Питцорно Бьянка

В мечтах о швейной машинке

Бьянка Питцорно

В мечтах о швейной машинке

Перевёл Андрей Манухин

Об этой книге

В те времена, когда ещё не было магазинчиков готового платья (а уж тем более крупных сетей, торгующих модной одеждой по сниженным ценам), все, кто имел такую возможность, старались заказывать одежду и белье портнихе или швее. В доме заказчика ей обычно выделяли целую комнату, где женщины снимали мерки, подмётывали края, перерисовывали выкройки, но, главное, пользуясь тишиной, шёпотом делились секретами и тайными надеждами. Эта книга рассказывает нам об одной из таких приходящих швей, родившейся в конце XIX века девушке весьма скромного происхождения, которая самостоятельно учится читать, любит оперы Пуччини и больше всего на свете мечтает заполучить символ свободы и прогресса, швейную машинку – невероятное изобретение, гарантирующее той, кто им обладает, полную экономическую независимость. За работой швея выслушивает исповеди своих заказчиц и таким образом узнает обстоятельства жизни таких разных женщин, как любительница верховой езды маркиза Эстер, изучающая механику и древнегреческий язык; американская журналистка мисс Лили Роуз, в чьём корсете скрывается немало секретов; сёстры Провера с их скандально дорогими парижскими тканями; столетняя донна Лючиния Дельсорбо, старая карга, готовая на все, лишь бы защитить чистоту «голубой крови» своего рода; беспризорница Ассунтина... Но даже в столь жёстко разделённом по классам и достатку обществе хорошая швея, удачно улучив момент, может при помощи собственной светлой головы и опытных рук достичь желаемого. На этих страницах Бьянка Питцорно, создательница незабываемых персонажей и сама весьма опытная портниха, рассказывает историю с привкусом столь любимых её героиней дамских романов, но поданную с весьма актуальных сегодня позиций. Рассказ об этой швее – это рассказ и о современных женщинах, об их заветных мечтах, воплотившихся в равные для всех права на труд, свободу и счастье.

Об авторе

Бьянка Питцорно родилась в Сассари в 1942 году. С начала 1970-х она опубликовала около пятидесяти романов и повестей для детей и взрослых, изданных тиражом более 2 миллионов экземпляров только в одной Италии и переведённых на многие языки. Среди них «Инопланетянин по обмену» (1979), «Девочка с соколом» (1982), «Житие Элеоноры Арборейской» (1984/2010), «Невероятная история Лавинии» (1985), «Послушай моё сердце» (1991), «Французская няня» (2004), «Девчонкам из Гаваны страх неведом» (2006), «Джуни Руссо: от «Лета на море» до «Монастыря кармелиток» (2009), «Сексуальная жизнь наших предков (пояснительная записка для моей кузины Лауретты, которой хотелось бы верить, что она родилась от непорочного зачатия)» (2015).

Бьянка Питцорно

В мечтах о швейной машинке

Посвящается светлой памяти:

синьоры Анджелины Валле Валлебелла, хозяйки нашего летнего домика и единственной в Стинтино обладательницы чудесной педальной швейной машинки, на которой всегда шила возле открытой двери, то и дело поглядывая на площадь (скорее, просто широкую улицу) Оливкового мыса, и прокалывала уши всем местным девчонкам при помощи раскалённой иглы и старой бутылочной пробки, а мне в своём прохладном дворике, усаженном цветущими гортензиями, по утрам заплетала косы;

безвременно покинувшей нас два года назад синьоры Эрменеджильды Гарджони, самой умной и изобретательной женщины, какую я только когда-либо знала, продолжавшей шить на машинке до девяноста семи лет, даже после того, как окончательно ослепла;

Джузеппины «Жареной рыбы», фамилию которой я, к сожалению, не помню, приходящей портнихи, которая перелицевала для нас после войны множество пальто, нашила мне школьных халатиков с рюшами и крылышками, братьям – штанишек на помочах, а когда мне исполнилось пять, научила простейшим стежкам, терпеливо объясняя основы шитья, включая искусство обращения с ручной швейной машинкой;

моей бабушки Пеппины Систо, которая научила меня вышивать белой и цветной гладью, а заметив отсутствие напёрстка (который я никогда не надевала и не надеваю по сей день), пожаловалась маме, предсказав, что скоро я совсем от рук отобьюсь;

и всех портних Третьего мира, шьющих модные тряпки, которые мы покупаем за пару евро в универмагах дешёвой одежды (вечно одна и та же деталь, никак не связанная с другими, как на конвейере), за гроши горбатящихся над машинками по четырнадцать часов в день, в подгузниках, чтобы не тратить времени на походы в туалет, а после заживо сгорающих прямо в тех же огромных фабриках-тюрьмах. Шить – дело прекрасное, творческое, им нужно заниматься в удовольствие, а не так, НЕ ТАК.

События и персонажи, описанные в этой книге, – плод авторской фантазии. Однако все эпизоды основаны на реальных случаях, о которых я узнала из рассказов бабушки, ровесницы главной героини, из тогдашних газет, из писем и открыток, которые она хранила в чемодане, из воспоминаний о наших «семейных беседах»[1]. Конечно, мне пришлось слегка обработать факты, заполнить пробелы, придумать дополнительные детали, добавить персонажам характеры, в паре случаев заменить финал... Но события, подобные тем, о которых вы прочтёте, действительно происходили, как гласит старая пословица, «даже в лучших домах».

«Приходящие портнихи» были некогда весьма распространённым явлением, их держали все зажиточные семьи вплоть до моей юности, особенно после войны, когда без «восстановления» или перелицовки имевшейся одежды прожить было невозможно: одежда фабричного производства и магазины готового платья, сперва прет-а-порте, а затем и домов высокой моды, появились гораздо позже. Но даже с началом бума больших универмагов и падением цен на одежду люди побогаче, стремившиеся выглядеть элегантно или выделиться из общей массы, продолжали носить платья и костюмы, сшитые «на заказ», – правда, теперь уже известными мастерами в крупных ателье.

Время «приходящих портних» прошло. И главная цель этой книги – в том, чтобы они не были забыты.

ЖИЗНЬ МОЯ, СЕРДЦЕ МОЁ

Мне было семь, когда бабушка начала доверять мне отделку одежды, которую шила дома, пока заказчики не приглашали её поработать у них. Из всей семьи только мы с ней и остались в живых после эпидемии холеры, выкосившей, не разбирая пола и возраста, моих родителей, братьев, сестёр и всех прочих бабушкиных детей и внуков, приходившихся мне, соответственно, дядями, тётями, кузенами и кузинами – до сих пор не могу понять, как нам двоим удалось избегнуть той же участи.

Мы, конечно, были бедняками, но вовсе не из-за эпидемии: наша семья испокон веков могла похвастать разве что силой мужских рук и сноровкой женских пальцев. Бабушка, её дочери и невестки славились на весь город мастерством своих стежков, а также честностью, надёжностью и чистоплотностью на службе в господских домах, где они одинаково хорошо исполняли обязанности горничных и заботились о гардеробе, да к тому же и готовили прилично. Мужчины же нанимались каменщиками, грузчиками, садовниками – в нашем городке таких брали неохотно, но пивоварня, дробилка, мельница и особенно бесконечные траншеи для прокладки водопровода время от времени по-прежнему требовали неквалифицированной рабочей силы. Не помню, впрочем, чтобы мы голодали, даже если приходилось ютиться в одном из подвалов исторического центра: на скромную квартирку, подобающую людям нашего класса, денег не хватало.

Когда мы остались одни, мне исполнилось пять, а бабушке – пятьдесят два. Чтобы снова наняться в одну из тех семей, где она служила в молодости и где получила хорошие рекомендации, сил у неё было ещё вдосталь, но взять с собой ребёнка ей никто бы не позволил, а отдавать меня в городскую богадельню или сиротский приют, под присмотр монахинь, она не хотела: слишком уж дурной репутацией пользовались такие заведения. Впрочем, даже устроившись приходящей прислугой, ей пришлось бы где-то оставлять меня на время работы, поэтому бабушка дала себе слово, что одним только портновским ремеслом сможет прокормить нас обеих, и преуспела в этом: серьёзных лишений в те годы я не помню. Мы жили тогда в двух крохотных комнатушках в полуподвале величественного здания по узкому мощёному переулку в самом центре, а за аренду платили натурой – ежедневной уборкой лестниц аж до пятого этажа. Эта работа отнимала у бабушки по два с половиной часа каждое утро: вставала она затемно, а за шитьё садилась лишь после того, как убирала ведра, тряпки и швабру.

Одну из двух комнатушек она обставила скромно, но с некоторой долей изящества, чтобы там можно было принимать клиентов, которые время от времени заходили с новыми заказами, а то и ради промежуточной примерки, хотя обычно она сама ходила к ним, для верности завернув перекинутое через руку готовое платье в простыню, а подушечку для булавок и ножницы прикрепив к свисавшей на грудь ленте. В таких случаях бабушка брала меня с собой, не забыв тысячи раз напомнить, чтобы я забилась в угол и не шалила. И дело тут не только в том, что ей не с кем было меня оставить: она хотела, что я смотрела и училась.

Специализировалась бабушка на белье: простыни, наволочки, скатерти, шторы, а также сорочки, мужские и женские, исподнее и даже пелёнки для младенцев – в то время подобные вещи продавались только в нескольких безумно дорогих магазинах. Нашими главными конкурентками были монашки-кармелитки, мастерицы вышивать. Зато бабушка, в отличие от них, умела шить повседневные и вечерние платья, жакеты и пальто – исключительно женские, конечно, хотя после естественного уменьшения выкройки они подошли бы и ребёнку. Разумеется, я тоже всегда была опрятно одета и умыта, в отличие от прочих маленьких голодранцев из нашего переулка. Впрочем, несмотря на свой возраст, бабушка всё равно считалась всего лишь «швеёй», к которой можно обратиться лишь с самыми простыми, повседневными заказами. В городе было две «настоящие» портнихи, соперничавшие друг с другом за право обслуживать самых богатых и модных дам. Каждая держала ателье и по несколько помощниц. Каталоги выкроек, а иногда и сами ткани они получали прямиком из столицы, и сшить у них платье стоило целое состояние: на эту сумму мы с бабушкой могли бы безбедно прожить года два, если не больше.

А вот глава одного знатного семейства, адвокат Провера, для балов и прочих церемоний заказывал жене и обеим дочерям вечерние платья прямиком из Парижа – редкая экстравагантность, поскольку, как хорошо знали в городе, во всем остальном, включая собственный гардероб, адвокат Провера был крайне скуп, хотя и обладал одним из крупнейших в округе состояний. «С жиру бесятся», – вздыхала бабушка, в молодости служившая у родителей его жены, не менее богатых землевладельцев, выписавших для единственной дочери, Терезы, всё из того же Парижа огромное приданое, достойное наследницы какого-нибудь американского миллионера, и задаривших молодожёнов поистине королевскими подарками. Но их зять, видимо, готов был тратиться только на красоту и изящество женщин, а не свои собственные: как и прочие знатные синьоры, адвокат заказывал себе костюмы у местного портного-мужчины, работавшего совсем не так, как мы, – другие ткани, другой крой, другие способы отделки... Даже правила для подмастерьев – и те другие. Женщины в «мужской» области не работали – уж и не знаю почему, но эта традиция уходила вглубь веков: вероятно, благопристойность не позволяла им касаться мужских тел, даже для того, чтобы снять мерки. В общем, это были два совершенно разных мира.

Грамоты бабушка не знала: в детстве школа казалась ей непозволительной роскошью, так что научить меня читать она попросту не могла, как бы ни хотела. С другой стороны, мне в любом случае пришлось бы помогать ей, посвящая всё своё время работе, – ведь альтернативой, о чём она мне постоянно напоминала, был сиротский приют, где я, конечно, научилась бы читать и писать, но жила бы при этом, как в тюрьме, часто простужалась, ела плохо и мало, а после, в четырнадцать, когда меня выставили бы на улицу, только и могла бы, что наняться в прислуги. Но жить в чужом доме... Руки, вечно озябшие от холодной воды или обожжённые кастрюлями и утюгами, да ещё подчинение, ежесекундное подчинение хозяевам, в любое время дня и ночи, без перспектив и надежд на лучшее? Обучившись профессии, я могла ни от кого не зависеть. Хотя больше всего (как она призналась мне много лет спустя, незадолго до смерти) бабушка боялась, что, нанявшись в служанки и ночуя под одной крышей с семьёй хозяина, я бы подверглась домогательствам – его самого или его сыновей.

«Уж я-то вполне могу за себя постоять!» – надменно заявила ей я. Тогда бабушка рассказала мне весьма печальную историю своей кузины Офелии, которая в ответ на приставания хозяина дала ему пощёчину и пригрозила всё рассказать жене, а тот, чтобы отомстить и предотвратить скандал, стащил из гостиной золотой портсигар и спрятал в комнатке, где ночевала Офелия. Потом он в сопровождении жены обыскал скудные пожитки несчастной горничной и, «обнаружив» портсигар, вмиг уволил её безо всяких рекомендаций. Синьора к тому же рассказала о произошедшем всем своим знакомым. Слухи быстро разнеслись по городу, и ни одна порядочная семья больше не взяла бы на службу «воровку». Офелии с трудом удалось устроиться судомойкой в остерии. Но и там у неё не было отбоя от пьяных посетителей, то и дело подкатывавших с непристойными предложениями и ссорившихся из-за неё друг с другом. Бывало, доходило и до драк, в которые вовлекали саму Офелию. Как-то её даже арестовали, и это стало началом конца. Законы Кавура и Никотеры о проституции были суровы: бедняжку поставили на учёт в полиции, а после третьей потасовки, в которой она и виновата-то не была, заставили зарегистрироваться в качестве проститутки, отправив в дом терпимости, где несчастная подхватила французскую болезнь и через несколько лет скончалась в больнице для бедняков.

Вспоминая эту историю, бабушка словно заново переживала тогдашний ужас. Она знала, как тонка грань, отделяющая достойную жизнь от полной страданий и стыда преисподней. В детстве она никогда не рассказывала мне об этом, даже наоборот, старалась сделать всё возможное, чтобы держать меня в полнейшем неведении обо всем, что касалось секса, включая связанные с ним опасности.

Но иголку и нитку, а также обрезки ткани, оставшиеся от заказов, бабушка начала вкладывать мне в руку очень рано. Подобно хорошей учительнице, она представляла это как новую игру. У меня была старая потрёпанная кукла из папье-маше, доставшаяся в наследство от одной из сгинувших кузин: той её, в свою очередь, подарила много лет назад одна синьора, у которой мать кузины служила приходящей горничной. Куклу я очень любила и ужасно жалела, что та вынуждена ходить обнажённой, выставив напоказ своё бумажное тело (по ночам бабушка раздевала её и прятала сшитую за день одежду.) Мне не терпелось узнать, как сшить хотя бы простенькую сорочку, платок, потом простыню, а после и халат; вершиной моих трудов стало, разумеется, элегантное платье с оборками и кружевным подолом – это было непросто, и бабушке в конце концов пришлось за мной доделывать.

Зато я научилась идеально обмётывать края, делая мелкие, совершенно одинаковые стежки, и с тех пор ни разу не уколола палец, не то кровь могла бы попасть на тончайший батист детской пелёнки или носового платка. К семи годам это стало моей ежедневной работой, и я была счастлива слышать: «Ты мне так помогаешь!» И действительно, количество получаемых бабушкой заказов от месяца к месяцу только росло, а наши заработки, пусть и понемногу, но увеличивались. Я научилась подрубать простыни (работа монотонная, зато позволявшая мне немного помечтать) и вышивать крестиком, хоть это и требовало больше внимания. Теперь, когда я подросла, бабушка позволяла мне выходить из дома одной (например, чтобы купить ниток в галантерее или доставить готовый заказ) и не ругалась, если я опаздывала на полчаса, заигравшись на обратном пути с соседскими девчонками. Но надолго оставлять меня дома одну ей по-прежнему не нравилось, и когда приходилось целый день работать у кого-нибудь из заказчиков, она брала меня с собой в качестве помощницы. Такие заказы были куда выгоднее, потому что даже в самые пасмурные дни мы могли жечь хозяйские свечи или керосин для лампы, не тратясь на свои собственные. И ещё потому, что в полдень нас непременно кормили обедом, а значит, мы могли сэкономить на еде, – причём обедом приличным, не то, что наши обычные перекусы: с макаронами, мясом и фруктами. Где-то нас сажали на кухне, в компании горничных, где-то накрывали на двоих прямо в комнате для шитья, но за хозяйский стол не приглашали никогда.

Как я уже говорила, в самых богатых домах обычно выделяли комнату, предназначенную исключительно для шитья: хорошо освещённую, с большим гладильным столом, на котором можно было также и кроить, а часто и со швейной машинкой – настоящим чудом из чудес. Бабушка умела ею пользоваться – даже и не знаю, где только успела научиться, – а я лишь зачарованно наблюдала, как она ритмично качает педаль: вверх-вниз, вверх-вниз – и как быстро движется под иглой ткань. «Ах, если бы мы только могли завести такую дома, – вздыхала она, – сколько ещё заказов я бы приняла!» Но мы обе знали, что никогда не сможем себе этого позволить, да и, кроме того, у нас просто не было места, чтобы её поставить.

Как-то вечером, когда мы, закончив работу, уже собирались пойти домой, в комнату, практически оттолкнув мать, вбежала хозяйская дочка, для которой мы и шили белое платье на конфирмацию. Девчушка была моей ровесницей: мне тогда исполнилось одиннадцать. Она застенчиво протянула туго перетянутый шпагатом свёрток в плотной бумаге, совсем как в бакалейной лавке.

– Это прошлогодние журналы, – объяснила её мать. – Эрминия их уже прочитала и даже перечитала, а ведь каждую неделю приходят новые. Она думала, тебе понравится.

– Но я не умею читать, – выпалила я и осеклась, увидев бабушкин взгляд.

Синьорина Эрминия смущённо потупилась, её лицо печально скривилось, словно она готова была вот-вот расплакаться.

– Ну и что, можешь просто разглядывать картинки. Они здесь очень красивые, – быстро нашлась мать и, улыбнувшись, вложила свёрток мне в руки.

Она оказалась права. Едва добравшись домой, я развязала шпагат, разложила журналы по кровати, и у меня перехватило дыхание: ещё никогда в жизни я не видела ничего столь же прекрасного. Одни картинки были цветными, другие чёрно-белыми, но все они меня буквально завораживали. О, чего бы я только не отдала, чтобы прочитать то, что было под ними написано! Ночью, натянув на голову простыню, я даже немного поплакала, стараясь не разбудить бабушку. Но та все равно услышала, и через неделю, когда мы закончили заказ синьорины Эрминии, сказала: «Я договорилась с Лючией, дочерью галантерейщика. Как ты знаешь, она помолвлена и через два года выйдет замуж. Я пообещала ей двенадцать простыней с её инициалами подкладным швом, а она за это два раза в неделю будет давать тебе уроки. В конце концов, она собиралась стать учительницей, хотя диплома так и не получила. Уверена, читать и писать ты быстро научишься».

Однако учёба заняла у меня не два, а почти три года: Лючии не хватало опыта, а мне – времени, я ведь продолжала помогать бабушке, выполняя всё более сложную работу, а когда целыми днями шила у заказчика, и вовсе вынужденно пропускала уроки. Сначала, поскольку у меня не было учебника, а тратить бабушкины деньги мне не хотелось, я попросила Люсию учить меня по журналам, и она легко согласилась: «Так даже лучше – хотя бы не заскучаем». Ей уже исполнилось двадцать, но она, как ребёнок, радовалась каждой загадке, каждой заметке о необычных животных, каждой скороговорке. Попадались и стихи, такие смешные, что мы хохотали в голос. Вот только обычные, повседневные слова встречались в них нечасто, и через пару месяцев пришлось всё-таки одолжить учебник. Заниматься мне нравилось. Я была так благодарна своей неопытной учительнице, что упросила бабушку разрешить мне самой вышить ей простыни, закончив их как раз накануне свадьбы. А за уроки, которые она давала мне в следующем году, я сшила для её будущего ребёнка двенадцать распашонок разных размеров и платьице, как у королевских дочерей, принцесс Иоланды и Мафальды, которых увидела на большой фотографии, выставленной в витрине магазина: королева держала их на руках. Но вскоре после моего четырнадцатилетия, когда у Лючии родился сын, прелестный маленький мальчик, она сказала: «Хватит с тебя уроков, да и времени у меня больше нет. Ты уже достаточно продвинулась, дальше справишься сама».

И, чтобы я могла упражняться, подарила мне свои «журналы», которые ей теперь некогда было читать. На самом-то деле это были вовсе не журналы, а оперные либретто: многие страницы, стоило пролистать их, рассыпались от слишком частого использования. Сама я в театре не бывала, но знала, что в город ежегодно приезжает труппа бельканто, исполняющая самые модные оперы. На их представления ходили не только знатные синьоры, но и владельцы магазинов, и даже кое-кто из ремесленников, если только мог скопить на место на галёрке. Мне тоже удалось выучить несколько арий: самые молодые из наших заказчиц частенько пели их в гостиной, аккомпанируя себе на фортепиано.

Я читала эти либретто, словно они были романами, и через некоторое время с удивлением обнаружила, что во всех, буквально во всех говорилось о любви: страстной любви, роковой любви. Это была тема, которой я до сих пор большого внимания не уделяла, но с этого момента начала с любопытством прислушиваться к разговорам взрослых.

В те дни не только в гостиных богатых семейств или в кафе, куда захаживали знатные синьоры, но и в нашем переулке, а также на соседних улицах, вплоть до прилавков рыночных торговцев, много шуму наделала история, весьма напоминавшая так любимые Лючией оперы: семнадцатилетняя дочь синьора Артонези без памяти влюбилась в маркиза Риццальдо и, несмотря на сопротивление отца, собиралась за него замуж. Мы с бабушкой хорошо знали семейство Артонези: они жили неподалёку, в большой квартире на втором этаже роскошного палаццо, каких много было в старом городе. К нему примыкало другое здание, пониже, раньше служившее конюшней, но теперь, когда число лошадей и экипажей в городе поуменьшилось, ставшее пристанищем самых отчаянных бедняков. Каждый раз, когда нам случалось шить в доме Артонези, за нами заходила экономка, заправлявшая в доме всем, поскольку синьора, жена хозяина, умерла во время эпидемии «испанки», оставив единственную дочь, главную героиню столь нашумевшей любовной истории. Синьорину, которую мы видели ещё подростком и для которой сшили немало домашних халатов и муслиновых летних платьев с вышивкой, звали Эстер; отец души в ней не чаял и не мог отказать ни в одной, даже самой экстравагантной прихоти. Он не только выписал ей из Англии восхитительный рояль, но и позволил брать уроки верховой езды в манеже, который посещали практически исключительно молодые мужчины (хотя было и несколько женщин, но только в сопровождении мужей). В городе перешёптывались, что катается Эстер Артонези не в женском, а в мужском седле, и что под юбку она при этом неизменно надевает брюки. Невзирая на постоянные жалобы родственников и экономки, отец прощал ей полное пренебрежение к шитью, вышивке, кулинарии и прочим разновидностям домашнего хозяйства. Зато когда Эстер пришла в голову блажь обучаться иностранным и древним языкам, он пригласил некую старую деву тунисского происхождения два раза в неделю учить её французскому, много лет прожившую в нашем городе американскую журналистку – английскому, а священника из семинарии – давать уроки латыни и древнегреческого. Кроме того, у Эстер с детства был учитель естествознания, преподававший ей ботанику, химию и географию, а также объяснявший, как работают недавно изобретённые машины. Эти уроки были главным её развлечением, их она никогда не пропускала. (Я обожала синьорину Эстер ещё и потому, что, когда мы только начинали работать в доме Артонези, она привела учителя естествознания в комнату для шитья и заставила объяснить нам с бабушкой как работает новейшая немецкая швейная машинка. Тому пришлось полностью разобрать её, рассказать о назначении каждой детали, дать нам все потрогать, а после медленно собрать, продемонстрировав одну за другой все шестерёнки и объяснив бабушке, как их смазывать. Мне, которой было тогда одиннадцать, казалось, что я стала свидетельницей какого-то чуда.)

«Мальчишку хочет из неё сделать...» – раздражённо шептали родственники. Свояченица синьора Артонези тоже заявила: «Послушай, со временем Эстер выйдет замуж, и это не принесёт ей никакой пользы. Ты своими руками лишаешь дочь счастья». Но тот лишь пожал плечами и велел ей больше интересоваться образованием собственных дочерей, редкостных вертихвосток.

Такую оригинальность и презрение к условностям (а заодно и к расходам, которые подобное поведение за собой влекло) синьор Артонези мог позволить себе лишь потому, что был несметно богат. Владелец огромных полей, засеянных пшеницей, ячменём и хмелем, он, в отличие от многих других местных землевладельцев, никогда не ограничивался положенной долей урожая арендаторов, а лично управлял и несколькими принадлежащими ему мельницами, которыми разрешал пользоваться всем другим окрестным фермерам, и единственной в нашем регионе крупной пивоварней. Дочь не раз сопровождала его во время инспекций.

– В один прекрасный день управляться со всем этим придётся тебе, – говорил он.

– Точнее, её мужу, – поправляла свояченица, тётка девушки по материнской линии. – Если, конечно, ты со своей экстравагантностью не оставишь её старой девой.

А это будет непросто, думала я, потому что синьорина Эстер Артонези была не только богатой наследницей, но и редкой красавицей. Её стройная, элегантная фигура поражала необычной изящностью движений, а милое, но при этом очень выразительное лицо заставляло забыть обо всем даже безразличных к женщинам грубиянов. За ней увивались многие кавалеры, но она с лёгкостью сдерживала их пыл, парой мягких, далёких от оскорбления фраз давая понять, что им стоит держаться подальше. Это было для меня ещё одним поводом восхищаться ею. Мужчины казались мне нелепыми, особенно когда пытались ухаживать за девушками: кое-какие действия и бессмысленные, приторно-сладкие фразы, уж поверьте, годятся только для оперных либретто.

Услышав, что синьорина Эстер влюбилась в маркиза Риццальдо, которого встретила в манеже, я не могла в это поверить, не говоря уже о том, что маркиз в свои тридцать казался мне глубоким стариком. Бабушка, однако, не нашла в происходящем ничего странного. Маркиз, как рассказала нам галантерейщица, у которой мы покупали иголки с нитками, был хоть и не так богат, как Артонези, но вполне состоятелен, а значит, точно не оказался бы очередным охотником за приданым. Кроме того, он носил знатный титул и происходил из древнего, весьма почтенного дворянского рода, единственным представителем которого стал после всё той же великой эпидемии, так что желание жениться, родить наследника, а, может, и создать большую семью, пока сам он ещё достаточно молод, казалось всем вполне логичным. Что до возраста невесты, то для моей бабушки и её знакомых в этом не было проблемы: сами они выходили замуж лет в шестнадцать.

Однако синьор Артонези, до того потакавший многим капризам дочери, никак не хотел соглашаться с этим её выбором: маркиз ему инстинктивно не нравился, хоть ничего конкретного он против него и не имел. Но вот сама Эстер казалась ему слишком юной для роли жены и хозяйки.

– Ты ещё такая неопытная, – твердил он, – тебе ещё столькому предстоит научиться...

– Гвельфо научит, – упрямо отвечала дочь.

– Я ведь прошу тебя лишь дождаться совершеннолетия, – настаивал отец. – Если к тому времени не передумаешь, я дам тебе и разрешение, и благословение.

– Четыре года! Смерти моей хочешь? Через четыре года я буду старухой, а Гвельфо тем временем найдёт себе другую: ты не представляешь, сколько девушек вокруг него крутится. И потом, уж прости за прямоту, но, когда я стану совершеннолетней, твоё разрешение мне не понадобится.

Об этих спорах мы знали из рассказов экономки. Она также не раз говорила нам о страстных посланиях, регулярно приходивших на адрес Артонези в сопровождении огромных букетов цветов. И о долгих днях, когда синьорина Эстер плакала в своей комнате, поскольку отец теперь не позволял ей выходить из дома одной, а всем возможным компаньонкам было приказано не допускать её контактов с маркизом.

Как-то утром девушка, очень бледная, вошла в отцовский кабинет и молча протянула ему только что полученное письмо: «Если я не смогу получить тебя, то покончу с собой. Без тебя моя жизнь не имеет смысла».

«Если Гвельфо убьёт себя, я последую за ним в могилу», – заявила Эстер с таким убийственным спокойствием, что синьор Артонези впервые по-настоящему испугался. Он смирился, принял претендента на руку дочери и долго с ним беседовал. В итоге молодые могли отныне считаться официально помолвленными, хотя и не должны были встречаться наедине. Маркиз имел право приходить к Эстер домой, обедать с ней по воскресеньям, сопровождать их с отцом в поездках на мельницу и пивоварню, посещать в компании тётки и кузин городские балы-маскарады или пить со своей невестой горячий шоколад в самом роскошном местном кафе – том, что на проспекте, прозванном за остеклённую террасу «Хрустальным дворцом», куда захаживала одна только знать. Но уединяться им двоим не следовало: отец поставил условие, чтобы свидания всегда происходили при свидетелях. Впрочем, писать друг другу они могли без каких-либо ограничений и контроля. Что касается приданого, синьор Артонези пообещал выплачивать дочери солидное содержание, но никакого недвижимого имущества в собственность не отдавал. «После моей смерти она унаследует всё, так что это, вроде бы, уже её собственность», – сказал он, и маркиз постыдился возражать. Помолвка должна была продлиться два года, чтобы проверить взаимность чувств влюблённых: разумеется, разорвать её после официального оглашения, о котором сразу же узнал весь город, было бы невероятным скандалом. Но синьора Артонези больше интересовала не репутация дочери, а её счастье, да и сама она осуждения не боялась.

С этого момента синьорина Эстер начала готовить приданое. Жених хотел было заказать всё готовое из Парижа, как это делали, например, синьорины из семейства Провера, но невеста не доверяла каталогам. Заказы на платья были отданы в оба городских ателье, чтобы никого не обидеть. «Остаётся надеяться, что эти тщеславные портнихи понимают: девочка ещё растёт, не стоит шить ей одежду по нынешней мерке», – заметила моя предусмотрительная бабушка, раздуваясь от гордости, что за бельём Артонези обратились именно к нам.

На эти два года мы дали отставку всем другим заказчикам (впоследствии стало ясно, что это было серьёзным просчётом) и работали только на Артонези: носовые платки, простыни, скатерти и шторы шили дома, остальное – в их доме, в комнате для шитья. Бабушка подготовила будущей невесте уйму ночных сорочек, лифчиков, нижних юбок, домашних халатов и восхитительных накидок-пеньюаров, отороченных кружевами, специально привезёнными из Швейцарии. Меня же она с каждым днём учила всё новым деталям: как сделать подгиб на рюши у́же, а петли – мельче, как выкроить воланы... Я ведь тоже росла – совсем как синьорина Эстер: в конце концов, нас разделяло меньше трёх лет.

Платили нам вовремя и щедро, кормили хорошо, обращались вежливо; так можно работать лет десять, если не больше! Через пару месяцев я набралась смелости и спросила синьорину Эстер, нельзя ли мне одолжить у неё несколько романов, и она не только согласилась, но и с энтузиазмом взялась руководить моими занятиями, а, будучи постоянной подписчицей журнала «Корделия», каждую неделю отдавала мне прочитанный номер. Уроков музыки, языков и естествознания она не бросала, но училась теперь с куда меньшими энтузиазмом и вовлеченностью, чем раньше, – ещё и потому, что жених, хоть и относившийся к её увлечениям снисходительно, этого не отнять, всё-таки считал их чудачеством, если не детским капризом.

Глаза у меня по вечерам совсем слипались, но всё же за эти два года я вполне могла бы научиться многим полезным вещам, хотя сама предпочитала те, что бабушка считала вредными. «Не стоит желать того, чего никогда не получишь: по одёжке протягивай ножки», – не раз повторяла она, видя, как я вздыхаю над очередным романом. Я же теперь точно знала: любовь прекрасна, ради неё можно с лёгкостью пойти на любые жертва, а влюблённые мужчины вовсе не так нелепы, как я считала раньше. И маркиз Гвельфо Риццальдо – один из лучших: он ведь и жизнь готов отдать за свою Эстер, как она готова на всё ради него. Я тоже мечтала встретить своего мужчину, красивого и нежного молодого человека, который любил бы меня так же сильно, как маркиз. А вот грубые комплименты уличных торговцев и мелких лавочников меня только оскорбляли и расстраивали. Понятно, что рано или поздно мне придётся смириться и выбрать одного из них: всё-таки я была не настолько наивна, чтобы строить иллюзии относительно прекрасного принца. С другой стороны, мечтать-то ведь можно и бесплатно.

Время шло, синьорина Эстер продолжала расти и потихоньку начала отдавать мне платья, которые стали ей коротки, хотя и выглядели по-прежнему как новенькие. Бабушка немедленно их перешивала под мои размеры, предварительно споров оторочку, бахрому, пуговицы, тесьму и кружевные оборки: «Нечего тебе красоваться, как дочке какого-нибудь синьора! И ту, кто тебе их дал, смущать будешь, и меня, что такое позволила». Но ведь качество не спрячешь: платья были из очень хороших тканей и разительно отличались от тех, что я носила раньше. А вот свои туфли синьорина Эстер, к сожалению, отдавать не могла: её ножка была тонкой и узкой, гораздо меньше моей. Мне же приходилось покупать новую обувь каждый год, потому что ноги у меня тоже росли, а туфли, даже если покупать их у сапожника из ближайшего переулка, были недешёвы. Что касается шляпок и зонтиков, их синьорина после недолгого использования отдавала кузинам, которые затем слегка перелицовывали их у модистки. Дарить же мне шляпки было бы немыслимо: женщины моего класса, даже самые богатые и тщеславные, никогда их не надевали – просто не посмели бы. Тогда и зонтик казался отчаянной дерзостью: он считался атрибутом знатных дам.

Расти синьорина Эстер перестала незадолго до своих девятнадцати, когда срок помолвки подходил к концу и близился день свадьбы. Они с маркизом по-прежнему были влюблены, нисколько не охладев друг к другу: напротив, казалось, что с каждым днём их чувства становятся только сильнее и глубже. Даже просто глядя на них, я чувствовала себя, словно в романе. Синьор Артонези тоже, по-видимому, убедился, что нашёл дочери достойного мужа, который сможет сделать её счастливой и защитить, когда его самого рядом уже не будет.

Свадьбу справили с большим размахом, супруги сияли; она походила на сказочную принцессу, он – на театрального актёра. Даже тётка невесты, при всем желании, не нашла, к чему придраться и уж точно позавидовала, что не может столь же пышно отпраздновать и свадьбы собственных дочерей.

Новобрачную, хоть ей не было ещё и двадцати, сразу стали называть маркизой. Мне, однако, непросто было обращаться к ней с упоминанием этого благородного титула, слишком уж я привыкла думать о ней, как о своей любимой «синьорине». И да простит меня читатель, если я, продолжая рассказывать эту историю, не всегда смогу назвать главную героиню приличествующим ей титулом, а то и вовсе опущусь до простого «Эстер», как если бы она была моей подругой. Что, впрочем, не значит, что я не вижу огромной социальной пропасти, разделяющей нас, или не осознаю своего места.

К тому времени бабушка уже волновалась вовсю: с приданым Артонези мы покончили, едва успев в последнюю неделю перед свадьбой, теперь нужно было искать новые заказы – и новых заказчиков. Правда, нам удалось отложить немного денег: я мечтала, что смогу внести аванс за швейную машинку. Бабушка же настаивала на том, чтобы беречь каждый чентезимо, как в голодные годы. И действительно, найти клиентов пока не удавалось.

Но недолго ей оставалось волноваться, бедняжке: не успела маркиза вернуться из свадебного путешествия, как бабушка, расправляя подол одного из моих зимних платьев, склонила голову на грудь, глубоко вздохнула и умерла. «Удар, – вынес приговор доктор, выписывавший разрешение на похороны. – Переутомилась, вот сердце и не выдержало».

Большая часть наших скромных сбережений пошла на похороны и место на кладбище: мне не хотелось, чтобы бабушка лежала в безымянной могиле, как все прочие родственники.

Теперь я осталась совсем одна: слава богу, работать научилась, но никаких перспектив на тот момент не видела. Хорошо ещё, о новом жилье думать не пришлось: домовладелица, явившаяся на вынос тела (хотя на кладбище со мной не поехала), заверила, что я могу остаться на прежних условиях – если возьму на себя уборку. Но как быть с остальным? Сбережения скоро закончатся, и чем тогда платить за еду, мыло, свечи, керосин и уголь? Не обращаться же за помощью к подругам детства, ставшими теперь прачками, гладильщицами или судомойками в тратториях: все они едва сводили концы с концами, работая по пятнадцать часов в день, чтобы прокормить хотя бы своих детей. Может, лучше забыть о независимости, послушать кумушек-соседок да подыскать себе местечко прислуги в каком-нибудь почтенном семействе? Тебе всего шестнадцать с половиной, говорили они, ты ещё слишком молода, чтобы жить одной. Но, вспоминая историю Офелии, о которой сама узнала лишь недавно, я думала только о том, что бабушка не случайно старалась научить меня ремеслу. Разве можно предать её последнюю волю?

Стараясь теперь сэкономить даже на еде, я протянула ещё пару месяцев. Каждый день обходила старых заказчиков, расспрашивая, нет ли у них для меня работы, и стыдясь настаивать, когда они отвечали: «Нет, мы уже обратились к другой швее». О том, что снова явиться к Артонези, не говоря уже о новом доме, куда переехали синьорина Эстер с мужем, я даже не думала: ворохов одежды, которые мы с бабушкой для них нашили, хватило бы на долгие годы, а разве могло новобрачным понадобиться что-то ещё? К несчастью, в городе не было и обучавшей синьорину Эстер американской журналистки, заботу о белье которой бабушка время от времени брала на себя: та на несколько месяцев уехала на родину навестить сестру.

Лежавший в комоде кошелёк с каждым днём становился всё более тощим. Я уже снесла в ломбард платья, подаренные синьориной Эстер, несколько комплектов простыней, которые бабушка собирала мне в приданое, её золотую крестильную цепочку и серёжки с коралловыми подвесками, которые она оставила мне в наследство, продала старьёвщику даже книги, журналы «Корделия» и те оперные либретто, что были в хорошем состоянии. Конечно, чтение могло бы помочь мне скоротать время, особенно сейчас, когда глаза не утомлялись над шитьём, но даже эти несколько чентезимо были мне необходимы. К счастью, удалось сохранить обе полуподвальные комнатки, иначе с учётом постоянных скитаний от дома к дому в поисках работы и регулярных прогулок в полях за городом, где я собирала мангольд, дикие артишоки, цикорий и другие съедобные травы, меня бы непременно арестовали за бродяжничество.

Но сдаваться я не собиралась. И в конце концов моё упорство было вознаграждено. Как раз в тот момент, когда я, неделю проведя на сыром тесте и диком цикории, уже совсем выбилась из сил, меня разыскала экономка синьора Артонези. «Маркиза хочет с тобой поговорить, – сказала она. – Сейчас же ступай на виллу. Адрес-то знаешь?»

Невероятно! Что могло понадобиться синьорине Эстер?

По своей наивности я как-то не думала, что, помимо красивых рубашек, халатов и нижних юбок, новобрачной в скором времени может понадобиться ещё один вид одежды: не то чтобы не понимала простейших вещей, но история её любви всегда казалась мне такой поэтичной, такой идеальной и бестелесной, что в душе я отказывалось думать о физической стороне «венчания», как это именовалось в романах Делли[2], и того, что за ним следовало. Я не задумывалась даже о том, что сама королева уже родила одну за другой двух принцесс и юного наследного принца, хотя хозяева всех до единого магазинов выставили по этому поводу в своих витринах увеличенную фотографию нашей государыни с тремя детьми в кружевных платьицах: меня, если честно, больше интересовал крой самих платьиц и чепчиков, чем то, как их владельцы появились на свет.

Признаться, из-за этой дурацкой романтики я даже немного расстроилась, узнав, что моя синьорина Эстер ждёт ребёнка. Зато сама маркиза была бесконечно счастлива. Она встретила меня, вся сияя от радости, в гостиной роскошной виллы, где жила теперь с мужем.

– Надеюсь, ты сошьёшь для новорождённого самое прекрасное приданое, какое только можно представить! – заявила она. – На крещение возьмём конверт и крестильную рубашку Риццальдо: Гвельфо на ней настаивает, хотя она уже слегка пожелтела, – тебе придётся помочь мне с отбеливанием. Остальное Гвельфо хотел заказать у кармелиток: ради вышивки, конечно, ты же понимаешь, – вроде как, это семейная традиция. Но я сказала, что лучше позову доверенную швею...

Я подняла глаза, не до конца понимая, что она имеет в виду.

– ...то есть тебя, глупышка! – смеясь воскликнула синьорина Эстер и бросилась обниматься. Она казалась такой же стройной, как раньше, но, прижавшись к ней, я почувствовала слегка округлившийся живот. – Ты ведь свободна? Работы будет много, начинать нужно прямо сейчас. Мне тоже понадобятся домашние платья – что-нибудь более свободное и удобное. Сможешь приступить завтра?

У меня не хватило духу сказать, что я не работала уже четыре месяца, что умираю от голода и что без её заказа уже ничто не спасло бы меня от полного отчаяния.

Мы договорились, что я буду ходить шить к ней домой:

– Может, и меня чему научишь: мне ведь тоже хочется сделать что-то своими руками. Что-нибудь простенькое: шляпку или пару митенок – Гвельфо был бы так рад! До сих пор в этих вопросах я его только разочаровывала.

Для меня всё сложилось просто идеально – в первую очередь из-за обеда, конечно: как ни посмотри, огромная экономия. Кроме того, мне нужна была компания: если не самой хозяйки дома, часто выезжавшей в коляске с визитами или за покупками, так её горничных. Их по вилле сновало так много, что поначалу я даже не могла всех сосчитать: и каждая в элегантном платье с накрахмаленным передником. Затем, были ещё садовник и парнишка, ходивший за лошадьми и при необходимости чинивший коляску. Работай я у себя в дома, пришлось бы сидеть в одиночестве и абсолютной тишине – я бы даже напевать не могла! При бабушке всё было иначе; мы много разговаривали, она часто вспоминала молодость или объясняла что-нибудь по работе, иногда я рассказывала о недавно прочитанной книге, а она ворчала в ответ; время от времени заходил кто-то из её старых подруг спросить совета по портняжным делам и оставался закончить свой заказ вместе с нами. Но те времена прошли.

Синьорина Эстер предлагала мне совсем переехать на виллу: спальню бы мне выделили, места хватало. Но я принципиально отказалась – и вовсе не потому, что боялась неподобающего поведения со стороны маркиза: как можно, при любимой-то жене? Нет, просто мне хотелось, чтобы меня считали приходящей работницей, а не какой-то прислугой. И запирая по утрам две свои комнатушки, стоившие мне ежедневного двухчасового мытья лестниц, ради чего приходилось вставать задолго до рассвета, я всегда могла сказать: «Это мой дом».

От своего преподавателя естествознания маркиза узнала о том, как важно планирование, а через учительницу-туниску выписала из Франции толстенный журнал выкроек с точным указанием всех предметов одежды, необходимых ребёнку от рождения до двух лет, с разделением по триместрам, на основании которого составила график моей работы. Начали мы с двенадцати маленьких распашонок: удивительно, насколько крохотными могут быть дети. Я говорю «мы», потому что синьорина Эстер помогала мне с самыми простыми операциями, совсем как я помогала бабушке, когда мне было лет пять-шесть, и редко покидала комнату для шитья. Судя по журналу, для этих распашонок не было необходимости покупать новую ткань: ни тончайший батист, ни гладкий, как яичная скорлупа, перкаль – подходили только старые льняные простыни, которые за долгие годы не раз стирали и перестирывали, чтобы придавало им необыкновенную мягкость. Швы нужно было оставлять снаружи, а не внутри, чтобы они не раздражали чувствительную кожу ребёнка. Никаких вышивок, никаких пуговиц или петель, только легчайшие шёлковые ленты, закреплённые длинными стежками, чтобы ткань не морщила.

Разумеется, в новый дом синьорина Эстер тоже купила швейную машинку, хотя и не умела ею пользоваться, – впрочем, как и я. С другой стороны, в журнале говорилось, что одежду на первый год младенца нужно шить вручную.

Сам маркиз тоже часто заходил в комнату и, видя жену с иголкой в руке, неизменно оставался доволен. «Малютка, ты становишься безупречной женой, – говорил он, – и будешь такой же безупречной мамочкой». А если бывал настроении пошутить, напевал: «Цветок мой ароматный, малютка дорогая!». Меня эти слова раздражали: я уже прочла либретто новинки сезона, «Мадам Баттерфляй», и знала, что своим поведением тот, кто их пел, американский офицер Пинкертон, вовсе не походил на примерного мужа.

Впрочем, маркиз радовался беременности жены даже больше, чем она сама. Он уже решил, что ребёнка они назовут Адемаро – в честь его отца, в свою очередь названного в честь основателя старинного рода Риццальдо.

– А если родится девочка? – поддразнивала мужа маркиза. Но тот не переставал улыбаться:

– Тогда назовём Дианорой, как мою маму. И постараемся снова, чтобы через девять месяцев появился Адемаро. А за ним Аймоне, Филиппо и Оттьеро... – и добавлял, обращаясь ко мне: – Так что шитья тебе хватит на несколько лет. Большая семья – вот моё самое горячее желание. Наше желание – правда, Эстер?

Его жена смущённо краснела, особенно услышав «постараемся снова», но, вопреки моим ожиданиям, не возражала, даже услышав столь необычные имена. Мне казалось, что синьор Артонези тоже заслуживает того, чтобы одного из внуков назвали в его честь, но, видимо, синьорина Эстер была уже не так привязана к отцу, как раньше. Зато с мужа она глаз не сводила.

Их огромную сказочную любовь по-прежнему не омрачало ни единое облачко: не было ни криков, ни споров, ни даже нетерпеливых жестов. Я не могла похвастать большим жизненным опытом, особенно в делах семейных, но мы с бабушкой часто наблюдали частную жизнь различных уважаемых семейств, и нигде я не видела столь гармоничной и столь полной взаимного поклонения обстановки.

Когда на пятом месяце маркиза пожаловалась на проблемы со здоровьем, какими бы лёгкими они ни были, муж перепугался и расстроился куда больше самой больной, немедленно вызвав к её постели наиболее известного в городе доктора. За синьориной Эстер с самого начала беременности и так уже присматривала пожилая повитуха, помогавшая появиться на свет всем детям местной знати, но этого маркизу оказалось мало. Вскоре, вопреки её мнению, что некоторая подвижность и ежедневные короткие прогулки (пешком, а не в коляске) пошли бы беременной на пользу, доктор Фратта постановил, что юной синьоре должен быть показан постельный режим до самого момента родов. Синьорина Эстер нехотя подчинилась: ей было скучно одной, отчасти ещё и потому, что доктор категорически запретил утомлять её разум чтением или письмом. Даже когда у неё болела спина и хотелось пройтись или она чувствовала покалывание в ногах, маркиз не допускал ни малейшего исключения из указаний врача. Что, к счастью, не мешало синьорине Эстер шить.

«Вот ведь старый пёс этот доктор! Выучился лечить пневмонию, но в женских делах ничего не смыслит», – ворчала повитуха вполголоса, чтобы не услышал маркиз. Но мы не обращали на неё внимания: зная извечную взаимную неприязнь врачей и повитух, считали, что она просто завидует.

Со временем принадлежности для шитья перенесли в спальню на втором этаже, и мы продолжили работу там, прямо на двуспальной кровати. «Хорошо, что ты здесь, со мной», – говорила мне Эстер. В отличие от других знатных семейств, когда её муж обедал вне дома (что случалось довольно часто), она не отсылала меня на кухню, а просила составить ей компанию и даже, словно прочитав мои мысли, предложила не звать маркизой, как это делали горничные и садовник: «Для тебя я всегда останусь синьориной Эстер, как в нашем детстве, в отцовском доме».

