттой отправились в переулок Красного Цветка, чтобы проконсультироваться с сомнамбулой. Сопровождаемые Армеллиной, они поднялись по узкой полутёмной лестнице, провонявшей плесенью. Им было восемнадцать и двадцать, а консультация имела первостепенное значение. Медиум оказалась пожилой дамой, хотя щеголяла копной восхитительных огненно-рыжих волос, уложенных в сложную причёску из тонких косичек, закрученных в пышный узел. Именем её (ни разу не упомянутым, но известным обеим кузинам, как часто бывает во сне, когда что-то ясно без слов) было Симонетта Веспуччи.

– С каким духом ты бы хотела поговорить, юная Лаура? – спросила она Лауретту.

– С любым, кроме этой дрянной лесбиянки, Клары Евгении.

– Мне жаль, но в этом случае все прочие духи не пожелают с тобой общаться, – сурово сказала сомнамбула. – А ты, малышка Ада?

– Я бы хотела поговорить с дядей Таном.

– Он не хочет приходить: обиделся на все ваше семейство, потому что вы его забыли.

– Забыли! Нет! – возмутилась Ада. – Я всё время о нем думаю!

– Попробуй позвать другую душу, – сказала медиум.

– Позови Клоринду, – предложила Армеллина.

– Она ещё не готова: только что прибыла и ещё не умеет возвращаться, – ответила Симонетта Веспуччи. – Пришла другая, у которой было много времени, чтобы подготовиться.

– Мама? – взволнованно спросила Ада.

– Я сказала «много времени». Четыре века.

И тогда, по яркому свету с металлическими отблесками, осветившему заднюю часть комнаты, и по вибрации воздуха, Ада поняла, что на зов явилась Химена.

Невидимая рука в один момент расплела все косы медиума, и огненно-рыжие волосы взметнулись вокруг её головы, словно огромный веер, а потом вуалью опали на лицо. Из-под завесы волос послышался женский голос, чужой, незнакомый:

– Ты та, кого не знаешь, малышка Ада. Любовь – начало всего.

Наутро Ада тщательно записала сон, который прекрасно запомнила, в блокнот для разбора у психоаналитика. Дойдя до последней фразы, прозвучавшей так знакомо, она спросила себя, где могла её слышать, и вспомнила бабушкин дневник, уничтоженный всего пару месяцев назад.

Ты та, кого не знаешь. Чего же ты не знала, бабушка Ада? Что принадлежишь к роду Бисдомини, а вовсе не к Ферреллам? В основе генеалогии, которой ты так гордилась, у самых истоков твоей семьи лежит запретная любовь, прелюбодеяние, в тебе тычет кровь бездомных бродяг, пьяниц и дебоширов. Но как Метильда Порелли, пусть даже никакая не шарлатанка, а самая настоящая сомнамбула из переулка Красного цветка, могла узнать о столь тщательно скрываемых грехах Химены?

6

В тот же день из Лондона ей позвонила Джиневра. У племянницы всё складывалось как нельзя удачнее: она нашла неплохое жилье у самого факультетского корпуса, разделив квартиру ещё с четырьмя студентками.

– Две австралийки, американка и англичанка из Манчестера. Я решила, что лучше с ними, тётечка, чем с итальянцами, даже если там будет дешевле: хотя бы язык подтяну.

– Неплохая мысль. А мою подругу Эстеллу найти не удалось?

– Пока нет. Университет такой большой, а со всеми этими лекциями и бумажной волокитой у меня остаётся не так много времени. Я даже не поняла, где взять списки дипломников. И кстати, тётя, профессора Палевского среди преподавателей нет.

– Очень странно. Может, его предмет просто не стоит в твоём учебном плане? Попробуй поискать среди курсов этнографии или истории религий.

– Попробую, как только выкрою время.

Стараясь говорить коротко, чтобы не истратить всё наследство на междугородные переговоры, Ада упомянула племяннице о приведшей Лауретту в отчаяние статье в газете.

– Говорит, твоя бабушка и тётя Консуэло из дома и носу не кажут. Разве мама тебе не говорила?

– Нет. Мы общались только вчера вечером, но она мне ничего не сказала. Но ты же знаешь, как это бывает. К счастью, помешательство бабушки Санчи нас не касается. Так что не волнуйся, тётя Адита.

Видимо, скандал в Доноре не был таким чудовищным, как утверждала Лауретта, если уж Грация о нем не знала или не посчитала достаточно важным, чтобы обсуждать с дочерью. Ада решила не перезванивать кузине, как обещала, чтобы рассказать о своих впечатлениях от статьи: «А то мне своих неприятностей мало! – мысленно возмущалась она. – Ещё и эта истеричка на мою голову! Посмотрим, хватит ли ей наглости позвонить самой. Пошлю её лесом, клянусь!»

Когда позвонила Дария, чтобы, как обычно, поболтать перед сном, они от души посмеялись над предполагаемым скандалом.

– Твои родственники будто вчера из Средневековья вышли, – заметила подруга. – Вот уж фанатики! Только знаешь что? Мне вдруг захотелось вернуться в Ордале, чтобы получше рассмотреть эти картины. Никогда бы не подумала о них в связи с тосканским маньеризмом или фламандцами.

После ужина, когда Ада, уже в пижаме, смотрела по телевизору старый черно-белый детектив, снова зазвонил телефон.

– Лауретта, кончай уже! – воскликнула Ада, услышав срывающийся от слез голос кузины. – Завязывай. Я не собираюсь поддерживать твою экзальтированную паранойю.

Кузина на другом конце провода всхлипнула, не в силах произнести ни слова.

– Чего ты хочешь и зачем все время названиваешь, если не можешь сказать хоть что-нибудь разумное? Что ты за дурища, если из-за такого пустяка трагедию устроила? Делать больше нечего?

– Ада, Адита, понимаешь... – бормотала Лауретта. Потом послышался приглушенный мужской баритон, шумное движение, сдавленные рыдания, и в трубке раздался строгий голос Джакомо Досси:

– Ада, на этот раз дело серьёзное, и вопрос не в паранойе моей жены. У вас большие проблемы. Мне нужно как можно скорее поговорить с Джулиано.

– Прости, Джакомо, я не понимаю. Из-за чего у нас проблемы?

– Не из-за чего, а из-за кого. Из-за ваших кузенов – обоих Аликандиа, Джулио Артузи и молодого Дессарта. Они подали в суд о признании вашего дяди недееспособным. На вас двоих, доктора Креспи и экономку. Пытаются оспорить завещание.

– Прости, но они уже делали это – в кабинете нотариуса. Повозмущались, конечно, только Олдани сказал, что все по закону.

– Они утверждают, что вы промыли старику мозги. Что Армеллина и доктор, при молчаливом соучастии Лауретты, долгое время давали ему лекарства, чтобы одурманить и лишить беднягу воли. Вот почему в июне, когда у него был инсульт, его не отвезли в больницу – опасались, что там их выведут на чистую воду. И ещё кузены намекают, что дядя Тан, возможно, умер от передозировки психотропных препаратов.

– Они там что, с ума посходили? Да кому это нужно?

– Твои тётки и их мужья готовы это засвидетельствовать. И кое-кто из кузин – они, наверное, ожидали получить долю, равную вашей, а их вставили в завещание между горничными и привратником.

– А что насчёт моего участия в этом заговоре?

– О тебе они пишут совершенно чудовищные вещи, Ада, мне даже стыдно читать. Может, нашему адвокату лучше поговорить с Джулиано?

– Я уже взрослая, Джакомо, мне почти сорок лет, я способна решать сама. А потом, извини, что я могла сделать такого, что хуже отравления?

– Слушай, я в это не верю, а упоминаю только потому, что тебе лучше об этом знать, когда придётся защищаться. Они говорят, что между тобой и вашим дядей, ещё когда ты была девчонкой, началась кровосмесительная связь. Вот почему он так никогда не женился: ты его шантажировала, могла погубить его репутацию. И вроде как эта история началась, когда тебе было двенадцать.

– Двенадцать! Вот ведь свиньи! И главное, они ведь сами тогда пытались нас лапать, меня и Лауретту. Особенно Романо.

– Подожди, это ещё не конец. Они утверждают, что дядя был у тебя в руках, потому что ты до совершеннолетия четыре или пять раз сделала аборт.

– Поверить не могу...

– Я тоже. Но я читал копию искового заявления, написанного их адвокатом.

– Бабушка Ада была жива: она умерла, когда я уже уехала в Болонью. Значит, всё это происходило у неё на глазах? Возможно, даже с её согласия?

– Вы часто путешествовали вместе с дядей, ты и Лауретта.

– А зачем нам нужна была твоя жена? Свечку держать?

– Не шути так, Ада.

– Я не шучу, но это какой-то абсурд. Кто поверит в такую ерунду?

– Я не закончил. Кузены требуют эксгумацию тела вашего дяди. Они хотят доказать, что он был отравлен, накачан психотропными препаратами и не мог мыслить здраво. Что вы заставили его написать завещание и следовать вашим указаниям, словно зомби, даже если не были с ним, когда он ходил к нотариусу. Я уже говорил с адвокатом, и он сказал, что мы должны разрешить вскрытие.

– Бедный дядя Тан... выкопать его из могилы...

– Мне тоже очень жаль. Но это единственный способ доказать вашу невиновность.

– Но не мою, не коварной шантажистки-нимфетки. Я одна останусь виноватой.

– Если мыслить логически, в таком случае ты бы потребовала, чтобы он оставил все тебе. Но раздел имущества, а именно это и было сделано, предполагает соучастие нескольких людей. Нам только было интересно, почему иск не касается Мириам Арреста. Но адвокат сказал, что трудно привлечь по этому делу человека, который тридцать лет не был в Доноре. В любом случае, раз обвинение касается остальных, оно касается и тебя.

– А что говорят Креспи и Армеллина?

– Это и есть проблема, Ада. Они категорически против вскрытия. Адвокат считает, что это неправильно.

– Я их понимаю. Они делают все, чтобы защитить его волю, его право распоряжаться собой. Дядя даже ради спасения собственной жизни отказывался ехать в больницу – подумай, захотел бы он попасть под скальпель патологоанатома? И это всего через месяц после смерти! Какой кошмар!

– Но такой отказ порождает подозрения. Спроси у Джулиано, если не веришь.

– Нет, ты прав. Я спрошу у Джулиано. Как думаешь, может, мне стоит приехать в Донору?

– Пожалуй, так было бы лучше. И пусть он тоже приезжает. Вместе мы могли бы согласовать нашу линию обороны.

7

На этот раз ей пришлось смириться и, отбросив остатки гордости и самоуважения, всё-таки обратиться к Джулиано, поскольку это действительно стало необходимо. Других юристов Ада не знала, а попроси она о помощи коллег бывшего партнёра, вышло бы ещё хуже. С другой стороны, разве не сам Джулиано сказал ей в последний вечер в «Гроте Св. Михаила»: «Помни, что ты всегда можешь на меня рассчитывать. Если понадобится помощь, позвони мне. В любое время и по любому поводу»? И потом, совсем недавно: «Скажи мне, когда придёт время, я твою кузину прижучу».

И вот время пришло, хотя речь теперь шла вовсе не о том, чтобы договориться с Лауреттой, какой серебряный сервиз и какая супница должны отойти одной, а какие – другой.

Домашнего номера Джулиано, чтобы связаться с ним после работы, у Ады не было, поэтому ей пришлось ждать утра и звонить ему в офис.

Ночь прошла тревожно, в голове мельтешили десятки противоречивых мыслей, и сильнее всех – стремление выпутаться из этой прискорбной ситуации, уехать за тридевять земель, лишь бы только избежать перепалки с кузенами. Чёрт с ним, отказаться от наследства – пусть подавятся, стервятники! (Интересно, была ли среди авторов заявления Грация? Лауреттин муж упомянул об этом как-то вскользь, и подозрение, что кузина могла подписать иск, только усиливало Адины мучения.) Бросить всё, отказаться! И в то же время в ней поднимало голову чувство долга, обязанности не столько защитить себя, сколько не позволить смешать с грязью дядино имя, перевирая историю о девочке, доверенной его попечению. И это о дяде Тане, который не позволял себе лишний раз погладить её или Лауретту по голове, избегал любого физического контакта, если тот не был необходим, который в повседневных привычках был сдержаннее и скромнее девственницы-весталки!

Бабушка Ада, несмотря на всю резкость и строгость, часто позволяла внучкам забираться в свою огромную двуспальную кровать, поодиночке или даже вдвоём, нисколько не беспокоясь, если они спали прижавшись спиной к её боку, а когда девочки толкались или стягивали одеяло на свою сторону, она лишь улыбалась. А вот дядя Тан, такой ласковый, такой нежный, не любил, чтобы они его хватали. Ему не нравилось катать их на спине, как на лошади, и объятий он тоже не любил. «Ну, ну, что за телячьи нежности! – хмурился он. – Вы уже большие, так и ведите себя, как девушки, а не как сопливые малыши».

Помимо естественного желания защитить дядю от клеветы, Ада считала необходимым уважать его волю. Теперь, когда он больше не может сам отстаивать свои решения, не время поддаваться слабости, не время трусить. Да, она могла бы продолжать жить по-спартански, тратя только то, что зарабатывала. Но у Лауретты двое детей, ей нужно подумать об их будущем. Сыновья доктора Креспи тоже скоро отправятся в университет. А Армеллина? Конечно, у неё были какие-то сбережения, наследство, оставленное ей много лет назад Гаддо Бертраном (которое Танкреди, вероятно, помог выгодно инвестировать), и ежемесячное жалованье, которое экономка продолжала получать и откладывать. Она вполне могла позволить себе хороший пансион для престарелых. Но в её-то возрасте оставить дом, в котором провела почти полвека, даже если считать перерывы на дядину учёбу и бегство в Швейцарию! Дом, который, пусть сама она об этом и не знала, принадлежал её отцу!

И потом, если завещание аннулируют как недействительное, Джиневре, скорее всего, придётся вернуться из Англии, отказаться от своей мечты. А другие девочки? Санчу и Барбару прокормят эти стервятники, их отцы, но как быть с Адой-Марией?

Вопрос о вскрытии стал для Ады отдельным источником сомнений и мучений. Она была более чем уверена, что труп (как же все-таки ужасно называть дядю таким словом) будет признан «чистым». Разумеется, никто не накачивал старого доктора психотропными препаратами, так что их отсутствие было бы признано неопровержимым доказательством, которое очистило бы их доброе имя. Но они, все племянники и внуки, поклялись дяде, даже против собственной воли, что не позволят врачам, кроме доктора Креспи, «наложить на него руки». Могла ли эта клятва быть применима и к его безжизненному телу? И есть ли у Креспи с Армеллиной законное право выступать против? Они ему не родственники, хотя, боюсь, и родственники не смогут ничего поделать, если судья потребует вскрытия.

Когда в половине восьмого зазвонил будильник, она не смогла раскрыть глаз. Считая короткие периоды полудрёмы, после которых она внезапно вскакивала, не понимая, где находится, Ада спала не больше двух часов.

Она умылась, оделась, села в автобус и поехала в университет. Машина была в ремонте, и она не знала, стоит ли её забирать. Парковаться снова придётся на улице, только теперь возле пансиона. А что, если те отморозки ещё следят за ней?

Дойдя до факультета, она набрала номер конторы Джулиано. Секретарша, как обычно, тепло поприветствовала её (они были знакомы лет шесть, если не больше), выразила соболезнования в связи со смертью дяди, и Ада почувствовала себя обязанной сказать в ответ:

– А я сожалею о Ваших кольцах.

– Каких ещё кольцах? – удивлённо переспросила та.

– Тех, что у Вас украли.

– Простите, о чём Вы? У меня ничего не крали.

«Наверное, я что-то перепутала», – подумала Ада. Возможно, Джулиано говорил вовсе не о синьорине Лидии, а о бухгалтере, которая время от времени приводила в порядок счета их юридической фирмы, и она, Ада, всё неправильно поняла.

– Позовите, пожалуйста, адвоката Маджи.

– Простите, он уже уехал в суд. Сегодня слушается важное дело. Боюсь, до часу дня он не вернётся.

– Мне срочно нужно с ним поговорить. Если увидите его, попросите мне перезвонить, я буду в университете.

– Хорошо. А вообще, знаете, как мы можем поступить, если Вы не сможете с ним связаться? Я назначу вам встречу в 17:45, – предложила синьорина Лидия. – У него в расписании как раз есть час между совещанием с коллегами и встречей с клиентом. Впишу туда Ваше имя, договорились?

– А нельзя ли сразу после обеда?

– Нет, к сожалению, с половины третьего до половины четвёртого у синьора адвоката реабилитационные процедуры в центре физиотерапии.

«И правда, – подумала Ада, – гипс, наверное, уже сняли».

– До четырёх он обычно не возвращается: от виа Гандольфини идти около получаса, – продолжала секретарша. – С четырёх до половины шестого у него совещание. Может, Вы подъедете чуть раньше? Получится?

– Да, если удастся освободиться. Спасибо.

– Отлично, тогда увидимся в 17:20 или чуть позже. Удачного дня!

Видеться с Джулиано по предварительной записи, перед «другим клиентом»! Дожили! Как это печально! И что только подумает синьорина Лидия? Интересно, Джулиано уже познакомил её с новой пассией?

К счастью, Ада заранее подготовила блок из пяти лекций, и это была только третья. Ей удалось объяснить тему и прочитать выбранные фрагменты, не потеряв нити повествования, хотя мысли блуждали где-то далеко. Вскоре лекция закончилась, студенты покидали аудиторию, и Ада стала собирать разложенные по кафедре материалы. В этот момент к ней подошла, пожалуй, самая странная девушка из всех, кто посещал её курс. Одежда, расшитая бусинами и бахромой, выдавала принадлежность к одной из групп «столичных индейцев». Но коротко, почти под ноль стриженные волосы, зелёные в фиолетовых полосах и квадратах, а также множество серёжек и шипованных браслетов сразу напоминали Аде о тех чудаках, которых она видела в Оксфорде: они оккупировали перила мостов, высмеивая посетителей (одетых одновременно элегантно и безвкусно, как умеют только англичане), приехавших в колледж, чтобы принять участие в церемонии вручения дипломов их детям и внукам. Всем своим видом девушка выражала бунт против буржуазного конформизма. Впрочем, за то недолгое время, что длился курс, она проявила настоящую страсть к древнегреческой культуре и необычную для её возраста и образования (художественный лицей) компетентность в области языка и литературы. Она плохо ладила с однокурсниками, обычно напуская на себя агрессивный и скучающий вид, как если бы посещала лекции по принуждению, а не по собственному выбору. Открывая рот, она каждый раз выдавала что-нибудь провокационное, хотя её суждения обычно оказывались неглупыми и оригинальными, так что Ада поневоле чувствовала к ней приязнь, смешанную с лёгким беспокойством о том, что могло ждать эту девушку в дальнейшей жизни.

– Все в порядке, проф? – поинтересовалась девушка, опираясь обеими руками на кафедру.

– Да. А почему ты спрашиваешь?

– Да так, ничего. Наверное, показалось.

– Спасибо, но, повторюсь, всё в порядке. Ты ради этого задержалась?

– Типа, нет. Просто хотела оставить свою работу.

– Уже закончила? Так быстро?

– Ну, типа, мне как-то особенно нечего было сказать. Слишком много всего не сходится. Я знаю, что сама выбрала метаморфозу, не похожую на другие, и это меня ужасно злит. Не смейтесь, проф, первый раз такое.

– Я рада, что тебя это настолько зацепило. Не хочешь ещё немного работать над темой? Не обязательно сдавать так быстро.

– Это не окончательная диспозиция, но мне, типа, хотелось бы, чтобы Вы прочли и сказали мне своё мнение. Может, тогда переделаю выводы.

– Договорились, – удивлённо сказала Ада. – Сейчас я не смогу этим заняться, но как только у меня выдастся минутка, обязательно посмотрю. Прости, не помню, как тебя зовут.

– Франческа Вольтри, типа. Я написала это на листочке, с обеих сторон.

– Ладно, Франческа, поговорим позже.

От всех этих «типа» у неё закружилась голова. Но так теперь выражалось абсолютное большинство студентов.

8

В час дня Ада перекусила сэндвичем в баре, но это не принесло ей долгожданного спокойствия – скорее, наоборот: она только больше разнервничалась, не в силах решить, отсидеться ли до пяти часов в пансионе или остаться на факультете и потратить это время на подготовку к очередному блоку лекций. Но сможет ли она сконцентрироваться? Мучительные ночные мысли, словно стая летучих мышей, зловеще хлопали у неё в голове своими черными крыльями. Ей категорически необходимо было поговорить с Джулиано, причём немедленно. Ада почувствовала, как изнутри прорывается неконтролируемая истерика, какой она ещё ни разу в жизни не испытывала. Ей была ненавистна сама идея обратиться к Джулиано, она воспринимала это как личное унижение, признание собственной слабости, – и вместе с тем страстно хотела, чтобы он её выслушал: так наркоман в ломке готов на все, лишь бы получить свою дозу. В конце концов она решила, что попробует пересечься с ним в центре физиотерапии: учитывая серьёзность проблемы, он мог бы и отложить сеанс. Или выслушать все обстоятельства параллельно с процедурами, в чём бы они ни заключались. Ада Бертран, как мы уже говорили, была женщиной рациональной, но на этот раз совершенно потеряла голову.

Она проглядела «Жёлтые страницы» и нашла спортивный центр на виа Гандольфини – единственный, где практиковали как традиционную физкультуру, так и реабилитационные физиотерапевтические процедуры. Ада поймала такси и назвала адрес.

На месте она была в 14:40. Сеанс, должно быть, уже начался, но её это не остановило, хотя в таком возбуждённом, совершенно непривычном для неё состоянии: дрожащие от волнения руки, пылающие щеки – Ада даже не была уверена, что сможет говорить.

Центр располагался на первом этаже весьма современного здания: огромный вестибюль с высокими окнами, множество цветущих растений в кадках, удобные кресла для посетителей... Световое табло на стене за стойкой регистрации перечисляло различные виды спорта, залы и время групповых занятий. Для индивидуальной терапии были указаны только номера кабинетов.

Ада подошла к стойке и обратилась к администратору, молоденькой девушке, старательно полировавшей пилочкой ногти:

– Вы не могли бы позвать адвоката Маджи? Мне нужно с ним поговорить, это очень срочно.

Собственный голос показался ей на удивление высоким и пронзительным. Несколько посетителей, коротавших время в креслах, листая журналы, поглядели на неё крайне неодобрительно. Ада почувствовала, что голова снова закружилась, и схватилась руками на край стола.

– Пожалуйста, это срочно, – повторила она, на этот раз шёпотом.

Девушка заколебалась, собираясь ответить: «Нет, подождите до конца процедур», но потом в ней проснулось сострадание и она сверилась со списком.

– У адвоката сейчас сеанс электрофореза, его нельзя прерывать. Но через четверть часа он закончит и перейдёт в 7-й кабинет на лечебную физкультуру. Можете поговорить с ним в перерыве.

Четверть часа. Сможет ли она продержаться так долго? Придётся попытаться держать себя в руках – всё лучше, чем ждать до половины шестого. Стараясь не встречаться взглядом с другими посетителями, Ада уселась в кресло у самой стойки и наугад схватила какой-то женский журнал, открыв его на середине, но не смогла сосредоточиться даже на иллюстрациях, не говоря уже о тексте. Тем не менее, опустив голову и спрятавшись за водопадом распущенных волос, она стала перелистывать страницы, словно читая. И даже когда краем глаза увидела, как кто-то сел в соседнее кресло, решила не поднимать глаза.

– Такой красивой женщине, как Вы, не стоит плакать, – произнёс мужской голос, и только тогда Ада поняла, что по щекам тихонько катятся слезы. Она ничего не сказала: а что тут ответишь? – Что, всё как-то не так, да?

Тон был слегка насмешливым. Обернувшись через плечо, Ада узнала молодого человека, которого увидела, как только вошла: тогда он сидел в противоположном конце вестибюля. Несмотря на истерическое состояние, её поразило смутное сходство соседа с одним из любимейших актёров, демонически привлекательным жестоким соблазнителем Пьером Клеманти. Она сразу вспомнила, сколько сексуальных фантазий породила в ней «Дневная красавица» и его роль – Марсель, психопат в длинном чёрном плаще и с тростью в руках: как он забирается на кровать и ложится на хрупкую Катрин Денёв, не снимая лакированных черных сапог. Ада потом долго не могла считать мужчин сексуально привлекательными, если те носили мокасины – они её просто не возбуждали. Хотя через некоторое время, конечно, пришлось адаптироваться к тому, что предлагала судьба. Как странно осознавать, что эти ощущения могут вернуться из далёкого прошлого от одного только смутного сходства.

– Нам стоит познакомиться поближе, – продолжал молодой человек, добавив на это раз к своей иронии пару успокаивающих ноток. – Уверен, мы быстро поладим.

– Оставьте меня в покое! – огрызнулась Ада.

«Марсель», чьё сходство с героем «Дневной красавицы» стало теперь ещё более разительным, если не считать пары металлических зубов на левой стороне челюсти, пожал плечами и погрузился в чтение журнала о мотогонках, всё-таки то и дело косясь на Аду. Волосы его, тёмные и кудрявые, довольно длинные, но чистые и ухоженные, рассыпались по плечам дорогой проклёпанной кожаной куртки – «косухи», как сказали бы Адины студенты. Она вытерла слезы и попыталась расчесаться. К ней не первый раз клеились мужчины, когда она, по выражению Дарии, «чувствовала себя дерьмовей некуда». Или когда валилась с ног от усталости, провоняла потом, была не одета или в потёках дешёвой туши. Однажды это произошло даже на палубе катера, когда она, перегнувшись через борт, утирала рот после приступа рвоты. Механизм собственной притягательности в такие моменты от неё как-то ускользал.

– Зачем мы теряем здесь время? – снова начал молодой человек. – Разве не лучше было бы прогуляться? Только мы вдвоём? Согласны на свидание?

– Нет, – твёрдо ответила Ада, пересев в другое кресло. Вскоре раздался звонок, и администратор указала ей на коридор, ведущий в сторону процедурных кабинетов, откуда как раз появился Джулиано в белом халате и шлёпанцах. Увидев Аду, он замер.

– Что ты здесь делаешь? – ни приветствия, ни радости, ни удивления: скорее, он выглядел рассерженным, агрессивным. – Как ты посмела шпи...?

Она всхлипнула и перебила:

– Ты должен мне помочь. Они настаивают на вскрытии дяди Тана. Подали на меня в суд.

Джулиано как будто подменили: его тон снова стал заботливым и обходительным, как в их последнюю встречу.

– Не плачь, – первым делом заявил он, усадив её на скамейку в коридоре. – Вот увидишь, мы всё исправим. Жди здесь. Я сейчас оденусь, отменю следующий сеанс, и вместе поедем в контору.

Пока он вернулся, прошло целых десять минут, но Ада больше не волновалась и не торопилась, а наоборот, вдруг чувствовала, что голова наливается тяжестью и, привалившись спиной к стене, закрыла глаза. Зловещие крылья летучих мышей продолжали хлопать, но теперь где-то вдалеке.

Должно быть, Джулиано всерьёз обеспокоился: он даже попросил администратора вызвать такси, и машина уже стояла у входа. Когда они выходили, Ада заметила, что у тротуара припаркован спортивный автомобиль, за рулём которого сидел давешний «поклонник». Видимо, он кого-то ждал.

«Марсель» поймал её взгляд и взмахнул рукой в знак приветствия. «Вот ведь нахал! Кем он себя возомнил?» – возмущённо подумала Ада. Но даже сознавая, насколько бессмысленными и абсурдными были его ухаживания в столь тягостный момент, где-то в самом дальнем уголке души она почувствовала себя польщённой, гордой, уверенной в себе. И микроскопическая Ада, затерявшаяся там, в мрачной бездонной глубине, почти на грани сознания, сделала, говоря словами Кардуччи, «крохотный, но славный шаг вперёд».

К счастью, Джулиано ничего не заметил.

9

Приехав в контору, Джулиано усадил Аду в кабинете, попросив синьорину Лидию принести ей стакан воды и таблетку успокоительного, и вышел объяснить руководству, что в связи с неотложными делами до конца дня отменяет все встречи и не сможет присутствовать на совещании.

Потом он с большим вниманием выслушал её рассказ, время от времени сосредоточенно делая на листе бумаги какие-то пометки, и покачал головой:

– Нужно взглянуть на текст искового заявления. Скажи кузине, пусть переправит мне его заказным письмом. Сам я поехать с тобой в Донору не смогу, по крайней мере, не сейчас: у меня назначено несколько встреч, и пропускать нельзя, дело очень важное. Возможно, чуть позже смогу выкроить время. Но на твоём месте я бы не слишком беспокоился. Твой дядя ведь не сидел безвылазно дома, а вёл социально активную жизнь. Насколько я знаю, он до самой смерти совершал самостоятельные прогулки, навещал огромное количество людей, и далеко не все из них были членами семьи, так что свидетелей ясности его ума найдётся множество. Не думаю, что из-за подобных сомнений, скорее даже инсинуаций, стоит эксгумировать тело. И ещё: помню, несколько лет назад, когда я первый раз приехал в Донору, твой дядя спросил у меня совета по поводу нового завещания, которым хотел заменить предыдущее. Я так понял, у него вошло в привычку каждые два-три года обновлять этот документ. Кое-что добавлялось, кое-что удалялось, но некоторые пункты не менялись никогда: что большая часть отходит тебе (вот почему я так удивился, что придётся делиться с Лауреттой) с сохранением за Армеллиной права пользования и что племянникам мужского пода не достанется ничего. Эта последняя деталь показалась мне несколько странной, и я спросил его о причинах. «Поверь мне, причины веские», – ответил Танкреди. Честно говоря, я этого не понимаю, ведь он, по твоим словам, обделил даже Якопо, которого так любил и который в свои семь, разумеется, не мог причинить ему зла или показаться недостойным наследства. Впрочем, это было его право. Но может, где-то сохранились старые завещания? Поищите у него в ящиках, среди бумаг, или в сейфе, попросите Креспи посмотреть в амбулатории. Если найдёте, они очень пригодятся.

– Тогда скажут, что он завещал мне большую часть имущества, потому что я много лет его шантажировала.

– Какой идиотизм! Как будто он не мог показать тебе завещание, а потом написать у нотариуса другое, с более поздней датой, особенно после того как ты переехала в Болонью. Те, кого шантажируют, обычно именно так и делают. Да и к чему заботиться о посмертной репутации? Всё равно никакие обвинения в непристойности уже ничего не изменят: наоборот, тебе же будет хуже. Чем, кстати, и пытаются воспользоваться эти ублюдки, распространяя о вас слухи. Хочешь, поймаем их на этом и подадим в суд за клевету?

– Ну нет, ещё не хватало, у меня в Доноре и так дурная репутация: безнравственная бунтарка, недобиток 1968-го – такую замуж не возьмут (хотя никто, по-моему, и не собирался). Их не переделаешь.

– Думаю, Лауретта не сильно обрадуется, если память вашего дяди будет запятнана подобным обвинением.

– Скорее уж Армеллина.

– И всё-таки подумай. Но это в любом случае только следующий шаг. Сперва нужно доказать, что завещание действительно. И мы этого добьёмся, не сомневаюсь.

Ада вернулась домой совершенно измученная, но успокоенная и утешенная тем, что сказал Джулиано и как он это сказал – с готовностью отменив сеанс физиотерапии и совещание с коллегами, даже не отругав за истерику, а, наоборот, показав, что она действительно может на него рассчитывать. И теперь Ада больше не чувствовала себя совершенно беспомощной и одинокой.

А ещё больше, хотя и совсем по-другому, утешала глупая мыслишка, ничтожная дань собственному тщеславию: «Марсель» ведь правда хотел пригласить её на свидание.

В отличие от предыдущей ночи, на этот раз она спала очень крепко, и снился ей незнакомец из спортивного центра. Она видела себя в борделе из «Дневной красавицы» на месте блондинки Северины, а «Марсель», сбросив лакированные сапоги, тёрся ногой в дырявом носке о её обнажённую лодыжку. Сон был удивительно подробным, словно сам Бунюэль следил за ними через объектив кинокамеры, наблюдая, как она занимается любовью и испытывает сильнейший оргазм, совсем как в ту ночь в Кембридже.

Проснувшись, Ада попыталась вспомнить и записать сюжетную линию сна в блокнот: вечером её как раз ждал очередной сеанс у психоаналитика. Специально ради этого она отложила отъезд ещё на день – доктор считал, что в последнее время Ада и так слишком много пропустила, да и ей самой хотелось почаще иметь возможность выговориться и привести в порядок мысли.

Пообедать она на этот раз решила не в университете, а в пансионе.

– Вам тут кое-что принесли, доктор. Похоже на торт, – встретил её портье.

И действительно, на крышке высокой квадратной коробки красовался золотой вензель одной из кондитерских в самом центре города. Ада понятия не имела, кто мог послать ей торт – в последнее время её не за что было благодарить и не с чем поздравлять: ни именин, ни дня рождения.

«Отдам Дарии, – подумала она. – Завтра утром самолёт в Донору, я просто физически не успею столько съесть».

Но любопытство заставило Аду всё-таки заглянуть внутрь. Она поставила коробку на стол, разрезала ленточку, отогнула стенки... и почувствовала тошнотворный запах. На дне лежала дохлая кошка. Похоже, она была мертва уже несколько дней и совершенно одеревенела, хотя ни следов от ударов, ни отверстий от пуль не наблюдалось. «По крайней мере, несчастное создание, ты умерла не из-за меня, – мелькнула мысль, – тебя просто подобрали на какой-то помойке. Но кому это могло понадобиться?»

Возле кошачьего трупа обнаружился большой конверт, в какие кладут поздравительные открытки. Сдерживая отвращение и стараясь касаться бумаги только кончиками пальцев, Ада достала его. На открытке кривыми печатными буквами, чтобы скрыть почерк, было написано:

ПОЧЕМУ БЫ ТЕБЕ НЕ СВАЛИТЬ ОТСЮДА ПОДАЛЬШЕ, СУКА ДРАНАЯ? ЧЕГО ТЫ ДОБИВАЕШЬСЯ, УВИВАЯСЬ ЗА НИМ, КАК МАРТОВСКАЯ КОШКА? ПОГЛЯДИ, ЧТО БЫВАЕТ С КОШКАМИ, КОТОРЫЕ НЕ ЗНАЮТ СВОЕГО МЕСТА! ОН ТЕПЕРЬ МОЙ. И ДОМ ТОЖЕ МОЙ, УБИРАЙСЯ ОТТУДА НЕМЕДЛЕННО! ИЛИ НУЖНО РАЗНЕСТИ ТВОЮ ТУПУЮ БАШКУ, ЧТОБЫ ТЫ ПОНЯЛА?