Мне она полностью доверяла. Мы вместе шутили, смеялись: например, обнаружив, что труба новой, только что установленной чугунной печи сообщается с дымоходом камина и, если открыть заслонку, слышно все, что говорят в гостиной на первом этаже, часто подслушивали, о чём говорят горничные, выгребавшие из камина уголь и пепел или выбивавшие диванные подушки. Раз услышали, как одна из них заигрывает с садовником, который принёс свежих цветов, другой узнали, что за самой младшей увивается бакалейщик, и она просит напарницу дать ей совет, как с ним быть. А старшая горничная, оставаясь одна и смахивая пуховкой пыль с картин и многочисленных безделушек на полках, напевала себе под нос модные романсы, пару раз даже подыграв себе на фортепиано – вот уж никогда бы не заподозрили! Играла она, понятное дело, неуверенно, одним пальцем, но мелодия была вполне узнаваемой. Если честно, я слегка стыдилась шпионить за этими людьми: они ведь зарабатывали себе на жизнь практически тем же, что и я, а мне бы не хотелось, чтобы меня подслушивали без моего ведома. С другой стороны, маркиза делала это без всякого злого умысла – не так уж много у неё оставалось развлечений. Да и сами горничные казались девушками серьёзными, воспитанными и заслуживающими доверия: мы никогда не слышали, чтобы они говорили что-либо неприличное или несправедливое, чего не могли бы потом повторить в присутствии других людей. Если же речь заходила о синьорине Эстер или её муже, они всегда упоминали о них с подобающим уважением. Маркиза, казалось, вызывала у них инстинктивное желание защитить её – и вполне заслуженно, поскольку с прислугой она обращалась наилучшим образом, а тайком подслушав их слова, лишь довольно кивала. Так что я вскоре позабыла свои сомнения, да и занятие это вскоре потеряло для нас всякий интерес, поскольку теперь, когда маркиза не выходила из спальни и даже принимала там визиты, гостиной на первом этаже совсем перестали пользоваться.

Шло время, приданое младенца множилось, а живот синьорины Эстер становился всё больше – мне даже казалось, что он распухал на глазах, причём распухал как-то нездорово. Повитуха ворчала, и даже доктор слегка встревожился, однако, по-прежнему не позволял маркизе вставать с постели.

Близился предсказанный день родов. Синьор Артонези каждый день навещал дочь и домой возвращался мрачнее тучи. Я согласилась оставаться ночевать на вилле, в гардеробной, примыкавшей к спальне маркизы. Её муж переехал в одну из гостевых комнат, но целыми днями просиживал рядом с женой, держа её за руку, отводя со лба упавшие пряди волос, нежно целуя, читая вслух газету и без конца повторяя, как хочет наконец воочию увидеть плод их любви и как благодарен ей за этот чудесный подарок. «Жизнь моя, – говорил он, – ты и представить себе не можешь, сколь сильно я восхищаюсь твоим мужеством, терпением и силой духа. Как бы я жил без тебя, сердце моё? Жить имеет смысл лишь потому, что есть ты».

Слыша такие слова, его жена вся светилась от удовольствия, забывая и о физической боли, и о неминуемых родовых муках, по поводу которых, естественно, испытывала определённые опасения.

Признаюсь, я боялась за них обоих: слишком уж много слышала историй о неблагополучных родах и теперь не могла выбросить их из головы. Если бы что-то случилось с синьориной Эстер, уверена, маркиз ненадолго пережил бы её: застрелился бы или бросился в пропасть с высокой скалы, и крошка Адемаро, лишившись обоих родителей, вырос бы сиротой. Или, может, тоже умер бы от послеродовых осложнений. Впрочем, так ему и лучше, бедняжечке, думала я: пусть все трое упокоятся в одной могиле, слившись в едином объятии.

Повитуха, которая тоже целыми днями просиживала у постели синьорины Эстер и с которой я поделилась своими мыслями, сперва только посмеялась, а после рассердилась. «Хватит тут каркать, – проворчала она. – Маркиза здорова, все органы у неё в полном порядке. Ну, пострадает немного, так ничего в том страшного нет. Боль – она ведь сразу забудется, стоит только ребёночка на руки взять», – но на всякий случай всё-таки рассказала, при каких симптомах стоит звать её немедленно. Доктор, с со своей стороны, стал заходить реже: много времени просиживал у постели какого-то важного больного (более важного, чем маркиза) – у того в любой момент мог начаться кризис, который либо убил бы его, либо помог выкарабкаться.

«Первые роды всегда долгие, – успокаивал он будущего отца. – Поначалу и повитухи хватит, опыта ей не занимать. А уж она скажет, когда отправить за мной коляску».

Наконец в начале февраля, в четверг, незадолго до рассвета, начались схватки. Я послала конюха за повитухой, и через полчаса она уже сидела возле роженицы. «Придётся потерпеть, – сказала она синьорине Эстер и её мужу, прибежавшему из гостевой комнаты в халате и непричёсанным. – Думаю, юный синьор или синьорина не почтит нас своим присутствием до самого вечера, и это если поторопится, – иначе дело может занять ещё больше времени. Крепитесь, маркиза. Подумайте о том, как хорош широкий проспект воскресным утром, о большом бале-маскараде в переполненном театре, подумайте о том, сколько там людей, – и все они родились совершенно одинаковым образом».

Синьорина Эстер стонала от боли, но роды всё никак не начинались. Между двумя волнами схваток повитуха предложила ей поспать, чтобы немного восстановить силы. Маркиза выпроводили из комнаты, чтобы его волнение и постоянное хождение вокруг кровати не тревожили роженицу. Прошло время обеда, а затем и ужина. Повитуха потихоньку спустилась поесть на кухню, наказав мне не беспокоиться: всё равно в е      ё отсутствие ничего не случится. А уж если я так не хочу уходить, она мне что-нибудь принесёт. Но у меня скрутило живот, и я не могла заставить себя проглотить и крошки. Не знаю, как в промежутках между схватками синьорина Эстер находила силы разговаривать, даже смеялась. Она попросила меня открыть гардероб и показать ей крошечные распашонки с пинетками. «Напрасно мы сделали их такими маленькими, – шептала она. – Мне кажется, внутри меня ворочается настоящий гигант и всё никак не может найти выхода». Она снова тяжело задышала, протяжно вскрикивая и закусывая край простыни, потом ненадолго задремала и с визгом проснулась, больно сжав руку повитухи, но сразу же извинилась за то, что заставила нас волноваться. Несколько раз звала мужа: «Только не говорите ему, как я страдаю». Тот время от времени стучал в дверь, и если был момент затишья, повитуха впускала его, а в противном случае кричала: «Подите прочь! Это зрелище не для мужских глаз!»

Заходил узнать новости синьор Артонези, но лишь поцеловал взмокший от пота лоб дочери, которая в тот момент отдыхала, и вернулся домой. Ночь пришла и прошла. Как и сама роженица, мы с повитухой, сменяя друг друга, ненадолго засыпали прямо в креслах, пока за окном не забрезжил рассвет. Время от времени повитуха приподнимала простыни: «Крепитесь, маркиза, придётся ещё немного потерпеть». В восемь утра в дверь постучал муж и, не услышав ответа, заглянул внутрь: «Всё ещё безрезультатно?» – но синьорина Эстер, зашедшись в крике, его не услышала, и он поспешно отпрянул.

Чуть позже послышался шорох колёс по гравию – через сад катила коляска. Это был редкий миг покоя: маркиза спала, а повитуха как раз отошла в гардеробную умыться и привести в порядок причёску. Я выглянула в окно и увидела выходящего из экипажа с саквояжем в руке доктора Фратту. Неужели маркиз, напуганный криками жены, послал за ним, ничего не сказав повитухе? Или доктор приехал сам? Я видела, что они поднялись на террасу и вошли в гостиную.

Не знаю, как мне пришла в голову эта мысль, кто подтолкнул меня к ней – ангел-хранитель или злобный гений, но я бросилась к кровати, смочила салфетку водой из кувшина и осторожно провела ею по лбу синьорины Эстер; та сразу же открыла глаза. «Тс-с-с! – прошептала я, поднеся палец к губам. – Давайте послушаем». Потом на цыпочках подошла к печи и открыла заслонку. В комнате послышались два мужских голоса, настолько громких и отчётливых, что вышедшая из гардеробной повитуха удивлённо обвела взглядом спальню, ожидая увидеть посетителей. Я указала ей на печь и сделала знак молчать.

Говорил доктор:

– Судя по тому, что я слышал, ситуация критическая, требуется срочное вмешательство. Нельзя терять ни минуты.

Повитуха презрительно скривилась – всего пару минут назад она сказала мне: «Схожу умоюсь, пока маркиза спит. Спешить некуда – ребёнок развёрнут правильно, роды пройдут как по маслу, хотя ещё часок-другой, пожалуй, займут. Так что не беспокойся, всё хорошо».

О какой же критической ситуации говорил доктор, если он только приехал и ещё не успел ничего увидеть? «Судя по тому, что я слышал», – и что же он слышал? От кого?

– Тогда поднимайтесь скорее! – взволнованно воскликнул маркиз. – Моя жена...

– Да-да, конечно, Ваша жена, – мрачно перебил доктор. – Простите, но я должен кое о чём спросить.

– Пойдёмте же, спросите на лестнице или в спальне! Идёмте!

– Нет, синьор маркиз, об этом мы с Вами должны поговорить наедине, и чтобы никто нас не слышал. Особенно Ваша жена.

Эстер изумлённо расширила глаза и приподнялась на кровати.

– Тише! – жестом велела я.

– Я слушаю, – ответил маркиз, дрожа от нетерпения.

– Может так случиться – я говорю «может», но мы должны быть к этому готовы, – что в сложившейся ситуации уже невозможно будет спасти обоих: и мать, и ребёнка.

Послышался сдавленный стон маркиза. Эстер встревоженно взглянула на акушерку, которая, так же молча, одними жестами и движением губ, её успокоила: «Неправда! Это безумие какое-то! Не беспокойтесь, все хорошо».

– Вам придётся выбирать, – продолжал доктор. – И никто, кроме Вас, не имеет права сделать этот выбор. Я приму любое Ваше решение. Кому из них жить: Вашей жене или ребёнку?

– И это мне нужно принять решение? Именно мне? – голос дрожал: маркиз не мог поверить своим ушам.

– А кому же ещё?

Последовало долгое молчание.

Эстер c лёгкой улыбкой откинулась на подушки: в ответе мужа она не сомневалась. «Жизнь моя, сердце моё, разве я смогу жить без тебя?» – читалось у неё на лице.

Повитуха только хмурилась. А доктор настаивал:

– Решайтесь, маркиз! Я не приближусь к постели Вашей жены, пока Вы не скажете мне, что делать. Повторяю: мать или ребёнок?

– Сколько у меня времени на обдумывание? – в этом ответе слышалась смертельная мука. Наверху, в спальне, улыбка маркизы слегка поблекла, но тотчас же расцвела снова.

– Три минуты, и ни единым мгновением больше, – сурово заявил доктор.

– Простите, но мне необходимо знать кое-что ещё. Моя жена в будущем сможет иметь детей?

– Боюсь, что нет. Мне придётся сделать несколько разрезов, чтобы извлечь плод, а подобные процедуры нарушают функции детородных органов.

Повисло молчание. Я не знала, прошли ли отведённые три минуты: мысль о саквояже доктора, о его инструментах, приводила меня в ужас. Мне казалось, что на лестнице уже слышны его шаги, шаги убийцы. Повитуха же решительно подошла к маркизе, обняла её под мышки и прошептала:

– Тужьтесь! Сейчас или никогда! Если войдёт доктор, мне придётся ему подчиниться!

Но Эстер ждала, спокойная и уверенная: «Жизнь моя, сердце моё, разве я смогу жить без тебя?»

Наконец маркиз откашлялся и нерешительно начал:

– Если ребёнок окажется мальчиком, у меня будет наследник. А если девочкой, я, будучи вдовцом, всегда смогу вступить в повторный брак и иметь других детей.

– Итак?

– Если же выберу жену, то наследника у меня не будет: ни сейчас, ведь мальчик в этом случае уже точно не родится, ни когда-либо ещё, потому что другого ребёнка она подарить мне не сможет...

– Хватит хождений вокруг да около, маркиз! Мне нужен точный ответ: кого мне спасать, мать или ребёнка?

Снова молчание. Маркиза побледнела так, что стала белее простыней, на которых лежала. При каждом слове мужа глаза её туманились тусклой пеленой недоверия.

– Ребёнка, – наконец ответил маркиз.

– Хорошо. Тогда я поднимаюсь, – сказал доктор. – Не желаете пойти со мной, поцеловать напоследок жену? Может статься, это будет ваше последнее свидание.

– Мне не достанет духу. Идите, а я тем временем отправлюсь кататься верхом. Вернусь к вечеру, как всё кончится.

Я услышала, как хлопнула дверь на террасу, его шаги, удаляющиеся в сторону конюшни, потом – как доктор взял свой саквояж и начал подниматься по лестнице.

Эстер издала дикий крик, но в гостиной не осталось никого, кто мог бы её услышать.

Вне себя от ярости, я громыхнула печной заслонкой и огляделась в поисках чего-нибудь тяжёлого, чем могла бы ударить доктора, едва он переступит порог. Повитуха, женщина более опытная и практичная, бросилась к двери и задвинула щеколду, а после тотчас же вернулась к постели роженицы. Но, вопреки моим опасениям, крик синьорины Эстер был вызван вовсе не ужасом перед скорым приходом доктора и не разочарованием от предательства мужа, а приступом внезапной и невыносимой боли, которая обожгла её лоно, словно удар кнута.

– Дышите глубже! Тужьтесь! – взывала повитуха.

Ручка двери повернулась. Я схватила стоявшую на комоде алебастровую лампу в форме лилии, стебель которой покоился на тяжёлом квадратном пьедестале чёрного мрамора.

– Что происходит? Немедленно впустите меня! – доктор снова дёрнул ручку, потом налёг изо всех сил. Мягкое дерево треснуло.

«Прежде чем он приблизится к моей синьорине, прежде чем прикоснётся к ней, я размозжу ему голову», – подумала я.

– Тужьтесь, маркиза, сильнее, – бормотала повитуха.

– Открывайте! Впустите меня! – вопил доктор, продолжая колотить в дверь. Наконец щеколда уступила, и когда в проёме показался саквояж, я вскинула лампу над головой.

– С ума сошла? Прочь с дороги, соплячка! Дай мне пройти!

Но я не отступала, готовая обрушить мраморный пьедестал ему на голову. Уверена, ещё минута – и на моей совести была бы загубленная душа, но в этот момент спальню огласил ликующий возглас повитухи:

– Чудесно! Вот и малыш! – и следом детский плач.

Я опустила лампу. Доктор смущённо замер у двери.

– Мальчик или девочка? – послышался усталый голос матери.

– Девчушка, красавица!

– Что ж, значит, у маркиза Риццальдо не будет наследника. Ни сейчас, ни когда-либо ещё, – громко, несмотря на слабость, заявила Эстер, заливаясь истерическим смехом. И лишилась чувств.

В спальне воцарился настоящий хаос. Повитуха перерезала пуповину младенца, завернула девочку, всё ещё перепачканную кровью, в пелёнку и велела мне держать её, пока сама она пыталась привести мать в чувство, чтобы помочь ей с последом. Доктор поставил саквояж на пол и склонился над ним, но не успел даже открыть его, как я, не выпуская новорождённой, пнула его ногой, крикнув: «И думать забудь!» В этот момент дверь распахнулась, и вошёл синьор Артонези в сопровождении горничной. Передав ему внучку, я бросилась к кровати. Благодаря усилиям повитухи синьорина Эстер уже пришла в себя и узнала отца.

– Папочка! – воскликнула она. – Если Гвельфо вернётся, не впускай его!

– Но... почему?

– Маркиза бредит, – вмешался доктор.

– Ну-ка, поглядим на плаценту, – пробормотала акушерка, не обращая внимания на собравшихся. – Кажется, все в порядке. Эй, ты, – обернулась она к горничной, – чего стоишь, разинув рот? Беги в кухню и принеси горячей воды, да побольше.

– Не впускайте его, – повторила Эстер. – Моего мужа. Я не хочу его видеть. Никогда.

И она сдержала слово. Синьор Артонези, пока мы, женщины, обмывали и одевали новорождённую, вполголоса переговорил с дочерью.

– Когда она сможет встать с постели? – спросил он повитуху, демонстративно игнорируя доктора. – Мне хотелось бы отвезти её домой.

– Вы что же, убить её хотите! – воскликнул доктор.

– Ну, раз уж Вы этого вовремя не сделали... – язвительно бросила маркиза: я поверить не могла, что в таком состоянии, взмокшая от пота, подавленная и совершенно обессиленная, она способна на подобный сарказм.

– Пару дней ей лучше бы не вставать, – нахмурилась повитуха.

– Хорошо, мы не станем заставлять её подниматься, – кивнул отец.

Не прошло и получаса, как синьор Артонези организовал перевозку. Конюха он послал в пивоварню за двумя самыми сильными рабочими, которые явились с большим крытым фургоном, запряжённым двумя лошадьми, а сам тем временем выпроводил доктора, твёрдо заявив, что в его услугах более не нуждаются, хотя и присовокупил к этим словам внушительный чек. Синьорину Эстер осторожно пересадили в мягкое кресло; двое пришедших рабочих без особого труда снесли его вниз по лестнице и погрузили в фургон. Мы тоже забрались внутрь: повитуха с новорождённой на руках, синьор Артонези, вцепившийся в руку дочери, и, наконец, я с большой корзиной, полной атласа, лент и кружева – приданого малышки. Конечно, в отцовском доме Эстер без труда нашла бы одежду и себе, и ребёнку, но девочке в скором времени понадобится целый гардероб, и я решила, что не готова оставить на вилле результат семи месяцев нашей работы.

Через несколько часов после переезда, когда маркиза уже спала в большой кровати, некогда принадлежавшей её матери, повитуха в соседней комнате меняла новорождённой пелёнки, а я как раз собиралась возвращаться домой, послышался громкий стук в дверь. Мы выглянули на улицу: как и следовало ожидать, это был маркиз. Вернувшись на виллу, он, вне себя от изумления и возмущения, обнаружил, что спальня пуста, а о случившемся узнал лишь от конюха. И если цепь событий он восстановить, пусть и с трудом, но смог, то причину произошедшего, разумеется, так и не понял. Эстер наотрез отказалась не только обсуждать или объяснять свои поступки, но даже и встречаться с маркизом. Синьор Артонези тоже его не принял, прислав вместо этого своего адвоката, безжалостного лиса, который с ходу отверг все требования брошенного мужа, выставив его в самом невыгодном свете, – уж и не знаю, как он это сделал: не то было время, чтобы жена могла беспрепятственно покинуть семейный очаг, не говоря уже о том, чтобы оставить при себе законный плод брака. Эстер Артонези преуспела лишь благодаря поддержке и деньгам отца. Впрочем, не исключено, что, роди она мальчика, а не девочку, муж не так легко смирился бы с приговором и сражался бы за воссоединение с ребёнком куда дольше и решительнее.

Но что мучило маркиза больше всего (даже больше собственной уязвлённой гордости), так это необъяснимость причин, в одночасье превративших безграничную любовь его молодой жены в столь же глубокую ненависть. Единственная гипотеза, которую он сподобился выдвинуть, заключалась в том, что из-за родовых болей она попросту сошла с ума.

Правду, кроме нашей героини и, вероятно, её отца, знали только мы с повитухой, но ни одна из нас не проболталась. Повитуха за свою жизнь многое повидала, для меня же произошедшее стало смертельным разочарованием. Обнаружив, что величайшая в мире любовь оказалась ложью, что счастливый финал встречается только в глупых романах, а даже лучшие из мужчин – эгоистичные предатели, совсем как Пинкертон, я лишилась иллюзий, которыми себя тешила. Верить нельзя никому. «Жизнь моя, сердце моё, я прекрасно проживу и без тебя, так будет даже лучше».

Однако синьорине Эстер удалось вернуться к обычной жизни. Она так и не позволила маркизу увидеть девочку, которую назвала Энрикой – в честь синьора Артонези, а не Дианорой в честь бабушки по отцовской линии. Вместе с малышкой маркиза надолго уехала путешествовать, подальше от сплетен и пересудов нашего городка, и завела столько новых знакомств, сколько я себе даже и представить не могла. Когда у нас разразился скандал с парижскими платьями семейства Провера, она была в Брюсселе, а вернувшись, заявила, что нужно быть полным идиотом, чтобы придавать такое большое значение каким-то там тряпкам.

ВЫСШИЙ ШИК

В событиях, вызвавших скандал с «парижскими платьями», я по чистой случайности тоже немало поучаствовала: произошло это по вине королевы Елены, – или, если хотите, из-за неё, точнее, из-за официального визита, в ходе которого она представляла в нашем городе своего царственного супруга. До того я на семейство Провера никогда не работала – как, впрочем, не работала на Провера ни одна другая швея или портниха в городе, включая и оба «настоящих» ателье со всем их штатом: каждый ребёнок знал, что платья матери и двух дочерей каждый сезон на зависть прочим дамам доставлялись прямиком из Парижа, из роскошного универмага Printemps. Что касается белья, то, кажется, им занималась славившаяся мастерством штопки и вышивки бедная родственница адвоката, синьорина Джемма, которую семейство приютила по доброте душевной.

Поэтому, когда галантерейщица сказала мне, что синьора Тереза Провера лично попросила её порекомендовать надёжную и опытную портниху, да ещё такую, чтобы брала не слишком дорого, я ужасно удивилась. К тому моменту я уже составила себе неплохую репутацию среди семей со средним достатком, в немалой степени ещё и потому, что вернувшаяся из одной из первых своих поездок за границу маркиза Эстер в знак благодарности преподнесла мне восхитительный подарок, переносную немецкую швейную машинку: ручную, без педали и станины, зато в чехле с ручкой, как у чемодана, глянцево-чёрном, с резьбой и позолоченной инкрустацией. Выглядела машинка просто потрясающе, хотя пользоваться ею оказалось не так-то просто: пока правая рука крутила ручку, ткань под иглу приходилось заводить одной левой, менее умелой рукой. Впрочем, попрактиковавшись на старых простынях, я в конце концов поняла, что главное – вести строчку как можно более плавно, и вскоре не только матери семейств среднего класса, но и жёны весьма обеспеченных торговцев время от времени стали заказывать мне уже не постельное белье, а одежду, как для них самих, так и для детей, хотя на первых порах, конечно, самую простую. Ткани они обычно приносили самые дешёвые – отчасти потому, что не могли позволить себе других, отчасти потому, что не до конца мне доверяли: а вдруг испорчу? Шила я к тому времени не хуже своей бедной бабушки и зарабатывала вполне достаточно: хватало и на жизнь, и на кое-какую роскошь, вроде абонемента в библиотеку, где я регулярно брала столь полюбившиеся мне романы, и на журналы, из которых узнавала о том, что происходит в мире.

Желание больше знать о жизни не только в нашем городке, но и по всей стране, и даже за границей, появилось у меня после первых путешествий «моей синьорины», маркизы Эстер: в городе её, невзирая на разрыв с мужем, всё ещё именовали прежним титулом. Мне хотелось следовать за ней, хотя бы мысленно, а по возвращении – перестать ловить себя на том, что слушаю её рассказы, раскрыв рот, как последняя невежда. Время от времени я одалживала у маркизы модные журналы. Бывали среди них и те, что предлагали помимо рисунков ещё и краткий курс шитья: эти страницы я читала особенно жадно, надеясь найти что-то, чего пока не знала сама. Но, видимо, адресованы они были состоятельным дамам, занимавшимся шитьём забавы ради, поэтому инструкции эти обычно оказывались столь простыми и очевидными, что я не могла вынести из них ничего нового.

Вскоре мне удалось выкупить из ломбарда бабушкину цепочку и серёжки с коралловыми подвесками. Кроме того, я завела жестянку, куда каждую неделю откладывала по несколько монет, чтобы иметь возможность хотя бы разок во время оперного сезона попасть на галёрку. Чтобы не поддаться искушению потратить эти деньги на ежедневные нужды, вроде иголок, макарон или угля, я прятала коробку в спальне, за некогда принадлежавшей бабушке гипсовой статуэткой Мадонны, – та держала её в нише, которую превратила в импровизированный алтарь, так высоко под потолком, что мне приходилось вставать на стул, чтобы до неё добраться. Деньги на текущие и непредвиденные расходы я держала в верхнем ящике комода: скромная сумма, которая росла или уменьшалась в зависимости от того, много или мало у меня было работы, но до сих пор позволяла без потерь переживать краткие периоды бездействия, когда ни одна из клиенток не нуждалась в моих услугах.

Несмотря на устоявшуюся репутацию и скромный, но постоянный доход, делавшие меня желанной добычей для холостяков всех мастей, жениха у меня до сих пор не было. Впрочем, я не раз получала предложения руки и сердца, как напрямую, так и через свах, которыми часто пользовались люди моего класса и в городе, и в соседних деревнях, но всё ещё была слишком наивна, а потому рассматривала брак не как способ улучшить своё положение, а как сбывшуюся мечту о всепобеждающей любви. В этом смысле недавний опыт синьорины Эстер меня несколько отрезвил. Если молодой человек, друг детства или просто сосед, поравнявшись на улице, отпускал мне комплимент, строил глазки или предлагал прогуляться в воскресенье где-нибудь в парке, соответствующем нашему классу, у меня сразу закрадывались нехорошие подозрения, и я отвечала колкостью, стараясь побыстрее поставить его на место. Если казалось, что по дороге к заказчику какой-нибудь студент или чиновник следит за мной или даже просто смотрит чуть более пристально, чем обычный прохожий, я сворачивала и шла другой дорогой. От таких не жди ничего хорошего, кроме лжи и стыда: так писали в романах, да и своими глазами я тоже видела немало примеров. Одиночество меня не пугало: все мои мечты, желания и планы на будущее касались работы, искусства кройки и шитья да расширения клиентуры.

Но всё-таки приглашение семейства Провера было последним, чего я могла ожидать. Наверное, думала я, бедная родственница заболела или куда-нибудь уехала, и они зовут меня сшить пару наволочек или заштопать старую рубашку: как я уже говорила, адвокат, в отличие от жены и дочерей скупой до жадности, так мало заботился о своём внешнем виде, что вечно ходил с обтрёпанными манжетами, над которыми смеялись даже в суде.

Тем не менее, я согласилась – отчасти потому, что в тот момент у меня не было других заказов, но главным образом потому, что сгорала от любопытства: людей со стороны, по крайней мере, тех, кого я знала сама, в этом доме обычно и на порог не пускали. У Провера не было слуг, за исключением Томмазины, деревенской девчонки, которая говорила на чудовищном диалекте, совершенно не зная итальянского, летом ходила босиком, а за те несколько раз, что я встречала её на улице с горой узелков и свёртков, не обменялась со мной и двумя словами. Мы часто задавались вопросом, как она в одиночку занимается всеми домашними делами, включая уборку, стирку, покупки и приготовление пищи. Может, ей помогала бедная родственница? Это объяснило бы необычайную щедрость адвоката, приютившего её в своём доме: опытная кухарка и доверенная горничная за еду, кров и полное отсутствие жалованья. Впрочем, синьорина Джемма редко выходила из дома и, главное, никогда не сплетничала.

А вот мы – швеи, модистки, гладильщицы, прачки, мелкие лавочницы, кумушки из окрестных переулков – без сплетен просто жить не могли (вероятно, у более зажиточных торговцев, да и в аристократических семьях, многие из которых были связаны с Провера родственными узами, дела обстояли точно так же – хотя как знать).

Следуя указаниям галантерейщицы, я подошла к дому адвоката в восемь утра. Дом стоял в самом центре города, на площади Санта-Катерина, напротив церкви: величественный двухэтажный особняк с видом на большой мощёный двор, окружённый высокой стеной, за которую и днём, и ночью можно было попасть с площади лишь через широкие ворота, обычно закрытые, чтобы прохожие не могли заглянуть внутрь.

Но сейчас они, как ни странно, были открыты, поскольку во двор въезжала запряжённая ослом крестьянская телега, и мне не пришлось звонить в колокольчик: я просто вошла вслед за ней. Едва возница привязал скотину к одному торчащих из стены железных колец и принялся выгружать большую корзину артишоков, из дома вышла скромно одетая женщина средних лет, которая, нахмурившись, но не сказав ни слова, сразу же бросилась закрывать тяжёлые створки ворот.

– Не торопитесь так, синьорина Джемма, я сам закрою, – воскликнул крестьянин.

– Это нужно было сделать вовремя, – сурово ответила она. – Не видишь разве: первая же проходящая мимо служанка, у которой хватит наглости сюда заглянуть, немедленно воспользуется твоей оплошностью! – и, уже обращаясь ко мне, качнула головой, указывая на узкую щель, которую оставила в воротах: – Проваливай отсюда, девчонка!

– Я швея, это синьора Провера велела мне прийти, – пробормотала я, скорее удивлённая, чем обиженная: на самом деле мне даже любопытно было всё здесь осмотреть.

– Швея? И где же твоя швейная машинка?

– Не знала, что она понадобится, – хотя машинка и называлась переносной, лёгкой она не была, и я подумала, что ради пары швов и штопки тащить её бессмысленно.

– Ну значит, с завтрашнего дня будешь носить, – сказала мне женщина, в которой я по имени узнала бедную родственницу. – А раз пока руки у тебя свободны, поможешь занести припасы в дом.

В телеге, помимо корзин, стояли ещё мешки и перемётные сумки с овощами, морковью, картошкой, бобами, цикорием, мангольдом и прочей зеленью, которые тот крестьянин привёз из принадлежащего адвокату имения неподалёку от города. Как я позже узнала, телега появлялась два раза в неделю, снабжая семью всем необходимым: именно поэтому служанку Провера так редко видели на улице по пути на рынок или с рынка. Даже мясо – кур, ягнят, козлят – им тоже привозили из деревни. Припасов, доставленных этим утром, хватило бы куда больше, чем на семью из шести человек. «Значит, кормят здесь хорошо», – решила я, но синьорина Джемма вмиг развеяла эту иллюзию. Поняв, что в руках у меня нет ни узелка, ни свёртка, она недовольно поинтересовалась: «Ты разве не захватила с собой обед?»

Я остолбенела: ещё никогда, ни разу со мной не бывало, чтобы, приглашая на заказ в богатый дом, меня не покормили! Ни меня, ни любую другую швею! Мы даже время от времени рассказывали друг другу об особенностях кухни, рецептах, обилии, разнообразии или, наоборот, однообразии блюд той или иной семьи. Но, видимо, в доме Провера этот обычай не соблюдался. А может, они даже не знали о нём, поскольку не имели привычки нанимать работников.

Держа в руках корзину с грушами, которых ещё никогда не попробовала, я поднялась по лестнице, ведущей в жилые помещения, и синьорина Джемма провела меня в кухню. Через приоткрытую дверь я заметила, что собравшаяся в столовой семья как раз заканчивала завтракать: три женщины были одеты в домашние платья, но адвокат уже собирался уходить. В кухне грызла кусок чёрствого хлеба служанка. «Как, ты ещё не закончила? – воскликнула синьорина Джемма, обозвав её каким-то словом на диалекте. – Спустись-ка во двор да задай отрубей курам, а потом наведи чистоту в комнате для шитья, пока мы не приступили к работе».

С кухонного балкона, выходившего на задворки дома, наружная лестница вела в полузаброшенный сад размером с передний двор, но, разумеется, не мощёный, где, устроившись на нижних ветвях апельсиновых и гранатовых деревьев или роясь в земле в поисках червей, сгрудилось огромное количество кур: десятка четыре, а то и все пять, – огромный птичник, каких в городах не держат, разве что где-то на окраине или вовсе в деревне. В глубине сада виднелось низкое здание курятника, тянувшееся вдоль всей стены. В те годы ещё не запретили держать на задних дворах городских домов животных, вроде кур или кроликов, но обычно это делали для личного пользования, голов по шесть-семь, а кроликов – максимум десять, чтобы соседи не жаловались на неприятные запахи и громкие звуки. Но птичник Провера был настолько большим, что мне стало любопытно, кто же успевает съесть все эти яйца, которых хватило бы накормить небольшой монастырский интернат.

Но на этом странности семейства не заканчивались. Когда адвокат ушёл, синьора позвала меня в столовую, где после завтрака (как вы догадываетесь, не слишком обильного) прибирались её дочери.

Мы уже успели договориться с синьориной Джеммой о ежедневной оплате, и я ждала только, когда описания работы, которую мне надлежит выполнить. Однако синьора Провера, отослав обеих девушек и проверив, что окна и двери закрыты, взяла меня за руки и, глядя прямо в глаза, торжественно произнесла:

– Прежде чем приступить к работе, ты должна дать клятву.

Я недоумённо нахмурилась:

– И в чём же мне поклясться?

– Что бы ты ни увидела в этом доме, какие бы слова ни услышала, о чём бы ни узнала, ты никому об этом не расскажешь.

– Я вовсе не сплетница! – воскликнула я. – И не нужно здесь никаких клятв!

Да и потом, о каких-таких ужасах я могла узнать? Что за тайны могло скрывать одно из самых почтенных и уважаемых в городе семейств? Мы же не в романе! Что адвокат – скряга? Об этом и так все знали. Но знали также и о его несметных богатствах, вот я и решила, что синьора, должно быть, опасается воров: я ведь могу рассказать тому, кто умеет взбираться на стены и взламывать замки, где хранятся украшения, деньги и прочие ценности и как туда пробраться.

– Не беспокойтесь, я никому ничего не расскажу, – повторила я.

Но синьора была настроена решительно.

– Идём в церковь, – сказала она, накидывая плащ. – Принесёшь клятву перед алтарём.

Я спустилась вслед за ней по лестнице, бедная родственница замыкала процессию. Передний двор был пуст, засов задвинут: крестьянин, наверное, уже возвращался обратно на свою ферму. Синьорина Джемма открыла ворота большим железным ключом, который носила на поясе, и сразу же закрыла их за нами. Церковь Санта-Катерина находилась ровно напротив, через площадь, всего в паре десятков метров. Внутри было пусто, но на алтаре горела свеча.

– Клянись здесь, перед священной гостией, а мы засвидетельствуем. И помни: если нарушишь клятву, тебя ждёт геенна огненная!

Всё это показалось мне какой-то нелепостью, вроде бабушкиных рассказов о войнах за независимость и карбонариях. С другой стороны, адвокат Провера, как и его отец, в молодости имел репутацию отъявленного мадзиниста[3]. Да и что мне терять, подумала я. В крайнем случае останусь без обеда.

В общем, я поклялась. Синьора подсказывала мне слова, я их повторяла. Вернувшись домой, она велела мне подписать заранее подготовленную бумагу с той же клятвой и очень удивилась, увидев, что я подписалась полным именем: люди моего класса обычно ставили крестик. А мне всегда было интересно, как власти потом узнают, какой именно крестик к какому человеку относится. В качестве свидетелей она позвала дочерей: тогда-то я и узнала, что их звали Альда (старшую) и Ида (младшую). Впрочем, разницы в возрасте между ними не ощущалось: они казались ровесницами, совсем ещё юными, хотя им обеим было уже за двадцать, – стройные, даже грациозные, но ничего особенного, с моей очаровательной синьориной Эстер даже сравнивать не хочется. Впечатление портили и домашние платья, скромные, слегка потрёпанные – в общем, совершенно такие же, как у их матери и тётки: эти модели уже несколько лет как вышли из моды. Наверное, парижские туалеты, сулящие богатое приданое, они надевают только для прогулок в парке и выходов в гости, в театр или на бал и выглядят в них настоящими красавицами, решила я.

Синьора Тереза убрала подписанный документ в ящик комода, который заперла на ключ, и наконец вздохнула с облегчением:

– Ты должна понимать, что случай этот для нас исключительный, а ситуация – чрезвычайная. Обычно мы со всем управляемся сами, но на этот раз времени нет: до визита королевы Елены осталось меньше месяца.

Её слова показались мне странными: я не понимала, какое отношение ко всему этому может иметь королева.

– Мне сказали, что ты умеешь не только шить, но и кроить, – продолжала синьора, – что у тебя к тому же есть переносная немецкая швейная машинка и ты умеешь ей пользоваться. Намного быстрее выходит, правда?

– По-разному. На длинных прямых швах – гораздо быстрее, конечно, – ответила я. Вопрос меня удивил: в то время уже каждая зажиточная семья считала своим долгом купить швейную машинку (пусть даже только для того, чтобы подшивать простыни и кухонные полотенца). И в основном это были модели с педалью, более современные и удобные в использовании, моя же была постарше. Маркиза Эстер выбрала её за размеры: она знала, что в моей крохотной комнатушке новые модели просто не поместятся. Мне казалось, что и синьорина Джемма велела принести её только из любопытства, чтобы посмотреть, как обращаются с ручкой.

Но когда мы перешли в комнату для шитья, я убедилась, что никаких машинок там не было и в помине – ни с педалями, ни без. Зато на большом гладильном столе лежали три рулона прекрасной парчи, все с яркими цветочными узорами, но разного тона и рисунка: я таких ещё не видела. Ткань была двойной ширины и всё ещё намотана на плотный картонный сердечник – по моим прикидкам, метров десять в каждом рулоне: более чем достаточно для элегантного платья с небольшим шлейфом, оборками на бёдрах под панье[4] и накидкой, а может, хватит и на поясную сумочку. Не то чтобы я когда-либо шила что-то подобное, но уж расход ткани по модели всегда могла определить. Рядом с тремя рулонами лежали портновский метр, большие ножницы, мел и несколько листов картона для силуэтов.

Но склонившись над столиком для вышивания и заметив ещё несколько французских журналов, я сразу поняла, что меня позвали сшить из этой великолепной ткани одно или даже несколько вечерних платьев по последней парижской моде.

– Нет-нет, я не смогу! – воскликнула я. – Те платья, что я умею шить, намного проще! И с парчой я никогда раньше не работала! Говорят, шить из неё ужасно сложно, она все время выскальзывает из рук и расползается во все стороны, когда ведёшь строчку. Обратитесь в «Прекрасную даму» или в «Высший шик», – я знала, что в этих ателье работают не только с собственными материалами, но и с тканями заказчика, но всё не осмеливалась спросить, почему они просто не закажут платья в своём любимом парижском Printemps: пропасть между этим источником чудес и бедной швеёй из Л. казалась мне непреодолимой.

– Я не смогу, – повторила я. – Обратитесь к кому-нибудь другому.

– Не беспокойся, мы справимся сами, – холодно сказала синьорина Джемма. Тебе нужно только помочь нам со швами и отделкой. К счастью, сегодня хватит работы с примеркой и кройкой, а вот завтра придётся принести машинку.

Она решительным жестом потянула к себе ближайший рулон, сине-зелёный, и на столе раскинулся восхитительный отрез парчи с ярким рисунком, изображавшим вишню в цвету. Младшая синьорина, Ида, вооружилась стопкой картона для силуэтов и подушечкой с булавками, а её мать и сестра встали греть утюги. Я глазам своим не верила!

Ниже я раскрою вам тайну, о которой по крупицам разузнала за следующий месяц, тайну, которой поклялась никому не раскрывать. Впрочем, это было давно, а после разразившегося скандала в городе о них стало известно всем, так что, кажется мне, условий клятвы я не нарушу.

Если коротко, семейство Провера долгие годы нас обманывало. Они никогда, ни разу, не заказывали одежду из Парижа: все платья тайком шили сами синьоры, причём вручную, даже без швейной машинки. И каждый раз добивались таких замечательных результатов, что никто ничего не замечал! С другой стороны, знаете, что говорила моя бабушка, когда мы останавливались у дорогих витрин, чтобы полюбоваться на привезённые из столицы платья работы знаменитых модельеров? «Как думаешь, дитя моё, кто их сделал? Неужели богини, спустившиеся с небес? Нет, их сшили женщины, такие же, как мы, только более умелые и опытные, – а потом, вздохнув, добавляла: – ...и, разумеется, гораздо лучше оплачиваемые».

Впрочем, настоящие парижские платья, которыми так восхищались горожане, в доме Провера тоже были – но только много лет назад: об этом я узнала от синьоры Терезы, которая, доверяя моей клятве, время от времени откровенничала со мной в минуты отчаяния. Эти платья были частью достойного принцессы свадебного приданого, которое её бесконечно щедрый отец привозил из самых роскошных магазинов Европы. Платья для церемоний, балов и театра, летние и зимние, жакеты и юбки для прогулок, пальто и накидки, изысканнейшие верхние и нижние рубашки, и к каждому платью – корсет, разнообразная оторочка, в зависимости от модели, целые россыпи шляпок, зонтиков, перчаток и туфель. Казалось, в доме Провера не хватит шкафов и даже комнат, чтобы все это хранить, а дней в году или часов в сутках – чтобы хоть по разу надеть. Привозили платья в больших прочных коробках из толстого картона, выстланных светло-голубой бумагой с тиснёным золотом названием Printemps или других магазинов, в Брюсселе или Лондоне. Адвокат Бонифачо, тогда ещё жених, ужасно гордился тем, что ведёт под венец девушку, своей элегантностью заткнувшую за пояс саму королеву Маргариту вместе с придворными дамами. Но стоило им вернуться домой, где молодая жена, кипя от возмущения, в отсутствие готовой прийти на помощь горничной была вынуждена с большим трудом раздеться сама, как он саркастически заметил: «Наслаждайся этими тряпками, пока они в моде, потому что новых я, разумеется, покупать не буду – ни в Париже, ни даже здесь, в городе».

Бедная синьора Тереза, в родительском доме привыкшая к достатку и роскоши, из-за скупости мужа была вынуждена жить в столь стеснённых обстоятельствах, что добрую половину дня лежала ничком на диване в слезах, нисколько не боясь, что услышат слуги, потому что слуг в доме Провера не было, если не считать не покидавшей кухни босоногой девчонки, дочери какого-то крестьянина, арендовавшего у адвоката ферму. Служила она за жильё и еду – последней, правда, ей перепадало немного.

Хозяйские обеды и ужины тоже были такими скудными, что многочисленные кузины и племянницы невесты перестали принимать на них приглашения, ведь на первое там подавали супы, где единственными ингредиентами, помимо воды, были пара листиков цикория и ползубчика чеснока – ни горсточки вермишели, ни даже капли масла; на второе – кусок разваренного мяса с картошкой в мундире, а на десерт – единственный фрукт на всех, яблоко или апельсин, да и тот зачастую подвявший.

Но больше всех прочих лишений юную невесту унижал тот факт, что у неё не было возможности самостоятельно потратить ни единого чентезимо. «Зачем тебе деньги? Что ты будешь с ними делать?» – спрашивал адвокат. Все продукты, включая вино и масло, ему привозили из деревни, с земель, которыми он владел, так что платить за них не приходилось. В лавках, куда он так или иначе вынужден был обращаться за свечами, мылом, иголками, посудой, солёной треской и другими необходимыми мелочами, адвокат открыл счёт, который оплачивал лично раз в год, придирчиво изучив список покупок. И если понимал, что количество использованных иголок или свечей хоть немного превышает прошлогоднее, жене не избежать было долгой проповеди о бережливости в домашнем хозяйстве.

В доме отца синьоры Терезы возле двери стояла серебряная чаша с мелочью, откуда они с матерью время от времени брали несколько монет на милостыню, чаевые, извозчика до центральной площади или чашку горячего шоколада в «Хрустальном дворце», за которые не должны были ни перед кем отчитываться. В доме Провера такие расходы считались излишними, наносящими тяжкий ущерб семейному капиталу. Приданое невесты было в полном объёме включено в этот капитал и сразу же вложено в акции и новые земли. Отец невесты, обнаружив, что у дочери не осталось даже небольшой ренты для личного пользования, предложил отписать ей немного за свой счёт, но его зять обиженно заявил, что не допустит этого. «Я вполне способен сам обеспечить жену, – сказал он. – Со мной она ни в чём не будет нуждаться».

Стоит ли говорить, что счёта в магазине тканей он не открыл и ни разу не позволил жене воспользоваться услугами ателье: «Той горы кружев и лент, что купил отец, тебе на всю жизнь хватит. Как, впрочем, и перчаток, обуви, простыней и прочего белья».

После рождения второй дочери, когда помощи единственной служанки молодой матери перестало хватать, адвокат Бонифачо решил взять приживалкой синьорину Джемму, свою двоюродную племянницу, бедную сироту, к которой до того времени не проявлял никакого интереса. Проведя все детство в монашеском пансионе, где в обмен на еду и жилье выполняла множество каторжной работы, она была очень рада наконец-то воссоединиться с семьёй. Нежная с обеими девчушками, которые звали её тётей, и с детства привычная к спартанскому образу жизни, синьорина Джемма не только легко приняла условия, навязанные ей дядей, но и, в отличие от синьоры Терезы, с которой прекрасно ладила и которую называла сестрой, закатав рукава и оглядевшись по сторонам, всеми возможными способами постаралась их облегчить. Со временем она увеличила число кур в апельсиновом саду, выбрав из них лучших несушек, и выяснила, кому можно сбывать яйца, которые тайком собирала и каждые два дня носила на рынок: семье хватало и тех, что привозил крестьянин-арендатор на своей телеге вместе с овощами и фруктами. Ей удалось также найти способ продать из-под полы несколько бутылок масла и вина того же происхождения. Поскольку это не нарушало утверждённых им принципов, адвокат не возражал, делая вид, что не замечает этих мелких сделок, объем которых месяц от месяца и год от года только увеличивался, принося обеим женщинам стабильный и бесконтрольный доход.

Что касается одежды, приданое синьоры Терезы действительно стало для неё практически неисчерпаемой золотой жилой. Обе её дочери щеголяли в таких же крохотных платьицах и белых кружевных накидках, как и девочки из других знатных семейств города, – не считая, разумеется, того, что сделаны они были из материнских халатов и лифчиков, которые синьорина Джемма так искусно распорола и перешила, что никто ничего не заметил. Платья самой синьоры, выйдя из моды, переделывались всё теми же умелыми руками. Некоторые из них ушивались до детских размеров, и, поскольку ткани были великолепны, а отделка, пуговицы и ленты переносились с одного платья на другое, никто их не узнавал. Синьорина Джемма, обладавшая хорошим вкусом и изобретательностью, была к тому же прекрасной модисткой. Она разбирала старые шляпки, при помощи раскалённого утюга меняла их форму, украшала новыми шёлковыми лентами, цветами, восковыми фруктами, вощёными птичьими крыльями и перьями. Та же судьба ждала и зонтики: их края обшивались споротыми с платьев кружевами, лентами и искусственными цветами, которые легко было сделать из шёлковой отделки, согнув лепестки маленьким утюжком, нагретым на углях, и отполировав листья расплавленным воском. Адвокат Бонифачо прекрасно знал об этих уловках и злорадно потирал руки при мысли об экономии и потрясающем впечатлении, которое его дамы по-прежнему производили на горожан, не потратив ни единого чентезимо из его капиталов.

Со временем и сама синьора Тереза выучилась шить, хотя и не достигла таких высот, как её приживалка-кузина, ставшая наставницей и обеих синьорин, когда те немного подросли.

Будь в доме швейная машинка, работа у них шла бы куда лучше, проще и быстрее. Но даже самая маленькая машинка была слишком громоздка, чтобы спрятать её в шкафу, и слишком дорога, чтобы оправдать её приобретение в глазах адвоката, к тому же доходов от яиц и масла не хватило бы на единовременный платёж, о покупке же в рассрочку и говорить не стоило.

Синьорины тем временем подрастали, и когда старшей из них исполнилось двенадцать, разразилась маленькая семейная трагедия.

В тот год власти решили разместить в фойе префектуры мраморный бюст Кавура[5]. На церемонии открытия должен был играть духовой оркестр, а группа одетых в белое девушек из самых уважаемых в городе семейств – в танце осыпать подножие монумента цветами. Была среди избранных и Альда Провера.

Адвокат, несмотря на все свои республиканские убеждения, очень гордился этой честью, но Альда, по словам матери, участвовать отказалась, раскапризничавшись так, что слезы и вопли были слышны даже в церкви Санта-Катерина.

– Не пойду, если у меня не будет нового платья!

– Не беспокойся, сошьём мы тебе платье, сердечко моё...

– Нет, я имею в виду настоящее новое платье. Те белые ткани, что есть у нас в шкафах, давно изношены: все сразу поймут, что платье старое, просто переделанное.

И правда, за тринадцать лет шитые-перешитые, не раз распоротые и снова собранные платья из приданого синьоры Терезы использовалась слишком часто. Ткани были прекрасными, и те, что поплотнее, ещё держались, но лёгкие совсем потеряли вид: они сели, протёрлись, а дыры уже невозможно было заштопать. Впрочем, она не наденет и платье из тех тканей, что сохранились чуть лучше, добавила тогда Альда: слишком уж часто они мелькали в театре, на чаепитиях, прогулках в парках и детских балах-маскарадах.