Ада задохнулась от негодования, ей даже пришлось присесть на край кровати. Как Джулиано мог впутаться во все это, как мог бросить её ради столь жестокой и наглой хамки? Откуда ей вообще знать, что Ада была в конторе? Неужели следила? А Джулиано она тоже закатила сцену ревности или для него у неё только нежность да ласка? Стоит ли его предупредить? С другой стороны, а он поверит? Может, решит, что я из мести хочу оклеветать соперницу?

Она решила смолчать. Коробка со всем содержимым отправилась в мусорное ведро, – хорошо ещё, Ада заглянула внутрь, а ведь могла просто отвезти Дарии.

Похоже, несчастья так и сыплются на неё, словно ей мало дядиной смерти! Сколько вокруг агрессии, сколько жестокости! Сперва воры, потом иск кузенов, теперь вот ревность и угрозы какой-то бабы – а ведь она даже имени её не знает!

– Вы не задавались вопросом, откуда у Вас комплекс жертвы? – спросил Аду психоаналитик.

– Думаете, я сама во всем виновата? – возмутилась она. – Всё это действительно со мной произошло, я ничего не придумываю. Я вообще стараюсь не нарываться на неприятности.

– А Вы в этом уверены?

Часть девятая

Кораблекрушения и каннибалы

(плот «Медузы»)

1

Спускаясь по трапу на взлётно-посадочную полосу аэропорта Доноры, Ада с дрожью в коленях поняла, что впервые возвращается домой, точно зная, что дядя Тан её не ждёт. В последние годы она часто думала об этом, но в реальности чувство одиночества и опустошённости оказалось совсем другим, далёким, словно речь шла о ком-то другом, словно та, былая Ада, глядевшая в будущее, уверенно стоя на вершине прошлого, исчезла, а новая с трудом удерживала равновесие на колышущемся и постоянно меняющем очертания сгустке тумана.

Её встречал доктор Креспи.

– Лауретта пока не может сесть за руль, – объяснил он. – Я думал, дня через три после той статьи она немного успокоится, но со всеми этими перипетиями один истерический кризис сразу перешёл у неё в другой. Сейчас на вилле не лучшая атмосфера. Вот ведь незадача, а?..

– Сперва я хотела бы увидеть, о чём именно говорят наши кузены в исковом заявлении. Полагаю, у Вас дома есть копия?

– Уверена, что хочешь читать его полностью? Может, пусть лучше адвокат сделает краткое резюме по основным обвинениям?

– Нет, доктор, я хочу знать точно и во всех подробностях, что они посмели написать. И нужно немедленно отправить копию Джулиано.

– Предупреждаю, они так и пышут бессмысленной злобой. Приплели даже довоенные воспоминания твоих тёток Санчи и Консуэло. Боже мой, сколько яда! Вытаскивают наружу всякую грязь, от которой и пользы никакой, и вспоминать незачем. В городе обо всём этом, скорее всего, давно забыли, но теперь... Стоило кому-то из прокуратуры проболтаться об иске одному бульварному писаке, как на следующий день наше дело было во всех газетах.

– Вы здесь, в провинции, придаёте слишком большое значение тому, что скажут люди. Такое ощущение, что в Доноре до сих пор пятидесятые, когда кругом царило лицемерное морализаторство христианских демократов. Но времена изменились, людей больше не интересует чужое грязное белье, за него давно никого не осуждают. Даже сама мораль теперь совсем другая. И потом, досужие сплетни меня не волнуют.

– Ада, твой дядя был храбрецом, каких мало, но и он боялся скандалов. Всю жизнь старался от них беречься. И вас берёг.

«Выходит, тётки знали об Армеллине?.. – подумала Ада. – Но разве адвокат не предупредил их, что лучше молчать? Если дядя Тан тоже знал, что Армеллина приходится им старшей сестрой, у него была веская причина внести её в завещание безо всяких там наркотиков и шантажа».

Однако злопыхательство тёток касалось вовсе не экономки: видимо, кроме Джиневры никто в семье так и не узнал о бабушкином дневнике. Чего Ада никак не ожидала найти в исковом заявлении, так это откровенного рассказа о смерти Инес во время бомбардировки – ещё и потому, что та, как справедливо заметил Креспи, не имела ничего общего с завещанием. Чистый выплеск злобы: тётки и кузены не просто позарились на деньги покойного – они решили отомстить тем, кого он предпочёл, причинить им боль, заставить страдать. Ей и Лауретте. Пусть даже Инес приходилась им родной сестрой, любимой младшей сестричкой, пусть они горько скорбели по ней, но без колебаний описали её гибель в доме любовника-фермера. Конечно, откровенных намёков на то, что Лауретта может быть незаконнорождённой, не было – в ней в любом случае текла кровь Ферреллов, mater semper certa est[87], но вот что касается отца...

Рассказ о её собственном рождении тоже застал Аду врасплох: у неё даже перехватило дыхание. О любвеобильности тётки она слышала с детства, о безумии матери – никогда. И теперь, когда обе они были мертвы, никто не смог бы её успокоить, объяснить, что эта чудовищная история от начала до конца была ложью, чистейшей выдумкой двух мерзких ведьм. Из свидетелей тех времён в живых оставалась только Армеллина, но в 1942 году она была в Цюрихе с дядей Таном. Бабушка при внучках некоторых тем предпочитала не касаться, письма из Доноры давно затерялись... Да и кто теперь скажет: может, изгнанников попросту не поставили в известность о произошедшем или они тоже решили молчать. Но в городе, по словам тёток, об этом скандале знали все: он был настолько грандиозным, что даже попал в газеты.

Старые карги вспоминали, что Маддалена Пратези в принципе не желала иметь детей. Ей не хотелось портить свою изящную фигурку беременностью и кормлением, не хотелось терпеть родовые муки. И тем более не хотелось отказываться от полной удовольствий жизни, променяв её на выводок сопливых щенят, пусть даже ей пришли бы на помощь сотни нянь и служанок. Так и заявляла Диего: мол, выйдет за него замуж только на этих условиях. А он, влюблённый и уверенный, что она передумает, притворился, что согласен. Какой эгоизм! Танкреди с началом войны и след простыл, да и в любом случае он был уже слишком стар и не принадлежал к роду Ферреллов. Так что Диего оставался единственным человеком, способным продолжить в веках их кровь и их двойную фамилию. Как он мог отказаться от наследника (или даже нескольких)?

Через несколько месяцев после свадьбы Маддалена Пратези забеременела. Узнав об этом, она пришла в ярость, расцарапала мужу лицо, а после перепробовала десятки разных способов самостоятельно избавиться ребёнка. Но в конце концов, испугавшись за собственную жизнь, не пошла к повитухам, а только заперлась в доме, чтобы никто не видел, как меняется её прекрасное тело. На девятом месяце беременности, пока муж был на работе, она вызвала такси и поехала в Альбес, в лучшую гостиницу, где зарегистрировалась под ложным именем и следующие три дня провела, не выходя из комнаты в ожидании родов. Рожала она одна, в ванной; голую, перепачканную кровью девочку оставила прямо на кафельном полу, даже не завернув в полотенце, и тут же улеглась обратно в постель «отдыхать». А на следующий день, втянув живот и гордо выпятив грудь, оплатила счёт, вызвала такси и вернулась домой. Диего, который все эти дни сходил с ума от тоски, увидев её снова похудевшей, спросил:

– Где ребёнок?

– Какой ещё ребёнок? Нет никакого ребёнка. Прикажи подать мне чай, – отвечала Маддалена.

Тем же вечером её охватила сильнейшая лихорадка, принёсшая с собой жар и бред. Но и в бреду она продолжала повторять: «Нет никакого ребёнка».

Диего в отчаянии просил помощи у матери и сестёр, но никто, кроме самой Маддалены, не знал, где начинать поиски.

Между тем в Альбесе, в гостинице, горничные нашли на полу в ванной, среди пропитанных кровью полотенец, полумёртвую от холода девочку. Началась грандиозная суматоха, приехала полиция, доктора. Девочку вернули к жизни и доставили в дом ребёнка. Из-за выдуманного имени мать долго не удавалось найти. Во всех газетах опубликовали фотографии новорождённой, и многие семьи выразили желание удочерить подкидыша, но предпринять ничего не успели, потому что через два дня в сопровождении матери в Альбес приехал Диего: он прочёл статью в газете и ни на секунду не усомнился, о каком ребёнке идёт речь. Персонал гостиницы признал Маддалену на фотографиях с настоящих документов, которые Диего привёз с собой. Семейство Бертран-Феррелл знали по всей провинции, и если уж оно решило вмешаться в скандал, не оставалось никаких сомнений в том, что ребёнок принадлежал им. Медицинское обследование, которому Маддалена изо всех сил пыталась помешать, подтвердило недавние роды, хотя сама она продолжала всё отрицать. «Случается, что первородящая, сильно мучившаяся родами, теряет рассудок или память», – подтвердил опытный педиатр дома ребёнка. Сам он был только рад избавиться от девочки, понимая, что теперь с ней все будет хорошо – в судьбе остальных своих подопечных (столь многочисленных в нелёгкое военное время) он не был так уверен.

Найдёныша спешно окрестили всё в той же гостинице, назвав именем нашедшей её горничной. Но Диего, отправившись на регистрацию в мэрию, назвал дочь Адой, в честь своей матери, и подтвердил, что она родилась в Доноре, а не в Альбесе: Ада Бертран-Феррелл, дочь Диего и Маддалены Пратези. Маленькую Аду в белой кружевной сорочке и вышитом гладью portenfant[88], верой и правдой служившем всем новорождённым семейства Феррелл, принесли матери, но та отвернулась к стене и заявила: «Не желаю её видеть». (Читая об этом, Ада не могла не вспомнить рассказ Мириам Арреста.) Пришлось ждать, пока Маддалена оправится от лихорадки. Всё это время малышка оставалась на «Вилле Гранде» с бабушкой, которая выписала ей кормилицу из Ордале. Когда стало ясно, что мать выздоровела, девочку вернули в родительский дом, но реакция оказалась той же: «Не желаю её видеть».

Семья предприняла ещё две попытки, но Маддалена оба раза отказывалась от дочери. Наконец донна Ада сказала: «Бесполезно настаивать, Диего. Раз уж женился на порченой, так и держись за неё. А девочку заберу я».

Именно поэтому, когда через два года начались бомбардировки и бабушка попросила дочерей с мужьями отдать ей внуков, чтобы увезти их в Ордале, Аде разрешения уехать не потребовалось: если не считать трёх первых дней, девочка с самого рождения жила с донной Адой, что и продолжилось после окончания войны.

– Ну как, довольна? – спросил доктор Креспи, когда Ада нашла в себе силы оторвать взгляд от бумаги. – Что-нибудь изменилось? Стоило тебе это читать?

– По крайней мере, теперь я понимаю, почему совсем не помню матери. Неплохой получится рассказ для психоаналитика.

Позже Ада не раз задавалась вопросом, знала ли обо всем этом Лауретта, знал ли дядя Тан. И знал ли Лео – в архиве наверняка были подшивки всех местных газет, начиная с ежедневных листков XVIII века. Она спрашивала себя, была ли бабушка Ада столь строгой к ней и кузине из страха, что любая из них может пойти по стопам матери, и не связано ли её собственное «нежелание» беременности с тем, что она, как и Маддалена Пратези, в принципе не собиралась иметь детей. Может, именно прочтя её подсознательные мысли, существо, которое она в Греции звала «иллюзией Марчелло», предпочло умереть?

Но в тот момент единственной реакцией Ады была обращённая против тёток холодная ярость и желание отплатить им той же монетой. Какую бы грязную историю для них найти? Ада не жалела, что сожгла бабушкин дневник, всё больше и больше чувствуя, что воздала ей там самым дань уважения и благодарности. Но эта парочка, эти две ведьмы...

Продолжив читать, она обнаружила, что тётки решили заодно запятнать и репутацию доктора Креспи. Они утверждали, что его жена, прежде чем выйти за него замуж, была зарегистрирована в полицейском участке как «пансионерка» дома терпимости и даже, получив медицинскую книжку, курсировала из одного города в другой на «пятнашки»[89]. Доктор был тогда ещё студентом и, не имея возможности платить, каждую ночь «фланировал» по салону борделя в ожидании возлюбленной. Ада была поражена, с каким знанием дела обвинители пользовались жаргоном исчезнувших больше двадцати лет назад заведений, словечками, которые в те годы употребляли только проститутки и их клиенты. Ни стыда ни совести! Вот они, черным по белому! Такого её тётки вспомнить не могли – как, впрочем, и кузены, к моменту принятия «закона Мерлин» ещё несовершеннолетние. Значит, Дино Аликандиа? Или Джироламо Дессарт? Грязные свиньи, думала она. Образцовые мужья, истово верующие отцы семейств – и постоянные посетители этих убогих рынков человеческой плоти! Впрочем, как вспоминали обвинители, дядя Тан тоже частенько туда захаживал – официально в качестве «трубочиста», врача, который еженедельно осматривал «пансионерок» на предмет венерических заболеваний. Эту часть истории Ада знала. Вернувшись из Швейцарии, дядя Тан, хоть и был акушером, а не гинекологом или венерологом, сам вызвался исполнять эту работу после смены в больнице. И несмотря на то, что считал подобные учреждения совершенно бесполезными для общественного здравоохранения, о чём не раз публично заявлял, ежедневно, не дожидаясь четверга, осматривал от двадцати до сорока несчастных, которых называл исключительно «рабынями» и «узницами», чтобы справиться с прибывшей от очередного клиента заразой до того, как та успеет распространиться по цепочке от одной «синьорины» к другой. Он решил стать «трубочистом» не ради того, чтобы защищать здоровье клиентов (никто из которых и не думал проверяться ни до, ни после посещения борделя), а чтобы предложить этим женщинам толику человеческого тепла и оказать им практическую помощь. Все в семье об этом знали, поскольку дядя частенько разражался гневными монологами, поддерживая, насколько это было возможно, кампанию сенатора Мерлин, хотя зятья не упускали возможности поиздеваться над его «смехотворным призванием», намекая, что причина кроется совсем в другом. Теперь же, в обвинительном заключении, они вспомнили про это стародавнее «призвание», чтобы заявить, что доктор Танкреди Бертран познакомился с юным студентом-медиком Оттавио Креспи в одном из публичных домов Северной Италии и, тронутый его несбыточной любовью, диагностировал работавшей там под вымышленным именем пансионерке Клементине болезнь, которой на самом деле не было. Дядя Тан отвёз её в больницу, где делал вид, что проводит терапию. Потом следы девушки затерялись, но через несколько месяцев Клементина возникла снова, уже совсем в другом месте, с помощью небольшого приданого превратившись в девушку из хорошей семьи, и родители Креспи приняли невестку без тени подозрения. Вскоре юная пара перебралась в Донору, под защиту своего покровителя, где невесту с меньшей вероятностью мог узнать кто-нибудь из её былых клиентов.

– Как у них только фантазии хватило выдумать такую историю! Хоть сейчас в бульварный роман, – воскликнула возмущённая и поражённая до глубины души (впрочем, будучи искушённым читателем литературной критики, отчасти и позабавленная) Ада. – Это было бы смешно, если бы не было так серьёзно. Дядя Тан в роли графа Монте-Кристо! Или, скорее, маркиза Родольфа из «Парижских тайн»! И потом, как это связано с наследством? Даже если бы это было правдой... уж простите, доктор Креспи, я сейчас ерунду говорю... так вот, даже если бы это было правдой, то ведь это у дяди появилась бы возможность Вас шантажировать, а не наоборот!

– Ты совершенно права, он мог бы заставить меня делать все, что захочет, в обмен на моё молчание. Но твоим родственникам не интересны логические цепочки – они бьют вслепую, понимая, что непросто выбраться из грязи, если стоишь в ней по уши.

– А синьора Клементина знает? Что она говорит?

– Что тебе сказать, Ада? Моя жена рыдает уже третий день.

2

Рыдала синьора Креспи, рыдала Лауретта, рыдала Армеллина. Ада же, напротив, при виде этой позорной и совершенно абсурдной лавины обвинений вдруг почувствовала столь желанное спокойствие. В кромешном мраке их положения утешало только одно: Грация с детьми, в отличие от всех остальных, отказались подписывать исковое заявление. Единственное, что теперь беспокоило Аду, – обстоятельства её собственного рождения: она не сомневалась, что во всём остальном тётки и кузены солгали, и это было легко доказать.

Пока Джакомо Досси и доктор Креспи перерывали дом и амбулаторию в поисках старых завещаний, она отправилась в редакцию «L'Indipendente» и попросила разрешения свериться с архивом. Процедура доступа к нему оказалась довольно длинной, потому что сперва пришлось обращаться в городской архив, где хранились и подшивки всех прочих газет региона. Конечно, всё можно было бы ускорить, но к Лео Ада пока предпочла не обращаться. Оставшись одна в крохотной пыльной комнатушке, она взяла с полки том, в котором содержались номера газеты за первый квартал 1942 года, отыскала даты, следующие за днём её рождения, и принялась терпеливо, несмотря на волнение, просматривать все рубрики подряд, не ограничиваясь новостями и криминальной хроникой: объявление могло попасться где угодно, а пропустить его не хотелось. Если Ада не сможет его найти, значит тётки солгали, придумали историю на пустом месте. А может, фашистская цензура просто запрещала публиковать сообщения, противоречащие напыщенной риторике о радостях родительства и материнской любви? Нельзя позволить порченым матерям-невротичкам занимать место плодовитых и довольных жизнью городских и деревенских домохозяек!

Наконец она обнаружила то, что искала, в гуще заметок и объявлений под рубрикой «Кто-то теряет, а кто-то находит», среди связок ключей, оброненных кошельков, убежавших собак и вырвавшихся из клетки, попугаев.

«"Мамочка, где ты?" – спрашивает маленькая Лучана, всего двух дней от роду», – гласила подпись под фотографией младенческого личика с размытыми чертами. Далее следовал текст:

Драматическое событие произошло в прошлый понедельник в гостиничном номере города, который власти просят нас не называть. Женщина благородного происхождения, имени которой мы не знаем, потеряв рассудок и память после исключительно тяжёлых родов, заставших её врасплох, когда она в полном одиночестве остановилась в нашем городе, бесследно исчезла. Ребёнок, очаровательная девочка, которую вы видите на приведённой выше фотографии, осталась в абсолютной безопасности в гостинице, окружённая любовью и заботой персонала, а затем была передана в дом ребёнка. Она находится в добром здравии и ищет возможности снова оказаться в объятиях матери. Девочку окрестили именем Лучана, в честь горничной, которая её обнаружила и о ней позаботилась. Любому, кто по этому сообщению сможет опознать несчастную мать или кого-либо из её семьи, следует обратиться в дом ребёнка в Альбесе.

Должно быть, кто-то попросил газету отнестись к ситуации максимально тактично, поскольку в последующие дни не появилось ни сообщения о дальнейшем развитии событий, ни даже коротенького радостного «Лучана нашла семью» без упоминания каких-либо имён: вероятно, бабушка обратилась к одному из многочисленных влиятельных родственников.

Ада проглядела все номера газеты за следующий месяц – ничего. Но и того, что она нашла, было достаточно – по крайней мере, для неё: факты, голые факты, без каких-либо комментариев, деталей, дополнительной информации. А уж как и почему всё произошло, какой была настоящая причина, теперь, конечно, никто не скажет.

Вечером у обвиняемых была назначена встреча с адвокатом Карло Лунетте, бывшим одноклассником Джакомо Досси. С учётом возраста Армеллины, которая к тому же сильно простыла, совещание проходило на «Вилле Гранде». Адвокат в общих чертах повторил те же соображения, что уже высказал Джулиано. Заодно он предложил составить список свидетелей на случай, если дело дойдёт до суда, и в первую очередь включить туда Грацию Аликандиа, которая прислала на «Виллу Гранде» записку, что готова дать показания против матери и братьев, – как она писала, «в защиту справедливости». Под следующими номерами были перечислены многие другие известные горожане разного пола, возраста и социального статуса, регулярно навещавшие доктора Танкреди.

Но что касается запроса об эксгумации, вернулся к тексту заявления адвокат Лунетте, то возражать причин нет. Вероятность такого исхода минимальна, а отказ может означать желание что-либо скрыть.

Армеллина и доктор Креспи, со своей стороны, заявили категорический протест: такую возможность, пусть даже минимальную, не стоит и рассматривать, это противоречит воле покойного. Ада и Лауретта, будучи его ближайшими родственниками, колебались.

– Ладно, как договоритесь между собой, дайте мне знать. И чем скорее, тем лучше, – нетерпеливо бросил адвокат. – Послезавтра нужно подавать документы.

После ужина Ада решила сразу отправиться в постель. Она безумно устала и расстроилась, а нескончаемые мысли о матери только подливали масла в огонь. Признала бы она дочь, если бы не погибла во время бомбёжки? Год, когда Маддалена Пратези произвела Аду на свет и отвергла её, был исключительно трагическим. Возможно, во всём виновата паническая боязнь ужасов войны, будущих разрушений, а не забота о собственной красоте? В мирное время она могла бы передумать, пожалеть об этом решении, принять дочь в своём доме, и Ада выросла бы такой же, как любая другая девочка, воспитанная не двумя пожилыми постоянно конфликтующими родственниками, а молодыми, влюблёнными друг в друга родителями. В нормальной семье. Жаль только, что, как она знала на собственном, годами проверенном опыте, нормальных семей не бывает.

Она пожелала спокойной ночи Лауретте, Джакомо и обоим детям, которые в последние дни вели себя куда тише, чем обычно, с любопытством и беспокойством посматривая на взрослых, хотя те старались себя контролировать и в их присутствии не упоминать об иске.

Но когда она подошла поцеловать Армеллину, экономка решительно взяла её за руку:

– Пойдём-ка со мной, Адита. Хочу кое-что с тобой обсудить.

Интерьер Армеллининой спальни, сообщавшейся с комнатой дяди Тана, не менялся десятилетиями: тёмная мебель, тяжёлые шторы, полки уставлены статуэтками, которые донна Ада считала безвкусными, вазочками с искусственными цветами и фотографиями всех детей семейства в никелированных рамках. У кровати стояло продавленное кресло, где Армеллина коротала ночи, когда приступы астмы не позволяли ей лечь.

Экономка тяжело опустилась в него и качнула головой, предлагая Аде занять стул. Ада обвела комнату взглядом и заметила, что здесь в кои-то веки появилось нечто новое: на смену швейцарскому горному пейзажу, всегда занимавшему место напротив кровати, пришли развешанные Армеллиной (вероятно, с помощью Костантино, поскольку сама она вряд ли забралась бы так высоко) старые фотографии близнецов, которые дядя Тан вытащил из ящика и поместил в рамки всего несколько месяцев назад, в том числе увеличенный до размеров плаката портрет Клоринды, где девочка с широко распахнутыми глазами вызывающе улыбалась, глядя прямо в объектив, словно предлагая узнать её секрет. Лаконичные современные рамки казались в этой антикварной атмосфере совершенно неуместными.

– Ты дверь закрыла? – ворчливо спросила Армеллина. – То, о чём мы будем говорить, никому другому слышать не стоит.

– Закрыла. К тому же все остальные уже поднялись к себе, так что не беспокойся.

– Адита, скажи мне честно... ты ведь знаешь, дядя считал тебя девушкой современной, умной, открытой и не способной на подлость.

– Что ты хочешь узнать?

– Неужели тебя совсем не задевает вся та грязь, что на тебя вылили? Наверняка слыхала, как дядя проявил к тебе неуважение, хотя ты была совсем ребёнком? Мы-то, конечно, знаем, что это неправда. Мы с тобой знаем. Важно только это, а не та чушь, которую болтают или думают другие.

– Ну а что им ещё болтать? Серьёзно, Армеллина, почему тебя это настолько беспокоит? Ты всерьёз считаешь, что хоть кто-нибудь в городе может решить, будто дядя Тан был бесчестным человеком? Каждый может подтвердить, что мы жили у самого порта, в доме, открытом любым посторонним взглядам, у нас ежедневно бывали толпы людей: кузены, с которыми мы играли в саду, одноклассницы, учившие со мной и Лауреттой уроки, бдительная бабушка Ада, дон Мугони, заходивший обедать чуть ли не каждый день, амбулатория на первом этаже, заезжие гости... Ну и скажи, как долго мы могли бы скрывать такую постыдную тайну? Только такие гарпии, как тётки Санча и Консуэло...

– Лучше ты скажи, как мне сохранять спокойствие? Неужели не больно, когда о тебе такое говорят? Будь твой дядя жив, ни за что бы не позволил тебе пострадать из-за него.

– Сколько можно повторять: никто не поверит в эту клевету!

– Ты уверена? Значит, чтобы избавить Танкреди от обвинений, нет нужды во вскрытии? Можешь поклясться, что до этого не дойдёт?

Ада вздохнула. Она всегда считала, что Армеллине присущи интуиция и житейская мудрость, позволяющие ей сразу, не вникая в детали, понять, как обстоит дело, пусть даже самое сложное. Видимо, теперь возраст и обрушившееся горе (а может, простуда, туманящая её разум и затрудняющая дыхание) подкосили старую экономку.

– Слушай, это две совершенно разные вещи. Наверное, тебе плохо объяснили. Доказательства того, что дядя, как ты говоришь, проявил ко мне неуважение, следует искать в другом месте – в крайнем случае во мне, а никак не в нём. Впрочем, в этом наверняка не будет необходимости. Но вскрытие относится к другому обвинению, оно послужит доказательством, что вы не пичкали его наркотиками.

– Его не должны трогать. Никогда. Даже теперь, когда он в лучшем мире. Не после того, через что мы прошли. Поклянись, что ты этого не допустишь. Клянись.

– Ладно, насколько это от меня зависит – клянусь. Давай спать, у нас был очень тяжёлый день.

3

На следующее утро, услышав звонок будильника, Армеллина, как обычно, сразу спустила ноги с кровати. И тут же её сразил такой приступ головокружения, что она едва успела схватиться за край одеяла и медленно осела, растянувшись на ковре. Когда около половины десятого Ада, видя, что экономка не спускается в кухню, отправилась её искать, то обнаружила на полу, оцепеневшую и совсем продрогшую. Пришлось позвать Костантино, чтобы помочь поднять старушку, уложить обратно в постель, укрыть одеялом и измерить температуру – без малого тридцать девять!

– Господи, что же ты не позвала на помощь?

– Не хотелось никого беспокоить.

И так всегда: Армеллина годами тратила на них все свои силы, всю свою энергию, но вот чтобы они о ней заботились – нет, этого она себе представить не могла и даже сейчас продолжала командовать, одновременно извиняясь, что вечно доставляет всем неудобства:

– Как там Лауретта, уже достаточно хорошо себя чувствует, чтобы заняться обедом? А ты, Адита, убери-ка отсюда свои руки!

Она потребовала сейчас же прислать ей Витторию, и дала той подробные инструкции, что купить и как готовить, причём, несмотря на жар, прекрасно помнила, в какой лавке продают самую свежую рыбу, на какие бобы аллергия у Якопо, что Ада любит баклажаны, зажаренные в тесте, а не тушёные, и даже сколько доз порошка для посудомоечной машины осталось в пачке. «И вовсе она не сдала, просто вчера мы обе были слишком усталыми и слишком расстроенными», – решила Ада.

Лауретта позвонила доктору Креспи, который пришёл ближе к полудню. Он осмотрел Армеллину, послушал лёгкие.

– Мокрота, и прескверная: боюсь, простуда превратилась в бронхит. Пока ничего серьёзного, но учитывая возраст лучше перестраховаться, не дожидаясь ухудшения. Я бы сразу проколол курс антибиотиков. Вот тебе рецепт, Адита: первая инъекция в четыре, тогда к полуночи можно сделать вторую. И посмотрим, как отреагирует организм. Я загляну около восьми.

За столом, пока Аурелия отошла к больной, Ада заявила:

– Боюсь, температура у неё поднялась из-за угрозы вскрытия дядиной могилы. Мы с тобой, Лауретта, должны поддержать её в этом вопросе, мы ей слишком многим обязаны. И потом, кто лучше неё знает, чего на самом деле хотел дядя?

Кузина вздохнула:

– Если ты считаешь, что это может её успокоить... ладно, согласна, я тоже выступлю против. Джакомо, позвони адвокату Лунетте.

– Его это совсем не обрадует. Он говорил...

– Без тебя знаю, что он там говорил! – истерически выкрикнула Лауретта, с такой силой грохнув стаканом об стол, что вода пролилась на скатерть. – Адвокаты думают только о своей тактике, сердца у них нет! – она бросила салфетку на пол и разрыдалась. – Ты что, не знаешь, как я люблю Армеллину? Хочешь, чтобы Ада решила, будто я мне приятно видеть, как она мучается? Как места себе не находит из-за того, что наболтал Романо? И как только тётки додумались до такой низости?

– Остынь, не бросайся такими словами. Что это на тебя нашло? Хорошо ещё, дети сегодня обедают у подруги Ады-Марии.

– Дети все понимают гораздо лучше, чем ты думаешь!

– Не будем спорить, просто успокойся. Сейчас допью кофе и позвоню адвокату, сообщу ему о твоём решении.

Ада как раз сделала больной инъекцию и прижала место укола ватным тампоном, когда раздался робкий стук в дверь. Это была Грация в сопровождении старшей дочери.

– Можно? Не помешаем? – кузина пыталась говорить спокойно, даже небрежно, но совершенно очевидно смущалась. Лукреция молчала. Она ещё выросла с тех пор, как Ада в последний раз её видела, и стала настоящей женщиной – не такой красивой, как Джиневра, не такой яркой, но такой же прямой и решительной, что сразу же и продемонстрировала.

– Да ты вся горишь! Давай-ка поправляйся скорее! – воскликнула она, нагнувшись, чтобы поцеловать Армеллину. Тон был возмущённым, словно болезнь экономки нанесла ей личное оскорбление. Потом она глубоко вздохнула и выпалила: – То, что они сделали, отвратительно. Я решила пойти с мамой, чтобы сказать от имени всей семьи; мы, Ланчьери, с вами. И нам очень стыдно за остальных, вот. Если мы можем что-нибудь сделать, мы это сделаем, только скажи, – и она по-солдатски щёлкнула каблуками.

Ада не смогла сдержать улыбки:

– Спасибо, Лукреция.

– Мне ужасно обидно за дядю Тана. Никак не пойму, зачем они хотят выставить его идиотом. Он ведь всегда побеждал меня в шахматы. А когда я начала встречаться с Маттео, объяснил много всякого, чего я не знала: о контрацепции и все такое. Что ты так скривилась, мама? Хочешь, чтобы мы с Джиневрой брали пример с тебя? Дядя был замечательным человеком.

– Это правда, – слабым голосом подтвердила Армеллина, чуть приподнявшись в постели. – Он был замечательным человеком. Великим.

– Знаешь, тётя Адита, – продолжала Лукреция, – я тут как-то вечером в пиццерии встретила твоего друга, Лео Кампизи, с невестой – Чечилией, кажется. Так вот, она все повторяла, как ей в тот день, в Ордале, понравился дядя Тан и как он рассуждал о живописи, какие умные замечания сделал. Это ведь было за день до смерти, да? Наверное, её можно было бы вызвать свидетелем.

– Надеюсь, ты не сказала ей об иске? – спросила Лауретта.

– Нет, мама же мне все объяснила. А это я сама додумалась. У меня уже три дня все мысли только о том, кого мы позовём в свидетели.

– Надеюсь, это не понадобится, – вмешалась Ада.

Лукреция, взяв Армеллину за руку, села у кровати, а её мать отошла в сторонку, чтобы шёпотом переговорить с кузинами.

– Можешь уже идти, радость моя, – сказала вскоре экономка. – Думаю, у тебя найдутся дела поинтереснее, чем приглядывать за хрипатой старухой. Нет, не целуй меня снова, я вся вспотела.

– Значит, лекарство действует, температура начала спадать, – заметила Лауретта, коснувшись шеи больной тыльной стороной ладони.

– Если у вас есть дела, я могу посидеть с Армеллиной, – предложила Грация, когда дочь вышла.

– Мне нужно забрать детей из школы, – поморщилась Лауретта.

– Давай. Я остаюсь с Грацией. Нам давно не удавалось спокойно поболтать, – ответила Ада.

Армеллина задремала. Кузины переставили стулья к окну, чтобы её не тревожить, и вполголоса продолжили разговор. Грация была обескуражена поведением братьев, которым удалось перетянуть на свою сторону Умберту, но ещё больше – жестокостью матери.

– К чему было вспоминать эти старинные сплетни?

Ада сперва не хотела поднимать эту тему, но поскольку Грация сама об ней упомянула, собралась с духом и спросила, помнит ли та что-нибудь о её рождении или о характере её матери.

– Ничего особенного: мне ведь было тогда всего семь лет, а в это время детям врут с три короба – про аистов и все такое. Мама говорила, моих братьев нашли в капусте. Я помню только, что тётя Маддалена была очень красива. Наша няня тогда сказала, что аист, который тебя принёс, клюнул твою мать в ногу, поэтому ей пришлось отлёживаться в постели. Прости, больше вспомнить нечего. Зато я могу многое рассказать о том времени, когда тебе исполнилось двенадцать, потом тринадцать, четырнадцать, пятнадцать – в общем, до тех пор, пока ты не уехала в Болонью. Я ведь все время находилась рядом – и теперь уже совсем не ребёнком. Помнишь, бабушка Ада решила научить меня вышивать и каждый день давала мне уроки? Я постоянно торчала здесь, на вилле. С трудом могу представить, что не заметила бы, случись у тебя какие-то проблемы или если бы дядя вёл себя с тобой неподобающим образом. Инцест, беременности, аборты – и всё это применительно к девочке, которая каждый день ходила в школу, была первой в классе! И потом, ты уже в средней школе закрутила роман с этим мальчишкой Кампизи, причём с благословения дяди Тана! Это каким нужно быть сексуальным маньяком, чтобы такое вообразить! Надеюсь, эту гадость не придётся обсуждать публично. Но если понадобится, можешь смело на меня рассчитывать: я на вашей стороне.

– Я тебе очень благодарна, честно-честно.

– Благодарна? Мне! И это после всего, что ты сделала для Джиневры? Бедная моя девочка, она была так несчастна, так беспокоилась, пока не съездила в Болонью. Уверена, это ты сказала дяде, что мы не можем наскрести денег на учёбу в Королевском колледже, и предложила ему дать Джиневре шанс. Кстати, я говорила с ней вчера вечером: говорит, искала тебя в Болонье, но не нашла – она ведь не знает, что ты вернулась в Донору. И обо всем этом деле не знает. Обещала позвонить тебе вечером сюда, на «Виллу Гранде». Хочет что-то рассказать, уж не знаю, что именно, о твоей подруге-англичанке. Я смотрю, у вас, девушки, завелись секреты!