– У нас есть сбережения, можно купить метра три батиста, муслина или кружева... – нерешительно предложила тётя Джемма.

– Где? – грустно спросила синьора Тереза. В городе было только два магазина тканей, и оба их владельца были клиентами адвоката, который, вне всякого сомнения, узнал бы о покупке и прочёл бы нотацию о ненужных тратах, а после пересчитал бы скопленные дамами деньги и, обнаружив, что в кошельке не так уж мало, скорее всего, забрал бы их себе.

Альда рыдала, Ида тоже рыдала – за компанию: ей было всего десять, но тщеславия у неё хватило бы на двоих. И больше всего она страдала из-за того, что никогда не сможет показаться подругам в новом платье. Их мать тоже плакала, думая о будущем: о том, что скоро её дочерям придётся выйти в свет, посещать балы и другие праздники, где девушки из хороших семей могут показать себя и заполучить если не принца, то хотя бы достаточно богатого мужа своего социального статуса. И как же покажут себя Альда и Ида, если не будут должным образом одеты?

Не плакала одна синьорина Джемма: она заставляла себя снова и снова искать решение.

Благодаря «подпольной торговле» яйцами, вином и маслом ей удалось познакомиться с самыми разными людьми, занятыми не слишком прибыльной и не слишком регулярной торговлей на грани законности, прекрасно известными силам охраны правопорядка, но совершенно неизвестными состоятельным классам. В их число входили не только уличные торговцы, но и люди, скупавшие, а затем продававшие беднякам и самым неудачливым из ремесленников всевозможное старье: от костей, выброшенных мясником, до набивки прохудившихся волосяных матрасов, сломанной мебели, тряпок и железного лома. Порасспросив надёжных людей, синьорина Джемма узнала, что у этих бедолаг был свой князь, сам, судя по всему, далеко не бедный, поскольку за несколько лет ему удалось настолько расширить своё влияние, что пришлось покупать милях в тридцати от нас, в городке Б., огромный подземный склад – своего рода скрытое от лишних глаз логово, заставленное деревянными стеллажами, где громоздились вещи, собранные по разорившимся магазинам и фабрикам, а также снесённым фермам, конторам, гостиницам, заводам, публичным домам первого или второго класса и даже сошедшим с путей вагонам. Здесь был не только хлам, но и вполне целые предметы обстановки и детали зданий: гобелены, перила, дверные ручки, керосиновые лампы, оконные стёкла в рамах, балюстрады террас и балконов, ступени, подоконники и пороги, мраморные плиты и деревянные доски. В большом фургоне, запряжённом четвёркой лошадей, этот князь непрерывно колесил по округе в радиусе семидесяти-восьмидесяти километров, добывая всё новые и новые товары и добираясь в своих разъездах даже до побережья, точнее, до порта П., где скупал навалом груз потерпевших бедствие торговых кораблей, взамен обязывая моряков возить из-за границы кое-какие товары по заказам своих клиентов – разумеется, без какого-либо контроля со стороны властей, без регистрации, уплаты таможенных пошлин или оформления в Торговой палате. Звался он Тито Люмия.

Синьорина Джемма поинтересовалась, когда этот человек будет проезжать через наш город, и будучи женщиной смелой и находчивой, надела своё самое потрёпанное платье, прикрыла голову шалью и отправилась с ним побеседовать. Она спросила, есть ли на его «базе» ткани, а после, получив положительный ответ, объяснила, что ей нужно только высшее качество, лучше всего привезённое из-за границы. Ткани требовалось упаковать и тайно доставить по городскому адресу, оформленному на чужое имя, где она лично выберет из них нужное, а остальное отправит обратно. И чтобы никто, в самом деле никто, об этом не знал: молчание также будет щедро вознаграждено. Тито Люмия, вероятно, нашёл её просьбу несколько необычной, но согласился. Его не интересовало, кто, что и почему скрывает: почти все его сделки были довольно сомнительными.

Таким образом два раза в год семейство Провера получало большие партии шелка, парчи, дамаста, бархата, органзы и вышитого муслина, каких в нашем городе никогда не видывали. Правда, кое-какие ткани раньше предназначались не для одежды, а для обивки мебели, но синьорина Джемма при помощи соды и других пригодных в домашнем хозяйстве порошков, а также утюга умела в достаточной мере их смягчить. Иногда она даже окрашивала ткани соком растений, как это делают с традиционной народной одеждой. Никто не мог предположить наличие такой лаборатории в самом центре города, в почтенном зажиточном доме адвоката Провера.

Альда вовремя получила своё белое муслиновое платье и станцевала у подножия монумента Кавура, разбрасывая лепестки роз. А поскольку ни к одной из двух «настоящих» городских портних дамы с этим заказом не обращались, у синьорины Джеммы возникла гениальная идея. К счастью, дом Провера был достаточно большим, полным кладовых и шкафов, поэтому у синьоры Терезы до сих пор оставались коробки, в которых некогда доставили её приданое. Она тщательно ухаживала за ними, протирая от пыли и плесени, особенно те синие, из парижского Printemps, которые ей так нравились и которые, кстати говоря, до сих пор выглядели совершенно новыми.

Для нового платья Альды, переложенного листами папиросной бумаги, подобрали коробку подходящего размера. Тогдашняя служанка поклялась хранить всё в тайне: её, как и меня, отвели ради этого в церковь (хотя она, конечно, отнеслась к своему обещанию гораздо серьёзнее, ведь помимо геенны огненной ей грозило бы увольнение), а после заставили выучить единственную фразу на чистом итальянском, которую требовалось произнести так, чтобы услышали и поняли все вокруг. Затем ей нужно было в сумерках выскользнуть из дома с синей коробкой, завёрнутой в чёрную шаль, в руках, и узкими тёмными переулками, где приличных людей не встретишь, добраться до железнодорожного вокзала. Здесь она должна была дождаться прибытия первого ночного поезда из порта П., стыковочного с кораблём из Марселя, смешаться с разгружающими багаж носильщиками, вытащить синюю коробку из-под шали (которую сразу же накинуть) и, пристроив на голове, вернуться в город по просыпающемуся проспекту: мимо кафе, где завтракают первые утренние клиенты, мимо открывающих ставни магазинов и табачных лавок, мимо парикмахерской, аптеки, мимо дверей школы, покачивая узнаваемой синей коробкой и громким, пронзительным голосом выкрикивая в лицо каждому – и тем, кто глядел на неё с любопытством, и тем, кто не обращал внимания: «Платье для нашей синьорины, прямо из Парижа!» Кричать она должна была всю дорогу, за что по возвращении домой получала чашку горячего молока и скромные чаевые.

Естественно, все, кто видел её на проспекте, позже рассказывали об этом знакомым, и по городу быстро разносились известия о том, что синьора Тереза Провера по примеру своего отца для самых важных случаев заказывает дочерям платья не где-нибудь, а в Париже.

Удачный опыт затем не раз повторяли и летом, и зимой. Синьора Тереза даже подписалась на французский модный журнал, державший дам в курсе самых последних моделей, к тому же они обнаружили, что в числе прочего могут заказывать у Тито Люмии бумажные выкройки. Руководила производством синьорина Джемма. Именно она кроила и собирала модели, хотя остальные трое научились так хорошо шить, отделывать и украшать платья, что казалось, будто они сработаны профессиональными портнихами в самом настоящем ателье. Естественно, всё приходилось планировать вовремя. Случалось, что ткани, предложенные Люмией, для платьев не подходили, и оставалось только ждать новых. Мода тоже менялась, а новые выкройки не всегда были так уж просты в исполнении. Но синьорина Джемма оказалась отличным организатором, и домашняя лаборатория ещё не пропустила ни одного сезона: каждые шесть месяцев служанка выходила утром на проспект, вопя во всё горло: «Платья для нашей синьоры и юных синьорин, прямо из Парижа!»

Теперь она несла на голове целых три коробки, удерживать которые даже при помощи обруча оказалось для бедняжки слишком трудно и утомительно, особенно зимой, когда ткани были плотнее и тяжелее. Но синьорина Джемма и здесь нашла выход: по её словам, не было никакой необходимости на самом деле носить в коробках одежду – ведь за время недолгого пути от вокзала до дома никто не станет их открывать, чтобы проверить содержимое. Так что их можно запросто носить пустыми или с ненужными обрезками ткани внутри.

Служанка, напуганная двойной угрозой, геенны и увольнения, так никому и не выдала тайны дома Провера, даже когда выросла и ушла служить в другую семью. В кухню перебралась очередная девушка из глухой деревушки, которая также принесла клятву, за ней настал черёд Томмазины. Томмазина тоже оставалась нема как могила – отчасти и потому, что, помимо фразы, которую нужно было выкрикивать на протяжении всего проспекта, она не понимала и не могла выговорить ни единого слова по-итальянски, общаясь на малораспространённом диалекте, который разбирала только синьорина Джемма.

До сих пор всё шло гладко: никто в городе ни разу не заподозрил обмана, и молва о платьях, каждый сезон доставляемых из Парижа, разнеслась повсюду, даже в соседние городки, повсеместно вызывая у благородных синьор восхищение и зависть к «этим лицемерным святошам Провера».

Так называли обеих девушек, поскольку было известно, что, покончив с естественными перипетиями подросткового возраста, они стали скромными и послушными – как говорят, без тараканов в голове: не читали романов, когда случалось появляться на людях, даже глаз не поднимали, не флиртовали с молодыми людьми, никогда открыто не высказывали склонностей или предпочтений. Вся их жизнь проходила между домом и церковью, а церковь была так близко к дому, что поход туда не стоило бы называть даже короткой прогулкой. Единственное доступное им «развлечение» состояло в двухнедельных духовных упражнениях в монастыре бенедиктинок, что располагался в горах неподалёку от нашего города. Разумеется, в одиночку они туда не ездили: их всегда сопровождала мать или тётка. Такая безупречность поведения в сочетании с отцовским богатством и ожидаемым приданым сделала их весьма популярными среди юношей из хороших семей, и адвокат Бонифачо уже получил немало осторожных предложений, так что если ни у одной из сестёр, несмотря на возраст, до сих пор не было жениха, то лишь потому, что отец слишком высоко их ценил.

Лучшей партией в городе считался тогда молодой Медардо Беласко, любимый племянник епископа, в доме которого он вырос настолько религиозным, что собирался поступить в семинарию и отказался от этих мыслей лишь потому, что был единственным наследником своего рода, и родители, как, впрочем, и дядя, умоляли его не дать семейному древу зачахнуть. Вслед за ним шёл старший сын барона Ветти, дон Косма, который, отучившись в Военной академии в М., вернулся в город в звании капитана, а, следовательно, обладал знанием мира, значительно превосходящим знания большинства его сверстников. В своих мечтах адвокат Провера предназначал его Иде, в то время как молодой Беласко казался ему идеальным мужем для Альды. Тайно, чтобы не скомпрометировать дочерей, исследовав этот вопрос, он до сих пор не встречал со стороны возможных женихов ни сопротивления, ни возражений, но понимал, что в таких делах лучше не торопиться. Необходимо было ещё организовать встречу всех четверых молодых людей, как бы случайную, чтобы у девушек сложилось хорошее впечатление о женихах и они не сочли выбранные для них их отцом партии неприятными, если не отвратительными, как это случилось несколько лет назад с дочерью инженера Биффи: та, чтобы не выходить замуж за графа Агиати, за которого её сговорил отец, вовсе убежала из дома, спровоцировав огромный скандал, ещё и потому, что до сих пор не было известно, где она, с кем и как зарабатывает на жизнь.

Молодых людей Альда и Ида видели несколько раз, но всё время издали: с балкона, в церкви, в театре, в парке... Разумеется, и те, со своей стороны, тоже знали, как сёстры выглядят, однако никогда с ними не заговаривали, никогда не слышали их голосов. Впрочем, они не беседовали и с другими девушками, не слушали пересудов и сплетен, а жизнь вели такую замкнутую, что казалось, будто им хватает друг друга и они не чувствуют потребности ни в дружбе, ни во встречах с ровесниками. На прямой вопрос обе сказали, что с отцовским выбором согласны, и, получив эти заверения, адвокат решился на следующий шаг в переговорах.

Так и обстояло дело, когда, повергнув в экстаз светских дам, богатых горожан и аристократов, было объявлено о скором визите в наш город королевы Елены. В её честь в огромном, расписанном фресками зале префектуры будет дан приём, а затем устроен бал, на который приглашены все заметные семьи города. Неписаный протокол в таких случаях требовал, чтобы синьоры и синьорины («дамы и девицы на выданье», как они были определены в приглашении) продемонстрировали новые платья, в которых никогда не показывались ранее. В следующие несколько дней два «настоящих» городских ателье буквально брали штурмом, но оба они, несмотря на то, что наняли в помощь множество квалифицированных швей, не могли в кратчайшие сроки удовлетворить столько запросов.

Дошло до того, что кое-кто из почтенных синьор садился в поезд и ехал в Г., город более крупный, чем наш, а потому предлагавший бо́льший выбор прекрасных дорогих магазинов и ателье, за короткое время способных если не сшить новые платья, то организовать их доставку из Турина или Флоренции.

Четвёрка подпольщиц из дома Провера пришла в ужас: как чуть более чем за месяц успеть получить ткани и сшить три платья, достойные королевы и её придворных дам?

Одна синьорина Джемма не теряла присутствия духа. Тито Люмия, предупреждённый о срочности заказа, чудесным образом сумел за неделю достать три рулона парчи с красивым и оригинальным рисунком – возможно, изначально она предназначалась для портьер, а не для платьев, но удачный крой и порошки синьорины Джеммы сделали ткань идеальной для работы.

Оставался только вопрос времени.

– Даже работая день и ночь, мы можем не успеть, – грустно заметила синьора Тереза.

– Значит, на этот раз возьмём в помощницы профессионалку. И воспользуемся швейной машинкой, – заявила ей кузина.

Тем и объяснялось моё приглашение. Поскольку вряд ли стоило надеяться, что мои приходы и уходы могут остаться незамеченными, синьора Тереза пустила слух, будто её мужу, адвокату, взбрело в голову получить две дюжины сшитых на машинке ночных рубашек. Сперва она хотела было сказать «сорочек», но кузина заметила, что коллеги-судейские немедленно проверили бы, действительно ли её муж надел обновку, а вот ночные рубашки вряд ли увидит бы кто-нибудь, кроме жены и других членов семьи.

Первый день, как и говорила синьорина Джемма, мы полностью посвятили кройке и сборке первого платья, предназначавшегося хозяйке. Отдельные кусочки ткани были соединены с помощью булавок, а затем сметаны. Я никогда не видела, чтобы кто-то работал с такой скоростью, уверенностью и мастерством, как синьорина Джемма. В раскрое не оставалось ни единого лишнего сантиметра ткани, даже там, где были предусмотрены вытачки или подгибы, необходимые дополнительные припуски рассчитывались до миллиметра. С выкроенными деталями приходилось обращаться крайне осторожно, чтобы край на срезе не сыпался и не разлезался до того, как его выровняют (с шёлком и парчой это случается чаще, чем с другими тканями, а вот с перкалем – никогда, это знала даже я), но после того, как каждая деталь – рукава, воротник, различные части лифа и юбки, драпировочные ленты – приложат к синьоре Терезе, тщательно вымеряют, сметают, повторно измерят и наконец сошьют. Именно для этой операции нужна была моя ручная машинка, в которую синьорина Джемма велела установить самую тонкую иглу. Она хотела воспользоваться машинкой и для рюшей с подгибами, но я объяснила, что на ручной машинке невозможно вести прямую строчку так близко к краю. При помощи педали я могла бы попытаться сделать это, натягивая ткань обеими руками, но с парчой даже в этом случае было бы очень сложно справиться. Синьорине Джемме пришлось смириться с тем, что такие детали придётся шить вручную, прижимая края портновским метром и утюгом, как они раньше и делали.

Подошло время обеда, но работа не останавливалась, так как все члены семьи были при деле. Когда Томмазина принесла чайник и поджаренный хлеб, четыре швеи поочерёдно буквально на минуту отошли от стола, одним глотком выпив по чашке чая и быстро проглотив гренки, сполоснули руки в тазу и поспешно вернулись к работе. Мне поесть не предлагали. «Дома поужинаешь, – заявила синьорина Джемма. – А завтра принеси какой-нибудь перекус: дольше пяти минут я тебе отдыхать не дам».

Когда стемнело, над столом зажгли керосиновую лампу матового розового стекла. Свет был таким тусклым, объяснила мне синьора, потому что фитиль подрезали в зависимости от того, была ли ткань светлой или темной, а яркие цвета той, с которой мы работали, и в темноте ни с чем не спутаешь. Но меня удивило, что адвокат Бонифачо требовал экономить даже то малое количество керосина, что сгорало в лампе.

Меня отпустили, когда колокол Санта-Катерины начал звонить к вечерне: я уже опасалась, что мы не закончим до самого конца службы. Глаза болели, кончики пальцев были исколоты, ведь напёрсток защищал только один из них. Домой я пришла уже в полной темноте, ориентируясь по редким газовым фонарям, и поняла, что слишком устала, чтобы готовить: сжевала только ломоть хлеба с сыром да согрела стакан молока. Как же велик был соблазн бросить работу, не явиться наутро или отправить Ассунтину, дочь гладильщицы, живущей через улицу, сказать, чтобы искали себе в помощницы кого-нибудь другого... Но я знала, что не смогу так поступить: ведь тогда все узнают, что я не заслуживаю доверия, и никто больше меня не позовёт. Да и потом, несмотря на всю необычность ситуации, несмотря на чрезмерность прилагаемых усилий и то, что мне не предложили даже обеда, я поняла, что этот новый опыт меня многому научит: я ведь не брала настоящих уроков шитья – моим единственным учителем была бабушка, никогда не видевшая, как шьют знаменитые портные, чью руку я теперь могла угадать в витринах дорогих магазинов и в иллюстрациях из модных журналов, о которые бабушка, скорее всего, даже не знала. Но я-то пролистала из них великое множество – во всяком случае, вполне достаточно, чтобы понять: мастерство синьорины Джеммы намного выше, чем опыт и навыки других местных швей, она обладает идеальной техникой, тонким вкусом и даже, думалось мне, настоящим талантом. Открой она ателье, увела бы лучших клиентов и у «Высшего шика», и у «Прекрасной дамы». В конце концов, заказ в доме Провера будет закончен через какой-то месяц, но он стоит того, чтобы перетерпеть голод и усталость.

Глаза уже совсем слипались, но я всё-таки нашла в себе силы выйти на улицу, дойти до гладильщицы, настолько бедной, что всегда отчаянно нуждалась в возможности заработать несколько лишних монет, и попросить её за скромную плату приготовить мне немного поленты, чтобы завтра с утра я могла взять уже поджаренные ломтики, завёрнутые в промасленную бумагу, а вечером оставить мне на плите ужин: хотя бы минестру[6] с чечевицей и фенхелем. Но главное – в течение всего месяца позаботиться об уборке лестниц в моем доме, как она это обычно делала, когда я брала большие заказы. Кошелёк в верхнем ящике комода к тому моменту уже почти опустел, и мне впервые пришлось запустить руку в жестянку. Что ж, потерплю, не схожу в этом году в театр. Я надеялась, что хозяйка не станет жаловаться на эту временную подмену, поскольку чувствовала, что всё равно не смогла бы вставать каждое утро в половине пятого, а потом до самой вечерни работать иголкой.

Рухнув наконец в постель, я уснула так крепко, что с утра не смогла вспомнить ни единого сна – только яркие цвета и узоры парчи, превратившейся, однако, не в модное платье по парижской моде, а в украшенное цветами сакуры кимоно из оперы «Мадам Баттерфляй», которую я видела в прошлом году в театре. И когда назавтра я снова увидела эту ткань и этот рисунок, мне тотчас же вспомнились репродукции гравюр с изображением японские пейзажей: я не раз восхищалась ими, встречая в журналах, а недавно видела несколько штук в гостиной синьорины Эстер. Маркиза рассказывала, что за границей Япония несколько лет назад вошла в моду, породив стиль, который так и назывался – «японизм».

Моя швейная машина была встречена с огромным любопытством, но синьорина Джемма быстро выучилась ею пользоваться, а затем показала племянницам, как вращать ручку, подстраиваясь под мою скорость, чтобы я могла направлять ткань обеими руками. Работа продвигалась быстро, хотя все мы понимали, что отделка, оторочка тесьмой и лентами, набивка или пришивание петель и пуговиц, то есть исключительно ручные операции, требующие неторопливости и внимания, займут куда больше времени. Вскоре мы разделились: пока мать и дочери заканчивали первое платье, мы с синьориной Джеммой раскроили и сметали второе, а затем и третье. Я был поражена и восхищена тем, как синьорина всего несколькими уверенными движениями совмещала несколько совершенно разных кусков ткани – пару побольше, пару средних и несколько совсем крохотных, – скалывала их булавками, наскоро смётывала и, отнеся на примерку, сразу же отдавала мне сшивать, пристально наблюдая за ходом иголки, а потом, приняв готовую деталь из моих рук, легонько встряхивала её – и та разом обретала цельность, объём и форму. Впрочем, тогда я ещё не знала этих слов и не смогла бы описать сотворённое ею чудо, но, конечно, не могла не ощущать свою к нему причастность.

Сперва мы сшивали лиф; затем, после того, как были пришиты рукава и воротник, приступали к сборке юбки: примерив её на ту или иную синьорину, закрепляли булавками, присборивали к талии и, наконец, прострачивали на машинке. Может, дело в потрясающем качестве ткани, но для меня всё происходившее напоминало раскрывающуюся лепесток за лепестком головку цветка. А синьорина Джемма в моих фантазиях превратилась в Золушкину фею-крестную, с помощью волшебной палочки превратившую тряпки в наряд, достойный принцессы. Порой только профессиональная гордость удерживала меня изумлённых или восхищённых возгласов: я старательно делала вид, что предугадываю каждый следующий шаг и понимаю, как его сделать, хотя за этот месяц узнала о портновском ремесле куда больше того, чему меня за много лет научила бабушка и чему смогла научиться сама, читая журналы.

Возвращаясь вечерами домой, я едва передвигала ноги от усталости, но всё равно таскала машинку с собой, боясь оставить её в доме Провера: вдруг кто-нибудь, например, Томмазина, из любопытства решит поиграть с ней, покрутить ручку в обратную сторону, погнёт, а то и сломает лапку или ушко иглодержателя? Лучше уж самой за ней приглядывать. Добравшись до своей комнаты, я с жадностью набрасывалась на минестру и хлеб, которые гладильщица оставляла для меня чуть тёплыми на плите, и не могла не задаваться вопросом, как же держатся моих компаньонки, за целый день съедавшие только по паре гренок: даже наскоро перекусив в полдень полентой с сыром, я до вечера мучилась от голода. Но удовольствие от проделанной работы помогало забыть обо всех неудобствах.

Синьорина Джемма выбрала для приёма и бала три очень похожих модели, отличавшиеся только вырезами, количеством складок на юбках, кружевами и лентами. У тех, что предназначались обеим девушкам, турнюр был совсем небольшой. Рукава-фонарики с буфами, как того требовала мода, сужались к локтям, лиф спереди заканчивался остроконечным мысом, а колокола юбок струились по бёдрам. Когда платья наконец были готовы, никому бы и в голову не пришло, что их шили дома. Переодевшись, синьорины, как я и предвидела, превратились в настоящих красавиц, особенно когда тётя в ходе некого подобия генеральной репетиции уложила им жёсткими щётками волосы, украсив причёски перьями и лентами. Платье матери, учитывая её возраст, было несколько скромнее.

Адвокат Бонифачо, также посетивший комнату для шитья ради окончательной примерки, остался доволен. Словно не замечая моего присутствия (а может, зная о моей клятве), он сообщил дочерям, что переговоры с молодым офицером и племянником епископа завершились успешно, и теперь Альде и Иде оставалось лишь завоевать одобрение и симпатию будущих свекровей, которые вместе со своими мужьями и епископом непременно будут присутствовать на королевском приёме. Кроме того, они, разумеется, должны вызвать восхищение у обоих будущих супругов, которые не только впервые смогут увидеть их вблизи, но удостоиться в ходе бала определённого физического контакта: молодые люди наверняка не упустят возможности прижаться щекой к волосам избранницы, оценить мягкость её рук, тонкость талии, гибкую белизну шею, почувствовать её запах. «Не забудьте взять с собой мятные или фиалковые пастилки, – напомнил адвокат. – Нет ничего более неприятного для мужчины, чем дурной запах изо рта. И не говорите много. Впрочем, разве вы можете им не понравиться?».

Услышав слова отца, обе синьорины покраснели. Когда-то я тоже мечтала о первой встрече, о чудесном рождении влечения, о расцветающей любви... Но история синьорины Эстер и маркиза Риццальдо показала мне, сколько лжи скрывается за такими иллюзиями. Я смотрела на двух сестёр в их прекрасных платьях с японским рисунком и думала о несчастной мадам Баттерфляй, соблазнённой, обманутой, брошенной, доведённой до самоубийства. Синьорину Эстер спас отец, но отец Чио-Чио-Сан давно умер, он покончил с собой, чтобы сохранить честь, как сделала затем и его отвергнутая дочь. Интересно, как поведёт себя адвокат Провера, если молодые аристократы после вступления в брак причинят Альде и Иде боль?

Вечером я поговорила об этом с гладильщицей, но та, хоть муж по пьяни не раз её избивал, всё равно объявила, что я слишком пессимистична. Впрочем, никто из нас тогда и представить не мог, чем закончится история помолвки синьорин Провера.

Платья были готовы за три дня до прибытия королевы. Синьорина Джемма заплатила мне оговорённую сумму, не добавив на чай ни единого чентезимо, и, напоследок ещё раз напомнив о клятве, отправила домой. В сравнении с огромным количеством работы заработок мог показаться низким, но я была счастлива, поскольку полученный опыт был неизмеримо ценнее.

Вскоре, как обычно, по городу разнеслось известие о прибытии «парижских платьев», столь же традиционно вызвавшее зависть и любопытство всех приглашённых на королевский приём дам, которые тотчас же принялись обмениваться пересудами о непонятной скупости адвоката, который, тем не менее, позволял своим женщинам такие грандиозные расходы.

Никто, включая меня, не сомневался, что Альда и Ида Провера будут на балу самыми элегантными «девицами на выданье». В гостиных всего города обсуждали успешное окончание переговоров о двойной помолвке: ожидалось, что о ней будет официально объявлено во время приёма или, если придворный протокол этого не позволит, на следующий день.

Королева со свитой прибыли поездом. Путь из столицы оказался долгим, поскольку каждые несколько километров приходилось останавливаться, чтобы поприветствовать местное население, которое, протягивая цветы и размахивая флагами, заполнило перроны всех без исключения станций, даже самых маленьких. В каждой витрине были выставлены фотографии государыни в окружении юных принцесс и наследника престола в матросском костюмчике. Их с любопытством рассматривали знатные синьоры, зажиточные торговцы и даже домохозяйки из узких переулков, но особенно внимательно – мы, портнихи и швеи, которым не терпелось посмотреть на королевские платья: ведь мы знали, что по приезде в Рим, ещё юной невестой, её наряды считались совершенно лишёнными элегантности, а родственники со стороны мужа даже презрительно называли королеву «пастушкой». Но простые люди ею восхищались: у нас в городе огромная толпа, стремясь выразить свою признательность и уважение, растянулась даже вдоль станционных путей, и мне ничуть не стыдно признаться, что среди этой толпы была и я. Надо сказать, в своей наивности я даже гордилась тем фактом, что три платья, в создание которых я внесла вклад, сшитые на моей ручной машинке, увидит сама королева: возможно, она, эта «пастушка», пускай и привыкшая теперь одеваться у лучших портных Италии и Европы, даже будет ими тронута, а то и восхищена.

Королева со свитой остановились в гостинице «Италия», самой роскошной в округе. В первый день государыня отдыхала после путешествия и приняла, да и то лишь в частном порядке, только первых лиц города: большой приём и бал планировали назавтра.

О том, что же именно случилось во время приёма, я узнала только дня через три-четыре. Сначала скандал попытались скрыть, но разлетевшиеся повсюду слухи остановить не удавалось, сколь бы запутанными, расплывчатыми и неточными они не были. Непонятно, каким образом разоблачение того факта, что платья семейства Провера вовсе не доставлены из Парижа, а сшиты дома, могло представлять для трёх дам опасность, а для королевы и других присутствующих господ – унижение: ходили разговоры даже об «оскорблении величества», хотя против адвоката Бонифачо так и не выдвинули никаких обвинений. Но репутация семьи, особенно обеих дочерей, как в таких случаях говорится, «была безвозвратно погублена».

Некоторое время новости передавались только из уст в уста, да и то шёпотом. Ворота дома Провера на площади Санта-Катерина были заперты, а родственники и те, кого считали друзьями семьи, стоило затронуть эту тему, краснели и отказывались что-либо говорить. Единственный обронённый кем-то из них комментарий состоял всего из одного слова: «Невероятно!» Но после отъезда королевы кое-кто из присутствовавших на приёме (главным образом холостяки, не имевшие жён, а, следовательно, и необходимости оправдываться за свои эротические похождения), заговорил свободнее, рассказав о всевозможных пикантных подробностях дела, и теперь префект уже не мог заставить прессу молчать. Десять дней спустя одна особенно смелая сатирическая газета из тех, что не приносят в дома с дочерьми на выданье, опубликовала пространный репортаж. Именно из этой газеты я наконец узнала о произошедшем и, разумеется, была ошеломлена, но потом всё-таки вздохнула с некоторым облегчением, поскольку репортёр написал о том, где и как платья были сшиты, только вскользь, не придавая этому особого значения и не упомянув моего имени: просто «с помощью приходящей швеи». Я сохранила газету, чтобы показать синьорине Эстер после её возвращения из-за границы, и храню до сих пор: ведь меня впервые, пусть и анонимно, вовлекли в громкий скандал (надо сказать, он оказался не последним, хотя о втором подобном случае я расскажу чуть позже, а пока ограничусь тем, чтобы удовлетворить твоё, читатель, любопытство относительно того, что произошло тем вечером в расписанном фресками бальном зале префектуры).

Протокол церемонии подразумевал, что на первом этапе дамы, покинув своих кавалеров, собирались в зале, из-за фресок, которые её украшали, названной «залой с нимфами», где при необходимости могли оставить в гардеробе накидку и поправить перед зеркалом платье или причёску. Когда поток гостей иссякал и ворота префектуры закрывались, дамы должны были присоединиться к своим мужьям, отцам и братьям в зале с фресками на морскую тематику и отдать должное лёгким закускам в ожидании проходившей в главном зале аудиенции у королевы, перед которой один за другим, в порядке важности, проходили жаждавшие оказать ей знаки уважения гости. По окончании этой церемонии планировался бал.

Едва синьора Тереза с дочерьми вошли в залу-гардеробную и сняли свои накидки, прочие дамы, как язвительно и с плохо скрываемой завистью сообщала газетная хроника, чуть не задохнулись от восхищения и удивления при виде трёх «парижских» платьев. Гордые пожилые аристократки, разумеется, лишь бросали на них издалека презрительные взгляды сквозь свои лорнеты, но значительная часть собравшихся подошла поближе, чтобы рассмотреть наряды, более или менее лицемерно рассыпавшись в похвалах. Подозреваю, что родственники и друзья семьи, осведомлённые о брачных переговорах, в тот момент обнимали Альду и Иду, шёпотом желая каждой удачи. Интересно, оценили ли простоту и элегантность платьев синьорин Провера будущие свекрови, сестра епископа и графиня Ветти, одобрили ли, проявили ли благожелательность?

Но вот, продолжал репортёр, дамы присоединяются к синьорам в зале морских фресок. Провера скромно входят в числе последних. Племянник епископа видит Альду, его глаза загораются, он бросается ей навстречу, но побагровевший дядя, Его Преосвященство, не в силах поверить своим глазам, железной хваткой сжимает руку Медардо и удерживает рядом с собой. Капитан Ветти, дон Косма, направившийся было к Иде, тоже останавливается на полпути. По рядам синьоров пробегает негодующий ропот. Дамы, в том числе все три Провера, не понимают, не могут ничего понять. А господа, добавляет газета, никак не объясняют причин своего возмущения.

К этому моменту я тоже не могла понять, как же синьоры, ни разу не бравшие в руки иголки, с первого взгляда заметили то, что ускользнуло от внимания их жён, – домашний покрой платьев, и почему они так долго не могли этого объяснить. Всё-таки права была бабушка: эти птицы высокого полёта совершенно непостижимы.

Впрочем, репортёр, заинтриговав читателя, тотчас же объяснил причину, совершенно иную и куда более серьёзную, чем та, которой я опасалась. На самом деле никто даже и не заметил, что платья сшиты дома, а не в Париже. Честно говоря, именно всеобщая уверенность в том, что они доставлены из французской столицы, и стала главной причиной скандала.

Возмущение и гнев синьоров вызвали не крой и не строчка, а ткань, восхитительная парча с экзотическим узором, над которой целый месяц трудились наши пальцы. И в чём же оказалось дело? В том, что она безошибочно напомнила им знаменитую обитель греха, всем известный дом терпимости, о существовании которого их верные жёны, а уж тем более королева, даже не подозревали.

Как позже выяснилось (репортёр об этом не знал и написать, разумеется, не мог, но я сразу заподозрила неладное), Тито Люмия, не поставив в известность несчастных Провера, а, может, и сам того не зная, поскольку был почти неграмотным и газет не читал, купил с одного французского корабля остатки тканей, несколько лет назад использованных для оформления «японской комнаты», гордости самого роскошного парижского дома терпимости под названием (вот его я переписала из газетной вырезки) Le Chabanais[7]. Мужчины всей Италии, Европы и, больше, цивилизованного мира были прекрасно осведомлены об этом месте или, по крайней мере, наслышаны о его славе. Мы же, женщины, узнали о его существовании во всех мрачных подробностях лишь со страниц сатирической газетёнки. Это был самый известный бордель Европы, который часто навещали миллионеры, коронованные особы, самые модные богемные художники, а также все те, кто мог себе это позволить, – возможно, хотя бы один раз, из любопытства, как это случилось с некоторыми из наших земляков, ведь минимальная сумма за вход составляла целых пятьсот франков. У наследника английского престола была в Le Chabanais собственная комната с изящной мебелью и позолоченной бронзовой ванной в форме корабля с носовой фигурой в форме лебедя, которую он наполнял шампанским и купался обнажённым вместе с одной или несколькими постоянными обитательницами «пансиона». Другие комнаты, предназначенные для «обычных» клиентов, были оформлены с использованием различных экзотических мотивов: мавританских, индийских, средневековых, русских, испанских и, разумеется, японских, причём оформление японской комнаты оказалось настолько роскошным и прекрасно исполненным, что получило первый приз в области декоративного искусства на Всемирной выставке 1900 года, а его фотографии появились в нескольких иллюстрированных журналах (хотя и не из тех, что доставляют в приличные семьи). Ширмы, шторы, покрывала и даже балдахин над огромной кроватью – всё было сделано из той же украшенной цветами сакуры парчи трёх разных цветов, что и три платья семейства Провера. И рисунок этот, как было указано в каталоге выставки, являлся уникальным, оригинальным и отдельно запатентованным.

«Как же могла одна из самых почтенных и уважаемых семей нашего города получить в своё распоряжение эту ткань?» – спрашивали синьоры, а следом за ними и газета. Может, адвокат Бонифачо Провера имел какой-то интерес или владел акциями Le Chabanais? Или даже, как кое-кто намекал, обе синьорины, покидая город под предлогом «духовных упражнений», отправлялись вместо этого в Париж, чтобы на время посвятить себя древнейшей профессии? Но зачем же тогда они надели эти возмутительные и компрометирующие платья на королевский приём? Неужели пытались за что-то отомстить монархии? Может, в адвокате взыграл его прежний республиканский, мадзинистский дух, и он сознательно желал нанести публичное оскорбление суверену?

Обо всём этом, повторял репортёр, и шептались знатные синьоры, собравшиеся в расписанном лазурными морскими фресками зале. Большинство из них сразу узнали ткани, поскольку, будучи в Париже, видели их собственными глазами, – в том числе и Преосвященнейший Владыка епископ, которому подобная прихоть тоже однажды взбрела в голову (на этой детали газета, будучи сатирической и антиклерикальной, настаивала с особым удовольствием). По той же причине их узнали и сановники королевы, приехавшие с ней из столицы. Единственным, кто не знал ни о существовании борделя, ни о его оформлении, оказался бывший семинарист Медардо Беласко, в отличие от своего дяди-епископа серьёзно относившийся к шестой заповеди. Но, как бы то ни было, ни он, ни капитан дон Косма Ветти не могли позволить себе обручиться с синьориной, на которую пала тень такого чёрного подозрения, равно как придворные сановники не могли допустить, чтобы эти три женщины осмелились приблизиться к королеве, оскорбив тем самым Её Величество.

Два гренадёра в парадных мундирах в мгновение ока выставили синьору Терезу с дочерьми из префектуры, хотя попытка сделать это незаметно оказалась, к сожалению, безуспешной. Ничего не понимающий адвокат последовал за ними, сгорая от унижения. К счастью, королева находилась в соседнем зале и не заметила всех этих манёвров, поэтому остаток вечера прошёл по первоначальному плану.

Но в кулуарах, как и ожидалось, разразился скандал. Едва королева уехала, префект и начальник полиции послали за адвокатом Провера, чтобы выяснить причину подобного оскорбления. Адвокат был крайне удивлён; насколько ему было известно, компрометирующие ткани не имели никакого отношения к скандально известному заведению, а принадлежали к приданому его жены, действительно привезённому из Парижа, но только около четверти века назад. Сам он также не мог их опознать, поскольку, хотя в последнее время не раз бывал в Париже, скупость (чувство куда более сильное, чем супружеская верность) не позволяла ему посещать столь дорогое, сколь и греховное место, как Le Chabanais. О Тито Люмии и той подпольной торговле, которую вели у него за спиной домашние, он ничего не знал и подтверждал лишь подмену коробок да сам факт шитья одежды на дому, но, будучи юристом, прекрасно понимал, что обман и издевательство над общественным мнением сами по себе преступлением не являются. Разумеется, ситуация глупая. Но господин префект и господин начальник полиции должны согласиться, что платья его жены и дочерей были красивее, элегантнее и даже качественнее, чем у прочих дам. Таким образом, адвокат упрямо продолжал отрицать, что в выборе тканей могло наличествовать что-либо оскорбительное. Официальные лица вынуждены были расширить состав заседателей и вызвать для дачи показаний нескольких других господ (хотя, к счастью, и не епископа), перед которыми префект с некоторой гордостью признался, что и сам посетил парижский дом удовольствий. Кроме того, адвокату Бонифачо были предъявлены журналы с фотографиями японской комнаты, получившей первый приз на выставке, и несколько ароматизированных парикмахерских открыток-пробников, на которых эксклюзивный рисунок ткани также был более чем узнаваем.

Газетная статья заканчивалась ироничной песенкой, приписываемой студентам местного университета, где в стихотворной форме описывались неловкие семейные сцены, в ходе которых нескольких богатых и родовитых горожан вынуждали признаться своим добродетельным жёнам в изменах и расточительстве.

Месяца через два мне случилось прийти на похороны в церковь Санта-Катерина. На одной из скамей в глубине сидела одетая в чёрное, словно в трауре, синьорина Джемма – исхудавшая, бледная, с дрожащими руками – теми самыми, которые, как я не раз видела, всякий раз так крепко и уверенно хватались за ножницы, раскраивая драгоценную ткань. Она узнала меня и пригласила после службы зайти поздороваться с синьорой Терезой и юными синьоринами.

«Ты ведь не презираешь нас, как все остальные? – спросила она. – В конце концов, мы сразу посвятили тебя в нашу тайну – одного этого вполне хватило бы для обвинения в соучастии. Так что спасибо за то, что сдержала обещание и ничего никому не разболтала. А осуждать нас за происхождение тканей – настоящий позор: разве мы можем проследить, на каком рынке купил их наш поставщик?»

Она отвела меня в дом Провера, где синьора Тереза, на удивление, сразу же предложила мне чашку кофе с печеньем. И она, и обе её дочери также облачились в траур, но казались вовсе не такими удручёнными, как синьорина Джемма. Я внимательно взглянула на ткань, из которой были сшиты их чёрные платья – домашние, но весьма элегантные: это был прекрасный шантунг, мягкий, но очень прочный, именно такой я как раз недавно видела в витрине лучшего в городе магазина тканей. Чёрный цвет казался однородным, плотным, без зеленоватых отблесков. Восхитительный крой, идеальная отделка – впрочем, разве можно было ожидать чего-то иного? Как же разительно эти платья отличались от потёртых, выцветших одеяний, к которым мать и дочери приучили меня за месяц совместной работы! Но, как выяснилось, самым большим сюрпризом стало для меня случившееся с самим адвокатом Бонифачо. В городе мало кто знал, что через несколько дней после второй встречи с представителями властями беднягу хватил апоплексический удар, парализовавший его и навсегда приковавший к инвалидной коляске. Он был в сознании и сразу меня узнал, но когда я поздоровалась, сердито отвернулся к стене. В комнату для шитья, куда синьора Тереза велела подать мне кофе и печенье, его привезла Томмазина, носившая теперь чистый и приличный фартук, а также крепкие башмаки. Она попыталась напоить хозяина кофе с ложечки, но тот отказывался открывать рот и лишь прожигал жену яростными взглядами: всё никак не мог смириться с тем, что вынужден был дать ей доступ к своему кошельку, и даже небольшая вольность, которую она позволила в отношении меня, причиняла ему адские муки. А представьте, каким гневом загорались его глаза при виде новёхонькой ножной швейной машинки, возвышавшейся у окна!

Провожая меня до ворот, синьорина Джемма посетовала, что её кузина после стольких лет лишений стала слишком уж расточительной и, не понимая ценности денег, тратит их впустую: купила у мясника столько телятины, что семейство не в силах съесть, несколько раз отдавала яйца из птичника в сиротский приют, опускала крупные банкноты в ящик для пожертвований в церкви. Едва открыв домашний сейф и проверив вместе с банковскими служащими депозиты и ценные бумаги, она торжествующе заявила дочерям: «Теперь мы несметно богаты, какое нам дело до злых языков?» И теперь даже собиралась купить – представь себе – не коляску и лошадь, а автомобиль!

– И что же, сама будет его водить? – испуганно спросила я.

– Что ты, как можно! Собирается нанять... как там его называют во Франции? Нет, не механика... А, chauffeur[8]!

Когда маркиза Эстер вернулась в город из одной из первых своих заграничных поездок, я рассказала ей об этом визите. Она была возмущена скандалом и утверждала, что оба будущих жениха должны были сдержать слово. По её словам, если даже и поднимать моральный вопрос, то сестры Провера не совершили греха, ведь ложь о «парижских платьях» вполне сошла бы за невинную шутку и никому не повредила, а место среди самовлюблённых дам высшего общества женщины заработали собственными трудом. Платья говорили сами за себя: они гарантировали, что Ида и Альда станут идеальными невестами. Грешниками в этой истории выступали, скорее, благородные синьоры, завсегдатаи борделей, включая префекта и епископа. «Но в нашем мире правит не мораль, а лицемерие», – говорила синьорина Эстер, рассказывая мне о всяких чудны́х вещах, вроде равенства полов, и о том, что мужчины не должны требовать от женщин того, чего не хотят или не делают сами. Её возмущали романы с продолжениями на последних страницах газет, в которых говорилось о «пропащих» женщинах или «кающихся грешницах», поэтому она подарила мне нашумевшую книгу под названием «Парижские тайны». Это был пухлый том, и мне потребовался почти год, чтобы его одолеть. Маркиза часто расспрашивала меня, обсуждала со мной прочитанное и, узнав, что я была тронута смертью Флёр де Мари, сказала: «Не нужно плакать, нужно злиться. Если бы она могла сама выбирать судьбу, разве не вышла бы замуж и не зажила обычной жизнью?» Я долго размышляла над её словами. С тех пор, как синьорина Эстер вернулась к отцу, она больше не говорила о любви и, казалось, совсем вычеркнула её из жизни. Разошедшись с мужем, молодая женщина в те времена не имела права думать о чувствах: по закону она всё ещё была замужем и могла лишь вернуться к супругу в надежде на прощение. Но я знала, что этого моя синьорина никогда не сделает.

Когда стало известно, что у адвоката Бонифачо случился второй удар, на этот раз смертельный, маркиза сказала: «Теперь ты понимаешь, как должен выглядеть мир, в котором есть справедливость?» И начала рассказывать – словно роман писала, только по своим правилам.

«После смерти адвоката его жена, дочери и кузина получили бы наследство и исчезли, уехали в какую-нибудь заморскую страну, потому что не хотели оставаться в городе, который столь несправедливо их презирал. В течение нескольких лет о них ничего не было бы известно.

Потом жившая в нашем городе американская журналистка, мисс Бриско, моя учительница английского, вернувшись из поездки в Соединённые Штаты, рассказала бы об очень известном в Нью-Йорке французском ателье, куда выстраиваются в очередь жены коронованных особ и миллионеров со всего мира в надежде получить необычное, уникальное платье, за которое готовы отдать совершенно немыслимые деньги. Ателье руководит женщина средних лет, которую зовут... давай-ка попробуем перевести Джемму на французский... мадам Бижу. Ей помогает младшая couturière[9], её дочь или племянница, – разумеется, это Ида, а ателье – итальянское, но французское звучит более шикарно. Ида замужем за венгерским модельером, который тоже работает в компании, а в свободное время играет на скрипке. У них трое красивых и послушных детей, которые учатся в лучшей школе Нью-Йорка. А как же Альда? Альда вышла замуж по страстной любви за молодого каталонского художника без гроша за душой, который, вдохновляясь её красотой, начал создавать восхитительные рисунки для тканей и печатать их с использованием секретной техники, которую в дальнейшем запатентовал. Рисунок этих неповторимых тканей и стал причиной успеха ателье Bijou.

У Альды и Мариано тоже родились дети, точнее, дочери: четыре девочки, все с артистическими талантами – одна рисует, как отец, другая играет на скрипке, как дядя-скрипач, третья прекрасно танцует (может, отошлём её в школу Айседоры Дункан?), а младшая поёт чудесным ангельским голосом.

Кого забыли, мадам Терезу? Мадам Тереза в сопровождении Томмазины переехала в Бронкс и открыла школу кройки и шитья для девочек из бедных семей, своего рода пансион, где ученицы спали в собственных кроватях, бесплатно получали тёплую одежду, хорошую еду и даже некоторое образование, а также осваивали технику шитья. Известный промышленник, мистер Зингер, восхищённый этой инициативой, подарил школе семьсот пятьдесят швейных машинок самой последней модели. Нет, подожди, школа была не только для девочек: одно из отделений, в котором время от времени курсы вела сама мадам Бижу, предоставляло пищу, кров и защиту, а также уроки шитья проституткам, предпочитавшим свернуть с кривой дорожки и отныне жить честно».

Я рассмеялась: «Синьорина Эстер, какая же Вы оптимистка! Вот только чересчур романтично всё вышло, уж извините за прямоту. В настоящей жизни, к сожалению, будет совсем не так».

И действительно, опасения, которыми поделилась со мной синьорина Джемма, оказались вполне обоснованными.