Около семи Армеллина проснулась и попросила пить. Она пропотела, температура окончательно спала. Грация помогла Аде сменить простыни, потом попрощалась и собралась домой.

Пришла Лауретта с детьми, которые захотели поздороваться с больной. Им было ужасно любопытно: за всю свою жизнь они ни разу не видели экономку в ночной рубашке, тем более в постели, поэтому глядели на неё широко раскрытыми глазами, будто на динозавра.

– Мамочка, – поинтересовалась Ада-Мария, – а когда Армеллина умрёт, ты ведь правда покажешь её нам, прежде чем спрятать в ящик? И не станешь отсылать играть к Ванессе, как когда умер дядя Тан.

– Что ты такое говоришь? – возмутилась мать.

– Им волей-неволей придётся позволить нам её увидеть. Мы ведь теперь живём здесь вместе с ней, – серьёзно сказал Якопо, желая успокоить сестру. – А я вот ещё никогда не видел покойника, – объяснил он экономке.

– Святая простота! – смеясь воскликнула Армеллина, пока смущённая Лауретта выгоняла детей из комнаты:

– Ну-ка, вы двое, быстро в душ, папа скоро придёт ужинать.

Ровно в восемь появился доктор Креспи. Он осмотрел пациентку, обнаружил, что та дышит гораздо легче и сказал, что если она проголодается, может позволить себе лёгкий ужин. Но курс антибиотиков придётся продолжать.

– И не оставляй её на ночь одну: если решит, что ей нужно в уборную, не станет никого звать, встанет сама и снова упадёт. Не дай Бог сломает шейку бедра – в её возрасте, да с таким бронхитом всё возможно.

Упрямство экономки было Аде знакомо: та ни за что не согласилась бы воспользоваться ночным горшком. Поэтому когда ужин был готов, она попросила Аурелию подменить её на часок, пока она поест.

– И если будет настаивать на том, чтобы встать, позови меня. Можешь просто позвонить в колокольчик.

Как уже упоминалось, спальня Армеллины соединялась с комнатой доктора Танкреди, и в последние годы дверь между ними всегда оставалась открытой.

– Можешь поспать на дядиной кровати, – предложила Лауретта, когда Ада заявила, что всю ночь просидит рядом с больной, – это все равно что в одной комнате. А на тумбочке на всякий случай есть телефон.

– Пожалуй, не стоит, – покачала головой Ада. И не потому даже, что два месяца назад в этой самой постели умер их дядя – просто ей показалось, что таким образом она нарушает границы его личного пространства. Пока дядя Тан был жив, он никогда не разрешал племянницам забираться к нему в кровать. Когда Ада приходила составить ему в компанию во время болезни или забегала поболтать после обеда, приезжая на каникулы, она не могла заставить себя даже присесть на край.

– Здесь есть два кресла, – говорил дядя Тан. – Выбирайте то, что больше нравится, но ко мне не лезьте.

Так что сейчас Ада попросила Джакомо помочь ей поставить в комнате Армеллины раскладушку и оставила дверь открытой, чтобы не пропустить телефонный звонок.

Первым позвонил Джулиано, по-прежнему нежный и заботливый: хотел узнать новости и поделиться своими. Через друзей-адвокатов ему передали, что в прокуратуру Доноры недавно был назначен новый магистрат, довольно молодой и, по словам коллег, не поощрявший агрессивных кляузников.

– Правда, в вашем случае речь идёт о существенной сумме, но обвинения пока бездоказательны... Надеюсь, вы подадите протест – не затягивайте с этим.

Он спросил о Лауретте и её семействе, обеспокоился, узнав о болезни Армеллины, и распрощался, бросив напоследок: «Обнимаю». Сейчас он казался тем, былым Джулиано. Ада спрашивала себя, знает ли его нынешняя пассия об этом разговоре и не замышляет ли она какой-нибудь новой вульгарной выходки. За себя, пока она находилась в Доноре, Ада не боялась, но Джулиано жалела: «Когда вернусь, обязательно надо все прояснить».

Сразу после этого позвонила Дария. Чтобы оправдать свой внезапный отъезд, Ада сослалась на некие бюрократические проблемы. Может быть, позже она расскажет ей об иске, но только когда все закончится: сейчас ей совершенно не хотелось выслушивать гневные тирады подруги по поводу кузенов и тёток. Дария в ответ рассказала ей о клиенте, который решил не платить ей за trompe-l'œil, который был закончен уже два месяца назад.

– А ведь он несметно богат. Какой позор!

Потом она описала пальто, которое видела в витрине на виа Басси и теперь хотела попросить у Микеле на Рождество:

– Не такое красивое, как то, что мы нашли тебе в Венеции, но такого же плана. Не сказать чтобы мне так уж нужно было новое пальто, но оно мне очень идёт. И у него есть капюшон. Как сейчас в Доноре, очень холодно? И эта здоровенная вилла хоть прогревается? Смотри не подхвати простуду. Когда возвращаешься?

В общем, обычная болтовня: хорошая подруга (а Дария была хорошей подругой) не думает о продолжительности телефонных звонков, если чувствует, что Аде нужно выговориться, пусть даже Микеле потом закатит ей сцену из-за астрономических счетов за междугородную связь.

4

Джиневра позвонила из Лондона, когда Ада уже уснула:

– Прости, тётя Адита, я была на вечеринке в Челси у подруг-датчанок, а телефона у них нет. Да и в любом случае не могла же я звонить в Италию за их счёт! Сейчас иду домой, нашла по дороге телефонную будку.

– Ну, рассказывай, какие новости? – спросила Ада осипшим спросонья голосом.

– Никаких, к сожалению. Знаешь, я, конечно, поискала, но, похоже, в университете никто не слышал о твоей подруге Эстелле. И об этом её профессоре тоже. Ты уверена, что они были из лондонского Королевского колледжа, а не из другого университета?

Уверена ли она? Ада не помнила, сверялась ли с программой конференции, тогда это просто не пришло ей в голову. Но зачем бы Эстелле врать?

– А знаешь, что я ещё сделала, тетечка? – продолжала Джиневра. – Мы с моей соседкой по комнате, Брендой, сходили на телефонный узел, просмотрели список всех абонентов Манчестера... И, к нашему безумному удивлению, не обнаружили ни единого Йодиче!

– Наверное, это фамилия матери, а они записаны под отцовской.

– Мы тоже так подумали. Работники телефонного узла нам сказали, что у них есть какая-то новая программа, и хотя по номеру имя абонента узнать нельзя, зато можно проследить адрес. Мы попросили их посмотреть, и теперь я знаю, где живёт твоя таинственная подруга – улицу и номер дома. Не спрашивай, я все равно не запомнила их наизусть, но в блокноте записала. Бренда (она из Манчестера – помнишь, я тебе говорила?) утверждает, что это какой-то район на окраине. Так что мы решили проверить все на месте.

– Ну нет, Джиневра, хватит! Неужели ты специально туда поедешь?

– Представь себе! Я все равно собиралась на следующие выходные в Манчестер: мы пишем курсовую по индустриальной революции, а там, кажется, расположен самый важный в Соединённом Королевстве музей по этой теме. Не волнуйся, остановлюсь у родителей Бренды. Ну, и узнаем наконец, почему эти люди не подходят к телефону.

Ада спросила себя, как это ей раньше не приходила в голову мысль, что звучащие в тишине телефонные трели могут попросту означать, что квартира необитаема: например, если после их июньской встречи семейство Йодиче выселили за неуплату. Она вспомнила ироничные слова Эстеллы про итальянского шарманщика с обезьянкой, готового за медный грош предсказать судьбу. Комедианты, шарлатаны, лжецы... Но зачем лгать ей?

– Ой, тётя, тётечка, прости, у меня монетки кончаются, а больше с собой нет. Я позвоню на следующей неделе. Спокойной ночи!

Вернувшись на раскладушку, Ада попыталась снова заснуть. Ей вспомнилось нежное лицо Эстеллы, её печальные глаза, неохотное подчинение «шаману», потоки слез и отказ стать для него медиумом... С тех пор прошло всего шесть месяцев, но ей казалось, что все случилось в какой-то другой жизни.

В темноте заворочалась Армеллина: наверное, разбудил телефон или звук голоса, хотя Ада и пыталась разговаривать тихо. Она взглянула на светящийся циферблат будильника на стуле и поморщилась: почти час, а Креспи просил сделать вторую инъекцию ровно в полночь. Как можно было забыть?

Она встала, накинула халат, не включая в комнате свет, прошла в ванную, где уже было приготовлено все необходимое, тщательно вымыла руки и намочила ватный тампон спиртом. Потом, мысленно благословляя изобретение стерильных одноразовых шприцев, которые не нужно перед употреблением долго кипятить, достала один из упаковки, надломила ампулу с антибиотиком, аккуратно набрала жидкость и, вернувшись в комнату, тихонько потрясла Армеллину за плечо:

– Просыпайся. Придётся на минутку включить лампу: пора делать укол. А потом снова ляжем спать. Поворачивайся на бок.

– У тебя такая лёгкая рука, – вздохнула Армеллина. – Совсем как у Танкреди.

Покончив с неприятным, Ада сразу же погасила свет, оставив только тусклый ночник на тумбочке. Коснувшись больной, она почувствовала, что та вся горит.

– Пока ты не уснула, давай-ка измерим температуру, – она достала термометр и уселась в кресло, поглядывая на часы. После вечернего спада снова начался жар: тридцать восемь и пять. – Как ты себя чувствуешь?

Головой Ада понимала, что причиной ухудшения не может быть задержка с уколом на три четверти часа, но все равно чувствовала себя виноватой. «Ужас, а не медсестра!» – думала она. Словно услышав эту мысль, Армеллина сжала её руку:

– Ты у меня такое сокровище, Адита! Так заботишься о несчастной старухе! Не переживай, я прожила уже достаточно долго.

– Не говори так!

– Но это же правда... Единственное, чего я сейчас хочу, – скорее присоединиться к моей Линде. Ты не представляешь, как я по ней скучаю.

– Мне казалось, ты уже столько лет о ней не вспоминала, – удивлённо заметила Ада.

– Нет, я только и делаю, что думаю о ней. Всегда думала, всю мою жизнь с тех пор, как сор Гаддо поручил её мне.

– А дядя Тан? О нем ты больше не думаешь? Говорят, так у всех стариков: им легче вспомнить давно прошедшее, чем то, что было совсем недавно.

– Эта девочка забрала мое сердце, – продолжала Армеллина. – Она была куда нежнее брата, куда ласковее... А какая милая улыбка!

– Да, я видела фотографии. Но ты не думай об этом сейчас, те времена давно прошли.

– Ты права. Давай спать, – с трудом проговорила экономка.

Ада погасила ночник и вернулась в постель. Из-за непривычно жёсткой раскладушки и множества роившихся в голове мыслей спала она мало и плохо, а проснулась рано и сразу встала. Армеллина ещё спала, но температура оставалась высокой. В без четверти восемь вошла Лауретта с чашкой кофе.

– Ты плохо выглядишь, Адита! На твоём месте я бы сейчас съела что-нибудь, приняла душ и снова легла. Только в своей спальне и в своей постели, как тебе привычнее. Не беспокойся, я подежурю.

– В восемь нужно сделать третий укол, помнишь? Я уже все приготовила, лежит на столике в ванной.

Дети завтракали на кухне, собираясь в школу в сопровождении Виттории, поскольку Джакомо уже ушёл. Они макали печенье в молоко, и от этого зрелища у Ады голова пошла кругом: она вдруг снова увидела, как они с Лауреттой сидят за этим самым столом, а бабушка Ада, стоя в дверях, ворчит: «Ну-ка поднимайтесь уже! Иначе Джина не успеет зайти в лавку и всю свежую рыбу расхватают!» А сквозь эту картинку проглядывает другая: Санча, Консуэло и Инес, совсем девчонки, и та же донна Ада, только моложе, гонит их из-за стола: «Поднимайтесь, поднимайтесь!»

А до того? До того – ничего, поскольку и самого дома ещё не существовало. Бабушка Ада завтракала в доме тёти Эльвиры (но его больше нет: уничтожен бомбами). Если углубляться в прошлое, то прабабушку Инес Ада знала только по скорбным заметкам в дневнике её дочери, хотя вполне могла представить себе и её, и всю череду предков, начиная с Химены (тогда ещё не прелюбодейки), детьми, начинающими новый день с завтрака.

«Неужели я подхватила от Армеллины склонность вспоминать о далёком прошлом, а не о том, что случилось недавно?» – вдруг пришло ей в голову. Только в октябре, во второй в этом году свой приезд в Донору, она не раз готовила поднос с завтраком для дяди Тана, но теперь никак не могла вспомнить, какую чашку он больше любил, белую или с голубым узором, и что предпочитал, яйцо всмятку или йогурт.

Сон как рукой сняло. Она поднялась в комнату, выглянула в окно: был чудесный декабрьский день, воздух казался прозрачным и хрупким, как хрустальный бокал. По стене сада каскадом струились жёлтые кусты жасмина. Откуда-то из-за них появился доктор Креспи, аккуратно прикрыв за собой калитку. Ада быстро оделась и присоединилась к нему в комнате Армеллины.

– Никакого улучшения по сравнению со вчерашним, – буркнул доктор, осмотрев экономку. – Хотя, может, ещё слишком рано: бронхит лечат курсами. Сколько антибиотика ей пока вкололи, три? Нужно хотя бы девять, чтобы был виден результат. И не давайте ей мёрзнуть.

– Я тебя сменю, – сказала Ада, когда Креспи ушёл. – Спать всё равно не выходит. Сейчас, подожди только минутку, схожу за бумажками и поработаю немного, пока я здесь: надо доделать лекции.

Лауретта отправилась одеваться и краситься: каждое утро она гуляла по центру города, время от времени поглядывая на витрины и делая покупки, а потом встречалась с подругами за аперитивом. Последние три дня кузина проплакала дома, но теперь, немного успокоившись, решила разузнать, слышно ли что-нибудь в городе об иске и, естественно, постараться распространить собственную версию событий: она считала, что сплетни нужно не игнорировать, а опровергать.

Ада разложила на столе книги и бумаги так, чтобы краем глаза видеть кровать и лежащую на подушке голову Армеллины: сейчас глаза её были закрыты, а щеки слегка побледнели.

Среди прочих бумаг обнаружился сложенный пополам листок «под машинку», подписанный крупными печатными буквами: «Франческа Вольтри». Ада сразу вспомнила чудаковатую студентку с фиолетово-зелёными волосами и её презрительное замечание: «Знаю, что сама выбрала метаморфозу, не похожую на другие, и это меня ужасно злит. Первый раз такое».

Наверное, стоит хотя бы взглянуть, прежде чем выбирать фрагменты для следующих лекций, подумала Ада и начала читать. К счастью, писала Франческа вполне разборчиво и без глупостей вроде многократных подчеркиваний или узорных колечек над i.

Протест

Я выбрала этот миф потому, что речь в нём идёт о трансгендерах. Мне эта тема кажется очень актуальной, хотя все трансгендеры, которых я знаю лично (они, в основном, пиликают на виолончелях в каких-нибудь оркестрах), изначально были мужчинами, но предпочли превратиться в женщин.

А в выбранном мной мифе говорится о женщине, которая становится мужчиной. Считается, что это самый древний из известных западной культуре фактов перемены пола. Овидий повествует о нем в двенадцатой книге «Метаморфоз». Пересказывает миф старец Нестор – греческий герой, участник осады Трои. Речь, на первый взгляд, идёт о неуязвимости, но на самом деле всё не так просто. Мой персонаж – воитель из племени лапифов, которые на свадьбе Лаодамии и Пирифоя сперва пировали вместе с кентаврами, а потом перессорились и сразились с ними. Этот бой изображён на фронтоне храма Зевса в Олимпии, хотя моего героя там нет.

При рождении мой герой был лапифкой по имени Καινεύς (в латинском варианте Кенида), очень красивой девушкой («Славилась дивной красой... краше всех дев фессалийских...»[90], – пишет Овидий), которая, несмотря на предложения многочисленных женихов, никак не хотела выходить замуж. Однажды она гуляла в одиночестве по берегу моря, где ее увидел бог Посейдон (он же Нептун). Влюбившись в неё (так греки эвфемистически описывают безудержное желание полового сношения), Нептун вышел из воды и, поскольку она его не захотела, взял Кениду силой. В мифологии полно изнасилованных богами смертных женщин, которые впоследствии оправдывают этот поступок, – но не Кенида. Её насильник, в свою очередь, тоже ведёт себя довольно необычно, как будто считает, что она оказала ему большую честь. Кажется даже, что он чувствует себя виноватым и хочет как-то скомпенсировать содеянное, потому что говорит: «Проси у меня всё, что захочешь, выбирай – и получишь».

А она отвечает: «Оскорбление, которое ты мне нанёс, настолько серьёзно, что заставляет меня просить наибольшего дара: чтобы никто никогда не смог обойтись со мной подобным образом. Сделай так, чтобы я перестала быть женщиной, лучшего я пожелать не могу». Нептун удовлетворил её просьбу, в мгновение ока превратив в доблестного воина и к тому же наделив неуязвимостью.

В принципе, этой метаморфозы уже было бы достаточно: дальше мы могли бы сделать отсылку к феминизму, если считаем, что жизнь тогдашних женщин действительно была хуже, чем у мужчин (или наоборот, что у такой жизни все-таки есть некоторые преимущества, поскольку преобладание мужчин в обществе влечёт за собой уважение к правам женщин).

Однако история на этом не кончается. Кенида, ставшая Кением, обошла всю Фессалию. Её все знали и все восхищались, хотя, разумеется, понимали, что в прошлом она была девушкой. Но когда она встала на сторону лапифов в битве с кентаврами, один из противников, Латрей, несмотря на то (или именно потому), что сражалась она храбро, стал оскорблять юношу/девушку, говоря: «Я не стану с этим мириться, для меня ты навсегда останешься Кенидой. Забыла, кем ты родилась и какую цену заплатила, чтобы стать (или, точнее, казаться) мужчиной? Вспомни: ты ведь была женщиной, причём изнасилованной. Так что бери веретено и корзинку, садись прясть, а войну оставь мужчинам».

Это высказывание тоже кажется мне очень актуальным: например, когда мы садимся за руль и какому-нибудь наглецу не хватает смелости нас обогнать, он кричит в окно: «Иди лучше вязать носки!»

Только вот быть неуязвимым означает всего лишь, что тебя не могут ранить мечом или копьём. Но ты по-прежнему можешь задохнуться. Поэтому кентавры, объединившись против Кения, завалили его таким количеством вырванных с корнем деревьев, что буквально похоронили, и герой умер от удушья. Его метаморфоза уже случилась, но Овидию этого мало: из-под завала вылетает невиданная птица с большими алыми крыльями. Конец истории? Тоже нет. Птица, очевидно, символизирует душу, а тело несчастного Кения под горой древесных стволов снова меняет пол, и когда товарищи приходят его хоронить, они находят девичий труп. Эту версию повторяет Вергилий, который заставляет Энея помимо отвергнутой Дидоны встретить в Аиде и бедняжку Кениду, после смерти снова ставшую женщиной.

По-моему, этот миф совершенно не логичен: совсем другое дело – история Филемона и Бавкиды[91], превращённых в деревья и ставших впоследствии, насколько я помню, сперва двумя пингвинами, потом двумя облаками и наконец снова мужем и женой. Если существуют правила, пусть даже воображаемые, им нужно следовать. Почему же метаморфоза в нашем конкретном случае обратима? Почему, стоит женщине преодолеть слабость собственного тела, как её тут же снова загоняют в те же рамки?

Закончив читать, Ада не смогла сдержать улыбки. «Молодец Франческа, – подумала она. – Точна, дотошна и боевита – вполне заслуживает отличной оценки. Уж во всяком случае мифы она прочла внимательно. Я вот в кембриджском докладе тоже говорила о спуске Энея в Аид, но совершенно не обратила внимания на присутствие рядом с Дидоной Кениды. А ведь это наверняка помогло бы мне развить мысль о молчании женщин».

Она уже собиралась сунуть листок обратно в папку, как услышала стук в дверь. Это была Лукреция:

– Мама спрашивает, не нужно ли тебе чего. Как Армеллина?

– Так же. Сейчас как раз уснула.

– А ты все работаешь? Не устала?

– Как раз закончила читать одну забавную вещичку. Мои студенты иногда такое придумывают...

– Например?

– Официальный протест против некоторых мифов: справедливо ли, что женщина, превратившись в мужчину и прожив мужчиной всю жизнь, после смерти снова должна вернуть себе женский облик? А отчасти даже и птичий?

– Ну, так уж придуманы эти истории, – без особого интереса заметила Лукреция. – Кого волнует, справедливы они или нет?

– Танкреди бы это вряд ли понравилось, – голос Армеллины, которая, видимо, уже несколько минут как проснулась и теперь внимательно слушала разговор, застал обеих врасплох. – И мне, кстати, тоже не нравится.

5

После обеда зашёл адвокат Лунетте с хорошими новостями: Джакомо Досси и доктору Креспи больше нет нужды искать прошлые завещания – нотариус Олдани, с которым он проконсультировался, сообщил, что у него хранятся четыре варианта, самый старый из которых датирован 1960 годом, и во всех указаны более-менее идентичные условия, различие лишь в незначительных деталях. Всё оформлено по закону, и он готов предоставить архивные копии, а при необходимости – дать показания и предъявить оригиналы. Относительно же последнего завещания нотариус уточнил, что подписал его вовсе не умирающий старик на больничной койке, в ясности ума которого могли бы возникнуть сомнения: прошлой весной доктор Бертран сам пришёл к нему в контору в сопровождении двух свидетелей. Он много шутил с секретаршей, предлагал присутствующим сигары, говорил о футболе, даже рассказал анекдот о кандидате в мэры на ближайших выборах. В конторе его визит запомнили все, отчасти ещё и потому, что благодаря привычке каждые три-четыре года составлять новое завещание доктор давно стал объектом добродушных усмешек сотрудников.

Ада и Лауретта восприняли эту новость с облегчением, чего никак нельзя было сказать о состоянии Армеллины, которая по-прежнему не подавала никаких признаков выздоровления. Скорее, наоборот – перед ужином, осмотрев больную, доктор Креспи был вынужден констатировать внезапное обострение: пульс замедлился, давление упало, но температура, несмотря на парацетамол и ледяные компрессы, так и не опустилась, и пациентка, как ни старалась, не смогла проглотить ничего твёрдого. Но она хотя бы была в сознании: когда муж Лауретты вполголоса поинтересовался у доктора, не стоит ли отвезти её в больницу, Армеллина наотрез отказалась.

– Потерпите ещё немного, – проворчала она. – Недолго мне осталось доставлять вам неприятности. Но умереть я хочу в своей постели.

– Она права, – грустно сказал Креспи Аде, проводившей его до ворот. – Сейчас они не так уж много смогут сделать, разве что капельницу поставят. А держать её в коридоре или в переполненной палате с тучей незнакомых людей – совершенно бессмысленно, да и мучительно. И главное, чего ради? Продлить ей жизнь на пару недель, максимум на месяц? Оно того стоит?

– Давай сегодня я подежурю? – предложила Лауретта после ужина. – Ты же вчера глаз не сомкнула.

Но Ада отказалась. Она нашла в библиотеке дяди Тана какой-то детективный роман, погасила свет, оставив только крохотный ночник на тумбочке, и уселась в кресло, завернувшись в клетчатый плед, но на чтении сосредоточиться так и не смогла. Ей вспомнился «правильный» пример метаморфозы, упомянутой её студенткой в «Протесте»: Филемон и Бавкида, просившие у Зевса возможности умереть вместе и превращённые в два сплетённых ветвями дерева, дуб и липу.

«А ведь она тоже решила уйти вслед за ним, – думала Ада, глядя на бледное лицо погруженной в глубокий сопор[92] Армеллины. – Без Танкреди причин жить у неё больше нет. Интересно, кто из них станет дубом, а кто липой?»

Должно быть, с этими мыслями Ада и заснула, потому что голос экономки разбудил её.

– Она была храброй девочкой, моя милая Линда, – бормотала Армеллина монотонно, будто самой себе. – Ужасно боялась крови, но научилась с этим бороться. Когда я появилась в доме сора Гаддо, бедняжка ещё не оправилась после смерти матери. Десятилетняя крошка, Линда помогала ей с родами. Повитуха тогда явилась слишком поздно и нашла только покойницу в целом озере крови, да девочку в насквозь мокрой сорочке. А братец её сбежал и спрятался на чердаке, как всегда делал. Трус! Трус!

– Что ты такое говоришь? – вмешалась Ада, не веря своим ушам: она помнила записи в бабушкином дневнике, но обвинения экономки поразили её в самое сердце. – Он ведь тоже был ребёнком! И тоже боялся! А потом стал прекрасным доктором, очень храбрым, и ты не можешь этого отрицать.

– Он был трусом и эгоистом. Только о себе и думал. Всегда только о себе, – продолжала Армеллина, словно не слыша.

«У неё, похоже, совсем разум помутился, – подумала Ада. – Чтобы так ругать своего кумира? И моего кумира? Наверное, это горячка».

– Даже о сестре не заботился, – продолжала больная чуть громче, то ли пытаясь привлечь внимание Ады, то ли беседуя с одной ей видимым собеседником. – Был маменькиным любимчиком, маленьким барчуком, а на Линду всегда смотрел свысока, считал не более чем служанкой – даже потом, когда им нанимали тех бестолковых гувернанток, ещё до моего появления. Уходил наверх играть с приятелями в разные жестокие мальчишеские игры, а после заставлял её убираться и приводить в порядок одежду. Танкреди был ужасно тщеславным, очень заботился о своей внешности, хотел выглядеть богачом, этаким элегантным юным синьором. До последней минуты старался быть элегантным.

– Ну, можно и так сказать, – заметила Ада, немного расстроенная столь неприглядным описанием дяди, хотя ей уже стало ясно, что Армеллина бредит.

– Как же все восхищались, когда он лежал в гробу в этих своих кружевах и белом шёлковом венчике с вуалью... Выглядел совсем как восковая статуя, а люди вокруг опустились на колени и молились, не в силах сдержать слезы.

«Венчик? Кружева? Молящиеся на коленях? – подумала Ада, вспомнив дядю Тана на смертном одре в идеально выглаженном смокинге и с веточкой земляничного дерева в руках вместо чёток. – У бедняжки в голове совсем всё перепуталось: прошлое и настоящее, реальность и выдумка, может, даже сцены из какого-нибудь спектакля или романа, а то и картинки ex voto[93] – в бреду чего только ни привидится».

Она поднялась и коснулась лба Армеллины – раскалённый. Потом, поддержав под голову, дала ей попить воды через трубочку и сделала полуночный укол.

– А теперь поспи. Постарайся ни о чём не думать, просто спать. Завтра доскажешь мне остальное.

– Нет, выслушай меня сейчас. Завтра... может, завтра меня уже здесь не будет.

Что тут возразишь?

– Ладно, но только успокойся. Всё давно прошло, кончилось, и дядя Танкреди покоится с миром.

– Ох, уж и красавчиком был наш Танкреди! Вылитая девушка, лицо такое нежное, усы ведь ещё не пробивались. Их с Линдой и не отличишь, кабы бы не волосы. Какие чудесные кудри были у моей крошки! Жаль только, пришлось их отрезать. Я сама это сделала и передала сору Гаддо, как он приехал, чтобы он её никогда не забывал.

Линда никогда не винила отца – возможно, тогда она ещё не понимала, что именно он как муж был виновен во всех бедствиях жены. Четырнадцать беременностей закончились кровью до и после её рождения! Трижды эта крошка, в ужасе корчившаяся у запертой двери, слышала крики роженицы, видела перепачканные алым простыни и бледную, не встающую с постели мать, которая не в силах была даже ответить на поцелуи!

Когда я появилась в доме Бертранов, тётка Малинверни сразу предупредила: осторожнее с ножами в кухне, девочка не выносит малейшего вида крови, даже царапины, сразу бьётся в судорогах.

Со временем эта мания у неё прошла: если Танкреди во время игры разбивал локоть или колено, а такое бывало частенько, Линда всегда с готовностью приходила на помощь – целовала, накладывала мазь, бинтовала. Уже тогда стало ясно, что быть доктором – её призвание. Мне казалось, она совсем исцелилась. Но в двенадцать у неё впервые пришли регулы, и кошмары вернулись. Я ведь не предупредила, что её ждёт, думала, рановато. Она потом долго сердилась на меня: испугалась, что с ней случилось то же, что матерью, что она умирает. Пришлось звать тётку, чтобы успокоить девочку и подтвердить мои объяснения.

«И что, теперь так всегда будет? Каждый месяц? Всю жизнь?» – спросила нас Линда. Танкреди только расхохотался, чувствуя собственное превосходство от принадлежности к мужскому полу, свободному от этих страданий и этой грязи. Сор Гаддо записал его в гимназию, но школа ему не нравилась: он предпочитал играть на улице. Приходилось запирать его на ключ, чтобы заставить учиться. А Линда, сидя в углу комнаты со своими куклами, всё слушала, потом тайком рылась в его тетрадях и книгах – и училась. Когда мы оставались одни, она просила меня её экзаменовать. Латынь и греческий вызубрила лучше любого лицеиста, хотя никто в доме об этом и не подозревал.

Отец всегда был где-то далеко, всегда в разъездах, а возвращаясь, почти не узнавал детей, так они успевали вырасти. Вечно упрекал Танкреди за плохие оценки, ругался, что хотя близнецы все каникулы проводили на пляже с дядей и тётей Малинверни, мальчик так и не научился плавать, обзывал трусом.

«Брал бы пример с сестры!» – кричал он. Я пыталась вступаться: «Он очень скучает по отцу, Вы должны чаще быть рядом».

А вот Линдой сор Гаддо гордился, и вполне справедливо, рассказывал ей обо всем, как взрослой: о работе, о странах, которые посетил, о своих планах. Она слушала, запоминала, иногда даже давала какой-нибудь разумный совет. И это девчонка тринадцати лет от роду! «Жаль, что ты не унаследуешь моего дела», – говорил ей отец. А она все: «Вот увидишь, Танкреди подрастёт и станет более серьёзным, более ответственным. Потерпи, он же ещё совсем ребёнок».

Но времени потерпеть у них не было. Бедные дети... Бедный отец... И бедная Армеллина. На мои плечи рухнула огромная ответственность. И я сделала все, что могла, для моей Линды.

Армеллина заплакала. Слезы стекали по вискам за уши, скрываясь в седых волосах. Расстроенная Ада взяла экономку за руку.

– Это не твоя вина. Её нельзя было спасти. Не кори себя, против судьбы мы бессильны.

Как же странно работает человеческий мозг, думала она: забыть о недавнем трауре, страхе, что тело дяди Тана достанут из могилы и разложат на мраморном столе патологоанатома, а вместо этого снова переживать несчастье, случившееся семьдесят лет назад... Ада была уверена, что отец, дедушка Гаддо, после душераздирающих страданий первых дней вскоре привык думать о погибшей дочери с чувством спокойной грусти. Что в глубине души так думал и переживший её на столько лет брат-близнец. Ада была уверена, что для дяди Клоринда быстро стала нежно любимой тенью, а не кровоточащей раной, вконец измучившей несчастную Армеллину.

6

Экономка прожила ещё двенадцать дней, так и не придя в сознание. Кузины дежурили у её постели по очереди, ни на минуту не оставляя без присмотра. Но никому, даже Лауретте, Ада так и не рассказала, что говорила в бреду Армеллина о своём любимом Танкреди, о суровых замечаниях в адрес его характера, о беспощадном описании привычек, обвинениях в эгоизме и, главное, о том, что Армеллина, оказывается, всегда отдавала предпочтение его сестре.

А за стенами комнаты, где время, казалось, остановилось, смерзлось в глыбу льда вокруг кровати старухи, которая хотела, но никак не могла умереть, по-прежнему текла жизнь с её банальной рутиной, с ее неожиданностями и сюрпризами.

По возвращении из поездки в Манчестер позвонила Джиневра.

– Тетя Адита, представляешь, по тому адресу действительно есть небольшой домик – ну, знаешь, типично английский, с небольшим садом, слегка заброшенным. На двери висит табличка «Дарлинг». Мы позвонили. Открыла пожилая женщина в платье совершенно безумных цветов. Говорит, живет там уже тридцать лет и никогда не слышала о семействе Йодиче.

– Наверное, телефонная компания дала вам неправильный адрес.

– Мы сперва тоже так подумали. Но Бренда показала ей номер телефона, и он принадлежит именно ей, синьоре Дарлинг, так что на станции были правы. «Но мы же звонили много раз, в самое разное время, почему же никто не отвечал?» – спросили мы. «Я живу одна и стала слегка глуховата, когда поднимаюсь наверх, ничего не слышу. А зачем я вам понадобилась?»

Пришлось отговориться, что нам в колледже дали задание сделать интервью с первыми жителями этого квартала. Что за игры у твоей подруги, тетя Адита? Она ведь никогда не числилась в Королевском колледже и дала тебе чужой номер телефона, просто из головы выдумала.

«Вот и я тоже себя спрашиваю», – подумала Ада. Она мысленно вернулась к разговору с Эстеллой, перебрав все четыре их встречи: дважды в трапезной, один раз во время завтрака в парке и один – в конференц-зале... (Была еще пятая, в самолете, но сон не в счет.) Она не помнила даже, коснулась ли хоть раз её руки. Что это, галлюцинация, фантом? Задумчивый призрак погибшей студентки? Что за глупости лезут в голову! Ада ведь всегда считала себя женщиной рациональной. И потом, Дария тоже видела Эстеллу в тот первый вечер в трапезной, еще сравнивала её с Корделией кисти Россетти. Да и кольцо настоящее – вот оно, висит на ленте под рубашкой, касаясь кожи: маленький, легкий, но вполне осязаемый предмет.

Значит, мошенница? Точнее, парочка мошенников, лжецов, притворявшихся учеными? Но зачем, с какой целью?

Заходил Лео в компании Чечилии. Лауретта, услышав в динамике домофона, кто пришел, сразу же заперлась в комнате Армеллины, не желая их видеть: она всё ещё была возмущена статьей в «L'Indipendente», хотя никто в городе так и не связал стародавних любовников с обитателями «Виллы Гранде». Аде пришлось сделать над собой усилие и перестать думать о той ночи, когда пальцы друга детства массировали её шею, о шепоте: «Я мечтал об этом больше двадцати лет». Сам же Лео был совершенно спокоен, будто начисто стер случившееся между ними из памяти. Они пришли сообщить, что собираются пожениться в феврале в Ордальском соборе. Благодаря своему открытию Чечилия добилась перевода из министерства в управление культуры Доноры.