Не имея особенного жизненного опыта и не осознавая, что со времени её свадьбы в стране произошла инфляция, а значит деньги, казавшиеся ей огромными, были лишь значительными, но не бесконечными, за какие-то два года синьора Тереза растратила всё богатство, накопленное скупостью её покойного мужа. Она больше не контролировала арендаторов, поэтому те крали у неё и больше не возили деревенских продуктов ей на кухню, а отправляли их на рынок или в дорогущие магазины деликатесов. Обновив мебель в доме, она редко бывала там, зато каждое утро встречала вместе с дочерьми за шоколадом в «Хрустальном дворце», и не в крохотной внутренней зале, как самые раскрепощённые из местных синьор, а за одним из самых приметных столиков на террасе, прикрытой стеклянным куполом, делавшим её своего рода витриной, куда днём приходили почитать газеты, выкурить по сигаре, поговорить о политике и перемыть кости знакомым самые богатые и праздные из местных синьоров: надеялась, что, будучи на виду, девушки быстрее найдут себе аристократических женихов. А поскольку юношей из хороших семей в городе осталось не слишком много, вскоре синьора Тереза решила поискать их в другом месте. Они много путешествовала вместе с дочерьми, ездила даже в Париж и действительно купила каждой приданое в универмаге Printemps. Приобретя автомобиль, первой в городе наняла шофёра, заставив его носить ливрею и фуражку, затем взяла двух камеристок, одев их в синие блузки, белые фартуки и наколки, затем повара: Томмазина теперь занималась только адвокатом, и делала это преданно, пока, как я уже сказала, с ним не случился второй удар и он не скончался. Синьора Тереза тогда уехала с дочерьми на воды, к модному термальному источнику. Но вскоре, чтобы возместить все эти расходы, ей пришлось начать продавать, одно за другим, деревенские имения, квартиры, склады, затем облигации. Имущества становилось все меньше – в том числе потому, что некому было им заниматься. Сбежала даже Томмазина, прихватив с собой десять серебряных ложек, два жемчужных ожерелья синьорин и синюю коробку из Printemps, полную обрезков шелка. Когда через несколько дней её поймали, она отказывалась говорить, кому сбыла украденное – его таки не вернули. Синьора Тереза надавала воровке пощёчин и посадила в кладовку на хлеб и воду, но в полицию сообщать отказалась: в конце концов, она любила Томмазину и не хотела, чтобы та отправилась в тюрьму, а оттуда, как это всегда и бывает, в дом терпимости.

Наконец синьорина Джемма, хоть и мучимая тремором, с которым уже никакими силами не могла совладать, снова взяла на себя бремя ответственности за всю семью и, серьёзно поговорив с кузиной и племянниками, перекрыла поток сумасшедших расходов. Квартира на площади Санта-Катерина была заложена, и вскоре от неё пришлось отказаться, но у Провера оставалась ещё крохотная усадьба неподалёку от города, обставленная довольно грубо, зато вполне достаточно для непритязательной жизни. Туда-то они и удалились, прихватив с собой швейную машинку, которую только по настоянию синьорины Джеммы не продали вместе с шикарной новой мебелью. Синьора Тереза смирилась с увольнением горничных, поваров и шофёра, оставив себе одну Томмазину. Предлагать землякам выкупить автомобиль и парижские туалеты дочерей она постыдилась, но синьорина Джемма снова обратилась к Тито Люмии, который по старой привычке скупал все подряд, даже если прибыль оказывалась намного ниже стоимости столь роскошных вещей. Так или иначе, небольшое приданое обеим девушкам ей удалось составить. Разумеется, сёстрам теперь непросто было найти мужа: сверстники из хороших семей их избегали, их старшие братья тоже обходили стороной. В итоге Альда согласилась на предложение грубого лавочника из соседней деревни, найденного свахой. Муж не позволял ей даже принимать гостей, не говоря уже о том, чтобы помогать родственникам, он издевался и унижал её, постоянно попрекая утончёнными вкусами и скудностью приданого.

Ида же осталась жить с матерью и тёткой. Не будь она такой гордячкой, наверное, подыскала бы себе работу «младшей помощницей» в одном из двух городских ателье. Но ей не хотелось с мелом в руках снимать мерки с дам, чьи гостиные она посещала как почётная гостья и с кем не раз делила ложи в театре.

Узнав, что мать и дочь снова начали шить, я, как, впрочем, и все прочие городские швеи, опасалась, что они составят мне конкуренцию. Но Провера стеснялись работать в богатых домах, куда «раньше» захаживали выпить кофе, а принимать состоятельных гостей в своём загородном домике не могли, поэтому им пришлось обратиться к весьма скромной клиентуре, крестьянам и фермерам, к фартукам и полосатым рубахам, требовавшим одной только штопки, да толстым льняным простыням и простым подолам без вышивки, составлявшим приданое окрестной бедноты. Насколько я знала, однажды они даже согласились изготовить партию плотных джутовых мешков по заказу оптового торговца фасолью, обратившегося к ним по протекции Тито Люмии, – и как только у роскошной швейной машинки с позолоченной инкрустацией и педалью хватило сил прострочить такую толстую и жёсткую ткань? Интересно, часто ли ломалась игла – или, может, им где-то удалось найти сверхпрочные иглы, о которых я и не подозревала: для работы со скандальной парчой в мою ручную машинку пришлось поставить самую тонкую иголку, но такие, слава богу, продавались в любой галантерее.

В САМОЕ СЕРДЦЕ

Я никак не могла поверить и смириться с решением, которое, по словам Филомены, приняла американка, Мисс, учившая синьорину Эстер английскому. Причин для него не было и быть не могло: ведь Мисс с такой радостью говорила, что скоро уезжает, даже попросила сшить ей новый дорожный корсет, особый, с потайными внутренними карманами в швах, чтобы прятать деньги, и была счастлива наконец-то освободиться от связи, которая угнетала и всё сильнее разрушала её жизнь – не знаю, какой именно, этого мисс мне не доверяла, но я не могла не заметить, что настроение её в последнее время улучшилось. Зато я точно знала, что Мисс уже предупредила о своём приезде живущую в Нью-Йорке сестру, поскольку сама отнесла письмо на почту. А ещё знала, что она купила билеты на пароход, который должен отвезти её в Ливерпуль, и на лайнер, через три месяца идущий из Англии в Америку, – тоже сама забирала их в турагентстве: в те дни, когда я занималась её бельём, Мисс иногда просила о таких незначительных мелочах. Её горничной Филомене не нравилось бегать по хозяйским делам, словно какому-нибудь парнишке-рассыльному, а у меня оплата подённая, так не всё ли равно, чем заниматься? Сказать по правде, я и сама была рада время от времени размять ноги и поглядеть, что творится в городе. Кроме того, грамоты Филомена, при всех своих талантах, не знала, а к хозяйкиной работе относилась весьма равнодушно, если не сказать презрительно. У меня же тот факт, что Мисс была журналисткой, вызывал неуёмное любопытство. Жаль только, ни одной её статьи в журналах, которые я время от времени брала в библиотеке, не было: она ведь писала по-английски, а в городе никто, кроме, возможно, синьорины Эстер, не стал бы следить за опубликованными только в Америке статьями. Однако, заметив, что я интересуюсь её работой, Мисс не так давно рассказала, что была несказанно рада подписать с филадельфийской газетой контракт на цикл из двенадцати статей о старинных картинах на золотом фоне, которые она обнаружила, посетив несколько окрестных сельских церквушек.

Мисс мне нравилась, хоть и вела себя несколько экстравагантно, из-за чего в уважаемых городских домах её не принимали, распуская слухи, что от такой хорошего не жди, – как, впрочем, и о любой незамужней женщине, итальянке или иностранке, оставившей родительский дом, чтобы путешествовать по миру и самостоятельно зарабатывать себе на жизнь. Будь она из бедноты – швеёй, как я, работницей на фабрике, горничной, – ей бы это прощали: лишь бы знала своё место и ни на что не претендовала. Но она-то считала себя им ровней – или, кто знает, будучи до мозга костей американкой, даже не сознавала, что пропасть между классами и семьями может быть столь глубокой и непреодолимой и что женщинам не дозволено пользоваться той же свободой, что мужчинам. В паспорте у Мисс было написано «имеет профессию», что относилось, разумеется, к области журналистики и искусствоведения; однако полицейский комиссар раструбил об этом на весь город, вызвав у многих синьоров приступ хохота: для них, как сказала мне синьорина Эстер, «профессия» применительно к женщине могла быть только одна, та, что называлась «древнейшей», – проституция.

Синьорине Эстер мисс Лили Роуз тоже нравилась. Десять лет назад, когда она только переехала в наш город, семья Артонези была единственной, кто привечал молодую американку. Синьор Энрико предложил ей давать его дочери уроки английского – так мы и познакомились.

Тогда ещё жива была бабушка, мы с ней часто проводили целые дни за шитьём в доме Артонези, и как-то Мисс, прекрасно говорившая по-итальянски, попросила бабушку заходить к ней раз в неделю и приводить в порядок бельё. Время от времени я её сопровождала. Мисс жила в съёмной квартире в новом квартале, очень просто обставленной, но полной ярких картин: часть она написала сама, другие скупала, объезжая церкви и часовни окрестных деревень. Живописью Мисс занималась больше для собственного удовольствия, но критиком и коллекционером, по её словам, была профессиональным, регулярно отправляя в филадельфийскую газету статьи, рассказывавшие об итальянском искусстве, особенно местном, – в основном старинной живописи, но иногда и о самых современных работах. Пару месяцев время от времени походив к ней домой, бабушка заявила: «Что бы там в городе ни говорили, мисс Бриско – женщина порядочная: настоящая синьора». Она также заметила, что, несмотря на простоту обстановки и одежды, мисс Лили Роуз, должно быть, куда богаче, чем кажется: та часто путешествовала, как по нашему региону, так и по всей Италии, не обращая внимания на стоимость проезда, регулярно ходила в театр, была подписана на многие итальянские и зарубежные журналы, которые в солнечные дни ходила читать на террасу «Хрустального дворца», где всегда садилась под стеклянным куполом, среди богатых бездельников. Как я уже говорила, дамы обычно занимали места во внутренней зале, да и туда ходили только в сопровождении подруг, Мисс же садилась читать одна, и её совершенно не тревожило, если кто-нибудь останавливался у окна поглядеть, как богатые синьоры курят сигары и едят мороженое. В один из наиболее жарких дней она заметила маленького мальчика в лохмотьях, который прижался носом к стеклу, и позвала его внутрь. Это был один из тех уличных голодранцев, что по утрам околачивались с корзиной на спине у рыночных прилавков, ожидая, пока какой-нибудь синьор позволит им за пять сольди донести его покупки до дома. Мисс Бриско даже хотела отдать ему своё мороженое, но подошедший официант, бросив на синьорину суровый, полный упрёка взгляд, тотчас же выгнал негодника вон.

Филомена не упускала случая пожаловаться, что хозяйка ест мясо каждый день, даже по пятницам, и хотя, не будучи католичкой, та вполне могла позволить себе не держать пост, в городе это тоже стало предметом обсуждения – и осуждения. Кроме того, у Мисс была дорогая фотокамера (которой она весьма умело пользовалась, отправляя статьи в Америку в сопровождении фотографий церквей, картин и пейзажей, которые печатала сама в специально оборудованной для этой цели комнатке), а также велосипед для поездок по окрестностям – не только в поисках произведений искусства, но и для сбора разнообразных трав: их Мисс засушивала между листами бумаги, а затем вклеивала в большой альбом, подписывая латинские названия. Ни одна местная женщина, независимо от знатности и достатка, на велосипед и сесть бы не осмелилась: даже синьорине Эстер, с детства мечтавшей о велосипедных прогулках, отец никогда бы этого не позволил.

С особенным любопытством я разглядывала платье, которое Мисс надевала для своих прогулок, – с широкой нижней юбкой, разделённой по центральному шву до самой промежности, совсем как мужские брюки, и настолько короткой, что полностью открывала лодыжки. Позже, уже научившись обмётывать края и перейдя к кройке, пусть и самые простых деталей, я по-прежнему бредила этой юбкой, мечтала хотя бы разок подержать её в руках, разложить на столе и понять наконец, из скольких частей она состоит, как они сшиты и где заложены складки. Может, у Мисс даже есть выкройка, которую можно в будущем перенести на ткань? Видя мой интерес, мисс Бриско сказала, что купила юбку в одном из парижских универмагов, торгующих всем необходимым для занятий велоспортом, причём как мужским, так и женским, и я, если, конечно, хочу, могу посмотреть, потрогать и даже вывернуть наизнанку, чтобы понять, как она сшита. Но мне стало стыдно, и я отказалась, пробормотав: «Нет-нет, не стоит»: разве хоть одна женщина в нашем городе, будь то синьора или простолюдинка, попросит меня сшить подобную экстравагантность?

Мисс не строила из себя кокетку, не гналась за модой и даже в разгар сезона частенько выходила из дома без шляпы; в отличие от прочих дам она не пыталась сберечь цвет лица и никогда не пряталась от солнца под зонтиком – напротив, к середине лета была уже дочерна загорелой, словно какая-нибудь крестьянка, включая руки, поскольку перчатки тоже надевала лишь зимой. Она могла годами носить одно и то же платье (разумеется, из лучших тканей, чтобы не снашивалось): для неё важнее было, что платье это удобное. Поэтому, как она, будто извиняясь, объяснила бабушке, ей нечего нам предложить, кроме постельного белья: вся одежда уже была куплена или сшита за границей. Как я уже говорила, Мисс много путешествовала, причём не только по Италии: каждые два-три года она ездила в Англию, а оттуда, взяв билеты на трансатлантический лайнер – в Америку, возвращаясь через пару месяцев. Казалось, пересечь океан для неё – все равно что выехать за город на пикник. Возможно, именно она передала Эстер свою страсть к путешествиям.

Но вот почему Мисс не остаётся на родине навсегда, всякий раз упрямо возвращаясь в наш город, мы понять не могли. Бабушка подозревала, что у неё роман, хотя по роду своей деятельности Мисс встречалась со многими мужчинами: аристократами, торговцами, художниками, деревенскими священниками, ремесленниками, даже бедняками, которых привлекала в качестве натурщиков для своих картин, – и понять, есть ли среди них её возлюбленный, было непросто. Гостей, как женщин, так и мужчин, она принимала дома, нисколько не беспокоясь о присутствии какой-либо компаньонки или хотя бы горничной, которая, будучи замужем, уходила ночевать к себе.

Меня эта горничная, Филомена, недолюбливала – должно быть, чувствовала, как я ей завидую: ведь каждый год с наступлением оперного сезона Мисс, словно желая усугубить свою и без того скандальную репутацию, выкупала в театре ложу, и ежедневно посещала её в сопровождении одной лишь горничной, одетой к тому же в обычное повседневное платье. Когда в первый вечер она заявилась в театр с таким эскортом, публика решила, что Мисс боится темноты и взяла с собой служанку, чтобы та сопровождала её по дороге домой, а до тех пор подождёт внизу, в гардеробной.

Но через несколько минут Филомена, по-прежнему одетая как простолюдинка, объявилась рядом с ней в ложе, уселась на обитый бархатом стул, небрежно облокотилась на парапет и принялась разглядывать зал в бинокль. Никто не осмелился сказать Мисс, что посещать театр в рабочей одежде непристойно и даже оскорбительно: непременно нужно надеть вечернее платье. Ну, а если уж горничная так любит музыку, хозяйка вполне могла бы купить ей билет на галёрку. С тех пор в эту ложу не ступала нога представителя благородного сословия, будь то мужчины или женщины, ни до начала, ни во время антракта, даже из любопытства. «Ох уж эти американцы! Дикари, право слово», – прокомментировал однажды кто-то из входящих в зал, не понижая голоса. Может, мисс Лили Роуз это и слышала, да только не придавала значения. Что касается Филомены, не думаю, что она вообще слушала музыку: эти «набеги» в мир синьоров давали ей возможность пораспускать хвост перед другими служанками. Женщиной она была весьма амбициозной, любила роскошь и воспринимала ту свободу, то доверие, которыми награждала её хозяйка-американка и которых никогда не позволила бы ни одна дама из хорошей семьи, как само собой разумеющееся.

После смерти бабушки заботу о белье Мисс взяла на себя я: носила его к прачке, а потом к своей подруге-гладильщице, штопала, пришивала к лифам и блузкам пуговицы. Американка платила мне за эти несколько часов в неделю в три-четыре раза больше, чем городские синьоры – за два дня штопки с утра до ночи. Послушать Филомену, Мисс просто не знала цену деньгам: ей, выходившей ежедневно на полную ставку, тоже выплачивались совершенно невероятные суммы.

Однажды, снимая с кровати простыни (что, в принципе, считалось работой Филомены, но та была равнодушна к гигиене и могла не менять бельё по паре месяцев), я обнаружила, что матрас слегка порвался по краю и из прорехи торчит клок шерсти. Стоило, наверное, позвать обойщика, но я решила, что зашить расползшийся шов могу и сама, поэтому через неделю принесла с собой несессер, где бабушка хранила иголки самых странных форм и размеров, а также нитки, которыми пользовались нечасто, но которые, тем не менее, могли пригодиться. Поскольку день был жаркий, я не стала надевать жакет – только блузку, да и у той закатала до локтей рукава.

Мисс укатила на велосипеде куда-то в поля, собирать травы, Филомена ушла на рынок, но в дом я проникла легко: дверь никогда не закрывали на ключ, только на крючок. И не особенно удивилась, увидев в гостиной постороннего, джентльмена с сигарой в руке, внимательно рассматривавшего через монокль сохнущую на мольберте картину – одну из тех, что Мисс ещё не закончила. Я сразу узнала его: это был барон Салаи, богатый и уважаемый синьор средних лет, знаток искусства, которого я не раз заставала у Мисс. Наверное, собирается купить картину, подумала я. А может, ему просто любопытно посмотреть, как продвигается работа. Впрочем, что гадать: вежливо поздоровавшись, я прошла в спальню, даже дверь не закрыла. Приподняла простыню с прохудившейся стороны матраса, оценила толщину и плотность ткани, открыла несессер и выбрала иголку – самую длинную и прямую, толстую, но острую и с большим ушком. Гнутые, конечно, несколько облегчили бы мою задачу, но все они казались слишком тонкими, и я побоялась, что мне не хватит сил проткнуть ими несколько слоёв ткани, а как иначе шить? Да и напёрсток, который я взяла с собой, для таких иголок не подходил.

Найдя катушку с самой прочной ниткой, я сунула её кончик в ушко, нагнулась над кроватью, пальцем затолкала торчащий клочок шерсти внутрь матраса и стянула края ткани. Но не успела сделать и стежка, как почувствовала на бёдрах чьи-то руки, а на шее – колючую щётку напомаженных усов и горячее, пахнущее сигарой дыхание. Мужчина, а я сразу поняла, что это был барон Салаи, не произнёс ни слова, только попытался задрать юбку, накинув её мне на голову. Знакомые горничные, которым приходилось отбиваться от распускавших руки хозяев, не раз описывали мне, как это бывает: они ведь не только застают тебя врасплох, но и связывают руки, чтобы ты не дёргалась, а заодно и прикрывают подолом юбки глаза, чтобы ты не видела лица того, кто с тобой развлекается.

Но я оказалась быстрее. Не успел барон навалиться на меня, придавив всем своим весом, как я выпрямилась, инстинктивно, сама того не желая, ударив его затылком в подбородок, вырвала у него из рук юбку, обернулась и замерла, не зная, как поступить: я ведь впервые с таким сталкивалась. А бабушка предупреждала, промелькнуло вдруг в голове. Как там я, ничего ещё не понимавшая, но отчаянно смелая, ей тогда заявила? «Уж я-то могу за себя постоять»? Матрасная игла глядела прямо в грудь моему насильнику – высоко, чуть ниже горла.

– Уйдите сейчас же! – велела я хриплым от страха и захлестнувших эмоций голосом.

– Не глупи, – насмешливо бросил он, кто знает сколько раз справлявшийся с подобным сопротивлением, и попытался обхватить меня за талию. Однако руки у меня оставались свободны, и я ткнула его иголкой – не сильно, но этого хватило, чтобы проколоть насквозь галстук, сорочку и коснуться кожи.

– Уйдите, – повторила я.

Но даже почувствовав, что стальное острие упёрлось ему в горло, он всё равно расхохотался:

– И чего ты собираешься добиться этой безделицей?

Я ткнула чуть сильнее, и на сорочке проступила капелька крови. Барон отступил, осыпая меня ругательствами, и только тогда увидел иглу целиком: длиной она была с небольшой кинжал.

– Не смейте меня трогать! – воскликнула я. Он в ответ обозвал меня неприличным словом, которое мне не хотелось бы здесь приводить.

Не знаю, чем бы всё это закончилось, если бы мы оба не вздрогнули, услышав хлопнувшую дверь и два перешучивающихся голоса: это были Филомена и, как я узнала позже, жестянщик, пришедший вместе с ней починить сломанный кран. Барон Салаи тут же бросился приводить себя в порядок: подтянул галстук, прикрыв пятнышко крови, пригладил рукой волосы и, не сказав ни слова, вернулся в гостиную. Я, всё ещё с иглой в руке, кинулась за ним, но он успел улизнуть. Филомена стояла в дверях кухни, откуда доносились глухие удары.

– Что это ты делаешь? – спросила она.

– Эта свинья... – пробормотала я срывающимся голосом.

– А, значит, и тебе досталось, – рассмеялась она, но сразу посерьёзнела и потрепала меня по щеке: приласкала, как умела. – Слушай, ты ведь любишь Мисс?

Я недоуменно нахмурилась: при чём тут Мисс?

– Так вот, если любишь её, – продолжала Филомена, – не говори ей о том, что здесь произошло.

– Но эта свинья ходит по её дому, приходит и уходит, когда пожелает, – возмутилась я. – Он и на неё мог так наброситься!

– Не будь такой наивной. И послушай меня: не говори ничего Мисс, не то она вся изведётся, – её слова прозвучали так убедительно, что у меня не хватило духу настаивать. Потом она развернула меня к себе спиной и поправила шпильки, которыми я закалывала волосы. – А теперь возвращайся в спальню и доделай работу.

Но неделей позже, застав Мисс одну, я тем не менее всё ей рассказала. К моему удивлению, она не разозлилась, а только расстроенно вздохнула.

– Будь осторожнее. Постарайся не оставаться с ним наедине, лучше сразу уходи. О работе не беспокойся – я всё равно тебе заплачу.

Я не могла понять, что происходит: обычно она сразу же решительно вставала на защиту свободы и чести женщин, их права на уважительное обхождение, особенно если речь шла о бедных. Поговорить бы о произошедшем и о странной реакции Мисс с синьориной Эстер... Но та снова была в отъезде.

Теперь эта квартира с вечно открытой дверью меня пугала: раз вошла я, может войти и любой другой. И никогда не знаешь заранее, кого найдёшь внутри: хозяйку или Филомену. Или вовсе никого. А может, убийцу, вора или джентльмена, считающего, что может лишить чести бедную, совершенно беззащитную девушку. И почему только Мисс не завела привычки запирать дверь на ключ, а запасной давать только тем, кому доверяла?

Я так переволновалась, что где-то через месяц, собирая для прачки в корзину шторы, простыни и покрывала и услышав неясный шум в соседней комнате, аж подпрыгнула от ужаса, споткнулась о свисавшую через край ткань, упала и вывихнула запястье правой руки. Хорошенькое дельце! И долго мне теперь носить руку на перевязи, не имея возможности шить? А как мыть полы в доме, где я живу? Неужели придётся снова доплачивать приятельнице-прачке? Но на это уйдут все мои сбережения!

Попробовала согнуть пальцы, да те уже опухли. Боль была просто невыносимой, и я не стыжусь сказать, что расплакалась. Так меня и нашла пришедшая домой мисс.

– Что они с тобой сделали? – сразу забеспокоилась она, даже не уточнив, о ком идёт речь, а когда узнала, что я упала сама, на её лице отразилось огромное облегчение и она крепко пожала мне запястье. Потом послала Филомену найти разносчика льда и купить у него кусок побольше, чтобы поколоть и приложить к месту вывиха. – Забудь о стирке, корзину прачке Филомена отнесёт сама. Подвяжи пока руку и приходи завтра, я приготовлю ещё льда.

К тому времени я уже перестала плакать, но от такой материнской заботы слёзы сами навернулись у меня на глаза.

Покой и ежедневные ледяные компрессы вылечили запястье гораздо быстрее, чем я опасалась: уже через неделю я смогла снова взять в руки иголку, хотя тяжести поднимать всё ещё не решалась.

Но мне не терпелось вернуться к шитью, благо, подвернулась небольшая работёнка у инженера Карреры, приезжего, работавшего на строительстве водопровода. Его жена хотела, чтобы я сшила их семилетней дочке карнавальный костюм, но швейной машинки у неё не было. Пришлось взять свою.

Понадеявшись, что смогу донести кофр левой рукой, я шла медленно, размышляя, как лучше скроить шаровары из переливчатой тафты, чтобы они оставались пухлыми, как на картинке в книге, а не висели складками. Может, сделать подкладку из сетки или фетра?

Дочка инженера была довольно странным, хрупким, но очаровательным и нежным созданием с белоснежными кудрями, как у феи Морганы или прозрачнокрылых эльфов из сказок, которые Эстер покупала для Энрики в Лондоне. Мать предложила ей на выбор любую модель из журнала, и я решила, что девочка закажет платье, достойное принцессы. Однако, как оказалось, эта экстравагантная малышка буквально влюбилась в обложки «Пиратов Малайзии» [10], которые видела у отца. И ладно бы речь шла о наряде Жемчужины Лабуана – нет, она потребовала одеть её Сандоканом: тюрбан, облегающая атласная куртка с двойными петлями, пояс, на который можно повесить пистолет и кинжал, пышные шаровары, туфли с загнутыми носами... Будь это моя дочь, я бы живо объяснила, почему не стоит идти на карнавал в мальчишеском костюме, но родители во всём ей потакали. Мать уже купила ткань на шаровары и пояс, а тюрбан и куртку мне предстояло сделать из старых атласных халатов.

Я шла, склоняясь под весом кофра, который держала в руке, и размышляла о карнавалах моего детства, когда достаточно было наволочки с двумя завязанными по углам узелками-ушами, чтобы почувствовать себя кошкой. Бабушка, тоже одевшись кошкой, выводила меня на улицу и, хохоча, как девчонка, разбрасывала вместе со мной конфетти или гудела «тёщиным языком». Это был наш самый главный праздник, единственная роскошь, которую мы могли себе позволить.

Я настолько погрузилась в воспоминания, что заметила бросившегося через улицу молодого человека, только когда сильная рука перехватила кофр, избавив меня от невыносимой тяжести. Сперва я решила, будто юноша хочет его украсть, и инстинктивно вцепилась в ручку.

– Простите, если я напугал Вас, синьорина, – произнёс милый и приветливый голос на хорошем итальянском, без тени диалекта. – Я просто хотел Вам помочь...

Синьорина? Я? Мне пришлось задрать голову, чтобы его рассмотреть, настолько он был высоким. Вот уж кто точно синьорино! Студент, одетый по последней моде (пальто и костюм явно сшиты на заказ), при шляпе и шёлковом шарфе, хотя до совершеннолетия ещё ой как далеко – примерно моего возраста, может, даже немного моложе; тщательно выбритые, нежные щеки, очаровательные полные губы, огромные тёмные глаза... В голове тотчас же всплыли стихи одного персидского поэта, которые дала мне прочесть синьорина Эстер: «розы щёк пламенеют, и ланью глядит...» – но там говорилось о девушке. Впрочем, должна признать, глядя на незнакомца, никто бы не усомнился в его мужественности: с такой-то статью он мог быть не студентом, а кадетом или даже младшим офицером в штатском.

Я смутилась и, не зная, что ответить, продолжала сжимать ручку кофра, невольно касаясь его руки.

– Позвольте представиться: Гвидо Суриани, к вашим услугам, – продолжил он и взглянул мне в глаза, ожидая, что я назову своё имя.

Но я молчала, поскольку вовсе не собиралась с ним любезничать. Я ведь даже не знала, кто он, и даже фамилии такой ни разу не слышала, хотя семей с подобным достатком в городе было немного. Суриани? Должно быть, приезжий. Но с чего бы ему обращаться ко мне, как к ровне? Разве не видно, что я простая швея? Или он хочет посмеяться надо мной?

– Оставьте меня, – не в силах побороть недоверие заявила я (надо сказать, довольно грубо). – Я сама справлюсь.

– Я вынужден настаивать, – и, чтобы доказать свою решимость, он поднял тяжёлый кофр, будто пёрышко. – Дальше её понесу я, синьорина. Куда Вас проводить?

Я молчала: не вырывать же кофр у него из рук! Да мне и сил бы не хватило. Хотелось плакать с досады, но я взяла себя в руки.

– Если не отдадите, я позову полицию! – угрожающе прошипела я.

Он рассмеялся и поставил свою ношу на землю. Но в этот момент я вдруг почувствовала странную слабость во всём теле. Руки бессильно обмякли, и мне пришлось позволить ему помочь. Вне себя от обиды, я поджала губы и направилась к дому инженера. Незнакомец с кофром в руке последовал за мной.

У дверей мы столкнулись с какой-то дамой: как оказалось, они с моим провожатым были знакомы.

– Добрый день, Гвидо! – тепло воскликнула он. – Так ты, значит, вернулся на каникулы? Как дела в Турине?

Это было слишком. Я, собравшись с силами, протянула руку за машинкой, а когда он безропотно отдал мне кофр, быстро скользнула внутрь и взбежала по лестнице.

Весь день, раскраивая и смётывая детали пиратского костюма для Клары, я думала об этой встрече. А маленькая заказчица с отцовской книгой в руке стояла совсем рядом, почти прижавшись к моему плечу, и внимательно следила, чтобы я сделала всё в точности как на картинке. Она даже с готовностью бросалась подбирать упавшие булавки, будто юная ученица – «пиччинина», как говорят в Милане. Я примеряла на неё широкий кушак с бахромой, выкроенный из жёлтой атласной шторы, а сама думала о юном синьорино, который вызвался меня проводить. Невозможно отрицать, он был весьма красив и на первый взгляд хорошо воспитан. А главное – он отнёсся ко мне с уважением. Но о скольких таких историях я уже читала в романах, сколько слышала от подруг и женщин постарше... Молодые люди из хороших семей частенько увивались за бедными простолюдинками, соблазняли их, затуманив разум тысячами обещаний, а потом бросали в затруднительном положении. Каролина Инверницио даже написала целый роман под названием «История швеи», в котором предупреждала о подобной опасности. Я пребывала в страхе и смятении – ещё и потому, что впервые в жизни мне так сильно понравился молодой человек. К счастью, подумала я, он учится в Турине, а значит, после карнавала вернётся обратно.

Но в следующие несколько дней наши пути ещё не раз пересекались. (Кофр со швейной машинкой я, к счастью, больше с собой не носила: жена инженера убедила меня оставить её, пока не закончу костюм, поскольку правое запястье по-прежнему побаливало. А чтобы я была уверена, что к машинке никто не прикоснётся к ней, синьора запирала её в шкаф.) Всякий раз при встрече Гвидо Суриани непременно приподнимал шляпу и слегка склонял голову. Не в силах понять, всерьёз он или шутит, я не отвечала на приветствия и не оборачивалась. Но и перестать думать о нём тоже не могла.

К тому времени в город уже вернулась маркиза Эстер, но поговорить с ней я не смела. Да и что бы она могла посоветовать? И так ясно, что между мною и молодым синьорино из хорошей семьи ничего быть не может, а мне бы не хотелось, чтобы она решила, будто я питаю какие-то иллюзии. Признаюсь, после первого импульса, продиктованного презрением, у меня даже не хватило смелости поговорить с ней о бароне Салаи. Я стыдилась происшедшего, как если бы это была моя вина, как если бы я его спровоцировала. И потом, барон пользовался огромным уважением, что и неудивительно: вся местная знать приходилась ему роднёй. Были в городе семьи и побогаче, но титула древнее не было ни у одной. Единственный наследник состояния, он жил с двумя старшими сёстрами, едва не лопавшимися от высокомерия старыми девами, на корню пресекавшими любые его попытки жениться, всякий раз объявляя происхождение избранницы чересчур скромным, чтобы породниться с Салаи, даже если речь шла о дочери графа или маркиза, в приданое за которой давали баснословные деньги. Впрочем, от одиночества барон, кажется, не слишком страдал. Все знали, что хоть он и готов волочиться за любой юбкой, но и делами не пренебрегает – входит в совет попечителей сиротского приюта, служит в мэрии, являясь советником префекта и экспертом суда, а также в течение многих лет был директором городского музея.

Я часто встречала его в доме Мисс. Даже слишком часто. Он поглядывал дерзко, словно говоря: «Рано или поздно я до тебя доберусь». Если никого больше в доме не было, я немедленно уходила, оставалась только в присутствии Мисс. И, конечно, не могла не заметить, как грубо барон себя с ней ведёт: помыкает, будто служанкой, осмеливается приказывать, критиковать... Что ему дома не сидится? А она? Как она может мириться с таким обращением? В общем, матрасную иглу я обратно в несессер так и не убрала – носила с собой, засунув за шнуровку лифа, острием в узелок, чтобы всегда была в пределах досягаемости. Будет, чем защититься от барона. Или, кто знает, от студента, если понадобится.

Вскоре костюм Сандокана для Клары был закончен. Поскольку до сих пор мы даже ни разу не видели его целиком, только по частям, на тот день была назначена генеральная примерка. При удачном результате мне бы заплатили и разрешили уйти, забрав швейную машинку.

Вместе с матерью мы подняли девочку на обеденный стол и сняли платье в цветочек, оставив в одной сорочке. Её тоже шила я – как, впрочем, и всё остальное бельё: муслиновый лиф без рукавов с валансьенскими кружевами и пуговицами чуть ниже талии, удерживающими короткие девичьи панталончики, которые можно было при необходимости быстро отстегнуть и спустить. Мы надели на Клару двубортную атласную куртку с расклешёнными полами, прихваченную в талии кушаком с бахромой. Затем чулки того же цвета, что и пышные шаровары, сами шаровары, подвязанные поясом, туфли с набитыми ватой загнутыми носами, также отделанные атласом и украшенные двумя рядами стеклянных бусин. Наконец собрали светлые волосы в пучок на макушке, прикрыв тюрбаном. Счастливая малышка стояла очень тихо, позволяя нам себя одеть. Я была довольна результатом, пусть даже передо мной по-прежнему была всего лишь хрупкая блондинка, одетая свирепым пиратом. Закончив, мать взяла Клару под мышки, опустила на пол, и мы вместе пошли в родительскую спальню, чтобы девочка могла рассмотреть себя во весь рост.

– Нравится?

Клара взглянула в зеркало и вдруг отчаянно разрыдалась.

– Нет! Нет! Я хотела вот так! – вопила она, тыча пальцем в обложку книги, которую принесла с собой.

– Но, сокровище моё, так и есть, – недоуменно возразила мать. – Вы похожи как две капли воды! Ты сама за этим проследила, пока швея работала.

В ответ Клара заорала так громко, что из своего кабинета прибежал инженер. К моему удивлению, с ним был мой поклонник, Гвидо Суриани, видимо, зашедший в гости. Впрочем, мне было не до него: волей-неволей пришлось заниматься истошно вопящей малышкой.

– Ну же, куколка, что случилось? – спросил отец, опустившись перед ней на колени. – Расскажи папочке, что не так. Всё ещё можно исправить.

– Я хотела вот так! – всхлипнула Клара в промежутке между рыданиями, указывая на обложку книги.

– Так и есть, – продолжала настаивать мать.

Но Гвидо, проследив глазами за тем, куда указывает палец девочки, понял, что это был вовсе не костюм, а лицо пирата.

– Ты права, – кивнул он, с трудом сдержав басовитый смешок. – Но, как сказал твой отец, это можно исправить, – и, обратившись к матери, добавил: – Не могли бы вы принести мне пробку и свечу?

Усевшись к туалетному столику, он легонько зажал переставшую рыдать Клару между колен и вытер ей слёзы.

– Вот увидишь, сейчас всё будет в порядке, – ласково сказал он.

Мне понравилось, как быстро он нашёл способ поладить с ребёнком. Мать, понявшая его задумку, понесла пробку к пламени свечи, и Гвидо принялся терпеливо прорисовывать сажей на лице малышки пышные усы, шкиперскую бородку, как у Кавура, и мохнатые брови. Потом подтолкнул Клару к зеркалу:

– Годится?

– Нет! – снова завопила маленькая девочка, возмущённо сорвав с головы тюрбан и бросив его на пол. Потом сбросила туфли, швырнула их в зеркало и, истошно завывая, принялась избавляться от прочих деталей костюма, и вскоре стояла уже в одной сорочке, с рассыпавшимися по плечам светлыми кудряшками, плотно прижимая к груди книгу Сальгари.

Размазанные слезами борода и усы неестественно выделялись на нежной светлой коже.

– Но Кларетта, что теперь не так? – растерянно пробормотал отец.

И тут Гвидо понял. Подойдя к девочке, он взял у неё из рук книгу и ткнул пальцем в лицо пирата, нарисованное темперой, как и все прочие обложки этого цикла, – загорелое, морщинистое, с орлиным носом, сверкающими глазами; лицо взрослое, свирепое.

– Ты так хотела выглядеть?

– Так, – всхлипнула Клара.

– И решила, что если переоденешься Сандоканом, то и лицом станешь на него похожа?

Малышка молча кивнула.

– Но он же дикарь, дорогая! – воскликнула мать. – И как ты только могла подумать о том, чтобы стать на него похожей?

– Увы, карнавальные костюмы не умеют творить подобные чудеса, – добавил отец. – И потом, сейчас ты намного красивее, мой золотой цветочек.

Клара снова разрыдалась, на этот раз уже не от злости, а от отчаяния. Гвидо молча прижал её к груди. Мы, взрослые, недоуменно переглянулись: ну скажите, как вообще понять мысли ребёнка, его желания и горести?

– Ну же! Вот увидишь, на празднике все будут тобой восхищаться! Твой костюм будет самым лучшим! – воскликнула мама.

– Не хочу я никакого костюма! Хочу быть пиратом! – заворчала Клара, уткнувшись в грудь Гвидо.

– Тебе не понравилось, как я тебя загримировал? Что ж, я могу и лучше, если потерпишь немного.

– Не нужен мне грим! Я хочу стать пиратом, как Сандокан! Настоящим пиратом! Навсегда!

– Вырастешь – станешь, если захочешь, – шёпотом ответил Гвидо. – Обещаю.

После того, как мы стали свидетелями детской драмы, столь мало понятной нам, взрослым, но, тем не менее, столь глубокой, казалось естественным, что он проводит меня, по-рыцарски перехватив тяжёлый кофр. Теперь я уже не боялась показать ему, где живу.

– Завтра я уезжаю в Турин, – сказал он по дороге. – Учусь там в университете на инженера. Но когда я вернусь, синьорина, мне бы хотелось снова Вас увидеть. А до тех пор – писать Вам, если позволите.

– Лучше не надо, – инстинктивно выпалила я, перепугавшись, что мои неграмотные фразы могут произвести на него дурное впечатление. Да и потом, в будущем эти отношения не обещали всё равно мне ничего хорошего, так что их в любом случае стоило немедленно прекратить. В конце концов, у меня тоже есть гордость. И в то же время я боялась, что он решит, будто я отказываюсь от переписки, поскольку неграмотна и попросту не умею писать. Боже, сколько противоречий... Впрочем, Гвидо не настаивал. И даже не спросил, как меня зовут. Правда, если бы захотел, всегда мог узнать у жены инженера.

Мы распрощались у дверей моего дома. И в голове тут у меня тут же возникла новая иллюзия. Здание было таким величественным... Он вполне мог поверить, что я живу в одной из квартир на верхних этажах, а вовсе не в подвале... Но нет, о чём я только думаю! Любой сразу заметил бы, что я простая швея. И дело не только в моей одежде, не в том, что вместо шляпки на мне обычный платочек, завязанный на затылке или под подбородком: ведь поводом для нашего первой разговора стала моя швейная машинка! Разве могла я теперь выдать себя за синьорину из хорошей семьи? И разве могли у него возникнуть по отношению ко мне хоть сколько-нибудь серьёзные намерения?

«Нет! Нет! Я так не хочу!» – беззвучно кричала я вслед за Кларой. Не нужен мне никакой роман! Конец у них всегда один: ложь, разочарование, уход, одиночество. Но сердце моё тоскливо сжалось. Я навсегда запомню его доброту.

– Что ж, спасибо за все, – холодно сказала я и, подхватив кофр, захлопнула за собой дверь.

Не знаю, согласилась ли тогда Клара на уговоры всё-таки надеть костюм Сандокана на детский бал, всякий раз на карнавальной неделе проводившийся в фойе театра Масканьи. К тому времени я уже погрузилась в новый заказ: срочно шила приданое для младенца, который должен был родиться в апреле. Бабушка готовила ему подарок, включавший и байковые пелёнки, чтобы пеленать ножки, (поскольку она, как и Артонези, была дамой современной), и пикейные свивальники с нашитыми спереди и по бокам полосами мягкого плюша, который туго затягивали вокруг груди и бёдер, чтобы поддерживать спинку. Шила я дома, целыми днями в одиночестве, и времени на размышления у меня было предостаточно. Однажды, покрывая эти распашонки, конвертики, свивальники вышивкой, я вдруг поймала себя на том, что думаю о собственном ребёнке, розовощёком малыше с тёмными, будто у лани, глазами... Но я немедленно отбросила эту мысль.

Между тем один день в неделю я, как и раньше, посвящала белью мисс Лили Роуз. Эта сплетница Филомена сообщила мне, что в последнее время Мисс частенько бывала подавлена, что плакала в своей комнате за закрытой дверью и что не могла уснуть без лекарства, которое горничная называла «этим опиумом». Когда мне доводилось застать Мисс дома, я тоже находила её печальной и расстроенной. Она так потеряла в весе, что мне пришлось заузить её юбки и перешить застёжки на блузках. Ела она очень мало и казалась больной, хотя привычным занятиям посвящала себя с присущей ей энергией.

Однажды я увидела у неё на правой скуле желтоватое пятно, похожее на синяк, уже почти сошедший.

– С велосипеда свалилась, – поспешила объяснить она, заметив мой взгляд. – Ветка попала в колесо, прямо между спицами. Повезло ещё, что запястье не вывихнула, как ты, – да уж, действительно повезло: она как раз заканчивала картину на религиозный сюжет, огромную, на лазурном фоне, который быстро наносила при помощи шпателя и широкой кисти. – Это по заказу настоятеля собора в Г. Нужно доделать к открытию новой капеллы, – добавила она, опередив мой вопрос. Похоже, Мисс, как и мне, тоже приходилось выдерживать сроки.

У неё всегда было много посетителей. Иногда заходил и барон Салаи, строивший из себя властелина мира, а потому критиковавший всё и вся. Придирчиво оглядев картину через монокль, он заявлял, что перспектива нарушена, а цвета категорически не сочетаются друг с другом. Однако Мисс, вопреки обыкновению, защищала свою работу, не принимая никакой критики, а однажды в моем присутствии даже послала его к чёрту.

Когда картина наконец была закончена, Мисс решила не отправлять её по почте, а лично отвезти в Г. и провести некоторое время в этом городе, где у неё жила подруга, муж которой разводил лошадей.

– Конные прогулки на свежем воздухе пойдут мне на пользу, – говорила она, собирая чемодан.

В итоге отдых оказался не таким уж коротким. Мисс Бриско отсутствовала больше месяца, и вернулась совершенно изменившейся: всё такой же стройной, но загоревшей от частых прогулок, окрылённой – и успокоившейся. Она даже купила невиданную в наших краях шляпу – весьма элегантную, украшенную шёлковыми розами, павлиньими перьями, восковыми вишнями и другими фруктами. Филомена проболталась, что Мисс перестала принимать лекарства от бессонницы, а с наступлением весны ежедневно совершала длительные велосипедные прогулки, хотя привычных пучков цветущих трав больше не привозила. Более того, она попросила меня помочь ей уложить гербарий в небольшой сундучок вместе с несколькими старыми книгами, фотокамерой и принадлежностями для печати фотографий, а после велела снести сундучок на почту и отправить на адрес её банка в Англии. Нам с Филоменой оставалось только гадать о намерениях Мисс. И, что ещё больше нас поразило, выдвинув как-то ящик её тумбочки в поисках пуговицы, оторвавшейся от ночной сорочки, я обнаружила там пистолет – небольшой револьвер, из тех, что можно носить в кармане или в дамской сумочке.

Мисс застала нас растерянно передающими этот опасный предмет из рук в руки, но не разозлилась (чего мы, надо сказать, опасались), а только сказала, что сама виновата: нужно было запереть ящик. Однако на случай, если мы вдруг снова увидим пистолет, трогать его категорически запретила. Хорошо ещё, он разряжен, не то, чего доброго, выстрелил бы и убил кого-нибудь.

– И зачем же Вам в доме пистолет? – поинтересовалась Филомена, особа куда более наглая, чем я.

– Ты права, как-то ведь я раньше без него обходилась, – рассмеялась Мисс. – А этот купила в Г.: мы с подругой и её мужем собирались погулять по окрестным лесам, где, по их словам, нас могли подстеречь бандиты. Что за чепуха! Ну да, мы видели нескольких оборванцев, но это были пастухи, и всё, чего они от нас хотели, – чтобы мы попробовали и купили у них вкуснейшего сыра...

– Но пользоваться-то Вы им умеете? – не унималась Филомена.

– Да, ещё с детства. В Америке никто не пускается в путь без оружия. И разрешение у меня есть, иначе никакого пистолета мне бы в Г. не продали. Но, наверное, стоит отнести его в банк, пусть хранится в сейфе.

Однако вскоре мы поняли, что она этого не сделала.

Через пару дней после случая с пистолетом Мисс отозвала меня в сторонку и спросила, приму ли я в подарок её велосипед.

– Филомене я его отдать не могу – муж ни за что не позволит ей кататься. Но у тебя мужа нет, а ходить, как я заметила, приходится много и часто, велосипед был бы очень кстати. И багажник у него удобный.

«Ради всего святого! – подумала я. – Да надо мной весь город будет смеяться! А вдруг кто усомнится, что я – девушка честная? И потом, мне что, надевать эту смешную юбку-брюки?»

Но, конечно, сказать ей это в лицо я не могла: мыслимое ли дело – отвечать на щедрость оскорблением!

– Я и ездить на нём не умею... Ещё упаду, поранюсь... Так что спасибо большое, не нужно. Но прощу прощения за любопытство: почему Вы решили его отдать?

– Пока это тайна, не говори никому, но через месяц я уезжаю. Возвращаюсь в Америку.

– Как и два года назад, проведать сестру, да? Но ведь Вы вернётесь, и велосипед может дождаться Вас в подвале...

– Больше я не вернусь. Квартиру придётся освободить, аренду я уже отменила и теперь хочу раздать всё, что не могу взять с собой.

Я так расстроилась, что Мисс взяла меня за руку и усадила рядом.

– Я и так пробыла здесь слишком долго, – сказала она. – Больше десяти лет. И оно того не стоило. Рано или поздно мне пришлось бы принять это решение. Моя подруга из Г. убедила меня, что сейчас самое время. Но, знаешь, я счастлива. Уехать – всё равно что начать новую жизнь, оставив позади все печали и горести.

Мы были не настолько близки, чтобы спрашивать, что это были за печали и горести, а сама она объяснять не стала.

– Очень жаль. Мне будет Вас не хватать, – пробормотала я.

– О работе не беспокойся, – кивнула Мисс, крепче сжав мою руку. – Я велела своему поверенному в банке ежемесячно выплачивать тебе ту сумму, что ты получаешь обычно, как если бы ты по-прежнему занималась моим бельём. И округлила её до сорока лир, чтобы им было проще считать.

Это было вдвое больше, чем она мне давала. Столько денег за ничегонеделанье! Я просто не могла в это поверить: такого со мной никогда не случалось.

У меня лишь хватило духу пискнуть:

– А это надолго?

– Навсегда. Что-то вроде небольшой пожизненной ренты. И Филомене тоже. Пусть у вас останутся обо мне только добрые воспоминания.

Я буквально лишилась дара речи. И только думала о бабушке: та всегда считала, что Мисс намного богаче, чем кажется – настоящая синьора, аристократка.

А она тем временем вернулась к деловому тону:

– Тот корсет, что я обычно ношу в дороге... ну, помнишь, где я прячу деньги и документы? Он уже поистрепался, карманы все порваны...

– Нужно зашить?

– Нет, сшей мне новый, покрепче и с карманами повместительнее. На этот раз мне придётся забрать с собой наличными все доллары и фунты из сейфа.

Я нисколько не удивилась, поскольку уже не раз шила подобные, если можно так сказать, предметы женского туалета для пожилых дам, отправлявшихся в путешествие. Сумочку легко вырвать из рук. Да и потом, стоит ли держать ценности вместе с мелочью, платочки, нюхательные соли и прочей ерундой, которую лучше иметь при себе? Корсет был просто незаменим: чтобы узнать, есть ли в его карманах хоть что-нибудь, злоумышленникам пришлось бы сойтись с жертвой врукопашную, а затем раздеть её, чего с предусмотрительным человеком, избегающим ходить по тёмным закоулкам в одиночку, произойти, разумеется, не могло.