– Я хотела попросить тебя быть свидетельницей, – сказала она Аде. – Лео себе уже кого-то нашел, но я здесь знаю всего нескольких человек, а с тобой мы сразу подружились. Я бы выбрала ещё твоего дядю, будь он жив.

Ада почувствовала приступ паники.

– Прости, в феврале я буду в Америке, – придумала она на ходу. – Читаю курс в университете Новой Англии в качестве приглашенного профессора.

– О, это чудесно! Похоже, ты начинаешь получать признание, которого заслуживаешь, – закивал Лео.

20 декабря, когда все собрались за столом, позвонил торжествующий адвокат Лунетте. Дело по иску кузенов было закрыто. Новый магистрат (о котором уже говорилось) оказался племянником бухгалтера дяди Тана (бывшего также членом его Астрономического общества), который во время семейного обеда потихоньку выспросил у своего родственника всю необходимую информацию, подтверждавшую ясность рассудка старого доктора. Эти полученные из первых рук «свидетельские показания» в сочетании с архивными копиями завещаний, предоставленными адвокатом, убедили магистрата отказать в иске. Более того, он был так впечатлён бессмысленной злобой инсинуаций обвинителей, что «неофициально» (через карабинеров) предупредил кузенов Аликандиа, Артузи и Дессарта, что если они продолжат распространять свои клеветнические измышления, то рискуют нарваться на иск о диффамации.

Ада немедленно позвонила Джулиано.

– Какое облегчение! – воскликнул её бывший партнёр. – Ужасно рад за тебя, Адита. Теперь я могу ехать спокойно.

– Ехать? Куда? – выпалила Ада, сразу пожалев о своём безрассудном порыве.

Но на этот раз Джулиано не стал сворачивать разговор:

– Собираемся на праздники в Нью-Йорк. (И он тоже в Америку, но только по-настоящему!) Знаешь, я давно хотел туда слетать. И раз уж справедливость восстановлена, а мир заключён... – он замолчал, и Ада не решилась расспрашивать дальше.

Армеллина умерла в три часа ночи 23 декабря. Аду, спавшую рядом с ней на раскладушке (она больше не могла держаться целую ночь без сна, так её вымотали эти две недели) разбудил сухой треск и последовавший за ним тихий звон. Она включила ночник и взглянула на Армеллину. Та по-прежнему лежала на спине, в той же позе, что и все последние двенадцать дней. Но пол вокруг усыпали осколки стекла, а с гвоздя в стене, над изголовьем кровати, свисал длинный бумажный лоскут – это сорвался плакат с увеличенным портретом Клоринды. Должно быть, его не слишком хорошо закрепили, а стекло оказалось настолько большим и тяжёлым, что крепёж не выдержал.

Испугавшись, что осколки могли попасть на одеяло, Ада вскочила, надела тапочки, чтобы не поранить ноги, и тихонько подошла к экономке. Она коснулась щеки Армеллины – та была тёплой, но из полуоткрытого рта не доносилось ни вздоха.

7

Сочельник в том году на «Вилле Гранде» выдался печальным: без ёлки и вертепа, без ярких украшений, которые заменил стоящий посреди гостиной открытый гроб, чтобы те немногие, кому все-таки удалось оторваться ненадолго от приятных обязанностей этого знаменательного дня, могли отдать Армеллине последние почести.

Помимо Ады, Лауретты и Джакомо присутствовали доктор Креспи и его жена. Семейство Бертран-Феррелл представляла только Грация с семьёй. Потом подошли Мириам и Геррит ван Ладинга, Чечилия с Лео и его родителями Кампизи из Ордале. Приехали семьи Аурелии и Виттории, включая кое-каких пожилых родственников, – всего пара десятков посетителей за день, не более: какой контраст с толпой, заполнившей эти комнаты в ноябре, чтобы попрощаться со старым доктором!

Был у гроба Армеллины и свой «почётный караул» – дети, которые даже обедать пришли с тарелками в гостиную, удалившись только когда их отправили в постель, да и то лишь потому, что совсем не стояли на ногах от усталости. Ада-Мария и Якопо потребовали выполнить «обещание» (которого им, по правде сказать, никто не давал), и Ада встала на защиту их права продемонстрировать всему миру ту привязанность, которую они испытывали к старой экономке. Лауретта, памятуя, сколько проблем создали дети Романо и Витторио, с весёлым интересом глазевшие на смертное ложе дяди Тана, была против. Но, несмотря на Сочельник, о подарках для двух малышей никто не успел (да и не захотел) подумать: не было ни конфет, ни пирогов. А отправлять детей к друзьям, где их никто не ждал, или, что ещё хуже, запирать в комнате, было бы слишком жестоко, заявила Ада, и Джакомо с ней согласился. Поэтому Якопо и Ада-Мария, насупившиеся, но гордые своей ролью часовых, охраняли тело той, кого никогда не знали как свою двоюродную бабушку, с таким же усердием, с каким сама Армеллина и доктор Креспи охраняли дядю Тана.

Ада и Лауретта хотели похоронить усопшую в Ордале, рядом с её Танкреди, но для этого им пришлось бы заручиться разрешением всех Ферреллов на размещение в семейной гробнице посторонней, а тётки Санча и Консуэло наотрез отказались его подписывать.

– Ну и пусть! – возмущённо воскликнула Ада. – Даже лучше, что Армеллины там не будет, когда этим злобным сукам самим придёт пора отправиться на кладбище! Она столько раз говорила, что хочет воссоединиться с Линдой, так что я отвезу тело во Флоренцию и положу в склепе Малинверни.

Места рядом с Клориндой, её матерью Лукрецией и другими детьми Гаддо, родившимися мёртвыми, хватало. «Ей ведь они тоже братья и сестры, – думала Ада. – Бедняжка Армеллина не будет одна».

Транспортировку гроба организовало похоронное бюро. Везти его на самолёте было бы слишком сложно и дорого, и Аде пришлось смириться с тем, что катафалк отправят рейсовым паромом «Мистраль», хотя в это время года частенько штормило. Грация вызвалась сопровождать Аду, чтобы той не ехать наедине с гробом и водителем катафалка. Лауретта отвезла их в порт на своей машине и помогла поставить катафалк на парковку в гараж на нижней палубе, у самого выезда, чтобы оказаться в числе первых, кто покинет корабль по приходе в порт. Матросы, как обычно, подпёрли колеса автомобилей металлическими клиньями-башмаками, чтобы в случае сильной качки те не врезались друг в друга. Отойдя от катафалка, чтобы подняться по трапу, ведущему к каютам, Ада вдруг почувствовала, как часто бьётся её сердце. В припаркованных машинах разрешалось оставить товар или громоздкий багаж, но люди и домашние животные должны были занять места на пассажирских палубах. После этого гараж запирали, и до самой швартовки никто не мог в него войти, так что Армеллина оставалась одна. На прощание Ада ласково погладила катафалк по хромированному боку: «Спокойной ночи, увидимся завтра утром».

Она ещё не знала, что это их последнее прощание.

Для Ады и Грации была заказана двухместная каюта. Лауретта поднялась вместе с ними, помогла обустроиться, а когда из громкоговорителя донеслось, что провожающие должны покинуть корабль, обняла обеих и вышла.

«Мистраль» отчалил уже в темноте. Ада и Грация поужинали и сразу же легли. От лёгкого покачивания парома клонило в сон, Ада была так вымотана почти месяцем ночных бдений и недосыпа, что, пока Грация на своей койке листала журнал, сразу же заснула.

И вот что ей приснилось.

Они с Армеллиной спускались в Аид по темной лестнице, тускло освещённой вставленными в торчавшие из стен кольца факелами. В руках они сжимали окровавленные мечи, которыми только что зарезали жертв, ягнёнка и козлёнка, а после защищали пролившуюся кровь от натиска обезумевших от жажды мертвецов, чтобы её мог выпить прорицатель Тиресий (у печального Тиресия, оставшегося на пороге, было лицо Эстеллы).

В другой руке Армеллина держала миртовую ветвь с золотыми листьями, а Ада – веточку земляничного дерева с цветами, напоминавшими молочно-белые стеклянные колокольчики.

Аде было семнадцать, на ногах верные «Camperos», Армеллине – двадцать один, волосы стянуты в тугой узел. Они спускались и спускались, окружённые толпами бледных теней, пока не достигли коридора, идущего от «Гробницы гигантов» в Доноре. Кости Фабрицио Дарди беспорядочной грудой лежали там, где упали, когда в другом своём сне Ада сыграла ими в футбол, – так лежат полузанесённые песком скелеты бизонов в вестернах. Армеллина, проходя мимо, воткнула меч в глазницу черепа и откинула его подальше.

Наконец они добрались до огромного тронного зала, где восседали Плутон и Персефона. Сидевший на коленях у царицы маленький мальчик месяцев восьми, голый, с копной рыжих кудрявых волос, играл с ожерельем из раковин, кораллов и мелких серебряных рыбок у неё на шее. Вокруг престола собралось множество юношей в одеждах разных эпох и единственный старик, Анхиз, с охапкой белых лилий. В глубине зала, в стороне от всех, высокомерно вскинув подбородок, стояла тень Танкреди, мальчика в знакомом по фотографии матросском костюмчике, с которого капала вода, как с утопленника, а немного дальше – тень Клоринды с почти неотличимыми чертами и в таком же костюмчике, разве что с юбкой. С её длинных волос на песок тоже стекали редкие капли. В отличие от брата она улыбалась, сплетя пальцы с очень красивой и очень бледной сверстницей, одетой в греческий пеплос с большими крыльями на спине, как у Ники Самофракийской. Крылья были алыми, и по этому цвету Ада узнала лапифку Кениду, после смерти снова ставшую женщиной.

Встав бок о бок перед престолом, Ада с Армеллиной опустились на колени и протянули государям ветви мирта и земляничного дерева. В ответ Плутон промолвил: «Вы пришли вдвоём, и двое вернутся с вами назад. Ни единой душой больше».

Ада знала этот закон: Армеллина сопровождала её, чтобы не выбирать, как ей когда-то пришлось, кого из близнецов вывести из мира мёртвых.

Но в последний момент она почувствовала совсем другой импульс, которому не смогла противиться, и, бросив меч, вырвала из рук Персефоны ребёнка. Тот извивался, изо всех сил желая остаться, но Ада погладила его по спине, прижала к себе («Пойдём, Марчелло!») и не оглядываясь бросилась по коридору к лестнице. Дойдя до костей Фабрицио, она переступила через них, а потом, уже на полпути наверх, услышала за спиной хлюпающие по ступенькам шаги, словно кто-то набрал полные ботинки воды и теперь с трудом передвигает ноги. Значит, она снова заставила Армеллину выбрать. Кого же из двух? Ада сгорала от любопытства, но знала, что ей нельзя оборачиваться и продолжала идти, пока не увидела ослепительный дневной свет. Перешагнув окровавленных козлёнка и ягнёнка, она протиснулась в дверь, крепко прижав к себе мальчика, молча закрыла глаза и стала ждать. Хлюпающие шаги приблизились, прошелестели по каменному порогу, скользнули мимо, и двери Аида с грохотом захлопнулись.

Ада открыла глаза и оглянулась: в объятиях Армеллины, склонив голову ей на плечо, было тонкое тело подростка в матросском костюмчике со сбившейся набок юбкой. По спине спасительницы змеились длинные мокрые волосы, пряди которых, мало-помалу подсыхая, превращались в золотистые кудри.

Сон Ады был прерван ужасным грохотом и треском. Она почувствовала, сперва головой, потом по характерному холодку в животе, что летит куда-то в бездну, и в тот же миг её снова бросило вверх.

Она инстинктивно прижала ребёнка к груди, на мгновение остолбенела, поняв, что обнимает пустоту, и открыла глаза. Каюту освещала только тусклая лампа над койкой Грации. По полу катались, скользя, словно на роликах, и врезаясь в стены, две пары туфель и дорожный чемодан.

– Нас так всю ночь будет болтать, – заметила кузина, увидев, что Ада проснулась. – Тебя не мутит? Уж на что я не страдаю морской болезнью, но сейчас почти готова выпить таблетку ксамамины. Хочешь, поделюсь?

Они не могли заснуть целую вечность. Шторм все не утихал. Паром поднимался на гребень очередной волны, на долю секунды замирал и падал вниз, в пропасть, казавшуюся бездонной, но в конце концов с оглушительным грохотом все-таки достигал дна. Казалось, он не выдержит вибрации и попросту развалится на части. «Тонем!» – думала Ада, схватившись за край койки, чтобы не упасть. Но через мгновение «Мистраль», словно втягиваемый воздушной воронкой, опять задирал нос к небу и начинал быстро взбираться на волну, чтобы потом снова рухнуть вниз.

Ада и Грация уже много лет не сталкивались с таким ужасным штормом, благо на смену морским путешествиям теперь пришли регулярные перелёты. Они, разумеется, знали, что современные корабли способны выдержать и куда худшие бури: с конца XIX века в этом проливе вообще не случалось кораблекрушений, не говоря уже о больших лайнерах. Но при каждом падении в бездну, при каждом ударе волн они начинали сомневаться, что «Мистраль» и на этот раз сможет остаться на плаву.

Снаружи доносились громкие голоса, грохот распахивающихся стальных дверей, скрежет цепей – но никаких сигналов покинуть корабль.

Аду непрерывно рвало. Кузина предусмотрительно сложила ей на подушку все имевшиеся в каюте полотенца, несколько долек лимона и флакон одеколона: при такой качке встать с койки и дойти до туалета в коридоре не смог бы никто. Хотя будь у них силы оторвать головы от подушек, хватило бы и умывальника в каюте.

Через несколько часов, показавшиеся обеим бесконечно долгими, море постепенно начало утихать. Волны стали не такими крутыми, интервалы между падениями и подъёмами увеличились, и Ада с Грацией смогли наконец забыться – сперва беспокойным оцепенением, а потом, наконец, настоящим сном.

Когда они проснулись, море утихло, а корабль не двигался. «Мы добрались, мы в порту», – радостно подумала Ада, услышав стук в дверь.

Она встала, надеясь, что это стюард с сообщением о прибытии и просьбой освободить каюту, но с удивлением обнаружила за дверью смертельно бледного водителя катафалка.

– Ночью, пока мы были в море, случилось несчастье, – промямлил он, крутя в руках фуражку. – И ничего теперь не поделаешь. Не было ещё на моей памяти, чтобы такое...

За ним стоял капитан парома – его Ада узнала по золотым галунам на кителе.

– Да-да, никогда такого не случалось, – повторил капитан. – Не понимаю, как это вообще могло произойти. А когда прибыли в порт, было уже слишком поздно. Разумеется, вам будет выплачена компенсация, рейс застрахован, но я понимаю, что такую потерю невозможно выразить в деньгах. Непонятно даже, как и кто будет это оценивать.

Ада и Грация недоуменно переглянулись. По-прежнему в пижамах, они дрожали от холода и от смущения перед двумя посторонними мужчинами, особенно Ада, которая опасалась, что могла перепачкаться рвотой. В конце концов объясняться взялся водитель, хотя он и сам знал о несчастье только по чужим рассказам, поскольку доступ в гараж посторонним был запрещён, а в тот момент, когда всё случилось, он вообще спал. Его подняли с койки гораздо позже и вместе с другими владельцами транспортных средств немедленно препроводили на нижнюю палубу, где они смогли воочию убедиться в том, что гараж частично опустел.

Это произошло около двух часов ночи, когда корабль находился в открытом море, вдали от любого побережья, на глубокой воде – и в самом центре штормового фронта. В гараже нижнего уровня палуба из-за чудовищной качки кренилась то в одну, то в другую сторону, и некоторые машины, несмотря на загнанные под колёса стальные клинья-башмаки, стали сталкиваться друг с другом. В катафалк похоронного бюро, припаркованный у задней аппарели[94], врезался всем своим весом грузовик, а в тот – другие машины. И механизм аппарели не выдержал.

– Никогда ещё в истории современного судоходства такого не бывало, – капитан с трудом сдерживал слезы. – Повезло, что гараж первой палубы расположен на два метра выше ватерлинии, иначе вода моментально заполнила бы трюмы и мы бы пошли ко дну.

Когда встревоженные шумом матросы спустились вниз (потеряв некоторое время на то, чтобы найти ключи и раздраить внутренний люк), они с ужасом увидели откинутую аппарель и гребни высоких волн, которые бились о борт корабля, всякий раз забрасывая внутрь длинные языки пены.

Катафалк, грузовик и ещё четыре машины уже смыло в море. Они утонули, и с этим уже ничего не поделаешь, невозможно даже найти место, где они были потеряны, ведь ветер, волны и моторы непрерывно влекли корабль вперёд. Остановиться, развернуться, начать поисковые работы, да ещё в темноте, при таком шквалистом ветре, прыгая вверх-вниз по волнам высотой с гору? Нет, это невозможно. Им едва удалось задраить аппарель, удвоив количество башмаков для оставшихся автомобилей.

– Какая чудовищная катастрофа, – продолжал сокрушаться капитан, – ужасная, непредсказуемая случайность. Поверьте, рейс был застрахован, и убытки: автомобили, товары, багаж – всё будет скомпенсировано. Но я только утром узнал, что среди машин был катафалк. Ваша родственница, её тело – нет такой суммы, которая могла бы вернуть или возместить утрату. Я здесь, чтобы от лица компании и моих подчинённых выразить вам огромное сожаление и предоставить все необходимое.