Тот, старый корсет сшила для Мисс много лет назад моя бабушка, и хотя с тех пор я не раз его латала, теперь он пришёл в окончательную негодность. Поэтому, прихватив выделенные Мисс деньги, я отправилась покупать ткань поплотнее, ленты, новые крючки и китовый ус. Потом достала картон для силуэтов, разметила выкройки, сметала их и отнесла мисс Бриско на примерку.

– Прекрасно, – кивнула она. – Но карманов маловато, нужны ещё.

– Но если Вы все их наполните, корсет станет жёстким, как панцирь, – заметила я.

Мисс рассмеялась:

– Или как рыцарские доспехи. Именно это и нужно. Мне предстоит жестокая битва. А иначе отсюда не вырвешься, не избавишься от... – она осеклась, потом вскочила и нервно заходила по комнате, выкрикивая в пустоту обрывочные фразы, словно разговаривала со стенами или с мебелью. – Нет уж, хватит! Всё кончено! Сколько можно терпеть? Жениться на мне он, видите ли, не может! А почему, спрашивается? Что мешает? Я его недостойна? Или он трусит? Боится сказать, что стыдится меня? Нет, это мне за него стыдно! Мы что, до сих пор в Средние века живём? Или при рабовладельческом строе? Жить тайной любовницей? Ещё чего! Я женщина свободная, терпеть не стану! У меня есть дела поважнее, чем сидеть здесь и безропотно выслушивать оскорбления! Мир большой, я ещё молода, сколько ещё могу увидеть, сколького достичь! Считает, он мне крылья подрезал? О, вот и поглядит, как я взлечу!

Я, так и не выпустив из рук корсет, смотрела на неё широко раскрытыми глазами. Значит, бабушка была права! За всей этой историей стоял мужчина! Но кто? Неужели я была так наивна, что годами ничего не замечала? А ведь Филомена наверняка знает!

Выговорившись, Мисс немного успокоилась и снова села рядом со мной.

– Знаешь, – её глазах радостно заблестели, – планы у меня просто грандиозные: сделать то, что всегда откладывала, встретиться с друзьями, которых давно не видела... Прежде чем отплыть в Америку, я хочу съездить в Шотландию, а оттуда – на остров Уайт. Там совершенно особый свет, и моя подруга Эллен ждёт не дождётся меня, чтобы показать свою фотолабораторию. Есть какая-то новая техника, позволяющая делать портреты не хуже картин маслом, и мне ужасно хочется её освоить. Сколько же времени я потеряла...

– Но здесь Вы тоже много хорошего сделали, – робко заметила я.

Она порывисто обняла меня. Ни одна синьора этого раньше не делала – только синьорина Эстер, да и то изредка. Впрочем, обе они всегда были не такими, как другие.

– Слушай, – сказала Мисс очень серьёзно. – Ты молода и, может случиться, влюбишься. Но никогда, запомни, никогда не позволяй мужчине проявлять к тебе неуважение, мешать делать то, что кажется правильным и необходимым, что тебе нравится. Твоя жизнь – только твоя, помни это. Ты никому ничего не должна, только самой себе.

Это были непростые слова, слова американки. Женщина должна приносить себя в жертву, должна терпеть, молчать. Так меня учили, так делали все вокруг. И разве не принесла я сама огромную жертву, оставив мечты о синьорино Гвидо? Теперь я думала о нём, как о давно умершей бабушке: с любовью и горечью, как о человеке, которого снова увижу только в Раю, если тот, конечно, существует.

Я перешила корсет, добавив ещё карманов. В последнее время Мисс так исхудала, что, даже до отказа набив их банкнотами и монетами, всё равно выглядела стройной. После нескольких примерок, убедившись, что под жакетом все эти деньги совершенно незаметны, Мисс забрала из банка остаток наличных – весьма приличную сумму. Мне оставалось только поражаться, как это, держа дома такие богатства, она по-прежнему не запирала дверь, доверяясь простой щеколде.

День за днём ни один гость не уходил из её дома без подарка, и вскоре весть об отъезде разнеслась по всему городу. Теперь попрощаться заходили все, кто хотя бы раз за эти годы побывал у Мисс. Как-то, когда я помогала ей убрать платья в большой вертикальный кофр, который Мисс собиралась взять в дорогу, зашёл и барон Салаи. В комнате было другие гости, но из уважения к нему они умолкли, едва барон начал свои разглагольствования. Он знал, что к его словам прислушиваются, и говорил значительно, выдерживая паузы, будто актёр, читающий драматический монолог. Впрочем, Мисс не стала отрываться от своего занятия и слушала его довольно рассеянно.

– Так значит, Вы всё-таки решились, – говорил Салаи, неодобрительно оглядывая голые стены со следами висевших там некогда картин. – Но решение Ваше ошибочное. И Вы ещё не раз о нём пожалеете.

– Я так не думаю, – спокойно ответила Мисс. – Я бесконечно рада, что снова увижу дом, сестру, друзей.

– Но самые близкие Ваши друзья остаются здесь, – возразил барон.

– Они оказались вовсе не такими близкими, как я считала. Хорошо, что я наконец это поняла.

– Вы – просто дура и ничего не понимаете!

– Что ж, раз Вы так считаете, то и скучать по мне не будете.

– Конечно, нет! Я всего лишь зашёл попрощаться, поскольку и сам собирался уезжать. Тремя днями раньше Вас. Направлюсь в Париж.

– Счастливого пути! Поразвлекитесь там.

Я, разумеется, не могла не подумать о Le Chabanais: после скандала с дамами Провера моя невинность в этом вопросе изрядно пошатнулась. И уж кто-кто, а барон не пожалеет пятисот франков за вход.

Мы проводили его взглядами и продолжили заниматься платьями, а затем принялись убирать в коробки шляпы.

И вот наступил канун отъезда. Багаж уже отправили на станцию, и в квартире было пусто, не считая мебели в спальне и гостиной, которую владелец пожелал оставить. Мы с Филоменой домыли полы в комнатах, и она ушла домой, пообещав вернуться к рассвету с мужем и наёмным экипажем, чтобы проводить Мисс на вокзал. Я же немного задержалась, чтобы проверить, всё ли на месте, всё ли в порядке. Внимательно осмотрела комнаты: Мисс хотела вернуть квартиру владельцу в том же виде, в каком получила. Наконец мисс Лили Роуз отпустила меня, напоследок обняв, вручив щедрые чаевые и присовокупив к ним записку со своим нью-йоркским адресом.

– Если когда-нибудь задумаешься об эмиграции, напиши мне, – посоветовала он.

Я слегка всплакнула, она – нет: думаю, была слишком счастлива и слишком взволнована, чтобы растрогаться. Дорожный жакет ждал в шкафу, как и корсет, уже набитый банкнотами и монетами.

– Пообещайте мне, что хотя бы сегодня запрётесь на ключ, – умоляющим тоном пробормотала я.

– Ладно, обещаю. А теперь иди, уже поздно. Удачи тебе.

Я спустилась по лестнице, утирая глаза передником. И решила, что непременно приду на вокзал, чтобы проститься с ней в последний раз, пусть даже Мисс того и не хотела.

Той ночью я не могла уснуть: едва смыкала глаза и начинала видеть сон, как тотчас же просыпалась. Мне снилась бабушка: она смотрела на меня с тревогой, словно пыталась предупредить об опасности. «Знаю, знаю, – хотела сказать я, – не волнуйся, я давно бросила мечтать о Гвидо Суриани», – но не успела открыть рот, как поняла, что уже не сплю. И в конце концов решила вставать: зажгла свечу, взяла книгу. В доме было холодно, так что я, завернувшись в шаль, села у окна, ожидая рассвета, чтобы одеться и, как собиралась, пойти на вокзал.

Но солнце ещё не взошло, когда я услышала тихий стук в выходящие на улицу ставни. Это была Филомена.

– Пойдём! Скорее! – тихо проговорила она, и голос её был полон отчаяния. – Случилось непоправимое. Полиция хочет с тобой поговорить.

– Что такое? Где?

– В квартире Мисс. Она мертва.

Эти слова стали для меня ударом в самое сердце. Через мгновение, натянув юбку и корсаж прямо на ночную рубашку и завернувшись в шаль, поскольку меня колотило от горя, я уже бежала за Филоменой.

Мисс нашли, как написали в отчёте агенты, одетой в дорожное платье и жакет из серого габардина, под которыми оказался необычный корсет, набитый итальянскими и иностранными банкнотами, в основном долларами. В одном из карманов на правом боку обнаружилось также множество английских серебряных фунтов. Толика везения – и любая из этих монет могла остановить пулю, пробившую сердце. Но не остановила. Мисс Лили Роуз Бриско никогда не везло: ни в жизни, ни в смерти.

К моему приходу в квартире уже был живший напротив доктор Бонетти и несколько агентов в штатском. Старший из них отвёл меня к Мисс. Её уложили на кровать в спальне, прикрыв до подбородка простыней и поправив причёску, так что казалось, будто она спит. Габардиновое платье, корсет и нижняя юбка лежали рядом на кресле.

– Узнаешь её? – мягко спросил агент, поддержав меня под локоть на случай, если я упаду в обморок. Мне казалось, я внутри стеклянного пузыря и наблюдаю за всем происходящим, включая собственное тело, с огромного расстояния. Украдкой взглянула в зеркало на комоде: белее полотна! Но сознания так и не потеряла.

– Разумеется, узнаю! – воскликнула я. – Это мисс Лили Роуз Бриско, я на неё уже десять лет работаю... работала...

– Горничная говорит, ты последняя, кто видел её вчера живой. Это правда? Во сколько ты ушла?

– В половине девятого... Но как такое могло случиться? Она ведь была совершенно здорова! Неужели удар? Ещё такая молодая... Или сердце?

– Да уж, сердце... Горничная тебе не сказала? Она застрелилась.

Я осела на кресло, прямо на одежду Мисс, почувствовав спиной плотность корсета, жёсткого от наполнявших его монет.

– Не может быть! Не верю! Наверное, в дом проникли воры! У неё было столько денег...

– Не только было, но и есть. Горничная утверждает, что ничего не пропало. Можешь сама сходить и убедиться.

Он отвёл меня в гостиную, где царил неописуемый беспорядок. Дорожная сумка была распахнута, повсюду разбросаны вещи Мисс, вырванные из книг страницы, крупные и мелкие купюры. Часть стульев опрокинута, бархатное покрывало с бахромой, обычно служившее скатертью, сброшено на пол, как и хрустальная ваза с нарциссами, вся вода из которая вытекла и стояла небольшой лужицей. Рядом – обведённый белым мелом силуэт. И, в довершение всего, знакомый пистолет у ножки кресла.

– Ничего не трогай! – предупредил агент. – Дождёмся комиссара.

– Но разве и так не ясно, что сюда кто-то вломился?! Была борьба, – нахмурилась я: мне казалось маловероятным, чтобы Мисс, прежде чем совершить самоубийство, в одиночку сотворила столько бед.

– Дверь была заперта, а на оконных рамах следов взлома нет. Мы повсюду искали, – возразил агент.

– У Мисс частенько случались истерические приступы. Вещами швырялась, рвала книги, хрусталь била, – вмешалась, стоявшая у двери Филомена, заламывая руки.

Я изумлённо взглянула на неё, поскольку за долгие годы ни разу не был свидетельницей подобных приступов и никогда о них не слышала.

– Я тебе не говорила, она же потом всегда стыдилась того, что натворила, – объяснила горничная. – А всё опиум проклятый, попомни моё слово!

– Не говори так! Это же было лекарство от бессонницы! И она его уже много месяцев не принимала!

– Тебе-то откуда знать? Агент нашёл на тумбочке бокал и початую бутылку!

За всё это время доктор не произнёс ни слова. Мы были знакомы: иногда, ещё с бабушкой, заходили к его жене перелицевать пальто. Бонетти – семейство достойное, но слишком уж многодетное, чтобы позволить себе новую одежду.

– Эта американка... Когда ты уходила, она не выглядела встревоженной? Может, жаловалась на что-то? – расспрашивали меня агенты.

– Нет, она была совершенно спокойна, улыбалась... Да и с чего ей было стреляться?

– Ну да, стала бы она тебе рассказывать... – перебила Филомена. Я пошатнулась: закружилась голова. И откуда столько агрессии? Кто-то принёс мне стакан воды.

Прибывший в сопровождении полицейского фотографа комиссар заставил нас повторить, как всё случилось. По словам Филомены, она должна была заехать за хозяйкой в шесть утра, поскольку поезд отходил в семь, но около четырёх проснулась от дурного сна, в котором Мисс рыдала и звала её.

– Обычно я не суеверна, но этот сон был будто наяву. Ну, я и поднялась посмотреть, даже мужа не будила – я ведь за углом живу.

Я сразу вспомнила, что как раз около четырёх мне приснилась бабушка, вспомнила её встревоженное лицо... «Выходит, она приходила вовсе не для того, чтобы предостеречь меня от связи со студентом. Она из-за Мисс приходила», – пристыженно подумала я. Нет уж, своих снов я комиссару рассказывать не стану.

Подбежав к дому Мисс, Филомена обнаружила, что дверь против обычного заперта на ключ. Впрочем, у неё был свой; воспользовавшись им, она вошла в квартиру и сразу заметила беспорядок: обувь хозяйки как попало валялась на полу у раскрытого гардероба. Сама Мисс сидела в кресле в гостиной, запрокинув голову и закрыв глаза. Она была без сознания и дышала тяжело, хрипло.

– В ночной рубашке? – перебил комиссар.

– Нет, на ней было дорожное платье.

– Но ведь было четыре утра! Выходит, она не ложилась? Или уже успела встать и одеться?

Филомена пожала плечами: как же, станет она отвечать за причуды Мисс! И не такое видали! Но хриплое дыхание её испугало, и, вместо того чтобы оказать хозяйке первую помочь, она бросилась на улицу и принялась колотить в дверь доктора Бонетти, а потом, уже вместе с ним, вернулась в дом.

Мисс больше не хрипела, но крови видно не было, добавил доктор. Сперва он подумал о обмороке, сердечном приступе, после которого ещё можно было чем-то помочь. Вдвоём они подняли Мисс и отнесли в кровать. Потом доктор расстегнул жакет, чтобы ей было легче дышать, и обнаружил корсет. Расстегнув и его, он, к своему удивлению, обнаружил под левой грудью отверстие от пули. Тогда он поднёс ко рту мисс Бриско перо – оно не шелохнулось. Однако, объяснил он, тело ещё не успело остыть и окоченеть, потому-то он ранее и решил, что американка всего лишь упала в обморок. Как давно она умерла? Это сложно сказать. Пять минут, десять, двадцать? Вероятно, не более тридцати, но даже этого он не мог сказать со всей уверенностью, поскольку с вечера в гостиной затопили изразцовую печь и было очень жарко.

– Когда я нашла её, она ещё дышала, даже хрипела, – повторила Филомена. – А меня не было всего пять минут, не больше.

– Но разве возможно, что на одежде не было крови? – недоверчиво переспросил комиссар.

– Такое случается, – объяснил доктор. – Если пуля задела лёгкое, кровь могла скопиться там. Вскрытие покажет, но это мало что меняет.

Филомена, сразу решившая, что речь идёт о самоубийстве, настаивала на том, чтобы не предавать случай огласке и защитить имя Мисс от скандала и осуждения Церковью, но доктор Бонетти отправил её в ближайший полицейский участок за агентами, и один из них, едва войдя в гостиную, заметил за ножкой кресла, среди разбросанных нарциссов, револьвер. Комиссар тщательно записал наши с горничной показания: что мы уже видели это оружие, что именно его Мисс недавно купила и держала в тумбочке. «Чтобы застрелиться, когда возникнет желание», – осуждающим тоном добавила Филомена. И почему она так уверена, что это самоубийство? Неужели только из-за запертой двери? Небось, будь хозяйка жива, Филомена ни за что бы себе не позволила распускать язык.

А вот доктор вовсе не был в этом убеждён. Проводив инспектора в спальню, он снял с кресла платье с корсетом и продемонстрировал их. Я последовала за ними без приглашения и тоже всё увидела. Они были целы: ни дыры, ни кровяного пятна, ни даже следов пороха! Как же пуля пробила их, достигнув сердца?

– Уж как Мисс любила этот жакет... – вмешалась Филомена. – Даже вот расстегнула да в сторону сдвинула, прежде чем застрелиться.

– И потом застегнула? А корсет? Он слишком жёсткий, да ещё эти крючки. Мне и то пришлось постараться, чтобы его снять, – возразил доктор.

– Ну, она-то, в отличие от Вас, к этому привычная. Да и не померла сразу: когда я её нашла, ещё дышала. Могла и застегнуться, – упёрлась Филомена. Комиссар, тщательно записав её показания, попросил нас оглядеться и сообщить, если из комнаты что-нибудь не пропало. Также он хотел знать, у есть ли у кого-то ещё один ключ. Однако из комнаты ничего не пропало, а запасной ключ был только у Филомены.

Тот факт, что на одежде повреждений не обнаружилось, был слишком необычным, и доктор отказался подписать акт о самоубийстве. Тогда комиссар решил провести расследование. Квартиру он опечатал. Филомена возмутилась, отчасти стараясь спасти репутацию мисс Бриско, отчасти опасаясь пересудов, и комиссар (не из желания угодить ей, а только чтобы не спугнуть преступников) велел объявить, что накануне отъезда Мисс скончалась от сердечного приступа, и попросил нас помалкивать.

Таким образом, Церковь разрешила устроить покойной достойные похороны с отпеванием, на которых присутствовали все самые значительные горожане и высокопоставленные семьи – как те, кто хорошо знал Мисс, так и те, кто видел её лишь издали (полагаю, последние – скорее не из любви, а из любопытства, да ещё чтобы поглядеть, кто явится, а кто нет). Барона Салаи, разумеется, не было. Но все знали, что он уехал в Париж, и, хотя он чаще других навещал покойную, никто не ожидал, что похороны заставят его вернуться. В конце процессии шло множество бедняков вроде меня, простых людей, работавших на мисс Бриско, людей, которых она привечала, с которыми общалась на равных, отказываясь «держать дистанцию», как того хотели бы буржуа. Так несчастная Мисс обрела последнее пристанище на нашем кладбище.

Сегодня уже никто не приходит навестить её могилу – даже Филомена, как и я, ежемесячно получающая свою ренту. И должно быть, куда больше моей, поскольку она больше не горничная и одевается в «Прекрасной даме», хотя какая она синьора, видно даже за милю. Сказать по правде, я понятия не имею, сколько она получает, сколько платила ей Мисс и оставила ли она Филомене что-нибудь по завещанию. Но всякий раз, навещая бабушку, я приношу цветок и американке. Остановившись перед надгробием, я с нежностью вспоминаю её и думаю: «Ах, если бы только мёртвые могли говорить!», – потому что даже после стольких лет по-прежнему не верю в самоубийство.

Расследование закрыли через два месяца. Мы с Филоменой были главными свидетельницами. Показания доктора Бонетти считались чуть менее важными, поскольку не наблюдал Мисс до её смерти и не мог сказать, что хорошо с ней знаком.

Однако мои заявления противоречили словам Филомены. Я настаивала на том, что одно время Мисс действительно переживала приступы меланхолии, даже отчаяния, и в такие моменты не могла уснуть без лекарств. Но в моем присутствии она никогда не бывала излишне возбуждена, у неё не случалось истерик, она всегда вела себя рассудительно и мыслила здраво. Да и в любом случае кризисные моменты остались далеко в прошлом. Вернувшись из Г., Мисс была спокойна и безмятежна, даже более чем спокойна – счастлива, полна планов. Она с радостью думала о предстоящей поездке, о желанном возвращении домой, мечтала обнять сестру... Я знала и готова была поклясться перед Богом, что она не думала о самоубийстве. Спросите меня, так её кто-то убил – кто-то, кто подстерёг её в ночной рубашке, застрелил, а после одел в дорожное платье.

– Но ведь ночной рубашки при ней не нашли, – возражали мне.

– Да много ли нужно времени, чтобы смять лёгкий батист, сунуть его в карман и уйти? – отвечала я.

Однако был и ещё один факт – запертая дверь. Мисс могла открыть её сама, но лишь тому, кого хорошо знала. Или этот кто-то был столь частым, столь заслуживающим доверия гостем, что завёл собственный ключ.

– Это всего лишь предположения, не факты. Говорите только то, в чём уверены, что видели своими глазами, – ворчали они.

Филомена же под присягой заявила, что Мисс всегда была натурой неврастенической, что закатывала сцены и постоянно, до самого последнего дня, принимала опиум, что несколько раз при ней угрожала убить себя из-за какой-нибудь ерунды, обычно сентиментальной. И уж конечно – что у неё регулярно случались романы. О нет, порядочной синьорой, как наши женщины, она никогда не была. Американка, что с них возьмёшь? Другая мораль, понимаете? Причём влюблялась Мисс исключительно в недостойных её простолюдинов, чернь, и даже платила им или осыпала подарками, а потом, раскаявшись, чувствовала себя преданной, стыдилась своей страсти и мечтала о смерти, для чего и купила оружие (в этом она якобы призналась горничной под большим секретом).

– Знаю, мне стоило выкрасть и выбросить этот проклятый пистолет, чтобы и следа его в доме не было. Но, честно говоря, я почему-то в эти угрозы не верила... Да и потом, Мисс была моей хозяйкой...

А на вопрос, может ли она назвать имена любовников Мисс, Филомена ответила:

– Далеко не каждого, и они точно будут всё отрицать. Впрочем, уверена, ключей ни у кого из них не было.

Кроме того, она утверждала, что Мисс совершенно не терпела грязной одежды и была готова на всё, даже раздеться, застрелиться и снова одеться, лишь бы не испачкать платье; наконец, что я никак не могла достаточно хорошо узнать Мисс, поскольку виделась с ней всего раз в неделю, а не проводила рядом целые дни, как она сама.

Неужели следователи могли не понять, что Филомена им лжёт? Но чего ради она это делала? Кого защищала? Сама я догадаться не могла и предположений не строила, но в одном была уверена: рассказы о многочисленных любовниках и о том, что Мисс им платила, от начала до конца выдуманы. Как смела Филомена выдвигать столь позорные обвинения против человека, который уже не мог себя защитить, человека, который её обеспечил до конца жизни! Но что я могла возразить?

Доктор дал показания, что к его приходу Мисс определённо была мертва, но он не мог точно сказать, как долго; что она была полностью одета, включая застёгнутый под горло жакет; и что ни этот жакет, ни нижнее бельё оказались не затронуты выстрелом. Деньги, хранившиеся в корсете, тоже были на месте. Он считал маловероятным, чтобы у бедняжки хватило времени и сил одеться, а тем более застегнуться после того, как пуля пробила сердце, но не мог совершенно исключить такую возможность: ведь умирающие способны на самые невероятные вещи – это он знал по собственному опыту.

Следствие поверило клевете Филомены и неуверенности доктора, поскольку очень хотело в них поверить. Мне же полицейский сержант сказал, что я слишком эмоциональна, чтобы полагаться на мои слова. А узнав, что я зачитываюсь романами, посоветовал поменьше воображать.

Расследование было закрыто с формулировкой «самоубийство». Несмотря на это епископ проявил великодушие и не настаивал на том, что могилу мисс Бриско перенесли с освящённой земли. И она по-прежнему там, нужно только хорошенько поискать.

Печати с квартиры сорвали, и владелец попросил нас с Филоменой, столько лет там проработавших, в последний раз прибраться, удостоверившись, что ничего не напоминает о случившемся, после чего собирался перекрасить комнаты и найти другого арендатора.

Чтобы побыстрее вымыть полы, мы, отодвинув от стен оставшуюся мебель, разделились. Среди других комнат мне достался и небольшой закуток по соседству со спальней: сущая мелочь, пару раз взмахнуть тряпкой. Он пустовал уже довольно долгое время: в последний раз я убедилась в этом, заглянув туда как раз накануне трагедии, потому-то и была так удивлена, увидев в углу, среди налетевшего за время летней жары пуха, что-то блестящее. Я осторожно подошла ближе и подняла с пола золочёный монокль на пыльном бархатном шнурке.

Не зная, что думать, я позвала Филомену.

– В этом доме бывало столько народу самого разного сорта... – заявила она мне. – Хуже, чем в борделе, право слово. Кто знает, сколько эта штука там пролежала.

– Уж я бы её заметила. Вечером, прежде чем попрощаться с Мисс, я очень внимательно всё осмотрела, и здесь ничего не было, – возразила я.

– Опять романов начиталась, совсем голову потеряла? Ты кем себя возомнила? Забыла, что сержант сказал? Меньше воображай, не то плохо кончишь!

И, забрав у меня монокль, она бросила его в ведро вместе с прочим мусором.

ЖЕСТЯНКА, ПОЛНАЯ ИЛЛЮЗИЙ

«Мы, бедняки, должны помогать друг другу. А от богачей помощи не жди – одни неприятности», – говорила бабушка. И сама всегда готова была поделиться куском хлеба, даже последним, с попавшей в беду соседкой или провести ночь без сна, присматривая за больным ребёнком, пока его мать корпела над срочным заказом, который нужно было закончить к утру. В нашем квартале бабушку любили все: одинокие женщины вроде неё самой, старухи, потерявшие семью во время эпидемии, юные вдовы с малышами-сиротами или столь же юные матери, от вполне живых мужей которых не было никакого толку: знай себе пили, а если и находили работу, то ненадолго. Бабушка никому не отказывала ни в совке угля, ни в добром совете, ни в тарелке супа или лоскуте ткани, чтобы залатать протёршуюся юбку, сама же, зная все их беды, просила о помощи весьма неохотно и с гордостью заявляла, что уж на себя и свою семью она с детства умела заработать. Она и меня научила никогда не оставаться должной – можно сказать, на её примере, сама того не сознавая, я усвоила, что значит независимость. Если же просить об одолжении всё-таки приходилось, я как можно скорее возвращала долг: к примеру, подкидывала какую-нибудь работу гладильщице из дома напротив, которую время от времени, если заказов бывало невпроворот, просила сварить мне суп, вымыть полы на лестнице, отправить дочку за покупками, или отдавала ей что-нибудь из подаренной клиентами одежды, если заплатить сразу не могла.

Они, Зита с Ассунтиной, – вот кто был по-настоящему беден. Мать с дочерью жили одни, без мужчины (мужа одной и, соответственно, отца другой не так давно зарезали в пьяной драке) в низком сыром полуподвале без окон, куда с тротуара приходилось спускаться на целых три ступеньки. А сохранить безупречную чистоту господского белья в подобном месте, где вечно царил сумрак, – дело непростое: ни одна искра, вылетевшая из разогретого углями утюга, не должна его прожечь, ни одно пятнышко сажи – испачкать. А если оно ещё и накрахмалено, как мужские сорочки? Вот где беда так беда! Одних утюгов Зите приходилось всё время держать на плите по меньшей мере три, чтобы не ждать, пока снова разогреется уже остывший. Будь у неё выход во двор да чистая вода, стиркой она заработала бы чуть больше, пока же вынужденно ограничивалась глажкой ещё сырого белья, которое брала у прачки.

Постоянных заказчиков у неё было немного, и бо́льшую их часть, вроде американки Мисс, самой щедрой её клиентки, приводила я, – только тем и справлялись. Справлялись, правда, с грехом пополам, так что зачастую они с дочерью могли позволить себе разве что чёрствый хлеб, не сдобренный и каплей масла; даже капуста с бобами или жареные баклажаны, которые в нашем городе называли «мясом бедняков», были для них роскошью, дозволенной только по воскресеньям. Если бы я, как уже упоминала, не отдавала им мною же перешитые платья с господского плеча, и мать, и дочь ходили бы в лохмотьях.

После смерти Мисс между нами возникла некоторая недосказанность, тягостный разлад. Зите стало не хватать той небольшой суммы, на которую, сколь бы крохотной она ни была, гладильщица рассчитывала, я же по прошествии необходимого бюрократической машине времени начала получать в банке ежемесячную ренту в размере сорока лир, прожить на которые, разумеется, не представлялось возможным, но которые, тем не менее, вселяли в меня спокойствие, дарили невиданный прежде шанс вздохнуть полной грудью, поскольку доставались не усердным трудом, а просто так, ни за что.

Именно из-за этой бюрократической задержки первые восемь платежей – триста двадцать лир разом, целое состояние, – пришли одновременно, в конце декабря, и я тотчас же предалась самым невероятным мечтаниям. Можно купить абонемент на оперный сезон: снова на галёрку, конечно, зато на все спектакли подряд. О, я бы не пропустила ни одной оперы, и не пришлось бы ломать голову, выбирая, какую из них или какие две себе позволить. Или поступить в вечернюю школу, подтянуть орфографию, чтобы не было стыдно, если случится написать письмо. А заодно выучить историю, географию, арифметику – хотя бы по чуть-чуть. Может, получить аттестат, пусть даже в работе мне это никак не поможет. Правда, я всё равно не знала, хватит ли ренты на оплату школы, да и найдётся ли у меня время её посещать, так что подобные планы были не более чем витанием в облаках. Видимо, эта уйма денег совсем вскружила мне голову. Впрочем, были у меня и более скромные желания. Например, съездить куда-нибудь на поезде. Я ещё никогда не садилась в поезд, хотя не раз видела, как они приходят и уходят. Да, путешествие – пускай совсем короткое, зато самое настоящее! Хотя бы в Г. – так можно обернуться за день, это я знала точно, и не будет нужды тратиться на гостиницу. Или даже добраться до порта П. и наконец-то увидеть море. Но в таком случае, видимо, придётся где-то заночевать. Хватит ли денег на скромную гостиницу? Небольшие пансионы, о которых упоминала синьорина Джемма, мне доверия не внушали: а что, если в комнату вломится какой-нибудь незнакомец? Но может, подумала я, в П. есть женский монастырь, где меня приютят на ночь? Вот только как убедить монахинь, что я порядочная девушка, а не сорвиголова, ищущая приключений? Пару раз, где-то на полпути из одного воздушного замка в другой, у меня вдруг закрадывалась мыслишка, что этих денег я не заслужила, поскольку ничего не сделала, чтобы их заработать, а значит, должна поделиться с Зитой. Но, признаюсь, я тотчас же её отгоняла: поводов хватало. В конце концов, Мисс оставила эти деньги мне, и отдать их другому человеку было бы оскорблением её памяти. Она ведь знала, что белье кто-то стирает и гладит, и делаю это не я. Так почему не назначила ренты гладильщице с прачкой? Потому что не знала их имён, подсказал едва слышный внутренний голос, потому что никогда не видела их в лицо, ведь этим всегда занималась я. Ну и что? Бедняков в городе полным-полно. Предлагаете раздать чужим людям всё, что заработала тяжким трудом? Разве мало того, что я с ног до головы одела и мать, и дочь, перешив для них ношеную одежду Мисс и платья Клары, которые отдала мне жена инженера Карреры? Плотная, тёплая одежда; Ассунтине больше не приходилось дрожать под вязаной шалью, как другим девчонкам из нашего квартала, – нет, у неё было шерстяное пальто с бархатными лацканами, как у господских дочек. Изначально оно ещё было оторочено шнурами, но, заузив силуэт, я их спорола: на дочери гладильщицы подобная элегантность смотрелась бы неуместно. Ассунтине пальто так понравилось, что она его почти не носила, чтобы не истрепать, – предпочитала кутаться в мою старую шаль, может, ещё и для того, чтобы не слишком отличаться от других девчонок. Заодно я нашла ей пару зимних ботинок, в весьма неплохом состоянии и всего на два размера больше: на шерстяной носок они сели идеально и сгодятся ей даже на будущий год. Зита не переставала меня благодарить и даже хотела оплатить мне хотя бы те часы, когда я распарывала, подрезала, обмётывала края, перешивала пуговицы. Но я, зная, что за душой у неё ни гроша, только отмахивалась: «Долг платежом красен». Хотела ещё убедить жену инженера поручить подруге глажку белья, чтобы возместить сумму, которой та лишилась из-за смерти Мисс, но у синьоры Каррера уже была прачка, занимавшаяся также и глажкой, причём неплохая, и менять её синьора не собиралась.

Зима в тот год выдалась долгой и холодной. Ассунтина подхватила пневмонию и оправилась, если верить доктору, только чудом. Но теперь, когда вернулось тепло, она снова бегала по мостовой в красном шарфе, некогда Кларином, туго затянутом на шее. Я отправила её с несколькими поручениями, за что заплатила десять сольди. А после купила на субботнем рынке подарок – баночку мёда от кашля.

По правде сказать, от бесконечных сомнений, как поступить с рентой, мысли мои совсем перепутались, и я решила отложить момент выбора, спросив прежде совета у синьорины Эстер, когда она вернётся из своей уже Бог знает какой поездки. Триста двадцать лир и те, другие, что приходили мне теперь регулярно, каждый месяц, я спрятала в жестянку из-под печенья, которую назвала «шкатулкой желаний», а сама полностью посвятила себя работе. К счастью, в заказах недостатка не было, клиентура потихоньку ширилась, да и жена инженера Карреры мою работу нахваливала, так что вскоре мне стали поручать самую разнообразную детскую одежду: не только маскарадные или театральные костюмы, но и сорочки, халатики, короткие штанишки, курточки с застёжками-клевантами, а также множество нижнего белья, тоже детского. Этим можно было бы и ограничиться, возникни у меня такое желание. Но печальный опыт бабушки, отказывавшей прочим заказчикам, чтобы целиком и полностью посвятить себя работе на семейство Артонези, удержал меня от этого пути. Впрочем, встречались и среди моих клиентов семейства, которые я обшивала годами, семейства, состоявшие исключительно из стариков, плативших щедро и вовремя: вот, к примеру, Дельсорбо. Люди они были весьма экстравагантные и бабушке моей не нравились, хотя она так ни разу и не объяснила мне, почему. Много лет назад, когда я ещё и не родилась, она успела у них послужить, но всего пару месяцев. Потом ей что-то не понравилось, и бабушка предпочла уйти, но заказы у Дельсорбо по-прежнему брала: не могла позволить себе отказаться. Меня, должна признать, Дельсорбо никогда не обделяли – не то что жеманные синьоры с фальшивыми улыбочками, которые, видя, что работа закончена, заявляли: «За платой зайди на будущей неделе». А стоило мне вернуться, только фыркали: «Надо же, какая назойливость!» – и заставляли ходить так по три-четыре раза, прежде чем соизволить наконец расплатиться. Конечно, я знала, что со временем своего добьюсь, но до тех пор в кредит мне в лавке ничего не отпускали, а хотя бы керосин и свечи покупать, как ни крути, приходилось; я также была совершенно уверена, что деньги у них есть, лежат, готовые, в кошельках, так чего ради гонять меня туда-сюда? Зачем обращаться со мной, как с надоедливой нищенкой, докучающей неуместными просьбами? Может, чтобы я не слишком задирала нос? Чтобы знала своё место?

Дельсорбо были совсем другими. Оговорённую сумму мне вручали в тот же день, как я заканчивала работу. Деньги Кирика передавала завёрнутыми в остатки ткани. Не так уж много было тех, кто соглашался с ними расстаться; для меня же эти лоскутки становились поистине драгоценными, ведь их можно было превратить в самые разнообразные вещи, от простейших заплаток до игольниц и прячущихся под юбками кошельков, а при должном терпении, удачно подобрав ткань и цвет, – даже и подушек, одеял или покрывал. «Забирай, забирай! – говорила Кирика. – Что нам, бедным старухам, с ними делать? Погляди только на эти руки!» Пальцы у неё давно скрутило артритом, но по кухне она по-прежнему сновала легче любой девчонки, а рубашки дона Урбано гладила, как Зите и в лучшие годы не снилось. Кирика была служанкой «старой» – слово, которым она называла себя сама и которого я, из уважения, в её присутствии никогда бы не осмелилась произнести. Возраста её я не знала, но к моменту объединения Италии она ходила в служанках уже не первый год. В доме Дельсорбо была ещё «молодая», Ринучча, но ей тоже давно перевалило за пятьдесят, и пальцы у неё тоже были настолько скрючены, что держать иглу она не могла.

В доме между хозяевами и слугами соблюдалось строжайшее «географическое» разделение, как если бы они жили на разных планетах. Служанки, разумеется, то и дело пересекали установленные границы, чтобы убираться, прислуживать за столом, открывать и закрывать ставни-персианы, но лишь только с этими обязанностями были покончено, обе женщины поспешно выскакивали в коридор для прислуги, где располагались гардеробная с бельевыми шкафами и гладильной доской, кухня, кладовая и их собственная спальня. Бо́льшую часть жизни они проводили на кухне, пропахшей копчёными колбасами, дровами и ментолом, поскольку Кирика страдала астмой и непрерывно курила некие сигареты, помогавшие ей дышать свободно. Из дома обе выходили только на воскресную мессу; повседневные же надобности удовлетворяли торговцы, приносившие продукты и прочие товары прямо на дом.

Нога хозяина, однако, в этот коридор не ступала ни разу. Хозяева пользовались большой гостиной, столовой, кабинетом дона Урбано, несколькими спальнями да ванной с проточной водой, оборудованной по последнему слову техники. Теперь от всего семейства Дельсорбо осталось лишь двое: почти столетняя, овдовевшая ещё в незапамятные времена старуха-мать, донна Лючиния, и её сын, дон Урбано, недавно разменявший восьмой десяток. Была когда-то ещё дочь, родившаяся намного позже брата, но та вышла замуж за нездешнего синьора и уехала жить с ним на другой конец страны. Правда, как нашептала мне Кирика, мать не слишком-то страдала от разлуки с дочерью, поскольку её любимчиком всегда был сын, наследник, который по сути даже жениться не мог: как же, оставить мать одну-одинёшеньку! Дону Урбано, конечно, случалось влюбиться, добавила Кирика, но всякий раз донне Лючинии удавалось расстроить брак, чтобы навечно привязать его к дому.

– А внуки? – недоумённо переспросила я. – Что же, дочь внуков ей не подарила?

– Донна Виттория, упокой Господь её душу, замуж вышла поздно. Дети её рождались больными и долго не прожили, – продолжила старая служанка. – Но она всё не сдавалась, или, может, это муж настаивал.

В общем, в последний раз донна Виттория забеременела уже далеко за сорок и скончалась в родах. Однако ребёнок, в отличие от братьев и сестёр, родился и вырос здоровым. Бабушка, донна Лючиния, хотела забрать его себе и вырастить достойным имени Дельсорбо, но отец сироты этому воспротивился, что и породило разногласия, разделившие две семьи. Впрочем, когда мальчик вырос, то завёл привычку то и дело навещать бабушку с дядей; он был красив, вежлив, ласков, умён, и старики очень им гордились – как и Кирика: она была уверена, что и та, и другой уже составили завещания в его пользу. С другой стороны, юноша и без того был их единственным наследником.

Дельсорбо считались весьма древним аристократическим родом. Да, среди них не встречалось ни графов, ни баронов, ни маркизов, и похвастаться они могли лишь обращением «достопочтенный» или «достопочтенная» да приставкой «дон» перед именем, но древность крови и богатство возносили их выше всех прочих местных дворян. Гордилась хозяевами и Кирика. Сама-то она родилась в нищей горной деревушке и в услужение к Дельсорбо поступила в возрасте пятнадцати лет. Для неё преданность семье была сродни религии, и все ответвления родословной хозяев она мне перечисляла, словно молитвы читала.

Шить у Дельсорбо меня никогда не просили. Кирика давала мне ткань для простыней и другого постельного белья на дом, где я выполняла заказанную работу и возвращалась, когда та была закончена. Но, случалось, перепадали и другие заказы: починить обивку, сшить чехлы на кресла или подушки, присборить ламбрекены для штор, подрубить камчатое покрывало в гостевой спальне. Мне не боялись поручать даже самые дорогие ткани: доверие, которое безукоризненной честностью и мастерством шитья так долго завоёвывала бабушка, после стольких лет всё же сыграло в мою пользу. В таких случаях, чтобы снять мерки, мне иногда приходилось пересекать границу и выходить из коридора для слуг на господскую половину. Тёмные комнаты с вечно сомкнутыми ставнями, багрово-алый бархат, тяжёлые серебряные блюда, огромные картины в рамах из чистого золота... Пару раз сквозь полуприкрытую дверь я замечала сидящую в кресле донну Лючинию – неподвижную, будто статуя, тонкую, сухую, одетую в чёрное: траура она, по словам Кирики, не снимала с тех самых пор, как овдовела, а ведь прошло уже больше полувека. И каждый день, несмотря на то, что уже много лет не покидала дома, донна Лючиния неизменно надевала свои жемчуга, единственные драгоценности, которые не возбранялось носить с траурным платьем: длинные серьги, высокое колье с аметистовой застёжкой, брошь на груди, скреплявшую концы шали, браслет в четыре нити... Она напоминала одну из тех Мадонн в соборе, которых выносят только на Страстную пятницу, страдающих от ран, нанесённых семью пронзившими сердце кинжалами, зато украшенных многочисленными дарами, поднесёнными верующими.

Дон Урбано – его я тоже иногда встречала, и он тепло меня приветствовал, хотя понятия не имел, кто я такая, – напротив, был вальяжным старичком невеликого росточка и с изрядным брюшко́м, зато одевался исключительно по последней моде. Дома он носил бархатную гарибальдийскую феску, на выход же летом надевал канотье, а зимой – котелок. В отличие от матери и служанок, дона Урбано проще было застать сидящим с сигарой под стеклянным куполом «Хрустального дворца», в самых знатных домах города, за игрой в карты с другими аристократами в казино и на скачках на ипподроме, в театре, в кафешантане – в общем, он был из тех синьоров, кого французы, как я узнала много позже, называют viveur[11]. Теперь, когда дон Урбано тоже состарился и более не заговаривал о женитьбе, мать дала ему полную свободу и не устраивала сцен, даже если сыну случалось не ночевать дома. Где же он был? В роскошном отеле? У друзей? Может, у него тайная связь? Кирика, рассказывая об этом, подмигнула, словно то, где и как хозяин проводил ночи, было известно всем вокруг, я же, однако, могла только теряться в догадках. Хотя, по правде сказать, меня это не слишком интересовало. «Чем богаче, тем безумнее, – учила меня бабушка, добавляя: – И каждому безумцу – своё помешательство». Так зачем пытаться понять то, что тебя не касается?

Вернувшаяся после карнавала синьорина Эстер послала за мной, чтобы, как всегда, преподнести подарок – ничего особенного, просто небольшой сувенир: показать, что не забывала обо мне во время путешествия. На сей раз им оказался альбом с раскрашенными вручную фотографиями величайших памятников Европы. Мы поговорили о том о сём: она позвала Энрику, чтобы продемонстрировать, насколько та выросла, и предупредила, что скоро в доме совсем не останется халатиков по размеру – придётся мне их надставлять; я же, набравшись смелости, рассказала о желании съездить в П., если только удастся найти безопасное место для ночёвки за умеренную плату. Синьорина Эстер сказала, что мысль эта чудесная и что её дальняя родственница, монашка, служит в лечебнице для золотушных[12], которую орден устроил прямо на берегу моря. Так что, если я действительно этого хочу, она, конечно, попросит принять меня, и не на одну ночь, а на три или даже четыре. И совершенно бесплатно: сёстры из П. не смогут отказать ей в этом одолжении, ведь её отец каждый год делал их лечебнице весьма щедрые пожертвования.

А уж если синьорина Эстер что-нибудь решила, то слишком долго не раздумывала. Она тотчас же написала кузине и десять дней спустя позвала меня показать ответ: сестры с радостью приютят меня даже в компании подруги. «Должно быть, считают, что девушкам путешествовать поодиночке небезопасно», – рассмеявшись, добавила Эстер. Мне на неделю предоставляли небольшую гостевую комнатку с двумя кроватями. При желании я могла ещё и обедать в столовой вместе с пациентками, так что потратилась бы только на билет.

Подруга? Но у меня не было ни единой подруги моего возраста, которая могла бы оставить ненадолго работу или хотя бы оплатить проезд! Да и первым опытом путешествия мне, сказать по правде, хотелось насладиться в одиночестве: гулять по пляжу, как дамы на картине, мечтательно вглядываясь в горизонт и собирая ракушки, пока чайки расчерчивают крыльями горизонт. Хотя о чём мечтать? Или о ком? Нет, мечтать слишком опасно, этого, я знала точно, себе позволять нельзя. Да и потом, разве просто увидеть море – уже само по себе не сбывшаяся мечта?

На то, чтобы разделаться с текущими заказами, нужно было ещё несколько дней, и я решила отправиться в будущий понедельник, а вернуться в четверг, о чём и написала сёстрам. С некоторым волнением сложила в соломенную корзинку на длинной ручке вещи: смену белья, расчёску и шпильки, мыло, плотную шаль, которой можно при случае укрыться, как одеялом, шкатулку для шитья и пару ещё не подрубленных шейных платков, чтобы не сидеть сложа руки, если затянут дожди. Должна признаться, сначала вместо платков я положила роман. Но после решила, что на монахинь он произведёт не лучшее впечатление, – уж лучше шитьё. А для чтения сойдёт и молитвенник. Кроме того, чтобы не являться к ним с пустыми руками, я взяла две завёрнутые в папиросную бумагу салфетки, которые вышила, практикуя новые стежки, увиденные в одном журнале.

И вот наступило воскресенье. Взволнованная, вне себя от нетерпения, я тысячу раз перепроверила расписание поездов, купила трёхдневный билет. Потом прибралась в доме, до блеска натёрла умывальник, подмела под кроватью. И вдруг осознала, что со всеми этими приготовлениями совсем забыла договориться о мытье лестницы! Этак поездка на море может стоить мне жилья! К счастью, ещё оставалось время всё поправить: разве станет Зита отказываться от работы и столь неожиданного дохода?

Я бросилась к гладильщице. Дверь на улицу была распахнута настежь, чтобы впустить хоть немного свежего воздуха. Ассунтина, которая пошла в том году в школу, хотя занятия из-за пневмонии посещала нечасто, сидела на ступеньке, на самом сквозняке, замотав, однако, голову красным шарфом, и натужно выводила в тетради свои чёрточки да крючочки. И надрывно кашляла.

В этот момент на меня будто озарение снизошло: я сразу вспомнила слова, которые слышала от жены инженера Карреры. «Ты у меня худющая стала, будто индийский факир, – говорила она, собираясь искупать дочь. Тёплая шерстяная кофточка, которую синьора стягивала с Клары через голову, щекотала той животик, и девочка пару раз чихнула. – Вот видишь? А я о чём? В конце месяца, школа там или не школа, поедем к бабушке. Морским воздухом нужно подышать, он пойдёт тебе на пользу».

Так значит, он и Ассунтине на пользу пойдёт! Не медля ни минуты, чтобы не дай Бог не передумать, я выпалила: «Я завтра на несколько дней еду в П. Хочешь со мной?» Монашки, конечно, не станут возражать: они ведь сами предложили приютить двоих. А билет на ребёнка стоил вполовину меньше.

Зита не знала, как выразить мне свою благодарность – за уборку и за приглашение дочери. Обе они тоже никогда не ездили в поезде, никогда не видели моря. Матери, конечно, хотелось поехать с нами – это я прочла по глазам. Но работа – разве ж её бросишь? Упустишь заказ – потеряешь клиента. И потом, кто тогда вымоет лестницу? Хозяйка готова была закрыть глаза, если меня время от времени кто-нибудь подменял, но найди она хоть один грязный след на мраморных ступенях, хоть одну крошечную паутинку на лестничной площадке... О последствиях я даже думать не смела.

Да и потом, билет на поезд... Зита понимала, что не может просить меня заплатить и за неё, как я плачу за дочь.

Со слезами счастья на глазах она собрала скудные пожитки Ассунтины, которые сложила в наволочку – соломенной корзинки, вроде моей, у их не было. Пальто с бархатными лацканами Зита надеть не разрешила – испортит же! – но отдала свою тёплую шаль, чтобы в поездке дочь не привлекала лишних взглядов. Он также предусмотрительно завернула нам с собой немного хлеба и гороховой толкушки с луком, чтобы поесть в поезде: в конце концов, ехать нам предстояло больше пяти часов, а я о потребностях желудка как-то не подумала.

В понедельник мы вышли из дома в восемь утра, чтобы успеть на вокзал за полчаса, и всё равно едва нашли местечко на деревянной скамье вагона третьего класса, уже почти до отказа забитого едущими на работу людьми. А мы вот отдыхать, с гордостью подумала я, как самые настоящие синьоры. Интересно, могла ли бабушка хотя бы в самых сокровенных мечтах осмелиться пожелать или даже просто вообразить нечто подобное?

В ожидании отправления я поставила сумку на скамью, чтобы не упустить место, и выглянула в окно, решив понаблюдать за последними запоздалыми путешественниками, спешащими к своим вагонам. А среди них с изумлением узнала Филомену и её мужа, одетых как знатные синьоры – она ещё и в огромной шляпе, – за которыми шёл носильщик с двумя большими, тяжёлыми, явно с иголочки чемоданами. Куда это они? Я заметила, как они непринуждённо поднялись в вагон первого класса. Филомена, конечно, всегда любила роскошь и завидовала богатым, которые могут себе её позволить. Но возможно ли, чтобы она потратила все свои деньги на этот маскарад? Впрочем, это теперь не моего ума дело. Равно как и её совершенно не касается, с чего бы я решила устроить себе небольшой отпуск у моря.

Но вот начальник вокзала поднял жезл, и локомотив протяжно свистнул. Я снова села. Когда поезд, сбросив пар, тронулся, Ассунтина крепко сжала мою руку. С тех пор, как мать разбудила её утром, она не проронила ни звука. И не плакала, прощаясь: сосредоточенно делала вид, что в последний раз проверяет, не забыла ли сложить в узелок чего необходимого и не лежат ли свёртки с едой на букваре с тетрадью, не нужно ли завернуть их получше, чтобы не запачкались вещи.

Так и началось наше путешествие. В окнах по обе стороны вагона расстилались поля: редкие деревья, пасущиеся коровы, странной формы гранитные скалы, ослы, гружёные корзинами и перемётными сумками, грядки артишоков и арбузов, работающие крестьяне. Моя маленькая подружка, прижавшись носом к стеклу, глядела во все глаза. Для неё, городской девчонки, родившейся и выросшей в узких переулках, в новинку была каждая деталь – но особенно это бескрайнее небо, эти белые облака, тоже летящие вперёд, но гораздо выше нас, эти хрипло каркающие птицы, этот яркий свет и согнувшиеся под порывами ветра кусты можжевельника... В отличие от неё, я время от времени выбиралась из города, чтобы навестить одну бабушкину знакомую, которая жила в деревне, а после – синьорин Провера, но ещё никогда не забиралась так далеко и всякий раз делала это пешком или в запряжённой ослом телеге. На сей же раз всё было иначе – хотя бы из-за скорости, из-за деревьев, казалось, бегущих нам навстречу, из-за того, что местность менялась настолько быстро, что я не могла даже как следует ничего рассмотреть: только успеешь заметить волов под ярмом или куст боярышника, их уже и след простыл. Но я была рада, что последовала порыву и потратила деньги вовсе не впустую. Синьорина Эстер оказалась права: путешествия и впрямь расширяют кругозор.

Поезд остановился в Г. Если судить по виду из окон, город мало чем отличался от нашего: то, что он был несколько больше, вероятно, можно было осознать, прогулявшись по его улицам или вовсе только пройдя их из конца в конец. Но мы не стали спускаться даже на перрон: поезд стоял здесь всего десять минут, в течение которых из нашего купе никто не вышел. Не появилось и новых путешественников. Я выглянула в окно – было любопытно узнать, не сюда ли направляется Филомена, – но её не увидела. Густые клубы пара – Ассунтина всякий раз смотрела на них, как на настоящее чудо, – и локомотив продолжил свой путь. Через пару минут мы уже снова мчались через поля.

Несколько часов спустя показалось море – пока лишь тонкая синяя полоска на горизонте. Я узнала его, поскольку не раз с восхищением разглядывала картины в доме синьорины Эстер, Мисс и других дам, к которым ходила работать, а также иллюстрации и фотографии в журналах. Интересно, вблизи оно и впрямь такое же синее? Катят ли по нему волны с белой пеной на гребнях, какие изображают на картинах с морскими сражениями? Есть ли там песчаные пляжи с ракушками? Их, ракушки, я обещала показать Ассунтине: сказала, что она может набрать столько, сколько захочет, а после забрать домой. Наши соседи по купе, похоже, привыкли к величественному зрелищу, они почти не выглядывали наружу и боролись со скукой, заводя разговоры с попутчиками. На их вопросы я отвечала односложно, чтобы исключить всякую фамильярность. Теперь наличие компаньонки меня только радовало: присутствие Ассунтины защищало меня от докучливой болтовни, даже когда она, поглощённая видом из окна, делала вид, будто совсем меня не знает, или притворялась глухонемой. А когда какая-то женщина спросила, не дочь ли она мне, и я, чтобы не вдаваться в объяснения, ответила «да», Ассунтина не отреагировала даже понимающей улыбкой.

Не улыбнулась она, и когда на одном из поворотов море, наконец, оказалось вдруг совсем рядом: огромное, скорее зелёное, чем синее, поблёскивающее в солнечных лучах. Я и представить не могла, что оно может быть таким – живым, словно спина огромного животного, наверное, спящего, поскольку ветра не было и водная гладь трепетала лишь мелкой рябью. А Ассунтина, не оборачиваясь, только пробурчала вполголоса: «Рыбок не видно...» Однако сидевшая рядом со мной женщина всё-таки услышала и рассмеялась. «Отсюда и не разглядишь. Зато на лодке отплывай подальше и смотри не хочу. А то ныряй и бери голыми руками сколько душе угодно. Ты плавать-то умеешь, малышка?»

Ассунтина не ответила, лишь вопросительно подняла на меня глаза с два блюдца величиной. Лодка? Плавать? Нырять? Об этом мы не говорили, а море хотели только увидеть. Поняв, что она смущена, испугана и поражена одновременно, хоть и пытается не подавать виду, я усадила её на колени и, почувствовав, какая она крошечная и тощая под несколькими слоями шерсти, под платьем и шалью, подумала, что ветер на пляже вполне мог вырвать её из моих рук и унести прочь.

«Не волнуйся, сейчас ещё слишком холодно, чтобы купаться», – успокоила я её и, достав из корзины свёрток с перекусом, жестом предложила ей достать свои.

Доехали мы уже после полудня. Выйдя из поезда, я из любопытства поискала взглядом Филомену и увидела, как они с мужем идут к экипажам, готовым отвезти путешественников в порт. Итак, она собиралась сесть на корабль и уплыть, возможно, за границу. Впрочем, даже останься она там навсегда, я бы скучать не стала, очень уж мне не понравилось её поведение во время расследования и те лживые измышления, что она рассказывала о Мисс. А главное, чего ради? Чтобы комиссар счёл её интересной?

Что касается нас с Ассунтиной, то, несмотря на мои опасения, всё прошло гладко. Одна из монашек встретила нас на вокзале и проводила до лечебницы, находившейся у самого моря. В небольшой комнатке гостевого дома с видом на пляж даже за закрытой дверью было слышно, как бьются о берег волны: накатят – и снова отхлынут, туда-сюда, словно размеренное дыхание. Этот звук сопровождал нас весь отпуск. Днём, пока было светло, мы гуляли на свежем воздухе, а с наступлением темноты перемещались в женскую трапезную, где грелись вместе с монашками и пациентками у большой печи. Лечились здесь женщины самого разного возраста и даже дети, множество детей; все они носили одинаковые робы в серую полоску, у всех, уж и не знаю почему, были обриты головы. После первой же трапезы в их компании Ассунтина вновь обрела дар речи. Теперь она просто заваливала меня вопросами обо всём, что видела, вполне вежливо отвечала монашкам и взрослым женщинам, но с другими девчонками уже на следующее утро превратилась в нахальную плутовку из нашего переулка, которая знала тысячи разных игр, обожала носиться в догонялки, прыгать через скакалку, швыряться камнями, даже плеваться и браниться. Пришлось запереться с ней в комнате и основательно отругать, пообещав, что стоит ей только опозорить меня перед хозяевами, как мы немедленно вернёмся в Л. Она, конечно, поклялась вести себя прилично, даже всплакнула немного, но с натурой попробуй совладай: свобода, простор и свежий воздух совсем опьянили девчонку.

Время от времени, видя её такой буйной, такой неистовой, я временами даже сожалела, что взяла Ассунтину с собой. Монашки, которые, прежде чем меня приютить, расспросили обо мне Эстер и знали, что я не замужем, приняли её за мою помощницу, ученицу, которую я по доброте душевной решила взять с собой. На эту мысль их навели едва зажившие ожоги на руках девочки: юные ученицы, «пиччинины», во время работы, помимо всего прочего, частенько стояли с утюгом наготове. Так что, увидев её в трапезной с тетрадью и букварём, монашки были поражены. Мне пришлось рассказать им о Зите и нашем с ней взаимовыгодном соседстве, а заодно о том, что привезла Ассунтину, которая даже не была мне родственницей, лечиться от пневмонии. «Вот уж поистине Божье дело! – обрадовалась настоятельница. – Только ведь пары дней для выздоровления маловато будет... Передай её матери, если принесёт в наш приют в Л. справку да объяснит подробно, что сказал врач, мы сможем принять девочку совершенно бесплатно до самого лета. Я осмотрела горло, шею – золотухи там, конечно, нет, но дело серьёзное. Хотя... знаешь, оставляй-ка её здесь, чтобы туда-сюда не ездить. А документы вышлешь почтой, в этом я тебе полностью доверяю».

Видя, что девочка счастлива, что досыта наедается в трапезной, безмятежно спит в тёплой, мягкой постели по соседству с моей и уже завела множество подруг, я рассказала ей о предложении настоятельницы и спросила, не хочет ли она задержаться. Объяснить Зите, почему я оставила её дочку в П., было бы нетрудно. Но Ассунтина лишь недовольно скривилась:

– Ты же сказала, в четверг возвращаемся!

– Сказала. Но если хочешь, можем поменять планы.

– Нет, не хочу. Хочу скорее домой, к маме.

– Да ведь мама только рада будет! Морской воздух пойдёт тебе на пользу, и пневмония твоя излечится!

– Останусь – они мне косы обрежут! Нет, хочу к маме!

Убедить её мне не удалось, а брать на себя ответственность, не поговорив предварительно с Зитой, я не хотела. Поэтому отправилась на вокзал и, как планировала, купила обратные билеты на вечер четверга.

Отпуск мой, если не считать постоянной тревоги из-за непредсказуемых выходок Ассунтины, прошёл вполне удачно, хотя и оказался вовсе не таким захватывающим, как я воображала. Я гуляла по песчаному пляжу, вдыхала воздух, который даже пах не так, как в городе, собирала ракушки. Но какого-то особенного счастья мне это не принесло, ничто внутри не перевернулось. Да ещё докучала вечная, только кажущаяся робкой мысль, которую я спешила отогнать... Но синьорино Гвидо определённо не думал обо мне, значит, и я не должна была о нём думать, нет, не должна, этим я только причинила бы себе боль.

В день отъезда я внезапно проснулась незадолго до рассвета, словно кто-то вдруг тронул меня за плечо. Соседняя постель оказалась пуста, выходившая на пляж застеклённая дверь – приоткрыта, и из неё сквозило холодом. Ассунтина! Я вскочила с постели и, закутавшись в шаль, выбежала на ведущий от здания к песчаному пляжу дощатый настил, чтобы взглянуть в сторону моря. Вон же она, эта треклятая строптивица! Ух, вернись только на берег, я тебя так изобью, костей не соберёшь! По правде сказать, я ещё никогда в жизни ни на что не реагировала так остро, даже когда пришлось отбиваться от барона Салаи. Меня накрыло ощущением трагической, роковой неизбежности. «Теперь она и впрямь помрёт, – подумала я, вне себя от ярости. – Что мне тогда сказать Зите?»

Фланелевая ночная сорочка, которую я ушила после куда более упитанной Клары, валялась на песке. Обуви поблизости видно не было: похоже, малолетняя дурёха вышла босиком и теперь, веером рассыпав волосы по плечам, плескалась на мелководье. В черноте моря гасли последние звёзды. Чтобы не намочить шаль, я сбросила её, подоткнула юбку и, взбешённой фурией вбежав в воду, доходившую мне колен, ухватила Ассунтину за волосы.

– Ты что это придумала? Помереть хочешь? – кричала я. – Помереть хочешь, чума тебе на голову?!

Её замёрзшие, все в цыпках скользкие ручонки вцепились в мои. Я вытащила негодницу на берег и мигом завернула в шаль.

– Я только хотела узнать, правда ли можно наловить рыбы голыми руками...

От хорошей затрещины её спасло лишь то, что у меня руки были заняты. Я отнесла её в комнату, швырнула на кровать; шаль промокла насквозь, и растирать Ассунтину пришлось простынями. Она молчала. Больше всего меня беспокоили волосы. К счастью, монашки уже пошли в часовню к заутрене, а сестра-стряпуха развела в кухонной печи огонь. Она впустила нас и, усадив у приоткрытой заслонки, обернула Ассунтинину голову тёплым полотенцем, а после напоила дрожащую девчонку кипячёным молоком.

– Это уже не в первый раз, – сказала она мне вполголоса, чтобы немного успокоить, и протянув стакан молока, сурово обернулась к Ассунтине. – Хорошеньких же дел ты натворила! Твоё счастье, что уезжаешь, не то живо отправилась бы на недельку в карцер, на хлеб и воду. И что, спрашивается, такого замечательного ты увидала в этой черноте?

– Ничего, – угрюмо ответила Ассунтина. – Не было там рыбок. Ни одной, даже самой завалящей.

– Ну ещё бы! – всплеснула руками стряпуха. – Они, небось, спят ещё, в такую-то темень.

Служба закончилась, к нам присоединились остальные монашки, и настоятельница вызвалась сама осмотреть ребёнка.

– Девочка согрелась, ни жара, ни озноба, ни кашля нет, – заверила она меня. – Будем надеяться, помощь пришла вовремя. Но ты права, лучше её увезти: неохота мне брать на себя такую ответственность.

Ассунтину уложили в постель, накрыв целой горой одеял и сунув в ноги пару бутылей с горячей водой. У кровати зажгли жаровню, простоявшую до самого нашего отъезда. Обед несносной девчонке тоже подали в постель, и одна из сестёр кормила её с ложечки. Каждые два часа приносили градусник – впрочем, температура не поднималась. Но я так разозлилась, что больше с Ассунтиной не заговаривала, и она в ответ тоже надулась. Подхожу потрогать лоб – бурчит: «Не хочу тебя видеть. К маме хочу».

Когда пришла пора ехать, она, не проронив ни слова, встала, оделась, сложила свой узелок и так же молча потащилась за мной на станцию, а в поезде села как можно дальше, запрокинула голову и притворилась спящей. В купе мы были одни. Я с тревогой вслушивалась в её едва слышное дыхание, но по прошествии нескольких минут, поняв, что оно ровное, без кашля и хрипов, понемногу успокоилась. Вот только любоваться пейзажами за окном уже не хотелось.

К тому времени, как мы приехали в Г., почти стемнело. Однако на вокзале горели фонари, и я, приоткрыв окно, выглянула наружу. В этот раз людей на перроне было куда больше: перекрикивались носильщики с чемоданами, путешественники самого разного достатка приветствовали друзей и родственников, продавцы густо посыпанных сахаром горячих пончиков наперебой расхваливали свой товар. В дорогу монашки дали Ассунтине хлеба, сыра и бутыль молока с мёдом, но я решила, что вполне могу купить ей пончик, чтобы помириться, и даже высунулась из окна позвать продавца, однако было уже поздно – поезд снова тронулся. Тогда-то мне и показалось, что я увидела – мельком, как раз в тот момент, когда он одним прыжком вскочил на подножку вагона первого класса – молодого человека в пальто из верблюжьей шерсти, как две капли воды похожего на синьорино Гвидо. Но, разумеется, это был не он. Что бы ему делать в Г.? Разве он не в Турине?

Я закрыла окно, села. Сердце колотилось, словно бешеное, меня трясло, пришлось даже закутаться в шаль, чтобы успокоиться. А вдруг это всё-таки был Гвидо? Нигде ещё разделявшее нас расстояние не было столь очевидным, как в поезде. Первый класс – и третий: дальше, чем от Земли от Луны. Об этом нельзя забывать. Никогда. Никогда. Никогда.

Когда сердце немного замедлило бег, я снова взглянула на Ассунтину: она так и сидела с закрытыми глазами – может, в самом деле спала. А вместе с ней, убаюканная размеренным ходом поезда, сама того не заметив, уснула и я.

Через некоторое время – уж и не знаю, какое именно, – меня разбудил ласковый и, как оказалось, вовсе не незнакомый голос: «Вам удобно, синьорина? Могу что-нибудь Вам предложить?» Я увидела руку, протягивающую мне дорожную подушку из тех, что раздают пассажирам первого класса, и подняла глаза: напротив, рядом с Ассунтиной, сидел синьорино Гвидо.

– Какое счастье, что я успел заметить, как Вы выглянули в окно! Я и представить себе не мог, что Вы можете оказаться в этом поезде. Из П. едете? И, конечно, были на пляже – вон как загорели! А эта девочка – Ваша племянница?

Я был рада, что он не принял Ассунтину за мою дочь: маленькая, хрупкая, она никак не выглядела на свой возраст. Гвидо, конечно, понимал, что я могла родить и в шестнадцать – и была бы далеко не первой. О том, что именно ради него я до сих пор хранила сердце и тело нетронутыми, никто, кроме меня, знать не мог. А уж я бы точно ни за что не призналась.

– Нет, дочь одной подруги, – о том, как сам он оказался в поезде и почему не остался в первом классе, я расспрашивать не стала: не было нужды.

– C дядей случился удар, – поспешно объяснил Гвидо, – и бабушка прислала мне телеграмму с просьбой приехать. Она ужасно напугана, но, кажется, дело не слишком серьёзное. Бедные одинокие старики! У них ведь никого, кроме меня, нет.

– Как жаль! Надеюсь, Ваш дядя поправится, – я по-прежнему и подумать не могла, кем были эти бабушка и дядя, в глубине души теша себя иллюзией, что они окажутся мелкими буржуа, торговцами или конторскими служащими, которые шли на бесчисленные жертвы, лишь бы оплачивать юному синьорино учёбу и одевать его так, чтобы не опозорить перед товарищами побогаче.

– Можно мне провести остаток поездки с вами? – робко поинтересовался синьорино Гвидо.

– Об этом лучше спросить начальника поезда, – сухо ответила я. – Но мне кажется, что в первом классе Вам было бы гораздо удобнее.

– Там я лишён удовольствия находиться в Вашем обществе...

Что тут скажешь? «Мне Ваше общество столь же приятно?» или «Доставьте же удовольствие и мне, уйдите»? Я промолчала, но сердце моё разрывалось между радостью, которую доставила мне эта нежданная встреча, и сомнениями. Чего он хочет? Почему искал меня? Понадеялся, что больше в купе никого не окажется, и решил мною воспользоваться? Заманить в ловушку? Хорошо ещё, Ассунтина рядом.

Нисколько не смущённый моим молчанием, Гвидо непринуждённо откинулся на спинку сиденья и продолжил рассказ.

– Лекции, к счастью, давно закончились. До последнего экзамена у меня ещё дней десять, а через четыре месяца уже и диплом. Я как раз дописываю последние главы, нужно сосредоточиться, а у бабушки вечно то одно, то другое. В общем, если пойму, что дядя не так плох, как она пишет, и что за ним обеспечен уход, постараюсь с послезавтрашнего дня хотя бы на несколько часов выбираться поработать в читальном зале библиотеки. С девяти до двенадцати. Не зайдёте ко мне? Знаете, где это? Вход бесплатный. Мы могли бы спуститься во внутренний двор и там спокойно поговорить.

– А нам есть что сказать друг другу?

– Ну же, не будьте такой! Почему Вы мне не доверяете? Разве я хоть раз отнёсся к Вам без должного в уважения?

Насколько я знала, внутренний двор библиотеки был местом не слишком уединённым, через него постоянно сновали люди. Если Гвидо хотел заманить меня в ловушку, то выбрал бы для встречи другое место. Но ведь нас же увидят! Студент и простая швея – неужели он не станет меня стыдиться? Его бабушке, его семье, разумеется, немедленно обо всём доложат... От этих мыслей у меня голова пошла кру́гом.

– Так что? Придёте? – переспросил он, протянув руку, чтобы коснуться моей. Вспомнив свою грубую, поцарапанную иглой и обожжённую утюгом кожу, я едва не сгорела со стыда, но не пошевелилась. Только взглянула на Ассунтину: глаза её были закрыты, хотя, уверена, она давно проснулась и всё слышала.

– Я эти долгие месяцы ни о ком, кроме Вас, и подумать не мог! А Вы? Вы хотя бы иногда обо мне вспоминали? – продолжал Гвидо (да простит меня читатель, если мало-помалу я даже в мыслях начала называть его «Гвидо», забыв или попросту не желая более признавать дистанцию, которую предполагало обращение «синьорино»). Я не знала, что ответить: губы дрожали, не хватало только расплакаться. – Пожалуйста, прошу Вас! Приходите! Послезавтра утром. В субботу Вы ведь будете посвободнее, правда? Или, если не сможете, приходите в понедельник, в любое время, когда захотите! Я буду ждать Вас каждый день, каждую минуту!

Обещать я ничего не стала. Но и руки́, которую он сжимал всё крепче и крепче, не отнимала. Мы молчали, а поезд мчался сквозь ночь. Как долго? Я совсем потеряла счёт времени и не могла ни о чём думать – лишь отчаянно пыталась сдержать слезы, которые жгли мне глаза.

Наконец вдали показались огни Л. – мы подъезжали. Я вздрогнула, вскочила, потом разбудила Ассунтину и, плотно закутав в шаль, которую завязала на спине, дважды обернула ей голову красным шарфом. Она покорно, не говоря ни слова, позволила мне себя одеть, но всё это время не сводила с Гвидо вопросительного взгляда.

– Ей нельзя мёрзнуть. Не успела выздороветь после тяжелейшей пневмонии – и на́ тебе, решила ночью в море окунуться, – объяснила я и вдруг поняла, что с самого отъезда из П. не произнесла другой законченной фразы.

– Если позволите, я пришлю завтра врача, который лечит моего дядю Урбано, – предложил Гвидо. Но даже это имя мне ничего не сказало: вот уж действительно, как говорила моя бабушка, нет хуже глухого, чем тот, кто не хочет слышать.

Гвидо настоял на том, чтобы отвезти нас домой с вокзала в наёмном экипаже, одном из тех, что ждут на площади запоздалых путешественников. На фоне его великолепного кожаного чемодана моя соломенная корзинка и Ассунтинин узелок выглядели даже несколько вызывающе. Напоминать адрес нужды не было: Гвидо запомнил его с того самого дня, когда помог мне донести кофр с швейной машинкой.

У дома он помог нам спуститься. На стук копыт выскочила Зита, оглядевшая коляску с неподдельным изумлением. «Мама! Рыбы не позволили мне себя потрогать, но я привезла тебе три ракушки», – воскликнула Ассунтина голосом, чуть хрипловатым от долгого молчания. Или может, вздрогнула я, от последствий купания в ледяной воде.

Гвидо, пытаясь поймать мой ускользающий взгляд, крепко сжал мне руку и тихо произнёс:

– Послезавтра я буду ждать Вас в библиотеке, – потом вскочил в коляску и крикнул кучеру: – А теперь в палаццо Дельсорбо, что на улице Чезаре Баттисти! И побыстрее, пожалуйста! Бабушка будет сама не своя, если я опоздаю.

– А то глядишь, и разгневается. Донна Лючиния у нас такая, – рассмеялся кучер, похоже, прекрасно знавший всё семейство.

Это имя прозвучало для меня, как пушечный выстрел, как смертный приговор, вынесенный самым безжалостным из судей, как проклятие, павшее на мою голову по воле могущественной и жестокой колдуньи. Как можно было так долго этого не понимать? Обманываясь нездешней фамилией Суриани, я, будто спасая себя от роковой правды, не старалась ничего разузнать о семье Гвидо. Не хотела понимать, что «мой» синьорино не звался Дельсорбо лишь потому, что был сыном донны Виттории, сиротой, о котором мне рассказывала Кирика, единственным внуком и племянником, наследником той гордой и знатной семьи, никого не считавшей себе ровней: ни графов, ни баронов, ни князей, ни даже королей. А уж тем более бедную швею. И конечно Гвидо, точнее, дон Гвидо, об этом знал. Он прекрасно знал, что у нас нет и не может быть будущего. Зачем он меня обманул? Почему солгал? И ведь каким соловьём разливался, лишь бы со мной поразвлечься! Когда только успел стать таким же себялюбивым волокитой, как его дядя, дон Урбано?

Отмахнувшись от благодарностей Зиты, я открыла дверь, вошла в свою квартирку и в слезах рухнула на кровать. И рыдала, рыдала, рыдала, пока не выбилась из сил, пока мысли мои окончательно не смешались и я не погрузилась в беспокойный, мучительный сон, наполненный размытыми тёмными образами, скользившими мимо, будто тени под водой, – тревожными, угрожающими.

Проснулась я в дорожном платье и едва успела открыть опухшие от слёз глаза, как снова закружилась в водовороте воспоминаний– и тотчас же поклялась, что не пойду к нему в библиотеку: ни завтра, ни когда бы то ни было.

Умывшись холодной водой, я распустила и тщательно расчесала гребешком волосы, безжалостно выдирая узелки. Потом взглянула в зеркало – и едва себя узнала. Цвет, которым море и ветер всего за пару дней окрасили мои щеки, показался мне странным, инородным, будто насильно надетая маска. В душе́ же я была бледна, как призрак, как покойница. Что-то во мне умерло, умерло навсегда – вера, надежда? Прошедшие четыре дня теперь казались мне страшным сном. Неужели я и вправду провела их в П.? Неужели вправду ехала в поезде и там, в поезде, повстречала, даже сжимала руку того, кого считала любовью всей своей жизни? Моей истинной, моей искренней любовью, как в песне?

Стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Впрочем, я была одета, пусть и несколько беспорядочно, а потому бросилась открывать. Это оказалась Зита, державшая за руку дочь, и с ними пожилой седобородый синьор в пальто с меховым воротником.

– Это он по Ассунтинину душу, – шепнула гладильщица. – Говорит, вчерашний синьорино прислал.

– Доброе утро! Я доктор Риччи, – представился незнакомец. – Юный Дельсорбо, внук донны Лючинии, попросил меня приехать. Знаю, его фамилия не Дельсорбо, но для меня он всё равно её родная кровь.

Я едва не выпалила: «И чего хочет от меня этот синьор внук? Передайте, чтобы катился к чёрту! Я не желаю иметь с ним ничего общего!» Но бабушкино воспитание взяло верх, заставив вежливо поинтересоваться:

– Как здоровье дона Урбано?

– Прискорбно. Боюсь, ему недолго осталось. Дон Гвидо не отходит от дядюшкиной постели. Он просил Вам передать, что не пойдёт заниматься в библиотеку: любая секунда может стать для его дяди последней.

– Мне очень жаль, – вздохнула я, хотя меня мало заботил этот богатый и гордый старик, который, не зная ни нужды, ни печали, до последнего наслаждался жизнью.

– Однако, – продолжал доктор, – он попросил меня зайти и осмотреть девочку.

– Ах, вот оно что? – невольно вырвалось у меня: надо же, обманщик вспомнил о своём обещании! – И как Вы находите её состояние?

Бросив короткий взгляд на Ассунтину, я с огромным облегчением удостоверилась, что с ней всё в порядке: цвет лица здоровый, кашля нет. А если и жмётся испуганно к матери да смотрит недоверчиво, так это потому, что незнакомец, как позже рассказала мне Зита, задирал на девочке сорочку и прикладывал к спине ухо, потом стучал костяшками пальцев, заставлял дышать и кашлять, ощупывал шею, мял живот. Ещё никогда в жизни Ассунтина не проходила столь тщательного обследования.

– Весьма неплохо, учитывая обстоятельства. Ей нужно чаще бывать в тепле, – ответил доктор Риччи и добавил: – А тебе я хотел бы сказать несколько слов наедине.

Тайное послание от Гвидо, подумала я, и сердце чуть не выскочило у меня из груди. Впрочем, каким бы оно ни было, я заранее решила, что не позволю обмануть себя ложными ухаживаниями. «Туринцы учтивы, да лживы», – говорила бабушка. Должно быть, не зря обманщик учился в этом городе. Но воспитанность требовала отослать Зиту с дочерью и выслушать то, что хотел сообщить мне доктор.

Едва за ними закрылась дверь, я дерзко вскинула голову, готовая отклонить любое предложение или просьбу. Но никак не ожидала, что речь пойдёт именно о Зите.

– Я взял на себя смелость осмотреть и мать девочки – твою подругу, насколько я понял. И вот её состояние меня очень тревожит. Тебе известно, что у неё практически не осталось лёгких? Туберкулёз в последней стадии.

А у меня и мысли такой не было. Я знала Зиту всю свою жизнь, и, сколько помню, она всегда была такой: по уши в работе, тощая, измождённая. Да, она тоже кашляла и время от времени отхаркивалась кровью, но видя, как решительно она берётся за работу, как ни дня не проводит в постели, вдали от гладильной доски, я списывала это на мимолётные недомогания – и теперь меня захлестнуло горькое чувство вины. Вместо того, чтобы впустую мечтать об опере, вечерней школе, путешествиях, нужно было отдать ей всю мою ренту, все деньги из моей шкатулки желаний, чтобы она могла хотя бы изредка отдыхать, каждый месяц есть мясо и перестала ходить босиком.

– Ты должна уговорить её поехать в больницу, – продолжал доктор. – Не то чтобы такую запущенную стадию там могли вылечить, но хотя бы страдания облегчат... И потом, ей бы в любом случае от дочери подальше держаться, раз уж та заразиться не успела.

– Но как? – возразила я. – В больницу Зиту даже силком не затащишь.

И я не могла её винить: бедняки в больнице мёрли как мухи – я ещё не слышала, чтобы кто-нибудь вышел оттуда живым. Весь город знал, что богачи лечатся дома, как дон Урбано, а то уезжают в роскошные швейцарские санатории или знаменитые отели на Ривьере.

Доктор Риччи только пожал плечами и протянул мне какие-то бумаги:

– Направление на госпитализацию я выписал, а дальше как хочешь. Вот рецепт для фармацевта, пускай хотя бы лекарство принимает. А вот девочку нужно изолировать немедленно, и лучше бы отправить в деревню или на море, если есть возможность. Просто чудо, что в такой гнилой дыре она ещё ничего не подхватила.

Сколько людей в нашем городе жили в полуподвалах вроде Зитиного, скольких их детей осматривал доктор Риччи? Я едва не ответила, что не каждый может позволить себе апартаменты на виа Чезаре Баттисти, где, вне всякого сомнения, никогда не бывает сырости, а значит жить там полезно для здоровья.

Но тут доктор протянул мне запечатанный конверт. Записка? Не нужны мне никакие записки! Однако внутри оказались банкноты.

– Это на лекарства. Они ведь недёшевы, а принимать придётся два раза в день... Дон Гвидо считает...

– Дону Гвидо стоит побеспокоиться о здоровье своего дяди, – перебила я, возвращая деньги. – А мы уж сами справимся, спасибо.

Кому, спрашивается, нужны подачки этого обманщика? Свои денежки и барские хоромы пусть прибережёт для других дурочек.

– Дело твоё, – сухо ответил доктор, уязвлённый подобной неблагодарностью. – Вот рецепт на лекарство и направление на госпитализацию, а дальше не моя забота, поступай как знаешь.

На этом он распрощался и ушёл, высоко задирая ноги, что не перепачкать уличной грязью идеально вычищенные штиблеты.

Впрочем, Зита, вопреки моим ожиданиям, сразу согласилась лечь в больницу. С головой уйдя в строительство воздушных замков, я даже не заметила, насколько измотана моя подруга, насколько она ослабела. Между тем в последнее время гладильщица так исхудала, что едва держалась на ногах. Щёки её горели болезненным румянцем, а ввалившиеся глаза лихорадочно блестели. Единственное, о чём она волновалась, – как оставить дочь одну. Но стоило мне сказать, что я возьму Ассунтину к себе, Зита, смирившись, тут же принялась греть воду, потом вымылась в тазу и натянула лучшую нижнюю сорочку, что у неё была, – без дыр и не слишком латанную. Я принесла ещё фланелевую ночную рубашку, и мы с Ассунтиной проводили бедняжку до больницы, где, получив направление доктора Риччи, ей сразу же выделили койку в туберкулёзном отделении. Навещать запретили: сказали, нужна полная изоляция. Прежде чем скрыться за дверью, откуда могла больше не выйти, Зита наказала дочери быть послушной, помогать мне мыть лестницу и не шалить в школе. Напуганная словами доктора об опасности заражения, целовать Ассунтину она не стала. Та же глядела на мать не отрываясь, но без тревоги или печали: даже не плакала, только, вцепившись одной рукой в мою юбку, другой крутила пуговицу на груди. А вот я немного всплакнула – наверное, больше от раскаяния, чем от грусти. Лишь позже, накормив Ассунтину и уложив её спать на маленькой кровати, которая раньше, ещё при бабушке, была моей, я нашла время подумать и осознать взятую на себя ответственность. Что, если Зита умрёт – точнее, когда Зита умрёт: хватит ли мне смелости отдать девочку в приют?

Возвращаясь из больницы, с Ассунтиной, по-прежнему цеплявшейся за мою юбку, я зашла к мяснику купить куриную ножку на бульон, затем за молоком и, наконец, к пекарю. Поскольку кошелёк в верхнем ящике комода был теперь пуст, мне пришлось заглянуть в шкатулку желаний, которые стоило бы отныне называть иллюзиями, и я заметила, что монет и банкнот, предназначенных на всевозможные излишества, оказалось вовсе не так много, как воображалось в моих глупых мечтаниях.

Назавтра я, как обычно, встала пораньше, чтобы успеть вымыть лестницу, а когда Ассунтина, крепко держа за руку девочку постарше, тоже из нашего переулка, ушла в школу, немного прибралась и в доме. Потом, сходив проверить, заперта ли дверь Зитиного полуподвала, села вышивать простыни, которые неделю назад оставила на потом. И, пока иголка сновала туда-сюда, кладя стежки и затягивая петли, мысли снова пришли в смятение. Я-то считала, что за последнюю неделю моя жизнь полностью изменилась. А на самом деле изменения коснулись лишь цвета моих щёк, к которым совсем скоро вернётся их привычная бледность, да присутствия Ассунтины – ему, впрочем, тоже суждено продлиться недолго, хотя я и сама пока не могла предсказать, сколько именно. Остальное же оказалось просто обманчивой мечтой. Иллюзией. Сном, что исчезает с рассветом.

ТОНКИЙ МОСТ, ПРОТЯНУТЫЙ НАД БЕЗДНОЙ

С тех пор, как умерла бабушка, я всегда жила одна. Не то чтобы меня это сильно расстраивало – скорее, наоборот. Заперев на ночь дверь и сбросив туфли, я чувствовала себя свободной, самой себе госпожой. Даже когда средства мои, казалось, совсем иссякали, а заказов не предвиделось, мне и в голову не приходило взять жильцов, сдав им одну из двух своих комнат. Помимо прочего, я вовсе не была уверена, что хозяйка согласится. Однако на то, чтобы приютить Ассунтину, я и не подумала спрашивать разрешения – может, потому что та был совсем ещё девчонкой, а может, решила, что выбора всё равно нет. Пожилая синьора считала и её, и Зиту вполне порядочными, вежливыми и чистоплотными, несмотря на жизнь в полуподвале, которым старушка владела, как и всем остальным зданием, и за который Зита всегда платила в срок. Хозяйка не раз хвалила гладильщицу за любовь к уборке, хотя той и приходилось набирать воду из фонтана на соседней площади. Ассунтину она знала с рождения. Так что, думала я, у синьоры не хватит духу прогнать её прочь, то есть, по сути, вышвырнуть на улицу.

Для меня присутствие Зитиной дочки было переменой весьма значительной, даже тяжкой, а когда и раздражающей. Я не привыкла к тому, что ни на минуту больше не оставалась одна, и не знала, как позаботиться о ребёнке, хотя Ассунтина, будучи для своего возраста девочкой вполне самодостаточной, старалась доставлять мне как можно меньше проблем. Мой дом, особенно комната, которую бабушка называла «гостиной» и где принимала клиентов, Ассунтине всегда нравился. Она была просто очарована двумя обитыми ситцем креслами, высоким узким зеркалом, которое можно было наклонять вперёд-назад, и особенно швейной машинкой. По сравнению с каморкой без окон и внутренних стен, где она жила раньше, остаться со мной для неё было всё равно что переехать в королевский дворец. Ей нравилось открывать и закрывать окна, ставни, задвигать шпингалет кухонной двери, когда мы готовили цветную капусту, по несколько раз подряд бегать в туалетную кабинку на заднем дворе, набирать полные вёдра воды, за которой не приходилось ходить к фонтану, поскольку вода в моей квартирке текла из крана, как и во дворе, – прямо над ванночкой с рифлёными бортами, где я стирала бельё. Это тоже вызывало у Ассунтины невероятное восхищение: она то и дело просила у меня постирать тряпочки и тёрла их так энергично, что те разлетались в клочья.

Прошло уже несколько дней. Всё время, что девочка была в школе, я проводила дома за шитьём, размышляя о случившемся в поезде. И, хотя злость на Гвидо никуда не исчезла, стоило мне вспомнить его взгляд, его голос, как сердце заходилось от нежности.

Около половины второго, когда я заканчивала вышивать последнюю простыню, в дверь постучали. Открыв, я с некоторым досадой увидела Ринуччу, «молодую» служанку Дельсорбо, и внутренне напряглась, готовая с ходу отвергнуть любое предложение. И предложение не замедлило поступить, но с несколько неожиданной стороны – от донны Лючинии.

– Дон Урбано умирает, – сообщила Ринучча. По её тону я поняла, что о моих отношениях с Гвидо и о том, что мне уже известно о болезни хозяина, она не знала. – Кирика от его постели не отходит, совсем отчаялась, бедняжка...

«Добрый и верный раб»[13], – непроизвольно всплыли в голове строки из Писания. Вот только с чего бы Ринучче упоминать о страданиях Кирики? Что такого любопытного в этой детали?

– Донна Лючиния, должно быть, в отчаянии, – ответила я. – Потерять ребёнка – это так тяжело. Особенно когда тебе самой сто лет в обед.

– Донна Лючиния хочет, чтобы ты зашла подшить погребальный покров шёлковым галуном: пообтрепался он со времён донны Виттории. Если не в ночь, так завтра тело придётся выставить для прощания, и всё должно быть готово.

Она так и стояла, спрятав руки под фартук: ждала, пока я отложу шитье и начну собираться. Ни малейшего колебания, ни малейшего сомнения в моём согласии: я ведь всегда приходила, когда меня звали, а на сей раз дело и впрямь было срочным.

Как я могла отказать, не объяснив, что произошло между мной и доном Гвидо?

– Я взяла помощницу. Пусть она сперва из школы вернётся, до тех пор никуда пойду.

– Донна Лючиния не обрадуется, если ты заставишь её ждать, – хмыкнула Ринучча, удивлённая и раздосадованная тем, что приказ хозяйки не был исполнен в мгновение ока. Я же тем временем лихорадочно размышляла, каким ещё предлогом могла бы воспользоваться, чтобы не идти. Отказать без причины значило бы нажить себе очень могущественного врага. Донна Лючиния пустила бы слух, что я ненадёжна, капризна, что на меня нельзя рассчитывать, и я потеряла бы клиентуру. А один только Бог знает, как мне сейчас, с Ассунтиной на руках, нужны заказы.

– Ну же, шевелись, – сурово прикрикнула на меня Ринучча. – Не слышишь, вон она возвращается, девчонка твоя?

В переулке и впрямь послышались голоса ватаги ребятишек, запрудившей всю мостовую. Кто-то оглушительно вопил: «Мам, я есть хочу!»

Не прошло и минуты, как на пороге в наглухо застёгнутом пальто инженерской дочки и красном шарфе, обмотанном вокруг головы, возникла Ассунтина. Рекомендации врача она восприняла буквально, да и пальто, по правде сказать, прикрывало её куда лучше, чем шаль. Сложив букварь и тетрадь на стул, она вопросительно уставилась на Ринуччу.

– Мне нужно пойти поработать. В шкафу на кухне есть хлеб и сыр. Молока себе сама согреть сможешь? А после сиди дома, пока не вернусь, – на всякий случай я надела ей на шею шнурок, к которому привязала запасной ключ. – Никому не открывай. И швейную машинку трогать не вздумай!

С этими словами я захлопнула дверь и бросилась догонять Ринуччу. По пути на виа Чезаре Баттисти у меня сложился план, как вести себя, если столкнусь с Гвидо. Сделаю вид, что мы не знакомы, решила я. Разумеется, заговорить со мной при бабушке он не осмелится. Отчаяние прошло, я снова набралась смелости. И двигала мной в первую очередь обида, даже почти злость: вот до чего довёл меня этот синьорино-обманщик, благородный дон, не стоящий и кончика моего мизинца!

Ринучча, как обычно, впустила меня через чёрный ход и провела прямо на кухню, где мы обнаружили заплаканную Кирику, вцепившуюся в большое покрывало из тёмно-красного дамаста, которое мне и предстояло подшить.

– Отослала меня, – едва выговорила она сквозь слёзы. – Донна Лючиния... Велела уйти: мол, в последние минуты рядом с доном Урбано должна остаться только семья.

Я попыталась её утешить, заметив, что это не кажется таким уж нелогичным.

– А эти родственнички из Ф.? – не унималась Кирика. – Налетели, будто стервятники, ещё со вчерашнего вечера, а ведь лет десять как не показывались. Плевать им было на дона Урбано! И ничего, их она пустила. Доктор ещё у постели, священник... И только меня, меня одну, нужно было прогнать прочь, точно пса шелудивого?!

– Хватит, услышат! – оборвала её Ринучча. Но дверь, отделявшая господские покои от комнат слуг, была заперта и не пропускала ни звука. У меня забрезжила надежда успеть закончить работу и уйти, не встретив никого из хозяев. Бог даст, Гвидо даже не узнает о моем визите. И потом, можно остаться в кухне, где вероятность столкнуться с ним куда меньше, чем сидя в одиночестве в комнате для шитья. Да и присутствие обеих служанок придало мне уверенности.

Забрав у Кирики драгоценное полотно, я первым делом осмотрела края: кое-где шёлковый галун практически оторвался, а в других местах истёрся так, что залатать не получится, придётся заменять. Впрочем, обе женщины и сами это понимали, а потому купили ещё моток; приготовили также катушку ниток нужного цвета и игольницу. Сев спиной к двери, я принялась осторожно спарывать тесьму, стараясь не повредить ткань, тоже очень ветхую. Работа эта была несложной, но кропотливой и требующей сосредоточенности. Галун прошивали вручную крохотными потайными стежками: швейная машинка в таких случаях не годилась. Не раз наблюдавшая прощание с покойниками в других знатных семьях, я знала, что этим дамастом накроют кровать дона Урбано, которую на один день специально перенесут в гостиную. Затем тело, обмытое и наряженное в лучшие одежды, выложат на обозрение тем, кто пришёл отдать ему последние почести.

Я шила, время шло. Вконец измученная рыданиями Кирика задремала, уронив голову на стол. Ринучча вполголоса бормотала молитвы. Стрелки часов, висевших рядом с дверью, едва ползли, а мои мысли то и дело возвращались к Ассунтине. Мне очень хотелось надеяться, что она не убежала на улицу, а, покончив с уроками, села поиграть сама с собой в какую-нибудь спокойную игру или, может, полистать старые журналы с цветными картинками, которые я держала в комоде.

Наконец, обрезав нить (разумеется, лишь после того, как завязала узелок и тщательно спрятала кончики), я отложила иглу и развесила ткань на спинке стула. Но стоило Ринучче поставить греться утюг, чтобы ещё раз её отгладить, как в дверь тихонько постучали. Я вздрогнула, испугавшись, что это может быть Гвидо, и, поскольку сидела у самой двери кладовой, юркнула внутрь.

Но это оказался доктор Риччи.

– Всё кончено, – объявил он. – Можете подняться в спальню и заняться телом.

Кирика вскинулась, зажав рукой рот, чтобы сдержать горестный вопль. Ринучча, напротив, опустила глаза и прошептала: «Радуйся, Мария, благодати полная».

Когда доктор вышел, она развела огонь под большой кастрюлей, хотя теперь дон Урбано вряд ли стал бы возражать, окажись вода холодной. Кирика же, одёрнув юбку, поправив волосы и утерев глаза, отправилась в ванную за помазком, бритвой и пеной.

– Щёки должны быть нежнее шёлка, – проворчала она: похоже, мысль о том, чтобы напоследок ещё раз послужить хозяину, её немного успокоила.

– Тогда я пойду, – сказала я, кутаясь в шаль, и принялась собираться.

– Что, даже не взглянешь? – удивилась Ринучча. – А подождёшь ещё чуток, глядишь, поможешь нам его обрядить.

– Фу, мерзость какая! И потом, у меня же ребёнок дома, забыла? Передайте донне Лючинии мои соболезнования.

– Тогда обожди минутку, – о плате мы не договаривались, а я настолько торопилась, что так и ушла бы, ни о чём не спросив. Но Кирика с самого утра не могла выбросить эти мысли из головы. Банкноты она, как обычно, свернула в рулон, монеты сунула внутрь, а после обмотала остатками нового галуна и споротыми кусками старого. – Если зайдёшь завтра утром, успеешь попрощаться. К тому времени и дату похорон назначат, – она решила, что уж похороны-то я никак не пропущу.

Поблагодарив её, я с огромным облегчением от того, что сумела избежать встречи, которой так боялась, поспешила к двери. Но праздновать победу было рано. По сторонам длинного коридора, едва освещённого единственным окном, выходящим на лестницу, то и дело встречались глубокие ниши, на месте которых некогда располагались встроенные шкафы. Я шла так быстро, что не заметила в одной из таких ниш скрытую тенью фигуру. Но та вдруг двинулась, и мне стоило больших трудов с ней не столкнуться.

– О, простите, – пробормотала я, отпрянув, и тотчас же узнала Гвидо.

– Что Вы здесь делаете, синьорина? – его ошеломлённое лицо было искажено рыданиями, глаза покраснели, как после бессонной ночи. Позже я узнала, что он двое суток просидел у дядиной постели и, стараясь сдерживать слезы, до последнего вздоха держал дона Урбано за руку. Когда же тот скончался, Гвидо не мог больше оставаться в комнате: ему хотелось побыть одному, ни с кем не общаясь, выпустить пар, выплакаться. Вот он и укрылся в коридоре для слуг, надеясь, что там его искать не станут. – Что Вы здесь делаете? – недоверчиво переспросил он.

Я не стала ничего объяснять, прошептала только:

– Соболезную Вашей утрате.

– Он был хорошим человеком, – ответил Гвидо, утирая слёзы. – Мне будет очень его не хватать. Сначала отец, теперь... – его голос сорвался.

Не знаю, как так случилось: мы просто стояли очень, очень близко, в тусклом свете едва различая друг друга. Одной рукой я придерживала на груди концы шали, другой сжимала свёрток с деньгами и не знала, что ещё сказать. Но он ни о чём не спрашивал, только смотрел, и взгляд этот казался искренним – и беспомощным, как у ребёнка. Сочувствуя его горю, я инстинктивно коснулась его щеки, и он, раскинув руки, прижал меня груди. Моё лоб, уткнувшийся ему в ключицу, тотчас же стал мокрым от слёз, но я не отстранилась – напротив, почти уронив шаль, в свою очередь прижалась к нему, повторяя:

– Не плачьте, пожалуйста, не плачьте...

Он в ответ молча поцеловал меня – должно быть, хотел в затылок, но вышло в висок. Я подняла голову.

В этот момент дверь, разделявшая две половины дома, распахнулась, и на пороге возникла донна Лючиния. Гвидо стоял к ней спиной, но я видела её даже слишком хорошо. А она видела меня, видела нас – и молча удалилась, хлопнув дверью. Лишь тогда Гвидо, словно очнувшись, разжал руки.

– Прошу прощения, – пробормотал он. – Извините... Я не хотел...

– Мне пора... – пискнула я тонким голоском, так не похожим на мой обычный, и, подобрав шаль, бросилась к двери: так стыдно было смотреть ему в лицо. Однако он не отставал:

– После похорон мне придётся задержаться на несколько дней в Л., и я хотел бы снова Вас увидеть! Буду ждать в библиотеке! Каждое утро!