– Тогда прежде чем сойти на берег, я хотела бы отправить каблограмму, – сказала Ада. – Это возможно?

Войдя в радиорубку, она написала Лауретте: «Ты обо всём узнаешь из газет и новостей по телевидению. Армеллина покоится на дне моря: в конце концов ей расхотелось ехать в склеп Малинверни. Она сама так решила: просто открыла дверь и ушла. Мы с Грацией возвращаемся завтра самолётом. Надеюсь, с таким штормом, как сегодня ночью, столкнуться больше не придётся».

Книги, цитируемые автором или героями

О СЕКСУАЛЬНОМ ОСВОБОЖДЕНИИ ЖЕНЩИН АДИНОГО ПОКОЛЕНИЯ

Алекс Комфорт, «Радость секса», 1972.

Бостонский коллектив по созданию книги о здоровье женщин, «Мы сами и наше тело. Написано женщинами для женщин», 1973.

Эрика Йонг, «Я не боюсь летать», 1973. Любимая книга Дарии, опубликована в Италии издательством Bompiani в переводе Маризы Карамеллы.

ОБ ИМЕНАХ АДЫ И ЭСТЕЛЛЫ

Чарльз Диккенс, «Большие надежды», 1860-61. Эстелла – приёмная дочь мисс Хэвишем, которую та воспитывает жестокой и высокомерной.

Чарльз Диккенс, «Холодный дом», 1852-53. Ада Клейр – последняя наследница по «делу Джарндиса», которая живёт в поместье «Холодный дом».

Эмилио Сальгари, «Тайны черных джунглей», 1895. Впервые повстречав Аду Феррелл, Гаддо Бертран, узнав её имя, цитирует роман, в котором похищенную тугами[95] прекрасную Аду Корихант (кузину Марианны, «Жемчужины Лабуана») спасает Тремаль-Найк, который затем влюбляется в неё.

О НЕКУЙЕ И ДРУГИХ СЛУЧАЯХ ОБЩЕНИЯ С МЕРТВЫМИ

Гомер, «Илиада», песнь XXIII. Мёртвый Патрокл является Ахиллу во сне с просьбой его похоронить.

Гомер, «Одиссея», песнь XI. Улисс спускается в Аид, где встречает свою мать, а затем Тиресия и Ахилла.

Вергилий, «Энеида», книга VI. Эней встречает, среди прочих, Дидону, Кениду и Марцелла.

Лукан, «Фарсалия», книга VI. Ведьма Эрихто воскрешает труп, чтобы расспросить его о будущем.

Овидий, «Метаморфозы», книга X. Эвридика умирает, и Орфей спускается в Аид, чтобы вернуть её, но безуспешно.

Овидий, «Метаморфозы», книга XII. Рассказывается история смены пола Кениды / Кенея.

Анджело Полициано, «Сказание об Орфее», 1480. Пересказ классического мифа о сошествии Орфея в Аид, подчёркивающий, что страдая после смерти Эвридики певец решает отныне любить только юношей («первины пола лучшего»).

Томас Манн, «Волшебная гора», 1924. В санатории молодая девушка Элли Бранд в ходе спиритического сеанса вызывает дух умершего Иоахима, кузена главного героя Ганса Касторпа.

Данте Алигьери, «Божественная комедия. Ад», песня XXVI. Улисс, вернувшись на Итаку, решает снова отправиться в путь, чтобы «изведать мира дальний кругозор и всё, чем дурны люди и достойны».

О ВЗАИМООТНОШЕНИЯХ АДЫ И ДЯДИ ТАНА

Гомер, «Илиада», песнь XXIII. Дядя цитирует: «Спишь, Ахиллес!» и «И взаимно с тобой насладимся рыданием горьким!»

Сафо, ода «Ревность». Ада вспоминает выражения «ἐπιρρόμβεισι δ᾽ ἄκουαι» («и звон в ушах... и бунт в крови...») и «χλωροτέρα δὲ ποίασ ἔμμι» («цветка поблёкшего бледнее»).

Джованни Пасколи, «Антикл», из цикла «Застольные поэмы», 1904. Содержит строки «тени задумчивых гор и бескрайние бездны морские», приводимые для описания телефонного разговора с дядей из Греции.

О ДЕТСКИХ И ПОДРОСТКОВЫХ КНИГАХ АДЫ, ЕЕ КУЗИН И ПОДРУГ

Люси М. Монтгомери, «Волшебство для Мэриголд», 1929.

Дж. Вердат, «Индийский браслет», 1941. Роман, в котором две подруги обнаруживают, что они кузины. Входит в коллекцию «Моей детской библиотеки», широко известную в Италии между двумя мировыми войнами.

«Китайская лирика (1753 до н. э. – 1273 н. э.)», издательство Einaudi, 1955, под редакцией Джорджии Валенсин, с предисловием Эудженио Монтале. Подростком Ада кладёт на музыку «Балладу о Мулань (Магнолии)», из которой цитируется последняя строфа.

О ДОМАХ ТЕРПИМОСТИ

Джон Стейнбек, «К востоку от рая», 1952.

Уильям Сомерсет Моэм, «Рождественские каникулы», 1941.

Ги де Мопассан, «Пышка», 1880.

Элио Витторини, «Красная гвоздика», 1948.

О ВЗАИМООТНОШЕНИЯХ АДЫ И ДЖУЛИАНО

Данте Алигьери, «Путём, которым в сердце красота...», из цикла «Сонеты флорентийского периода», CXVII. Ада решает начать жить с Джулиано, услышав, как он цитирует строки: «Летит Лизетта, возомнив надменно, что сдался я – сбылась её мечта».

Данте Алигьери, «Пусть так моя сурова будет речь...», из цикла «Стихи о каменной даме». СIII. Во время последней встречи потерянный вид Джулиано напоминает Аде строки о разрушительной силе любви.

Джозуэ Кардуччи, «Летний сон», из цикла «Варварские оды», 1877. «Ухаживание» незнакомца в спортивном центре льстит Аде и заставляет вспомнить строки: «И сделал мальчик крохотный, но славный шаг вперёд, / поддержан материнскою любовью, и сердце радостно / забилось торжеством».

О ПРОИСХОЖДЕНИИ ИМЕН ДЯДИ ТАНА И ЕГО СЕСТРЫ-БЛИЗНЕЦА

Торквато Тассо, «Освобождённый Иерусалим», песня XXII, 1575. В этой песне говорится о том, как Танкреди повстречал Клоринду и вступил с ней в поединок:

Но вот настал тот неизбежный час,

Когда Клоринды жизнь должна пресечься:

Танкред ей в грудь прекрасную наносит

Удар мечом; железо входит в тело

И кровью упивается, и вся

В крови её наружная одежда.

(...)

И узнает, и нем и неподвижен:

О, страшный вид! О, роковая встреча!

(...)

Всё в том же положенье испускает

Последний вздох и кажется уснувшей.

О ЖЕНЩИНАХ, КОТОРЫЕ ВЫСТУПАЮТ В МУЖСКОЙ РОЛИ И/ИЛИ ПЕРЕОДЕВАЮТСЯ В МУЖЧИН (И НАОБОРОТ)

Жермен Грир, «Полотна Пенелопы. Женщины и их живопись на протяжении веков», 1980.

Карло Ридольфи, «Жизнеописание Мариетты "Тинторетты"», в книге «Чудеса искусств, или Жизнеописания знаменитых художников Венеции», 1646-48.

Урсула К. Ле Гуин, «Левая рука тьмы», 1969.

1

Парафраз стихотворения Д. Леопарди «Покой после бури».

2

Созвучно итальянскому непристойному ругательству.

3

Название Темзы в Оксфорде.

4

Обманка (фр.) – технический прием для создания оптической иллюзии трехмерности нарисованного объекта.

5

Доброе утро (англ.)

6

Б. К. Малиновский – британский антрополог польского происхождения, основатель функционализма в антропологии и социологии.

7

Здесь и далее «Илиада» в переводе Н. Гнедича.

8

Сошествие в подземный мир (греч.).

9

Старшая дочь Гюго, утонувшая вместе с мужем в возрасте 19 лет во время лодочной прогулки по Сене.

10

В английском, германском и скандинавском фольклоре – лесной дух, шутник. Один из главных героев шекспировской пьесы «Сон в летнюю ночь».

11

«Юноша дивной красы» (лат.). Здесь и далее перевод «Энеиды» С. Ошерова.

12

«Отрок несчастный» (лат.).

13

«Captatio benevolentiae» (лат.) – ораторский приём, направленный на получение поддержки слушателей. Часто применялся Цицероном.

14

«Будешь Марцеллом и ты! Дайте роз пурпурных и лилий / Душу внука хочу я цветами щедро осыпать» (лат.).

15

Роман В. Вульф.

16

Роман Э. М. Форстера, история молодого гомосексуала в викторианской Англии.

17

Имеется в виду картина А. Мантеньи «Мёртвый Христос».

18

В «Одиссее» «юной служанкой» называют Меланфо, любимую воспитанницу Пенелопы, предавшую свою госпожу.

19

Старшая дочь фиванского царя Эдипа, отправившаяся в изгнание вслед за добровольно ослепившим себя отцом.

20

Такой сцены в фильме нет. Вероятно, имеется в виду эпизод «Обед для стригалей», во время которого исполняются романсы.

21

«И звон в ушах... и бунт в крови...» (здесь и далее перевод с греч. В. Крестовского).

22

Речь идёт о Лине Мерлин, итальянской социалистке, первой женщине, избранной в Сенат Италии, которая в 1958 году добилась запрета публичных домов.

23

Перевод Г. Крылова.

24

Жевательная резинка (англ.).

25

Карточная игра.

26

«Надзирать и наказывать: Рождение тюрьмы» – книга французского философа М. Фуко.

27

Транзиторная ишемическая атака.

28

Discipline delle Arti della Musica e dello Spettacolo (Дисциплины, связанные с искусством, музыкой и театром – итал.).

29

Творческое крыло анархистского «Движения 1977 года».

30

В серии статей для журнала «Возрождение» секретарь Итальянской коммунистической партии Э. Берлингуэр предлагал «исторический компромисс» между коммунистами и христианскими демократами как залог политической стабильности и противостояния ультраправой угрозе. Это привело партию к успеху на местных и парламентских выборах.

31

Молодежная католическая организация ультраправого толка.

32

Жермен Грир – английская писательница, ученая и телеведущая, известная феминистка.

33

Псевдоним авторов популярных любовных романов, брата и сестры Жанн-Мари и Фредерика Птижан де ла Розьер.

34

Псевдоним итальянской писательницы, автора «дамских романов» Лианы Негретти.

35

Перевод В. Лихачева.

36

От итал. «Dio ti allevi!» («Да поможет тебе Бог вырасти!»)

37

«Дело пойдет, дело пойдет! Аристократа веревка найдет» (фр.) – фраза из песни Ça ira, неофициального гимна революционной Франции до появления «Марсельезы».

38

Трепета (лат.).

39

Король Филипп Второй (исп.).

40

«Сын Диего» (лат.)

41

Книга французского этнографа и культуролога К. Леви-Стросса.

42

Книга американского антрополога М. Мид.

43

Итальянская леворадикальная организация.

44

Похожая на килт традиционная юбка, которую носили мужчины нескольких балканских стран, часть парадной униформы Президентской гвардии эвзонов – почётного караула Президентского дворца и парламента Греции.

45

В греческой мифологии морская лошадь с рыбьим хвостом.

46

Скаутская игра, в ходе которой нужно за одну минуту запомнить, а затем назвать 24 различных предмета.

47

Дословно «одно лицо, одна раса» (ит.) – часто употребляемое в Греции выражение, подчёркивающее долгую историю культурных связей с Италией.

48

Осел, обезьяна (англ.).

49

На самом деле это случилось в Фивах, приютивших изгнанного Амфитриона.

50

Мегалитические башни на Сардинии, построенные в I-II тыс. до н. э.

51

Греческое смоляное белое вино.

52

Туристка? Англичанка? Я очень хорошо говорю по-английски (англ.).

53

Не англичанка и не туристка (англ.).

54

Извините (англ.).

55

«Италия, как ты прекрасна!» (ит.)

56

Заросли колючих кустарников, низкорослых деревьев и высоких трав в засушливых регионах.

57

Диалог Платона, посвященный казни Сократа. Петуха по традиции приносит Асклепию выздоравливающий, а Сократ считает, что смерть для него – выздоровление, освобождение от земных невзгод.

58

Расположенные в центре Болоньи средневековые наклонные башни Азинелли и Гаризенда, символы города.

59

Перевод С. Шервинского.

60

Панкраций морской (лат.).

61

Международные благотворительные организации клубного типа.

62

Перевод Е. Солоновича.

63

«Biblioteca Universale Rizzoli» («"Всеобщая библиотека" издательства Rizzoli») – популярная книжная серия, издававшаяся в 1949–1972 гг.

64

Журнал, специализирующийся на слухах из мира знаменитостей (сейчас выходит под названием Eva Tremila).

65

Восьмиструнный музыкальный инструмент типа мандолины с длинным прямым грифом.

66

Шести- или семиструнный музыкальный инструмент типа лютни.

67

Дамский угодник (фр.).

68

Перевод И. Голенищева-Кутузова.

69

Первая книга из цикла «Пираты Малайзии» самого известного итальянского автора приключенческих романов Э. Сальгари.

70

Испано-итальянский дизайнер, модельер и сценограф.

71

Французский научно-популярный журнал.

72

Ориана Фаллачи – итальянская журналистка и писатель.

73

Итальянский художник и теоретик искусства XVI века, представитель маньеризма.

74

Имеется в виду история о французском короле Генрихе IV, которого духовник упрекал за внебрачные похождения. Король несколько дней кормил его исключительно куропатками, считавшимися тогда деликатесом, и когда тот, взглянув на тарелку, воскликнул: «Что ни день, всё те же куропатки!», – ответил: «Что ни день, всё та же королева!»

75

«Любимый мой» (исп.).

76

«Так убаюкай меня» (ит.).

77

«Целуй меня чаще» (исп.).

78

Битва, в которой флорентийские гфельфы (сторонники римского папы) в 1289 году разбили армию аретинцев и примкнувших к ним флорентийских изгнанников-гибеллинов (сторонников императора Священной Римской империи). В качестве командира кавалерийского отряда в этой битве участвовал Данте.

79

Бонконте да Монтефельтро предводительствовал аретинскими гибеллинами и пал в битве при Кампальдино. Упоминается в «Чистилище» Данте.

80

Итальянский художник-абстракционист, теоретик искусства, наиболее известный однотонными картинами с прорезями и разрывами.

81

Британский модельер, считается изобретательницей мини-юбок.

82

Обнаруженные в 1974 году в Эфиопии останки самки австралопитека, жившей 3,2 миллиона лет назад и долгое время считавшейся древнейшим обнаруженным предком приматов.

83

Рыжий (лат.).

84

Огненный (лат.).

85

Ангелоподобные младенцы в искусстве Ренессанса, маньеризма и барокко.

86

Мой сын (лат.).

87

«Мать известна всегда, [отец - никогда]» (лат.) – один из принципов римского права. Перестал применяться с 1978 года, когда было разрешено экстракорпоральное оплодотворение.

88

Конверт с подушечкой для младенцев (фр.).

89

Во многих публичных домах Италии контингент обновлялся за счёт сменявшихся каждые 15 дней «выездных бригад».

90

Перевод С. Шервинского.

91

Бедняки Филемон и Бавкида оказались единственными жителями города Тианы, приютившими Зевса, и тот в благодарность исполнил их желание умереть одновременно, превратив в деревья, растущие из одного корня.

92

Предкоматозное состояние с утратой произвольной и сохранностью рефлекторной деятельности.

93

В католичестве – картинки, часто самодельные, со словами молитвы и благодарности за избавление от болезни или смерти.

94

Устройство в виде платформы, опускаемой на причал и предназначенной для въезда и выезда транспортных средств.

95

Туги (или тхаги) – индийские разбойники, посвятившие себя служению богине смерти и разрушения Кали.

Content

Питцорно Бьянка Сексуальная жизнь наших предков

Бьянка Питцорно СЕКСУАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ НАШИХ ПРЕДКОВ, пояснительная записка для моей кузины Лауретты, которой хотелось бы верить, что она родилась от непорочного зачатия

Об этой книге

Об авторе

Бьянка Питцорно СЕКСУАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ НАШИХ ПРЕДКОВ, пояснительная записка для моей кузины Лауретты, которой хотелось бы верить, что она родилась от непорочного зачатия

Действующие лица

Часть первая Портрет Ады Бертран на диване (акрил)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Часть вторая Семейные портреты (темпера, масло, дагерротипы, студийные фотографии, полароидные снимки)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Часть третья Обманка (энкаустика)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Часть четвертая В гроте архангела (старая гравюра)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть пятая Стыд Ады Феррелл (рукопись)

Часть шестая Не всё то, чем кажется (медальон, вышивка)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть седьмая Тот неизбежный час (переломившаяся колонна)

1

2

3

4

5

6

7

Часть восьмая Пустота и нож (белый холст с разрезами в стиле Лучо Фонтаны)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть девятая Кораблекрушения и каннибалы (плот «Медузы»)

1

2

3

4

5

6

7

Книги, цитируемые автором или героями

1