Я выскочила из дома, сбежала по лестнице. Уже почти стемнело, но дом мой был недалеко, и я шла быстро, почти не глядя под ноги. Во мне боролись противоречивые чувства: нежность и сострадание к пережитому Гвидо горю, но в то же время странное торжество, неведомая ранее радость, смутная надежда. А вместе с ними – неуверенность, сомнения, страх: точнее, леденящий душу ужас при виде возникшей на пороге мрачной фигуры. Узнала ли она меня? Что обо мне подумала? От волнения я даже почти забыла про Ассунтину, которую ещё нужно было накормить ужином, желательно горячим. И с которой в моё отсутствие наверняка приключилась какая-нибудь напасть.

Я вошла, едва дыша. И только скинув шаль, поняла, что обёрнутого галуном свёртка с деньгами в руках нет: видимо, я уронила его там, в коридоре. Мне сразу стало стыдно, что со всеми своими чувствами я способна сожалеть о такой пошлой мелочи: сумма ведь была совсем небольшой. Но для меня важен каждый сольдо, особенно теперь, когда приходилось заботиться об Ассунтине, а моя шкатулка потихоньку пустела.

Девочка сразу поняла, что стряслось что-то необычное, и долго глядела вопросительно, но так ничего и не сказала. Зато накрыла на стол, нарезала хлеб, начистила и нарезала картошки, моркови и сельдерея на суп.

– Я только огонь разжечь не смогла, – призналась она. – Эта плита совсем не такая, как мамина.

– Ничего, я тебя научу, – мне ведь, возможно, ещё не раз придётся оставить малышку одну. Позовут шить в богатый дом – как её с собой взять?

Я добавила немного цикория и замоченной с утра чечевицы: получилась большая кастрюля густого, сытного супа, которой хватило бы самое меньшее дня на три. Ещё достала из кухонного шкафа два яйца, пожарила их с луком. А после, усевшись за стол, попыталась разговорить Ассунтину: спросила, что проходили в школе, сделаны ли уроки. Она отвечала односложно, словно до смерти устала. Неужели передо мной та же неистовая дикарка, что без удержу носилась по пляжу, удивлялась я. Где растеряла она свою наглость, уверенность, живость? Разумеется, девочка целыми днями думала о матери, о том, что с ней будет, но вопросов не задавала и объяснений не просила. Бедное дитя, не могла не посочувствовать я, кто знает, какое будущее тебя ждёт? У меня по крайней мере была бабушка.

Как ни жаль мне было заработка за целый день, возвращаться за деньгами в палаццо Дельсорбо я не стала: не хотелось видеть выставленного на всеобщее обозрение покойника, слушать болтовню посетителей, смущать своим присутствием Гвидо или, тем более, встречаться взглядом с его бабушкой. Дата похорон меня тоже не интересовала. Я, конечно, знала, что там соберётся невероятная толпа друзей, родственников и прочих зевак всех возможных сословий, включая самые скромные, сгорающих от любопытства поглазеть на донну Лючинию, которая после смерти дочери ещё ни разу не покидала дома. Но сама идти не собиралась.

Следующие несколько дней я провела дома: закончила вышивать простыни и надставила для Энрики четыре домашних платьица – простейшее дело, поскольку для этого всего и надо было, что расставить пару оборок на подоле, изначально предусмотренных не только для украшения, но и как раз для этой надобности, поскольку, несмотря на богатство, в части рачительности и здравомыслия синьорина Эстер следовала тем же правилам, что и все остальные. Платьица её дочери служили до последнего, пока ткань в буквальном смысле не протиралась до дыр, а кармашки не обтрёпывались по углам, или пока не становились настолько тесными, что их уже невозможно было застегнуть на спине.

Работа на дому давала мне возможность лучше позаботиться об Ассунтине: приготовить горячий обед, помочь с уроками. Я по-прежнему беспокоилась о её здоровье, каждый день трогала лоб, чтобы проверить, нет ли температуры, а просыпаясь ночью, вслушивалась в дыхание. Впрочем, с этой точки зрения моя маленькая воспитанница была в полном порядке, даже кашель исчез, как будто три дня на море и так перепугавшее меня купание в ледяной воде в самом деле оказались чудодейственным средством. А вот совершенно изменившееся поведение Ассунтины и впрямь заставило меня задуматься: теперь она казалась ребёнком вполне разумным, послушным и молчаливым. Даже чересчур молчаливым.

Я разговорилась об этом с синьориной Эстер, когда пришла вернуть платьица, а она попросила меня задержаться, чтобы выпить кофе и поболтать. О Гвидо я упоминать не стала – Эстер сама почувствовала перемену в моём настроении, но была слишком деликатна и слишком обходительна, чтобы спрашивать: всё ждала, что я начну сама, а мне не хватало духу. Впрочем, она была настолько далека от догадки, кто мог завладеть моими мыслями, что, разделив озабоченность судьбой Ассунтины и написав записку знакомой, старшей медсестре больницы, которую я могла бы попросить приглядеть за несчастной Зитой, решила рассказать мне, как любопытный анекдот, о похоронах Урбано Дельсорбо и реакции донны Лючинии на оглашение завещания. На похороны, как я и предполагала, собрался весь город: шествие было бесконечно долгим, собор переполнен. На передних скамьях разместилась аристократия, за ними, ближе к выходу, офицеры расквартированного в Л. полка, фабриканты, зажиточные горожане, королевские чиновники, клерки, лавочники, слуги и прочая чернорабочая мелочь. Поговаривали (тут в глазах синьорины Эстер мелькнула озорная искорка), что в толпе у самого выхода видели и нескольких пансионерок лучшего городского борделя во главе с бандершей, которая по такому случаю разрешила своим подопечным показаться на́ люди: в конце концов, дон Урбано до последнего оставался одним из самых преданных клиентов этого заведения.

– Этот, наверное, и на небесах найдёт способ неплохо провести время, – залившись смехом, добавила Эстер, хоть образ жизни покойного и противоречил её принципам. – Если, конечно, не окажется в Аду. Но не за свою распутную жизнь, а за шутку, которую сыграл с собственной матерью. Похоже, донна Лючиния была в ярости: во всяком случае, Кирику она уволила в два счёта.

– А Кирика-то тут при чём?

– Так ведь дон Урбано в своём завещании далеко не всё оставил, как ожидалось, матери и племяннику – бо́льшую часть своего личного имущества он отписал той, кого в доме звали «старой служанкой»!

Случается, хоть и редко, что хозяева привязываются к слугам и выделяют им от щедрот – кто чуть более, кто чуть менее. Но бо́льшую часть имущества!

– А Ринучче он ничего не оставил?

– Ничего. И это самая большая загадка. Правда, Кирика прослужила в доме Дельсорбо более полувека, а Ринуччу наняли много позже, уже после холеры. С другой стороны, охочим до подробностей ждать недолго: завещание дона Урбано будет оглашено нотариусом ещё до конца месяца.

Что же касается мрачного настроя Ассунтины, то синьорина Эстер выказала больше заботы обо мне, чем о ней.

– Ты взвалила на свои плечи слишком тяжкий груз. И с каждым днём он будет становиться всё тяжелее. Неужели у девочки нет родных, которые могли бы о ней позаботиться?

– Зита никогда о них не упоминала. Да и будь у неё кто, давно бы попросила помощи. Они ведь временами чуть ли с голодухи не помирали. Нет, как мужа её зарезали, они совсем одни остались.

– И девочка это знает. Она, конечно, надеется, что мать вернётся, но уже достаточно взрослая, чтобы понимать: нужно готовиться к худшему. Бедняжка! Но ты ведь не обязана это делать. Ты ещё слишком молода, одинока, живёшь только тем, что зарабатываешь... – она, запнувшись, взглянула на меня, будто оценивая мою способность справиться, и добавила: – Не волнуйся. Как придёт время, я помогу тебе пристроить твою подопечную. Хотя, если считаешь, что тебе это не по силам, можем начать что-нибудь подыскивать уже сейчас...

– Спасибо, но я лучше подожду, пока Зита... она ведь всё-таки может выздороветь и вернуться к дочери, верно?

– Нет, не думаю. Разумеется, я была бы этому рада, но в чудеса не верю. В любом случае пока, как ты и хотела, подождём известий. Уверена, что справишься? Может, что-нибудь нужно? Нет, не в подарок – такого я бы себе не позволила: просто небольшая ссуда, предоплата за будущую работу?

– Пока справляюсь. У меня есть кое-какие сбережения.

Итак, дон Урбано упокоился в семейном склепе, его завещание было оглашено, а значит, дни соболезнующих визитов закончились. Должно быть, Гвидо уже начал ходить по утрам в библиотеку. Должно быть, он ожидал моего появления.

И я после долгих колебаний всё-таки решилась. Выпроводив Ассунтину в школу, тщательно оделась, причесалась, отложила старушечью шерстяную шаль, плотную, мрачную, и накинула другую – светлую, с узором из роз по краю и шёлковой бахромой, которую синьорина Эстер привезла мне из Рима. Ещё надела бабушкины коралловые серьги, а на ноги – свои лучшие туфли. Потом оторвала лепесток красной герани, которую выращивала на подоконнике, и натёрла им губы, чтобы выглядело ярче: о таком способе писали в одном романе.

Выскочив, наконец, из дома, совсем скоро я очутилась на площади. В муниципальной библиотеке, чтобы взять или вернуть книгу, мне случалось бывать уже не раз, но в читальный зал я ещё не поднималась, поэтому остановилась у скамейки за деревом, чтобы поразглядывать посетителей. Их оказалось много – в основном молодёжь, причём не только студенты и дети аристократов или военных, но и конторские служащие, все очень прилично одетые. Было и несколько торговцев, но ни ремесленников, ни подмастерьев я не заметила. Впрочем, чему здесь удивляться: в библиотеку ходили лишь те, кто умел читать, я же была для своего сословия скорее исключением. Женщин, насколько мне удалось заметить, вообще было немного, да и те, как правило, в возрасте. Одевались они строго, даже несколько по-мужски, как подобает работающим горожанкам: школьным учительницам, сотрудницам мэрии, почтамта или телефонной компании – но ни одной суетливой горничной, посланной хозяйкой вернуть роман, не говоря уже о плебейках вроде меня. Мне стало неловко. И как только Гвидо пришла в голову мысль назначить свидание именно там, где я привлекла бы наибольшее внимание?

И тут я увидела их: двух синьорин лет восемнадцати в сопровождении молодого человека – судя по всему, брата или, может, какого другого близкого родственника, – который держался с ними весьма свободно. Двух богатых, элегантных девушек в платьях для пеших прогулок по последней моде, без турнюра и шлейфа, сшитых, вне всякого сомнения, на заказ, в «Высшем шике» или «Прекрасной даме». Под лёгкими кружевными зонтиками прятались высокие, полностью открывающие лица причёски с шиньонами из конского волоса. А ещё эти две юные женщины со всей очевидностью не носили корсетов. Что касается их спутника, то одеждой, жестами и манерой говорить он очень походил на Гвидо, а к своим дамам обращался с таким же вниманием и уважением.

У меня аж ком подкатил к горлу – от зависти? от осознания того, насколько мы разные, и пропасти, которая нас разделяла? Разве могла я тягаться с этими дочерьми богатеев? Разве имела право быть представленной, пусть и вместе с Гвидо, их матерям, их семьям? Как я вообще могла подумать, что они меня примут – меня, явившуюся из другого мира, родившуюся и жившую среди бедняков, и саму до мозга костей беднячку, вынужденную каждый день зарабатывать себе на кусок хлеба? Если подобные мне и входили в их дом, то лишь через чёрный ход, а в гостиной появлялись только с портновским метром в руках или в наколке горничной, внося подносом с печеньем. Покажись я где в компании юноши их собственного сословия, они поглядели бы на меня с удивлением или, того хуже, с презрением, а после выгнали бы взашей. Такого удара моя гордость никогда бы не перенесла. Я резко развернулась и пошла прочь, сгорая от стыда за свои серьги, накрашенные алым губы, шёлковую шаль и более всего – за свои нелепые мечтания.

Конечно, я не знала, что Гвидо, заметив меня из окна второго этажа, бросится следом. Слёзы застилали мне глаза, и я старалась идти как можно быстрее, поэтому он нагнал меня только на проспекте. А нагнав, широко раскинул руки, преграждая путь, как делает городская стража, останавливая движение, чтобы пропустить запряжённую волами телегу.

– Зачем же Вы убегаете? – крикнул он. – Я жду Вас уже два дня!

– Дайте мне пройти! Не видите, на нас все смотрят?

Людей на проспекте в этот час и впрямь было немало; погода стояла сухая, и кафе выставили столики на тротуары. Парикмахер тоже не закрывал двери, и его посетители в ожидании своей очереди лениво разглядывали прохожих. Кухарки с полными сумками покупок возвращались с рынка; няни катили коляски в сторону скверов; степенно, взяв друг друга под руку и поглядывая на витрины магазинов, прогуливались дамы; цветочники и продавцы спаржи, усевшись на корточки возле корзин, расхваливали товар или высматривали потенциальных клиентов. Разумеется, этим людям было далеко до досужей публики, свидетельствовавшей в предрассветной тишине о триумфальном возвращении Томмазины с коробками из магазина Printemps, но и среди них хватало любопытных, которые с интересом наблюдали за нашей встречей – а значит, слухов наверняка не избежать.

– Пускай смотрят, – просто ответил Гвидо, сделав шаг ко мне и взяв меня за руку. Потом он поднёс эту руку к губам и поцеловал пальцы.

Я почувствовала, как горят щёки, и вздрогнула.

– Вы замёрзли? О, простите, я ведь поймал Вас посреди улицы, на самом ветру. Пойдёмте в кафе, Вам нужно выпить чего-нибудь горячего.

Надо сказать, я ещё ни разу в жизни не бывала в кафе и теперь, пылая до кончиков ушей, надеялась поскорее юркнуть в один из внутренних залов, желательно самый уединённый. Да, там я бы осталась с ним наедине, но в тот момент меня куда меньше пугали слова, чем десятки прикованных к нам взглядов.

Но Гвидо, миновав атриум «Хрустального дворца», где скучал за стойкой кассир и откуда можно было попасть в залы, провёл меня на застеклённую террасу и усадил за крайний столик, на виду у всех прохожих. Потом подозвал официанта и заказал две чашки горячего шоколада со сливками и тарелку пирожных с кремом.

– Так зачем же Вы убегали? – с укором повторил он. – Не окажись я в тот момент у окна, непременно бы Вас упустил...

– Нам нельзя... – начала было я, но он перебил:

– Нет, конечно, не упустил бы. Не дождавшись, я пришёл бы к Вам домой. Но сейчас я рад, что Вы решились и сделали шаг навстречу: не могу же я всю жизнь за Вами гоняться!

– Ничего, вот вернётесь в Турин, и гоняться за мной нужды не будет.

– Какое счастье, что мы наконец сможем поговорить! Я Вам столько должен сказать!

– Сочувствую вашей утрате, – едва слышно прошептала я, склонившись над чашкой. – И спасибо, что прислали доктора Риччи. Не обязательно было так...

– Приятно слышать, что девочка здорова. Но стоит ли сейчас об этом? Времени у нас мало, завтра мне придётся уехать, – он снова взял руку вместе с зажатой в ней ложкой и, снова поднеся к губам, поцеловал. А после, так и не выпустив, продолжил: – Не стану повторять, что намерения у меня самые серьёзные: Вы и сами должны были это понять. Я только хотел бы узнать Вас получше, пообщаться с Вами, да и Вам стоило бы узнать меня – разумеется, с позволения Вашей семьи. Чуть позже мне хотелось бы зайти и представиться им.

– Семьи у меня нет, – ответила я и тотчас же подумала о синьорине Эстер: наверное, я могла бы их познакомить и надеяться, что она меня поймёт. Но не сегодня – уж слишком быстро развивались события.

– Жаль это слышать, – вздохнул Гвидо, – но вот и ещё одна причина защищать и заботиться о Вас. Сейчас, как это ни печально, я должен уехать, но мы ведь сможем переписываться? Пообещайте ответить, когда я Вам напишу! Вот мой адрес в Турине. Обещаете?

Как же я была благодарна ему за эту уверенность, что я вообще умею писать! И, разумеется, пообещала, хотя и едва слышно, шёпотом.

– Боюсь, в ближайшее время я вернуться не смогу. Последний экзамен послезавтра, но защита диплома всего через четыре месяца, и профессор требует, чтобы я каждый день являлся на факультет. Зато потом буду совершенно свободен. Бабушка хочет, чтобы я жил с ней на виа Чезаре Баттисти, но я против, особенно после того, как она выставила Кирику. Хорошо ещё, у бедняжки было куда пойти: спасибо щедрости дяди Урбано, он был хорошим человеком. Нет, палаццо Дельсорбо не для меня. Бабушке много лет, она жила иначе. Постараюсь её уговорить. Не согласится – жить с ней не останусь. Честно говоря, я давно подумывал снять квартирку, но давайте решим, когда я вернусь.

– Квартирку? Нет, я... я не...

– Не стоит беспокоиться, я буду жить там один, пока Вы... пока Вы, узнав меня получше, не согласитесь стать моей женой.

Я снова разрыдалась. Слёзы капали в чашку с шоколадом, но взгляды прохожих, с неподдельным интересом глазевших на нас сквозь стекло, будто в театре или зоопарке, меня больше не волновали. В уголке рта белело пятнышко взбитых сливок, но Гвидо нежно коснулся моих губ лёгким, как взмах крыла бабочки, поцелуем, и оно исчезло.

Когда я вернулась домой, Ассунтина уже пришла из школы. Она сразу поняла, что я как-то неуловимо изменилась, что душа моя и всё моё существо стали иными. Я старалась не показывать радости, но сама будто попала в другой мир и бродила между небом и землёй, ничего не замечая, словно во сне или глупом романе. Случившееся утром между мной и Гвидо казалось лишь обманом чувств, плодом моих фантазий, ведь правдой это оказаться не могло. Но кольцо, которое он мне дал, было реальным, настоящим, и достаточно было поднести руку к груди, чтобы его коснуться. Гвидо надел это кольцо мне на палец за столиком в кафе: ему хотелось, чтобы я носила его на левой руке и могла показать любому как доказательство, как тонкий мост над разделявшей нас пропастью. Золотое, с двумя небольшими камешками, сапфиром и бриллиантом, оно досталось ему от матери: её подарок на конфирмацию, девчоночье украшение, ценное больше воспоминаниями, чем стоимостью, которая, однако, казалась мне, привыкшей едва сводить концы с концами, несоразмерно огромной. Сказать по правде, я испугалась, поскольку не готова была вот так, открыто, бросить вызов всему городу и его неписанным правилам. Причём бросить в одиночку, вдали от Гвидо. «Надену кольцо на палец, когда Вы вернётесь из Турина, – пообещала я. – А до тех пор буду держать у самого сердца», – и повесила на тонкую золотую цепочку, ещё бабушкину, которую не снимая носила на шее. Там, под сорочкой, скрытое от любопытных взглядов, оно будет в безопасности.

Наверное, заметь Ассунтина кольцо, она бы поняла, что моя внезапная эйфория вызвана вовсе не исполнением её самого заветного желания: уж очень ей хотелось верить, что я ходила в больницу.

– Ура, мама выздоровела! – воскликнула она, просияв. – Когда её уже отпустят?

– Придётся ещё немного подождать. Имей терпение, – солгала я и, представив свою радость, свою надежду на фоне ожидавшей её мрачной бездны, ощутила укол совести.

Вечером я снова увиделась с Гвидо. Мы с ним гуляли по платановой аллее; день был будним, а потому не слишком людным: одни только няни, мальчишки в матросских костюмчиках, гоняющих на самокатах, да нарядные девушки, играющие в серсо. Казалось, наша беседа длится вечно. Я прекрасно помню всё, что мы друг другу говорили, но предпочту сохранить эту тайну в своём сердце. Скажу только, что он не раз нежно поглаживал мои волосы, и что, с одной стороны, робость моя постепенно отступала, с другой же я всё глубже осознавала собственное невежество, которое неуклюже пыталась скрыть. Но тем сильнее крепла во мне решимость стать лучше, учиться, заполнить зияющие лакуны. Я очень хотела, чтобы ему ни при каких обстоятельствах не пришлось меня стыдиться.

Потом Гвидо, узнав, что я ещё никогда не обедала и не ужинала на́ людях, повёл меня в небольшую тратторию за городскими воротами. Домой я вернулась затемно, слегка огорчившись тому, что Ассунтине снова пришлось трапезничать в одиночку. И, чтобы немного загладить вину, показала ей кольцо на бабушкиной цепочке.

– А кто тебе его подарил?

– Один человек, который очень меня любит.

– А что на палец не надела?

– Боюсь, украдут.

– А оно дорогое? – правда, Ассунтина вряд ли смогла бы отличить бриллиант и сапфир от цветных стекляшек, которые видела на пальцах и шеях торговок из нашего квартала. – Если его в ломбард снести, сколько дадут?

– Я никогда не отнесу его в ломбард.

– А этот человек тебя любит больше, чем я?

– Да что ты такое говоришь, глупышка! Это совсем другое дело.

Ассунтина вздохнула: я не думала, что она настолько сентиментальна. Потом ей захотелось примерить кольцо, которое, разумеется, оказалось велико, потом она решила, что не станет мне его возвращать. Мы в шутку немного поборолись, и в какой-то момент тонкая цепочка всё-таки оборвалась. Малышку я ругать не стала: сама виновата, не нужно было дразнить её кольцом. По правде сказать, я решила, что мне ещё повезло: порвись цепочка где-нибудь по дороге, кольцо могло незаметно выпасть, и я бы навсегда его лишилась. Лучше повесить на прочный шнурок – жаль, в тот момент в доме ничего подходящего не нашлось. В общем, когда Ассунтина заснула, я влезла на стул и, поцеловав кольцо, положила его в шкатулку желаний.

Назавтра я встала рано и, вымыв лестницу, отправилась на вокзал, чтобы попрощаться с Гвидо. Кольцо осталось в шкатулке: я решила, что разумнее не носить его с собой, пока не найду достаточно прочного шнурка. Но Гвидо ничего не сказала, только проводила до вагона первого класса. Его присутствие придавало мне уверенности, непринуждённости, о которых я прежде и мечтать не могла. Люди глазели на нас: должно быть, несмотря на то, что я снова надела своё лучшее платье, принимали меня за горничную, сопровождающую багаж хозяина. Впрочем, некоторые из них нас всё-таки узнавали, и когда Гвидо гладил меня по щеке, касался моих волос, обнимал, целовал или утирал слезы, не скрывая удивления, в голос отпускали язвительные комментарии.

– Наверняка сейчас к Вашей бабушке понесутся, – заметила я.

– Ну и пусть. Она всё равно рано или поздно узнает. Придётся ей как-нибудь это пережить.

Я бы, конечно, предпочла, чтобы это случилось, пока Гвидо оставался в городе, и мне не пришлось столкнуться с последствиями в одиночку. Но пути назад не было.

– Напишу, как только доеду. А Вы отвечайте наложенным платежом, – сказал он, потом взял мою руку и приложил туда, где билось сердце. – Можете мне кое-что пообещать?

– Что именно?

– Когда я вернусь, давайте забудем все эти «Вы» и прочие экивоки. Пора уже говорить друг другу «ты». Обещаете?

Непростое это дело, понимала я. Но необходимое. Поэтому пообещала.

Когда поезд тронулся, я направилась в больницу. Что толку идти домой? Плакать? Бессмысленно занятие.

– Не печальтесь, – уговаривал меня Гвидо. – Четыре месяца пролетят быстро. Думайте лучше о моём возвращении. И о том, что расставаться нам больше не придётся.

Больница находилось на окраине, так что мне предстояла основательная прогулка, за время которой я попыталась осознать происходящее и привести в порядок мысли, которые, впрочем, несмотря ни все мои старания разбегались в разные стороны. Те, кто видел нас в кафе, на платановой аллее и на вокзале, не только донесут об этом донне Лючинии, но и раструбят по всему городу. Досадно, что синьорина Эстер узнает обо всём из досужих сплетен: теперь я сожалела, что ничего ей не рассказала, не предупредила. Может быть, ещё не поздно? И я решила, что зайду к ней вечером.

В больнице я первым делом отправилась искать старшую медсестру, к которой у меня была рекомендательная записка. Застать её мне удалось уже в дверях: она как раз сдала смену. Это оказалась женщина средних лет, дружелюбная и отзывчивая. Несмотря на усталость, она согласилась ненадолго задержаться и побеседовать со мной – впрочем, по её словам, сколько бы ни просила синьорина Эстер об особом отношении, каким бы вниманием ни окружили Зиту, помочь моей подруге было уже нечем. Её недуг достиг последней стадии, и в сознание она больше не приходила. Сколько ей осталось... кто же это знает? Точно не больше двух недель, а может, и намного меньше. Не хочу ли я увидеться с ней в последний раз, попрощаться? При должной осторожности, если я пообещаю не подходить слишком близко и ничего не трогать, можно сделать для меня исключение и впустить в изолятор...

- А она меня узнает?

- Нет, конечно. Он спит. Мы даём ей болеутоляющее.

- Тогда, пожалуй, не стоит.

- Как хочешь... – она снова уткнулась в записку. – Здесь сказано, что у неё малолетняя дочь и нам следует найти ей жилье. Лучшее из возможных. В этом я как раз помочь могу. Детей наших пациентов, ставших сиротами, мы отправляем в приют Девы Марии-отроковицы. Чудесное заведение для девочек, при нём даже есть своя школа. Со временем пансионерки могут выучиться, стать воспитательницами в детских садах. Комнаты там просторные, сухие, воздух здоровый. Сироты сами возделывают огород, а летом их на неделю вывозят на море, в сестринский дом в П. Уж поверь, лучшего места в городе не найти. И прошений о приёме очень много, так что было бы разумно заранее забронировать место для твоей подопечной. Чтобы, когда придёт время... Если хочешь, могу сходить с тобой: тамошняя бюрократия – дело непростое, особенно для тех, кто сталкивается с ней впервые. И потом, придётся всё внимательно прочесть, заполнить формы... Тебе явно понадобится помощь...

Она, как и многие другие, решила, что я невежественна, неграмотна. Я поправлять не стала – присутствие рядом опытного человека в любом случае было бы для меня бесценно, – лишь поблагодарила за уделённое время. Торопиться с решением не хотелось, но я понимала, что ждать смысла нет. Что толку обсуждать это с Ассунтиной, спрашивать, согласна ли она? Разве у неё есть выбор? И потом, мне всё равно нужно было чем-то заняться, чтобы не думать о Гвидо.

Когда мы вышли на улицу, на свет, женщина вдруг вгляделась в моё лицо.

– Да ведь я тебя знаю! – воскликнула она. – Вот только где могла видеть?

– В доме Артонези? – рискнула предположить я, надеясь, что слухи о моей «интрижке» с Гвидо, как, уверена, уже называли это городские сплетники, ещё не достигли её ушей.

– Нет, нет, где-то ещё... Ну-ка, повернись... Подними немного подбородок... Я ведь точно видела эти серьги... А, конечно! В театре! Ты же на галёрку ходишь, верно? Значит, любишь оперу? Я тоже. Мой муж – клакёр[14], он-то меня в театр и привёл. А на прошлое Рождество подарил бинокль. Совсем другое дело, когда ты видишь певца в лицо...

Я вздохнула с облегчением. Мы обсудили любимых композиторов: она предпочитала Верди, я – Пуччини. Как же я оплакивала судьбу юных художников из «Богемы», моих собратьев по бедности! А теперь вот и Зита умирает от чахотки – совсем как Мими, которая правда, была не гладильщицей, а белошвейкой... И в её промёрзшей мансарде, почти у самой луны, не хватает лишь маленькой девочки, которой теперь нужно найти жилье.

В какой-то момент моя собеседница, упомянув о синьорах, которые всегда выкупали в театре целую ложу и за которыми она благодаря биноклю имела возможность наблюдать так долго, что теперь считала добрыми знакомыми, вздохнула:

– Какая жалость! В прошлом году мы потеряли нашу американку, Мисс. А горничная-то её, бесстыдница, недавно снова заявилась. В партере теперь восседает! И дона Урбано Дельсорбо в следующем сезоне мы уже не увидим. Он был такой милый... Но вот же экстравагантный старик! Ты слышала о его завещании?

Я, нервно сглотнув, покачала головой и, надеясь, что она оставит эту тему, ответила «нет» чуть резче, чем хотела. Но она всё же достала из сумки сложенную газету.

– Вот, читай! Хотя нет, прости, давай я прочту...

И снова я не стала возражать – просто молча слушала. Поначалу меня тревожило даже не столько содержание статьи, сколько возможная реакция медсестры, когда, завтра или чуть позже, она обнаружит, что моё безразличие и к завещанию, и к самому семейству Дельсорбо было показным, неискренним. Станет ли она презрительно клеймить меня притворщицей, лгуньей, самодовольной выскочкой? Продолжит ли помогать? Не навредит ли моё молчание Зите, не подвергну ли я опасности будущее Ассунтины? Тайны и ложь подобны змеям: никогда не знаешь, где заканчивается тело и начинается хвост, и куда он в итоге тебя приведёт, говорила бабушка. Но разве могла я не слушать? И потом, мне ведь в самом деле было ужасно интересно.

Оказывается, нотариус в конце концов всё-таки обнародовал завещание дона Урбано, которое тот написал собственноручно, добавив к и без того не самым обычным положениям несколько фраз, юридическими формулами вовсе не предусмотренных. Фразы эти оказались настолько эксцентричными и не поддающимися разумному объяснению, что газета, предполагая огромный интерес читателей, решила привести их дословно. Хватило бы и того, писал репортёр, что старый бонвиван не оставил одной из служанок ничего, зато другой, почти своей ровеснице, отписал двухэтажный доходный дом в самом центре города и пятиэтажный в новом квартале, весьма приличный надел земли и целую кучу денег; что он просил племянника, которого, кстати, и лишил вышеупомянутого имущества, приглядывать за сонаследницей и всячески заботиться о её интересах: помочь без лишних затрат снять подходящую квартиру, обустроиться по собственному выбору. Но нет: дон Урбано возжелал ещё и объяснить столь необычное решение. «Кирика Греки, – писал он, – поступила на службу в наш дом ещё совсем юной. Всегда порядочная и немногословная, с безграничной любовью и преданностью исполняла она всё, чего бы от неё ни потребовали. С беспримерным великодушием отказавшись от личной жизни и собственной семьи, беззвучно сносила она презрение и неблагодарность, не получая награды, соизмеримой с тем, что делала для нас, для меня лично. За это я прошу у неё прощения, а настоящим актом хотел бы загладить свою вину, и да простит меня Бог. Упомянутое имущество – лишь малая часть того, что по справедливости должно ей принадлежать».

«Он был хорошим человеком», – вспомнила я давешние слова Гвидо, хотя и не понимала, чем могла Кирика заслужить такое отношение и такие извинения. Личной жизни, в обмен жалованье и крышу над головой, лишаются все живущие в хозяйском доме слуги. Но я не забыла, что ради возможности воспитать меня бабушка отказалась от того, и от другого.

Впрочем, медсестра тоже сочла столь пышные выражения благодарности преувеличенными.

– Вот увидишь, у прислуги теперь ещё и прощения просить станут за то, что работу дают! – воскликнула она. – Нашёл за что похвалить: порядочная, мол, и преданная! Это, между прочим, входило в её обязанности! А коли жалованье низкое, так сама виновата, что не договорилась обо всём заранее и прибавки вовремя не попросила. Хозяева неблагодарные? Проси расчёт, а после ищи получше, не таких заносчивых. Да и то, известное дело: хозяева помыкают, слуги терпят. Короче говоря, не понимаю я всех этих оправданий и расшаркиваний дона Урбано. Имущество твоё, кому захочешь, тому оставишь. И точка, – тут она перевела дух и с ехидной усмешкой добавила: – А вот на что мать злится – это я понимаю. По сути, родной сын обвиняет её в том, что она не воздавала по заслугам этой жемчужине среди служанок, иными словами, в скаредности, которую, мол, на смертном одре желает загладить. И какая, скажи мне, была нужда писать об этом публично? Может, всё-таки лучше перемывать грязное бельё в своём кругу? Как считаешь? – и она взглянула на меня в поисках подтверждения.

– Вы правы, – пробормотала я, возблагодарив небеса за то, что мы наконец добрались до приюта и моей спутнице волей-неволей пришлось сунуть газету обратно в сумку.

Приют Девы Марии-отроковицы вполне мог быть лучшим детским заведением в городе, но мне он таковым не показался: приземистое здание посреди грядок гороха и латука, пара деревьев, редкий кустарник, но никаких цветов. Высокий забор отделял участок от дороги, на окнах красовались решётки. В приёмной с выкрашенными жёлтой эмалью стенами было пусто. Весь интерьер её составляли конторка, набитый архивными папками шкаф, два стула, статуя Скорбящей Богоматери с пронзённым семью кинжалами сердцем, стоявшая на полке, и позолоченная колыбелька под стеклянным колпаком, где лежала восковая статуэтка Девы Марии-отроковицы, с головы до ног перетянутая такими же позолоченными лентами.

Продолжив делать вид, что не умею ни читать, ни писать, я позволила моей спутнице процесть и заполнить все нужные формы. Вышедшая к нам монашка сурово заявила, что лист ожидания весьма длинный, поскольку неимущих сирот в городе куда больше, чем свободных мест; придётся дожидаться своей очереди. Я вздохнула с облегчением: значит, у меня есть ещё время сообщить Ассунтине, что её участь решена. Но тут к конторке подошла старшая медсестра

– Маркиза Эстер, дочь синьора Артонези, просила кланяться. Эта девочка пришлась ей по́ сердцу, – вполголоса сказала она, со значением улыбнувшись

– Что ж, передавайте поклон и ей, – ответила монахиня, не отрываясь от бумаг. Потом достала заполненные нами формы, которые прежде сунула под стопку других, и положила сверху. – Если хотите, можете осмотреть трапезную. Как раз время обеда.

Она проводила нас в большую, уставленную длинными столами залу, которая сразу напомнила мне столовую золотушной лечебницы в П.: те же робы в серую полоску, те же бритые головы.

– Почему же вы не разрешаете им отпускать волосы? – набравшись смелости, спросила я монашку.

– Чтобы вшей не разводить, – отрезала та. – И чтобы не поощрять мирское.

Поблагодарив старшую медсестру, я распрощалась с ней и, полная сомнений о шагах, которые только что предприняла, направилась в сторону дома Артонези. Не слишком ли я тороплюсь с обустройством Ассунтины? Не ввязываюсь ли из-за собственной робости в то, чего сама не желаю? Кроме того, пора было уже рассказать синьорине Эстер о Гвидо – но что именно? Только то, что видели в городе и о чём до неё могли дойти слухи? Или о том, как всё обстоит на самом деле: сообщить о помолвке, показать кольцо – это ей-то, которая и слышать больше не хотела о какой-то там любви? А вдруг она огорчится, что я не сразу спросила у неё совета? С другой стороны, мы ведь не были близкими подругами, как девушки из равных по положению семей, доверяющие друг другу ещё со времён пансиона. О такой дружбе я бы и мечтать не осмелилась, поскольку никогда не забывала: она – синьора, я – простая швея. Что до откровенности, то в разговорах со мной синьорина Эстер даже маркиза Риццальдо не упоминала, хотя я и была с ним знакома: о том, что отец Энрики много путешествовал по Востоку, побывав в Персии, Турции, Аравии, мне доносили исключительно гулявшие по городу сплетни. Но, может, прекрасно зная все благородные семейства в Л., она могла бы с самого первого дня помочь мне дельным советом, как вести себя с Гвидо?

Впрочем, как оказалось, этими сомнениями я могла бы и не терзаться, поскольку, дойдя до дома Артонези и спросив хозяйку, узнала, что та ещё с утра уехала с отцом на пивоварню и вернётся не раньше ужина. Я оставила ей записку, что заходила сообщить об одном важном и очень радостном событии и что если кто-нибудь вдруг начнёт рассказывать обо мне гадости, верить этому не стоит. Подробности же пообещала объяснить завтра.

Домой я вернулась ближе к вечеру. Ассунтина снова поела одна: теперь она знала, как разжечь плиту, а мне оставила обед в тепле над углями. У меня не хватило духу рассказать ей ни о приюте, ни даже о состоянии её матери, сама она тоже ни о чём не спрашивала. Сказала только, что забегала Ринучча и велела мне идти в палаццо Дельсорбо.

– Ворчала, что дело срочное. Мол, чтобы явилась немедля, как только вернётся.

Признаться, я ожидала чего-то подобного, но дыхание всё-таки перехватило, пускай только на миг. Было ясно, что рано или поздно мне придётся столкнуться с донной Лючинией лицом к лицу, но я надеялась, что время ещё есть. До чего же быстро разносятся по нашему городу слухи!

– Нет уж, никаких «срочно». Я слишком устала, – заявила я, усевшись за кухонный стол: в конце концов, я ведь с самого рассвета только и делала, что бегала по городу. Сняла обувь. Сняла серьги, которые надела, чтобы проводить Гвидо, а потом забыла. Поблагодарила Ассунтину за горячий обед, и она тотчас же принесла тарелку, накрытую другой, чтобы не остыло, вилку, стакан, поставила всё передо мной. В тарелке была оставшаяся со вчерашнего дня цветная капуста с оливками, и я с удовольствием принялась за еду.

Но не успела даже закончить, как в дверь постучали. Это снова была Ринучча.

– Ты почему не сказала, что дело срочное?! – обрушилась она на девочку, и я почувствовала, как в груди поднимается волна гнева. Они что же, решили, будто могут распоряжаться мной и днём, и ночью?

– Срочное? Ещё один погребальный покров понадобился? – ехидно поинтересовалась я. – Кому на этот раз? Твоей хозяйке? Или, может, она хочет срочно вернуть мне деньги, что я на днях у вас забыла?

– А ну не остри мне! Не над чем тут смеяться, дурища! Донна Лючиния вне себя от злости. Давай-ка собирайся!

Я с нарочитым спокойствием отложила вилку, сходила к раковине вымыть руки, распустила пучок и тщательно заплела косы, отыскала под лавкой пару туфель поудобнее. Когда я, встряхнув тяжёлую тёмную шаль, накинула её, Ринуччу уже трясло от нетерпения.

– Ты уроки сделала? – поинтересовалась я у Ассунтины. – Хочешь со мной?

– Ну уж нет! Она желает поговорить с тобой наедине! Пошевеливайся, копуша! – рявкнула Ринучча.

Разрешив малышке поиграть ещё часок с подругами на улице, при условии, конечно, что она не будет прыгать через скакалку и не вспотеет, я, наконец, последовала за «молодой» служанкой. Несмотря на гневную отповедь, мне даже стало её немного жаль. Чем она, в конце концов, виновата? Напротив, Ринучче следовало посочувствовать: её-то ведь в завещание не включили. А теперь, оставшись один на один с надменной, деспотичной хозяйкой, ей и вовсе приходилось выполнять всю работу по этому громадному дому.

– А что, не хочет донна Лючиния взять служанку тебе в помощь, раз уж вы остались без Кирики? Может, кого помоложе? – спросила я по дороге.

– Об этом она тоже хочет с тобой поговорить.

– Со мной? Я-то тут при чём?

– Мне не докладывают! Хотела бы я знать, каких это дел ты натворила, что хозяйка так разгневалась! Она и раньше-то, как завещание огласили, вне себя была, а со вчерашнего вечера и того хуже стало.

Выходит, сплетники времени зря не теряли. Впрочем, я уже решила, что в допросе участвовать не собираюсь, своей версии событий излагать не стану и никаких извинений не принесу, даже если она их потребует. Нет, такого удовольствия я ей не доставлю.

Я, конечно, всего лишь бедная швея, а она – знатная синьора. И всё-таки она мне не хозяйка.

ОРУДИЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Бабушка учила меня уважать старость. Эти уроки вовсе не обязательно было облекать в слова: собственными поступками, собственным примером она показывала мне, что старостью с её багажом опыта и знаний, способностью ради выживания бесстрашно переносить, а когда и преодолевать боль вместе с множеством других тяжелейших препятствий, уже самой по себе стоит восхищаться, подражать, публично воздавать ей должное.

Жизнь же учила уважать богачей, независимо от их возраста, характера и поступков. Богатство делало их настолько могущественными, что они способны были сокрушить, уничтожить нас одним щелчком пальцев. Восхищение, однако, за богатством не следовало: мы могли сколько угодно осуждать и даже презирать богачей, но никогда этого не показывали. Особенно в их присутствии. Что бы там себе ни думали, а держались почтительно.

Донна Лючиния была стара, богата, и я не могла позволить себе об этом забыть.

Впрочем, застать её такой спокойной, такой сдержанной, практически окаменевшей в своём красном бархатном кресле у окна, я никак не ожидала.

– Ты заставила меня ждать. Где тебя носило? – не утруждая себя приветствием, надменно поинтересовалась она, едва я вошла в комнату.

– Работала, – в подробности вдаваться не хотелось. В гостиной было натоплено, и я, не спрашивая разрешения, скинула шаль, повесив её на спинку стула. Но осталась стоять, как и подобает швее перед синьорой.

Донна Лючиния отослала Ринуччу, велев закрыть за собой дверь. И мы остались вдвоём.

– Я тебя видела. Тогда, в коридоре, – начала она.

– Знаю.

– А ты хитра... Окрутила, значит, этого простофилю, моего племянника? Надеюсь, никаких глупостей в голову себе вбить не успела?

Я промолчала, но взгляд не отвела.

– Хотя нет, не думаю, – продолжала она. – Ты же у нас девка умная. И знаешь, что сколько хвостом ни крути, ничего из этой затеи не выкрутишь.

Я молчала.

– Так знаешь или нет? Вот бабушка твоя – она дурой не была. Почему же не научила, что такие, как вы, должны знать своё место?

Я продолжала молчать.

– Да только ты ведь честолюбива, как и все эти трущобные девки, нищие оборванки, которые спят и видят, что оденутся не хуже знатных синьор, напялят роскошную шляпу и, обмахиваясь веером, разыграют перед кем-нибудь из наших сыновей обморок, лишь бы обвести вокруг пальца да выпросить в подарок фамильные драгоценности! Или, того хуже, выскочить за них замуж! Что, неужели мой племянник ещё не предлагал тебе руку и сердце? Этому только дай юбку увидеть... Хуже дядюшки покойного, право слово! Трусливый недоумок! Но не стоит так уж доверяться его словам, не стоит питать иллюзий: Гвидо прекрасно знает, кто он и кто ты.

– Вы совершенно правы. Думаю, знает. И ему нет до этого дела.

– Ах неужели? Значит, ему нет дела? А вот мне есть. Ты же понимаешь, что я могу тебя в порошок стереть? Что запросто могу заявить о домогательствах? И поверь, в свидетелях у меня недостатка не будет. Я-то думала, ты умнее. Думала, ты просто водишь его за нос у всех на глазах. Зачем, спрашивается, было тащить его на террасу «Хрустального дворца»? Показать всем, как вы воркуете? И что это докажет?

– Послушайте, почему бы Вам не задать эти вопросы Вашему племяннику? Почему не подождать, пока он вернётся? Или просто не написать?

– Потому что Гвидо – безвольная тряпка и должен спокойно учиться, не думая о подобной чепухе. А ещё потому, что лучше бы нам сперва прийти к соглашению. Уверена, что в конце концов мы найдём общий язык.

– К какому ещё соглашению?

– Есть у меня одно предложение. И лучше бы тебе выслушать его очень внимательно.

– Что ж, говорите.

– Как ты знаешь, Кирику я вышвырнула. А Ринучча в одиночку не справляется. Нужна ещё одна служанка.

– Вы совершенно правы. Впрочем, Вам не составит труда её найти.

– А я уже нашла. Мне нужна здоровая молодая девушка. И я хочу, чтобы это была ты.

– Но я ведь швея!

– Пфф! Слушай-ка, великий кутюрье штопки и заплаток! Бабушка твоя была прекрасной служанкой. Знаешь же не понаслышке, что она пару месяцев здесь отслужила – Виттория тогда ещё совсем малышкой была. Никогда не понимала, чего ради ей вздумалось уйти. Но признайся, она ведь и тебя кое-чему научила?

– Меня она научила шить.

– Вот упрямица! Шей себе на здоровье, если тебе так нравится, мне всё равно. А я предлагаю тебе жалованье, и неплохое. Сколько ты сейчас зарабатываешь? Скажем, в месяц?

– Простите великодушно, но Ваше предложение меня не интересует.

– О, ещё как интересует! Насколько я понимаю, Гвидо тебе не противен, да и ты ему нравишься. Сама знаешь, как только он закончит учёбу, переедет жить ко мне. Идеальное решение, не находишь?

Я не сразу поняла: она ведь говорила, что засудит на меня за домогательства!

– Не притворяйся тупицей, святоша ты малолетняя! Всё ты прекрасно знаешь! Конечно, сперва тебя ждёт медицинский осмотр. И весьма тщательный – уж доктор Риччи позаботится. Впрочем, он считает, что ты вполне здорова и постыдными болезнями страдать не должна, так что Гвидо не заразишь...

Постыдная болезнь? Заражу? От того, что я вдруг осознала, меня бросило в дрожь. Конечно, мне не раз приходилось слышать истории о молодых служанках, нанятых хозяйками в качестве отдушины для своих сыновей, – деревенских девчонках, среди которых тщательно отбирали самых наивных и неопытных. И, разумеется, девственниц, чтобы не принесли с собой подобной болезни. Так вот что значили слова дона Урбано в завещании! Бедная Кирика! Ей, наверное, было не больше пятнадцати, когда её забрали из деревни. Как тут не влюбиться в хозяйского сынка? И ведь она, полвека прожив как рабыня, как «старая служанка», безропотно сносившая презрение и издевательства хозяйки, всё равно по нему плакала! Что же ей довелось пережить! А потом, когда вышел закон об обязательных медицинских осмотрах, и обитательницы закрытых заведений перестали представлять опасность, дон Урбано с разрешения матери отправился искать себе отдушину в другом месте. И всё-таки Кирика не вышла замуж, хотя о том, где благородный синьор проводит ночи, знала даже синьорина Эстер. Чудо ещё, что бедняжку не прогнали, когда она стала не нужна. Теперь понятно, почему бабушка не осталась в этом доме: ей, женщине честной, невыносимо было каждый день наблюдать такое позорище. А Ринучча? Интересно, знала ли Ринучча? Её ведь наняли много позже, уже после эпидемии, когда всё, что было между теми двумя, скорее всего, сошло на нет. Но, может, она хотя бы догадывалась? Или Кирика с ней не откровенничала?

А...? А...? Мне вовсе не хотелось, чтобы эта мысль, это сомнение пятнало мою душу, но что я могла поделать? А знал ли Гвидо? Или, может, подозревал?

Мне показалось, что обитые красным дамастом стены пришли в движение. Я пошатнулась: чтобы не упасть, пришлось даже схватиться за спинку стула. Нет, Гвидо не знал, не мог знать! Он вырос в не этом доме, его отец давно рассорился со свекровью и не позволял ей растить мальчика. Он дал ему другое воспитание, другие ценности. Гвидо меня уважал. И не отдал бы мне мамино кольцо, если бы думал, что может купить моё тело за жалованье служанки.

Эти мысли пронеслись в голове практически одновременно, будто молния. А донна Лючиния всё смотрела на меня, ожидая ответа.

– Ну же? Тебе не кажется, что это прекрасное решение? И всем нам будет гораздо спокойнее.

«Вы мне отвратительны», – хотелось выпалить мне, да помешали застенчивость и бабушкино воспитание. Оставалось только повторить:

– Как я уже сказала, меня это не интересует. Доброго Вам вечера.

– Считаешь, у тебя есть выбор, глупая ты девчонка? Не понимаешь, что я могу тебя растоптать?

Не отвечая, я накинула шаль и бросилась к двери.

– Стой! Выслушай перед уходом, что я скажу.

Я замерла, вцепившись в дверную ручку.

– Значит, решила не принимать моё предложение мира, хочешь войны? Да что ты о себе возомнила?! Ты проиграешь и потеряешь всё. Разве не ясно, что я сильнее? У меня повсюду знакомства – в префектуре, в полиции, в суде. Именно эти люди заправляют в нашем городе. Так что будь осторожна: всего одно моё слово – и тебе конец!

– Я ни в чём не виновата.

– А это расскажешь полицейским, когда за тобой придут, потому что я объявлю тебя проституткой. Ты знала, что для этого довольно и анонимного доноса? Но зачем мне до этого опускаться? Я просто скажу, что ты несколько раз пыталась соблазнить моего племянника – и тому есть свидетели. А потом найду ещё мужчин, которые заявят, что ты приставала к ним на улице и делала им неприличные предложения...

– Неприличные предложения только что делали мне Вы, донна Лючиния! И Вам не стыдно?

– Молчи, негодная! Предложение было прекрасное, и у тебя ещё есть время его принять. Не хочешь? Что ж, малолетняя святоша! В таком случае тебе придётся объяснить, на что ты живёшь, откуда берёшь деньги и почему позволяешь себе всевозможную роскошь!

– Какую ещё роскошь? Все знают, что я зарабатываю честным трудом!

– Да уж конечно! Простая швея в платье из добротного английского сукна, живущая в отдельной квартире, ещё и с внебрачной дочерью, которая не работает, а, видите ли, учится в школе... Глядишь, и украшения кое-какие найдутся... Я смотрю, Гвидо забрал из сейфа материны драгоценности – интересно, куда он их дел? Впрочем, не будем терять время. Увидимся в полиции. Ты ведь законы знаешь? Придётся сперва пройти обследование: отказаться нельзя, не то сразу признают заразной и занесут в реестр. Уж с врачом из полиции нравов я точно договорюсь. Удивлюсь, если у тебя под юбкой не найдут парочки бубонов. Потом полицейский реестр, жёлтый билет, дом терпимости... А через пятнадцать дней тебя вместе с другими прошмандовками отправят в соседний город ублажать новых клиентов. Пара недель – и я от тебя избавлюсь. Племянничек, вернувшись, даже не поймёт, где тебя искать!

Я едва не задыхалась от возмущения – и одновременно поражалась, до чего вульгарны слова, которыми плюётся донна Лючиния. К слову сказать, я не поверила ни одной её угрозе. Она просто хотела меня напугать. Наверное, даже законов таких, о которых она упоминала, не существует. Да и потом, я ведь и вправду не сделала ничего плохого. «Не делай зла и ничего не бойся», – говорила бабушка. Так что я молча открыла дверь и вышла.

В прихожей меня встретила Ринучча: похоже, она подслушивала.

– Не сговорились? – поинтересовалась она. – Ну и зря. Теперь как пить дать поплатишься.

– Ты-то куда лезешь?

– Я, может, тебе добра желаю.

– Идите вы обе к чёрту, и ты, и твоя хозяйка! – выкрикнула я и, пробежав по коридору, выскочила через чёрный ход, захлопнув за собой дверь.

Оказавшись на улице, я поняла, что совсем раскисла. Не будь так поздно, непременно бросилась бы к синьорине Эстер выплакаться. Ладно, это подождёт до завтра. Шагая в сторону дома, я снова перебирала, одну за другой, все услышанные мною угрозы, как высказанные впрямую, так и только намёки, успокаивая себя, что они совершенно абсурдны, что в них попросту никто не поверит. Подумать только: Ассунтина – моя внебрачная дочь! Да ведь все знают, что её мать – моя соседка! Вот и учительница из школы засвидетельствует. А соседи вполне могут подтвердить, что вся лучшая моя одежда сделана из ношенных синьориной Эстер платьев и пальто, которые я распарывала и перешивала в более скромные, как это делала много лет назад ещё моя бабушка. Да и им, соседям, тоже кое-что доставалось за пару монет, если мне не было нужно.

Но всё-таки что-то внутри меня зудело, назойливое, как комариный писк, вызывавший в памяти другой случай, другое имя... Я только никак не могла вспомнить, какое именно, – слишком уж неясным, слишком смутным было воспоминание. Или это я после столь насыщенного событиями дня, слишком устала и запуталась, чтобы проследить эту связь.

Ассунтина уже накрыла на стол и теперь разогревала ужин. Она дулась на меня, словно понимала, что я собираюсь от неё избавиться и даже предприняла для этого кое-какие шаги. Увидев её тонкие, будто крысиные хвостики, косички, которые она лишь недавно научилась заплетать по утрам и которыми так гордилась, я вдруг подумала, что в приюте их непременно отрежут. Мы молча поели и сразу улеглись спать. Она, как обычно, уснула мгновенно, а вот я ещё полночи беспокойно ворочалась под простынёй. Слишком уж многое случилось со мной за этот день, и всё одно к одному, как на подбор: горькие открытия, душевные муки, необходимость сделать выбор – как тут успокоишься? Мне даже стало казаться, что Гвидо уехал давным-давно, а вовсе не сегодня утром. Что он исчез из моей жизни навсегда, оставив меня лицом к лицу с болью, с угрызениями совести, с бесконечными трудностями и бессильным гневом. Должно быть, сейчас он уже в Турине. Наверное, отужинал в хорошем ресторане в компании друзей-студентов или в гостях у какого-нибудь синьора, восседая за столом рядом с его хрупкой, благовоспитанной дочерью, чьи руки гладки и нежны, а приданое так велико, что способно смягчить даже его бабушку. Может, ему успели наскучить и я, и проблемы, которые я могла ему создать, которые уже создала. Не исключено, что он уже жалел о своих обещаниях. И больше не вернётся. Никогда. Я рыдала, пока подушка не промокла насквозь, а после, окончательно выбившись из сил, погрузилась в полудрёму. Мне снилась бабушка. Она снова пыталась мне что-то сказать, совсем как в ночь смерти американки, Мисс, но не успела я разобрать слов, как проснулась. Последнее, что я видела: как бабушка сняла с шеи цепочку и несколько раз обернула её вокруг пальца. Это стало для меня огромным облегчением: значит, она пришла напомнить, что Гвидо подарил мне мамино кольцо и что его намерения чисты, благородны, что он меня любит и защитит от любой опасности. Утешившись этой мыслью, мне удалось поспать ещё несколько часов глубоким сном без сновидений. Но незадолго до рассвета бабушка вернулась. Она протянула мне предмет из чистого золота, портсигар, и исчезла, произнеся всего одно слово, «Офелия».

Я тут же проснулась. Так вот к чему был тот комариный писк, то смутное воспоминание! Офелия, бабушкина двоюродная сестра, которую хозяин обвинил в воровстве! Намёк донны Лючинии на драгоценности её дочери! Кольцо! Если за мной и в самом деле придут, то непременно его обнаружат и, конечно, не поверят, что я получила его в подарок. А Гвидо рядом не будет, и он не сможет ничего подтвердить. Меня посадят в тюрьму! От кольца нужно было избавиться. Немедленно! Я вскочила с кровати, схватила стул, забралась на него и, ни на миг не задумавшись, что могу разбудить Ассунтину и открыть ей свой тайник, сунула руку в нишу. Но что это? Моей жестянки, шкатулки желаний, на месте не оказалось. Сердце заходи́ло так, будто решило выпрыгнуть через рот.

Шум разбудил девочку. Она села в кровати и с любопытством уставилась на меня.

– Скажи, вчера, пока меня не было, в дом кто-нибудь заходил? – прошептала я пересохшими от волнения губами.

– Нет. А что?

– И ты, когда ходила гулять, дверь запирала? На ключ?

– Я всегда запираю...

– А потом, когда вернулась, никто с тобой не заходил?

– Нет, никто...

Чтобы успокоиться, я сделала глубокий вдох, привстала на цыпочки, вытянула руки... Да вот же она! Шкатулка, как всегда, стояла за статуэткой Богородицы – разве что чуть глубже, чем обычно. Кто же её сдвинул? Наверное, я сама, позавчера ночью, когда убирала кольцо. Облегчённо выдохнув, я достала шкатулку, сняла крышку, принялась перебирать банкноты и монеты... Я искала, искала долго, пока наконец не сдалась. Кольца не было.

Ассунтина, зябко кутаясь в ночную рубашку, глядела на меня из дверного проёма. Она не казалась ни встревоженной, ни удивлённой, что раскрыла наконец мой секрет. Просто стояла и глядела. И её правая щека, у самого рта, слегка подрагивала, словно от едва сдерживаемой ухмылки. Насмешливой? Мстительной?

– Так это ты его взяла?! – выкрикнула я. Но разве могла она забраться так высоко? Впрочем, тут же нашлись и доказательства – накануне вечером я их попросту не заметила: слишком устала, слишком расстроилась. Возле её кровати обнаружилась деревянная табуретка, обычно стоявшая во дворе, рядом с сушилкой. Выходит, пока я ходила в палаццо Дельсорбо, Ассунтина, рискуя упасть и сломать себе шею, водрузила табуретку на стул, чтобы влезть повыше: иначе она никак не смогла бы добраться до ниши.

– Где кольцо? Куда ты его дела? Отдай сейчас же!

– А нету!

Господи Боже, прошу тебя, умоляю, скажи, что, выскочив на улицу поиграть в классики или камешки, она не взяла кольцо с собой и не обронила его по дороге! Что не снесла в ломбард! Хотя нет, ценную вещь они от ребёнка не примут. Тем более украшение.

– Куда ты его дела?

– Значит, ты всё-таки любишь того человека, что тебе его дал, больше, чем меня, – дерзко фыркнула она.

Вот ведь соплячка треклятая! Придушу!

– И что теперь? А? – спрыгнув со стула, я схватила её за плечи. – Мне что, отчитываться перед тобой? Ну-ка говори, куда ты его дела!

Она едва не плакала, и всё-таки мотала головой, словно бросая мне вызов:

– Не скажу.

И не сказала. Я искала всё утро, надеясь, что подарок Гвидо хотя бы не вышел за порог. «Дом не крадёт, он прячет», – говорила бабушка и, помолившись святому Антонию, всегда находила пропажу. Но как знать, вдруг Ассунтина стащила кольцо ещё вчера, пока я сносила ругань донны Лючинии? А уж эта девчонка вполне могла выронить его в канаву, сменять на стеклянный шарик, выбросить в сточную трубу, прикрытую круглой мраморной крышкой, куда они с матерью ходили по нужде. Могла расплющить камнем. Могла даже проглотить, мне назло.

Но что-то мне подсказывало, что нет, кольцо по-прежнему где-то в доме. Пропади оно, разве стала бы бабушка предупреждать меня об опасности?

Всё это время Ассунтина молча теребила подол ночной рубашки: ждала, что я её поколочу, чтобы узнать секрет, и готовилась дать отпор. Но бить я не стала. Меня захлестнула волна холодной ярости, столь непохожей на пылающий факел той ночи, когда я за волосы вытащила её из непроглядной черноты моря.

– Никуда не пойдёшь, пока кольцо не объявится.

– Мне в школу надо!

– И думать забудь. Ни платья, ни школы.

Сказать по правде, перво-наперво я, ни на секунду не обеспокоившись, что Ассунтина простудится, раздела её догола и тщательно обыскала. Даже волосы распустила, хоть таким жидким косичкам и не скрыть было того, что я искала. Потом поставила её на стул и, велев не спускаться, перерыла кровать – простыни, подушку, одеяла, матрас, – пошерудила снизу метлой, даже легла на пол, чтобы убедиться, что там ничего нет. Покончив с кроватью, перенесла паршивку туда и, накрыв простыней, голую, как была, привязала к спинке, чтобы не дёргалась. Если не считать озноба, её это, казалась, даже слегка раззадорило, словно она принимала всё за забавную игру. И не сводила с меня глаз, пока я медленно, пядь за пядью, обшаривала обе комнаты и кухню. Несмотря на небольшие размеры, квартира была буквально забита всевозможной мебелью: от кресел, которые бабушка купила для клиентов, до высокого зеркала, от швейных принадлежностей и машинки до ящиков с нитками и пуговицами, обрезками и выкройками. А на кухне – ещё и кастрюли, тарелки, ведро угля, бутылки со щёлоком, по мешку сушёных бобов и картошки... Конечно, такое маленькое колечко можно спрятать где угодно, но я была полна решимости искать столько, сколько понадобится, без еды и воды, опускаться на колени и вставать на цыпочки, дотянуться до антресолей. И молиться, без конца молиться бабушке и святому Антонию. Пробило полдень. Ассунтина, у которой, как и у меня, с самого утра маковой росинки во рту не было, наверное, проголодалась, но ни единым звуком этого не выдала.

«Сейчас же говори, где кольцо! А не скажешь, в приют тебя сдам», – пару раз чуть не пригрозила я, да духу не хватило: всё равно ведь сдам, даже если заговорит. Впрочем, я совершенно не чувствовала себя виноватой. Напротив, невозмутимый взгляд Ассунтины, следившей за каждым моим движением, так меня раздражал, что в какой-то момент я схватила со спинки стула её платье, встряхнула, прощупала каждую складку и шов, даже под воротником, проверяя, не спрятано ли там чего, и бросила на кровать. Потом развязала простыню, выпуская негодницу.

– Одевайся и жди на улице! Брысь! – ни нижнего белья, ни обуви я ей не дала.

– Холодно же! – возмутилась она.

Основательно встряхнув шаль, я разрешила Ассунтине в неё закутаться и, захлопнув дверь, продолжила поиски, на сей раз вооружившись кисточкой. Как-то мне довелось работать на одну еврейскую семью, и я видела, как перед праздником женщины на коленях отмывали пол, отыскивая при помощи пёрышка каждую завалящую крошку. Для церемонии, уж и не знаю какой, дом должен быть чистым, объясняли они. Предмет моих поисков был куда больше хлебной крошки – и всё же, обшаривая квартиру сантиметр за сантиметром, я не могла его найти. Но пытаться продолжала.

Где-то через час я услышала стук в дверь.

– Пошла вон! – крикнула я, решив, что это вернулась Ассунтина.

Но стук повторился, громче, а следом послышался грубый мужской голос:

– Полиция! Открывайте!

Сердце замерло. Выходит, старая ведьма времени зря не теряла! Она и в самом деле написала на меня донос, натравила полицию! Что мне оставалось? Только поскорее натянуть нижнюю юбку прямо на ночную рубашку и, пригладив волосы, идти открывать. Однако, увидев полицейских, я вдруг поняла, что больше не боюсь. Мной овладело безграничное спокойствие, словно разум уже принял неизбежное. В конце концов, случилось только то, что и должно было случиться. Все мы – лишь опавшие листья, гонимые ветром.

Их было двое. И обоих я знала: именно они допрашивали меня после смерти Мисс. Один постарше, коротко стриженый, с огромным пузом, перетянутым форменным ремнём. Другой молодой, щеголеватый, почти элегантный. Первый помнился мне добродушным, терпеливым, склонным время от времени пошутить; второй – холодным, презрительным, неприязненным сухарём, чьи тонкие, похожие на незажившую рану губы слишком часто кривила жестокая ухмылка. Мне говорили, что по инструкции полицейские и должны работать парами, распределив между собой роли «хорошего» и «плохого», как в глупых комедиях. Но тогда мне показалось, что старший в самом деле был человеком мягким и сострадательным, которому суровость претила, даже когда была необходима. Заметив, что я плачу от отчаяния из-за смерти Мисс, он по-отечески меня утешал. А вот молодой, напротив, сразу дал понять, что пристрастие юных девушек к романам неизбежно ведёт к развращению морали, и это делает мои показания, как говорят закон и дамы-благотворительницы, «ненадёжными», то есть мало заслуживающим доверия.

За ними в дом юркнула Ассунтина, которая первым делом бросилась на кухню за куском хлеба, а после так и осталась жевать его возле раковины, внимательно глядя на происходящее. Я поняла, что полностью в её руках. Расскажи она сейчас, где спрятала кольцо, – и я пропала.

– Уборку затеяли? – поинтересовался старший, увидев, что в квартире всё вверх дном. Его внимание сразу же привлекла швейная машинка: похоже, таких ему видеть не приходилось. Подойдя ближе, он коснулся ручки, попробовал крутануть, но колесо застряло. Младший с любопытством озирался по сторонам: поставил на место одно из бабушкиных кресел, которое я опрокинула, снял с подоконника горшок с геранью, заглянул под блюдце.

Старший тем временем устроился за кухонным столом и достал какие-то бумаги.

– Ну-с, барышня, на вас жалоба, – нехотя буркнул он.

В подробности допроса и того, что за ним последовало, я вдаваться не буду. Эти воспоминания даже после стольких лет заставляют меня смущаться, а щёки пылают от жгучего стыда, словно мне и в самом деле есть чего стыдиться.

Если коротко, донна Лючиния, как и грозилась, обвинила меня в том, что я блудница, которая скрывала свой тайный промысел за ремеслом швеи. А также, воспользовавшись постыдной близостью с неким студентом из добропорядочной семьи, похитила украшения и другие предметы неуказанной ценности.

Старший из полицейских сразу сказал, что первому обвинению – в «известной деятельности», как было написано в жалобе, – не верит и, более того, считает смехотворным, поскольку на протяжении многих лет знал и меня, и мою бабушку, приглядывая за нами, как и за всеми прочими бедняками в нашем квартале, вынужденных общаться с богачами накоротке и оттого подвергавшихся самым разнообразным искушениям. Он прекрасно знал, в каких семьях я работала, чем занималась, и, главное, что не имела привычки бездельничать. А вот молодому, служившему в нашем районном комиссариате недавно, моей безупречной репутации показалось мало: он намеревался всё проверить и выслушать перечисленных в жалобе свидетелей. Но прежде всего потребовал медицинского осмотра – уж и не знаю, из злорадного удовольствия вообразить себе то, чего всё равно не мог увидеть, или просто чтобы меня унизить и напугать меня, «сбить спесь», как он сам выразился, прочтя в моих глазах смятение и ужас перед подобной перспективой.

«А что сразу в слёзы? – глумился он. – Коли всё у тебя на месте, так и бояться нечего». Возможное нарушение моей невинности его, казалось, вовсе не волновало – скорее забавляло, пробуждая самые низменные мужские инстинкты. Как после забавляло хватать меня и всюду трогать под предлогом поиска украденных драгоценностей.

От осмотра и в целом от первого обвинения меня спасла, как ни странно, швейная машинка. Старший полицейский, едва ли не больше моего смущённый поведением коллеги, хватался за любой предлог, чтобы меня защитить. Но сколько бы он ни сыпал аргументами в пользу моей невиновности, тот, другой, немедленно их отметал, выражая «обоснованные сомнения». Когда же аргументы были наконец исчерпаны, старший процитировал один давнишний приговор, ещё тех лет, когда сам он только поступил на службу: ни много ни мало от 11 февраля 1878 года. Как я смогла запомнить эту дату и прочие подробности? Да ведь его слова спасли меня от унижения, поскольку благодаря им мне не пришлось демонстрировать свои интимные места и позволять копаться в них совершенно постороннему мужчине, особенно доктору, которому донна Лючиния заплатила за его ложь. Не те были времена, чтобы богобоязненная девушка с безупречными моральными принципами, независимо от результатов осмотра, могла перенести подобное насилие, не запятнав себя навечно как в собственной душе, так и в чужих глазах.

Итак, статья 60 действующего и по сей день закона Кавура, заявил коллеге старший полицейский, гласит: «Если какая-либо проститутка проявит намерение бросить своё ремесло, содержатель борделя должен немедленно сообщить об этом директору санитарной службы, который обязан поспособствовать осуществлению задуманного». Помимо искупления вины проститутка должна была доказать, что отныне способна честно себя обеспечивать – либо путём замужества, либо вернувшись в родительский дом, либо, наконец, занявшись ремеслом, которым сможет себя прокормить. Однако шитьё, саркастически возразил молодой коллега, к списку подобных ремёсел причислить нельзя, поскольку в большинстве своём «гулящие», как оба они прекрасно знали по опыту, происходили как раз из фабричных работниц, домашней прислуги или швей, то есть тех женщин, чьи занятия очевидным образом не приносили дохода, достаточного для честной жизни. Простых штопальщиц, может, и нельзя, торжествующе воскликнул мой защитник, но хочу напомнить, что указанным приговором власти нашей провинции разрешили исключить проститутку такую-то из полицейских реестров в связи с прекращением противоправной деятельности благодаря тому и только тому факту, что она владела швейной машинкой.

Он настолько уверенно цитировал закон, приговор и прочие факты, настолько точно перечислял даты и формулировки, словно нарочно подчёркивая молодость и неопытность коллеги, что тому попросту нечего было возразить. Что до меня, то, признаюсь, его рассуждения показались мне несколько путаными. Не успев доказать, что занималась проституцией, он уже объявил меня достойной возвращения к честной жизни. Вычеркнул моё имя этих ужасных реестров, хотя его туда даже не вносили. И всё потому, что обнаружил «средство производства», подаренное синьориной Эстер! Короче говоря, логика полицейского была далеко не безупречной, но, поскольку это было мне на́ руку, я решила не возражать.

А вот отделаться от второго обвинения оказалось, к сожалению, не так-то просто. Утром, прежде нагрянуть ко мне, полицейские заглянули в ломбард поинтересоваться, не заложила ли я украденные драгоценности. Получив отрицательный ответ, они обошли всех своих осведомителей и шпиков. Меня никто из них не знал и ничего у меня не покупал – ни в последние дни, ни раньше. Значит, я держала украденное при себе или спрятала дома. Как уже было сказано, младший из полицейских обыскал меня, старший – Ассунтину, и, хотя я уже убедилась, что кольца при ней нет, это вызвало у меня наибольшие опасения.

У девочки они спросили, как долго она со мной и по какой причине. Кто она такой такая, оба, разумеется, знали, как знали и Зиту, но в больницу гладильщица попала не так давно, чтобы им успели об этом сообщить. Спросили также, не видела ли она, как я что-нибудь прячу, но Ассунтина лишь покачала головой с самой невинной улыбкой, какую я только видела.

А старшему всё не давала покоя швейная машинка.

– Очень дорогая? – поинтересовался он. – Хотел такую жене подарить.

– Даже и не знаю. Это подарок.

– От кавалера? – перебил молодой. – Кто же это дарит тебе такие ценные подарки? И что, интересно, получает взамен?

– От маркизы Эстер Артонези. Хотите, можете сами её спросить.

– Скверное дельце, – пробормотал он, скривившись. Потом потребовал открыть все отсеки машинки и везде сунул пальцы, а после положил машинку набок, чтобы осмотреть шестерни, которые в таком положении смазывают. Старший наблюдал за его манипуляциями с интересом:

– Что ты делаешь? Видишь же, что внутри ничего нет! Даже ожерелье или браслет не влезут!

– Ну, а если бы влезли? – злобно рявкнул молодой. – Ты бы, конечно, конфисковал машинку как орудие преступления, а после, нашёл бы что или нет, из комиссариата она бы исчезла, а в гостиной твоей жёнушки объявилась? – и, обернувшись ко мне, угрожающе прошипел: – Не скажешь, куда драгоценности дела, – несдобровать тебе. Мы же всё равно их найдём, так? Зачем наше времечко попусту тратить?

– Ничего вы не найдёте. Я ведь ничего не украла.

– Тогда придётся тебе пройти с нами в участок. Квартиру опечатаем, коллеги обыск проведут. Тут торопиться некуда, главное найти.

Я поняла, что они боятся явиться к начальству с пустыми руками. Похоже, донна Лючиния и впрямь подняла на ноги всех важных шишек. По крайней мере, мне разрешили одеться, хотя и в их присутствии, взять смену белья.

– Кофту бери шерстяную и шаль поплотнее, холодно в камере, – бросил старший. Я спросила, могу ли взять шитье, чтобы скоротать время: нет, иглы и ножницы в камерах запрещены, был ответ. «Тогда книгу...» – едва не ляпнула я, но вспомнила, что сказал молодой после смерти Мисс, и смолчала.

Ассунтина тем временем натянула носки и туфли, сняла с подушки наволочку и принялась собирать узелок.

– Ты чего? Тоже в камеру захотела? Нам такая мелкота не без надобности, – грубо расхохотался молодой.

– Не может же девочка здесь остаться, – с укоризной сказал старший. – И домой вернуться не может: мать в больнице, ты разве не слышал? Может, соседка какая есть, чтобы ей переночевать?

– Отведите её в приют Девы Марии-отроковицы, - ответила я. – Они ждут. Документы я уже оформила.

Ассунтина замерла, поражённая. Её взгляд обвинял меня, корил за предательство – и в то же время в нём сквозило столь глубокое отчаяние, что мне стало жаль эту паршивку, и весь гнев, что я испытывала к ней из-за кольца, мигом растаял.

В одиночной камере я провела три дня, в течение которых пятеро полицейских пядь за пядью перерывали мою квартиру, методично продолжая начатые мной поиски. Вот только, к несчастью своему, они даже не знали, что ищут. Донна Лючиния в заявлении лишь вскользь упомянула о драгоценностях, не перечислив и не описав их. Она знала, что шкатулку, принадлежавшую матери, Гвидо из сейфа забрал, но по прошествии стольких лет уже не могла вспомнить точно, что именно в ней лежало. А главное, как ей было догадаться, что племянник подарит мне лишь одно колечко, самое скромное, ценное скорее воспоминаниями, чем стоимостью? Напротив, она была уверена, что Гвидо отдал мне если не все, то самые значимые и самые ценные предметы, унаследованные по линии Дельсорбо, и настаивала, чтобы их отыскали.

Когда я пришла в участок, одна из двух коек в камере уже была занята. У зарешеченного окна сидела, читая книгу, довольно необычная женщина: яркая блондинка лет тридцати, хорошо одетая, образованная, но говорившая с акцентом. Как она сюда попала? Я ожидала, что сокамерница окатит меня презрением, она же, напротив, была ко мне добра, помогла устроиться, рассказала о правилах и обычаях этого места. Оказывается, в участке ей бывать не впервой. Представьте, как возросло моё изумление, когда, чтобы объяснить столь частые визиты, она легко, без малейшего смущения или стыда, призналась, что «гулящая» и зарабатывает проституцией в «первоклассном заведении», то есть самом изысканном борделе города. Причиной нынешнего ареста стала её поездка к сыну, живущему в деревне у кормилицы, – вернее говоря, то, что она отсутствовала на целых два дня дольше, чем разрешила хозяйка. Впрочем, ей случалось попадать в камеру по разным самым причинам: в основном за нарушение того или иного из двадцати трёх пунктов инструкции, перечисленных в медицинской книжке, обязательной как для неё самой, так и для каждой из её коллег. «Письменные инструкции, – язвительно заметила она, – хотя никто из них и читать толком не умеет. Я в этой компании белая ворона. Впрочем, ты и сама скоро это поймёшь». Родом из Верхней Италии, она приехала на наш Юг «на заработки» под вымышленным именем, чтобы не опозорить семью. Увидев, что я с интересом поглядываю на книгу в её руках и пытаюсь прочесть название, женщина объяснила, что работала учительницей в одной школе в горах, но жалованье было таким низким... Потом её соблазнил директор, который, хоть и был женат, соблазнял всех молодых учительниц, и она забеременела... А после родов добровольно попросила внести себя в полицейский реестр и направить в дом терпимости.

– Так у меня по крайней мере есть крыша над головой и возможность содержать сына, – цинично, но очень спокойно закончила она свой рассказ, добавив с издевательским смешком: – Кроме того, я ведь, как и раньше, государственная служащая. Правда, из установленной законом ставки, которую платит клиент, мне достаётся лишь четверть: остальное уходит на налоги и содержание органов власти, вычитают ещё долю хозяйки и накладные расходы. Даже посещения врача приходится оплачивать из собственного кармана, хоть они и обязательны. К счастью, я пользуюсь большим спросом: бывает и по десять раз за день, представляешь? В конце концов, блондинку здесь встретишь нечасто.

Казалось, моё изумление всеми этими невообразимыми деталями и нескрываемый ужас при упоминании клиентов, тарифов и услуг её позабавили.

– Вот что я тебе скажу. Жизнь – ужасно скучная штука. Не знаю, как бы я справлялась без моих обожаемых романов, – усмехнулась она и протянула мне тот, что держала в руках. – Милая вещица, я как раз закончила. Могу одолжить, если хочешь: я-то сразу поняла, что читать ты умеешь. Или лучше, через три дня, когда нас отпустят по домам, просто отдам его тебе. Подарю.

Беседа с ней оставила меня в некотором недоумении. В детстве продажные женщины внушали мне, как и всем девушкам из приличных семей, только отвращение. Позже, когда бабушка рассказала мне историю Офелии, отвращение сменилось жалостью. Но этой элегантной, образованной, нисколько не стесняющейся своего положения женщине моя жалость, похоже, была не нужна.

Следующий день с нами провела пьяная старуха, в припадке гнева поколотившая извозчика, – её отпустили ещё до темноты. Затем в камеру бросили побродяжку неопределённого возраста в заскорузлых от вонючей грязи лохмотьях, обовшивевшую и босую: ноги её были такими мозолистыми, что казалось, будто они обуты в грубые башмаки. Эту оставили на ночь, и мне пришлось делить с ней койку. А наутро всем велели идти по домам, и я вышла за дверь с начатым романом, подарком блондинки, под мышкой и «гостинцем» от побродяжки – выводком вшей, от которых избавлялась потом почти неделю.

В роман, как уже упоминалось, я погрузилась с первого дня, чтобы не болтать без нужды с его дарительницей, чьи рассказы смущали меня бесстыдными подробностями. Автором значилась некая англичанка, но язык итальянского перевода оказался довольно простым, и читала я без особого труда. Сюжет – история любви, несколько напоминавшая мою, – захватывал с первых страниц: богач влюблялся в добродетельную, но бедную девушку, которая тоже его любила, но, памятуя о собственной нищете, боялась признаться в этом даже самой себе. Правда, в отличие от Гвидо, мужчина из книги был много старше героини и воспитывал дочь. Помимо досужих откровений, чтение помогало мне избавиться от тяжких вопросов и тревожных мыслей. Во-первых, куда всё-таки делось кольцо? Я, разумеется, обрадовалась, когда полиции не удалось найти подарок Гвидо, но неужели придётся смириться, что оно потеряно навсегда? С другой стороны, как теперь, после моего предательства, убедить Ассунтину признаться, где она его спрятала? А если кольцо так и не отыщется? Что тогда сказать Гвидо, который надеется вскоре увидеть его у меня на пальце? Кроме того, я очень боялась, что обвинение просочится в прессу, и какой-нибудь злопыхатель сообщит об этом Гвидо. Как быть, если вырезка из газеты в конверте без подписи уже направляется в Турин? А синьорина Эстер – не разочаруется ли она во мне, прочтя такое? В первые три дня заключения посещения запрещены, это я знала точно, потому не слишком удивилась, что маркиза не зашла поговорить. Но что будет потом?

Впрочем, мою репутацию обвинение могло погубить и без всяких газет, просто разлетевшись из уст в уста. Даже если меня в конце концов признают невиновной, останется червячок сомнения. А какая уважаемая семья пустит в дом воровку? И ещё тревожила мысль о хозяйке дома, наверняка прослышавшей о моем аресте. Сможет ли она и впредь считать меня такой же порядочной, какой была бабушка? Закроет ли глаза на обыск, на шастающих туда-сюда полицейских и на беспорядок, вызванный тем фактом, что с момента моего ареста лестницу никто не мыл: ведь Зита, к сожалению, подменить меня уже не могла?

Да, днём чтение успокаивало, но вот ночью, когда свет гасили, справиться с дурными мыслями, усиленными к тому же непроглядной темнотой, оказалось куда труднее. Мучительная бессонница заставляла меня притворяться спящей, лишь бы не вызывать у соседки по камере ненужных вопросов. Я молила о спасительном сне, но когда он всё-таки приходил, то оказывался беспокойным, тревожным, запутанным. Так, прошлой ночью мне приснилось, что к утру я должна сшить себе свадебное платье, но не спешу, поскольку хочу сделать всё по правилам высокого портняжного искусства, которым научилась у синьорины Джеммы в доме Провера. Расстелив на большом рабочем столе отрез чесучи нежного и в то же время строгого белого цвета с рельефным утком, который на свету отливает перламутром, я крою́ платье от руки, безо всяких лекал, по модели, которую придумала сама, вдохновившись свадебным нарядом синьорины Эстер. Присбориваю рукава, стачиваю их с лифом, по косой размечаю юбку, заложив складки, чтобы она круглилась на бёдрах, смётываю на живую нитку, примеряю – сидит идеально. Потом на своей машинке сшиваю детали вместе: рукоятка вращается сама, словно по волшебству, давая мне возможность управляться обеими руками, ткань легко бежит под иглу... И вот платье готово: подкладка подшита, крохотные пуговки выстроились рядком на спине, вытачки забраны, швы подрублены; я поднимаю его, встряхиваю, и рукава с юбкой вздуваются, распускаются в моих руках, словно цветок при первых лучах света. Такой наряд впору не только настоящей синьоре, но и сказочной принцессе. Гвидо может мной гордиться...

Остаётся только вуаль. Я тянусь за полосой кисеи, обрамлённой валансьенскими кружевами... и просыпаюсь от того, что локоть побродяжки врезается мне в спину.

Наутро, распрощавшись с сокамерницами и подписав необходимые бумаги, я обнаружила, что у дверей полицейского участка меня уже дожидается синьор Артонези в сопровождении другого синьора в тёмном костюме, которого он представил как своего адвоката. «Ничего они в твоём доме не нашли, – сообщил мне этот последний. – Я настоял на том, чтобы при обыске присутствовал один из моих помощников. Уж сколько случаев бывало, когда бесчестные полицейские, подкупленные стороной обвинения, попросту подбрасывали то, что любой ценой пытались найти... Твоя обвинительница настаивала, чтобы поиски продолжали, а тебя снова бросили в камеру, но я с этим справился. Пришлось, правда, выдержать схватку с самим префектом: уж больно могущественны силы, что желают тебе зла. Хорошо, сержант, который вёл обыск, тоже сдался: в конце концов, квартиру твою перерыли от пола до потолка, все твои знакомые допрошены, наиболее подозрительных тщательно досмотрели, – где, спрашивается, им ещё искать?»

От нахлынувшего облегчения я разрыдалась. Синьор Артонези, смутившись, протянул мне платок. Его экипаж ожидал снаружи; он лично меня подсадил, а после отвёз домой. У входа в здание мы встретили Эстер с хозяйкой, которую моей подруге удалось задобрить и убедить меня не выселять. Сказать по правде, я до сих пор не знаю, как она это сделала: видимо, маркиза в очередной раз воспользовалась всей силой своего обаяния и красноречия. Ей также пришлось потратить некоторую сумму на то, чтобы с самого первого дня снарядить бригаду из трёх женщин, не только занимавшихся вместо меня уборкой, но и неустанно приглядывавших за полицейскими, чтобы вовремя устранить поломки, грязь и беспорядок, которые те неизменно устраивали на лестницах и в коридорах.

Впрочем, мою квартирку не смогли защитить даже они: там словно бы пронёсся ураган. «Женщины зайдут чуть позже, помогут, – утешила меня синьорина Эстер. – А пока давай проверим, не пропало ли чего».

Вместе мы медленно, шаг за шагом, осмотрели гостиную, спальню и кухню. Из всего имущества меня особенно волновала сохранность двух: жестянки-«шкатулки» и швейной машинки. Первую я нашла на полу в кухне, в куче другого мусора, раздавленную, словно её топтали ногами, – может, от ярости, что внутри оказалась лишь пригоршня монет, а не драгоценности, которые искали? Впрочем, денег полицейские не тронули: я обнаружила их на подоконнике, в конверте. Помощник адвоката запечатал его сургучом и потребовал, чтобы сержант засвидетельствовал это своей подписью. А швейная машинка в итоге отыскалась в спальне, прямо на сетке кровати, рядом со смятым, но целым матрасом, – одному Богу известно, как она туда попала. Из всех повреждений – лишь явственно видные отпечатки пальцев на полировке и согнувшаяся игла: должно быть, решила я, кому-то вздумалось покрутить ручку, не отрегулировав предварительно лапку.

Синьорина Эстер поставила на место опрокинутые бабушкины кресла, сдвинула разбросанные вокруг вещи и предложила мне сесть, а сама уселась напротив.

– Твоя записка меня ужасно заинтриговала, – начала она. – Ты ведь писала, что хочешь сообщить мне нечто очень радостное, и я уже к утру сгорала от нетерпения. А после обеда совсем встревожилась, велела подать экипаж и приехала. Ещё и часа не прошло, как тебя увели: местные кумушки вовсю это обсуждали. Возможно, тебя немного утешит, что они поголовно встали на твою сторону и возмущались поведением полицейских, опасаясь, правда, что подобное может случиться с любой из них. Я сразу же бросилась к папе в контору, попросив его вмешаться, он вызвал нашего адвоката. А уж тот немедля направил запрос на участие в обыске и посоветовал договориться с прессой – сама бы я об этом и не подумала. Редактор газеты – папин знакомый и кое-чем ему обязан. Как выяснилось, он получил анонимную заметку об обвинениях в воровстве и проституции. Позже мы узнали, что обвиняет тебя донна Лючиния Дельсорбо, и заметка в газету, скорее всего, тоже её рук дело. Бессмыслица какая-то! Адвокат считает, что после скандала с завещанием дона Урбано она вконец помешалась. С другой стороны, ей ведь почти сто лет! Ну, как бы там ни было, от тебя-то я точно всё узнаю. А редактор сказал, мол, если бы в воровстве обвинили какую-нибудь важную персону, он бы, конечно, не мог не дать заметке хода. Но, уж простите великодушно, обычная швея и какие-то подозрения?.. На это не стоит даже чернила тратить. В общем, на наше счастье, новости не просочились. Знаем только мы.

Благодарности Эстер не желала. Неужели я так плохо её знаю? Неужели могла подумать, что, увидев несправедливость, она станет молчать? Тем более если речь о близком человеке. Я упала на колени и, схватив её руку, принялась целовать.

– Что ты, что ты, не стоит... Поднимайся! Я же не принц Рудольф из «Парижских тайн», – улыбнулась она. – Не будь рядом отца, что бы я могла? Ладно, поеду домой, а ты пока попробуй немного отдохнуть. Приходи завтра после обеда, выпьем кофе: я хочу узнать всё в мельчайших подробностях. Но не сегодня, ты слишком устала, – и уже в дверях предупредила, что видела в почтовом ящике в вестибюле пару конвертов. – Похоже, тебе кто-то писал. Если неприятное или оскорбительное, не волнуйся, просто отложи, потом отдадим адвокату.

Впрочем, ничего неприятного в конвертах не оказалось, даже наоборот. Один, из банка, извещал о поступлении ежемесячной ренты Мисс, которую я регулярно получала с января. На другом стоял штемпель Турина, и я поцеловала его, даже не успев распечатать. Потом заперла дверь, дважды повернув ключ, присела на край кровати и с колотящимся от волнения сердцем принялась читать. Первое письмо от Гвидо! И так на него похожее – доброе, нежное, искреннее! Не скажу, что там было написано, но до сих пор храню этот листок среди самых дорогих вещей. Единственное, что меня чуточку задело, хотя и было всего лишь ещё одним знаком внимания, душевной щедрости: Гвидо вложил в конверт переводные картинки для Ассунтины. «От попутчика в поезде, – приписал он сбоку, на узком краю бумаги, чтобы не намочить. – Уверен, они тебе понравятся. Девочки в Турине от них без ума».

Придётся написать ему, что Ассунтина уже не со мной. И отнести переводные картинки в приют, где ей, возможно, даже не разрешат принимать передачи. Но стоит ли рассказывать обо всём, что со мной случилось, то есть о том, какую жизнь, пользуясь отсутствием Гвидо, устроила мне его бабушка?.. Это ещё только предстояло решить.

Я улеглась на кровать, прижала письмо к груди и, несмотря на ранний час, попыталась уснуть. Разбудили меня уборщицы, которых прислала синьорина Эстер. С ними же она передала обед и чистое белье. Чтобы привести квартиру в порядок и собрать мусор, нам даже вчетвером потребовалось немало усилий. В присутствии этих женщин я, как могла, старалась держать себя в руках, и только сладостные мысли о письме, спрятанном за вырезом сорочки, согревали мне сердце.

К ночи квартира почти обрела привычный вид: даже кровать была заправлена чистыми простынями синьорины Эстер. Когда женщины ушли, я поужинала чашкой молока и принялась греть воду, чтобы вымыться в большой оцинкованной лохани: слишком уж много следов оставили на моём теле трое суток заключения, тревога, холодный пот, загаженная уборная, койка без белья и раковина без воды. Покончив с мытьём, я смочила волосы керосином и туго обернула голову полотенцем. Эту пытку мне предстояло терпеть ещё несколько дней, иначе непрошенных гостей, полученных от побродяжки, не выведешь. Разве что обриться наголо – но за четыре месяца, до возвращения Гвидо, волосы не успеют отрасти настолько, чтобы ему было приятно их гладить.

Наконец, совершенно измученная, я уснула, сунув одну руку под подушку, чтобы касаться письма, которое было мне дороже любых драгоценностей. А наутро, как и обещала, пошла к синьорине Эстер и рассказала ей всё, не упомянув, разве что, о подаренном Гвидо кольце и о том, что Ассунтина куда-то его задевала. Уж и не знаю почему, но этого я стыдилась больше всего. Даже больше, чем гнусного предложения, которое сделала мне донна Лючиния.

Мне казалось, что моя заступница, такая открытая и современная, будет в восторге от истории моей любви, поддержит меня в борьбе за то, чтобы её сохранить. Но она выглядела обеспокоенной:

– А ты уверена? В конце концов, вы виделись всего несколько раз, провели вместе, может, пару часов... Разве этого достаточно, чтобы друг друга узнать? Мужчины, они ведь ради своей цели на всё готовы...

– Он ещё ни в чём не проявил ко мне неуважения. И сказал, что хочет жениться.

– Так вот чем объясняется гнев его бабушки и её желание во что бы то ни стало от тебя избавиться! Но... он и впрямь готов на тебе жениться? Смелости-то хватит? Или в последний момент отменит всё под каким-нибудь надуманным предлогом? Будь осторожна, не дай себя скомпрометировать; если он тебя бросит, твоя репутация будет разрушена навсегда. И потом... допустим, он всё-таки женится... Ты уверена, что когда его восторги поутихнут, он не начнёт тебя стыдиться?

Подумай только, говорила она, ведь в конце концов Гвидо – тоже Дельсорбо и, возможно, в чём-то похож на дона Урбано. Помнишь, как они поступили с Кирикой? А вдруг он будет только счастлив, если ты примешь предложение донны Лючинии?

– Не может быть! – возмутилась я. – Вы его совсем не знаете!

– Верно. Но разве ты успела узнать его достаточно хорошо?

Я не знала, что ответить. Её советы, её беспокойство, её недоверие не были, разумеется, беспричинными. Но разве могла я не думать, что после расставания с маркизом Риццальдо, навсегда лишившего её иллюзий относительно любви и брака, она попросту утратила веру в мужскую искренность?

Я же, напротив, всей душой доверяла Гвидо. И пусть я пообещала синьорине Эстер впредь быть осмотрительнее, чтобы не подвергать себя риску новых преследований, сердце моё переполняла решимость дожидаться возвращения любимого, а до того времени работать над собой, стараясь подняться до его уровня. Что бы ни случилось, он не должен меня стыдиться.

Следующие несколько дней я отчаянно пыталась вернуться к привычной жизни. Хозяйка бакалейной лавки заказала мне для дочери, которую отправляла в пансион, белье и одежду согласно тамошним правилам: фасоны и ткани – строго по уставу, никаких вольностей. Правда, найти ткани такого качества у нас в городе не удалось, за ними посылали в Г. Поскольку времени до отъезда оставалось немного, я каждое утро ходила работать к ним домой, где стояла прекрасная швейная машинка с ножной педалью, позволявшая шить гораздо быстрее и чаще приглашать будущую школьницу на примерки, а вечерами дошивала у себя, вручную. Свою машинку я больше не доставала, даже сменить иглу, чтобы понять, где поломка и смогу ли я разобраться с ней самостоятельно, не пыталась. Мне казалось, что руки полицейских осквернили её. Сама мысль о том, чтобы стереть жирные отпечатки их пальцев спиртом, вызывала у меня отвращение. Понятное дело, рано или поздно починить всё-таки пришлось бы. Но до тех пор я решила пользоваться машинкой заказчицы.

За кройкой и шитьём мне то и дело вспоминались мешковатые полосатые робы, вроде той, что носила теперь Ассунтина. Как-то я решила навестить её в приюте, и даже пошла, прихватив переводные картинки, но в последний момент не хватило духу: осталась на площади и, прячась за памятником Гарибальди, смотрела на играющих за высоким забором сирот. Те носились в догонялки, прыгали через скакалку, спорили, кричали. Без косичек я едва узнала Ассунтину: круглая, словно стеклянный шарик, голова с выбритыми висками и коротким чубчиком на лбу, «под Умберто[15]» – так обычно стригли мальчишек. Попав в группу к самым младшим, она не бегала вместе с другими, а молча стояла в углу, опустив голову и ковыряя землю носком ботинка, одинокая, будто щенок на цепи. Сейчас она показалась мне ещё более тонкой и хрупкой, чем в поезде, когда я усадила её к себе на колени. А вот глаза, напротив, стали больше, и взгляд их был сосредоточенным и в то же время свирепым.

Как я уже сказала, мне не хватило духу войти и попросить о встрече. Или хотя бы передать через секретаря подарок от Гвидо. Домой я добралась с таким глубоким и горьким чувством стыла, что уже не могла в тот день ни шить, ни читать свой английский роман. Там события тоже развивались весьма плачевным образом: возлюбленный оказался лжецом, брак – обманом, и бедной девушке, чтобы спасти свою честь, пришлось бежать, рискуя умереть от голода. Может, роман должен был послужить мне предостережением, напомнить об осмотрительности, как это чуть более прямо сделала синьорина Эстер?

Но самыми мучительными были мысли о Зите, судьбой которой я всё не решалась поинтересоваться у старшей медсестры. Жива ли она? А когда умрёт, что сделают с телом? Под покровом ночи, чтобы ни одна собака не тявкнула, отвезут на кладбище и бросят в братскую могилу? Или, что ещё хуже, пожертвуют университету, и пусть профессора режут его на кусочки на глазах у студентов-медиков, пришедших поглядеть, из чего мы состоим? Я знала, что такова была участь многих одиноких бедняков, у которых не было родственников, готовых забрать тело.

Ежеутренние визиты в дом заказчицы, сопровождаемые болтовнёй её дочки, которая, разрываясь между страхом и восторгом, вслух фантазировала о будущей жизни в пансионе, о новой дружбе, о предметах, которые станет изучать, помогли мне прогнать печальные мысли. Но когда подошло время бронировать места в галёрке на следующий оперный сезон, я решила, что в этом году в театр не пойду. Всю приходящую ренту, хранившуюся теперь вместе с прочими сбережениями в тканевом мешочке, спрятанном за рамой одной из картин, я тратила на покупку книг, в основном учебников: грамматика, география, арифметика... Кое-что брала и в библиотеке, чтобы хоть немного сэкономить. Там же обнаружились самоучитель хороших манер и ещё одна книга – пособие по составлению всевозможных писем, главным образом любовных. Называлась она «Галантный письмовник» и предлагала образец письма для любой ситуации. Вот только все они казались мне нелепыми, фальшивыми: кто вообще мог придумать подобную ерунду? Письма, что я получала от Гвидо, были совсем другими, в них отражалась непосредственность его характера, а повседневная жизнь виделась так ясно, словно я была рядом, разделяя с любимым каждую минуту. Я со своей стороны старалась отвечать в том же духе, даже если сказать было особенно нечего, и он поддерживал меня, хвалил за успехи, советовал прочесть тот или иной понравившийся роман, переписывал для меня любимые стихи. Особенно он любил поэта, который писал о бедняках, Джованни Пасколи, и вскоре я тоже его полюбила.

Время текло неторопливо. Я закончила приданое школьницы, и его хозяйка, вне себя от волнения, уехала в пансион. Как-то вечером, когда я дошивала себе простыню про запас, в дверь постучала санитарка, присланная старшей медсестрой. Она сообщила, что Зита скончалась и завтра её повезут хоронить. Из уважения к синьорине Эстер тело в анатомический театр на сей раз передавать не станут.

Надо проводить её в последний путь, решила я. Как же иначе: ведь Зита была мне подругой! Но сердце так защемило, что ночью, несмотря на усталость, я никак не могла уснуть. Поэтому зажгла свечку и, снова взявшись за английский роман, дочитала его почти до конца. Всё уладилось: безумная жена лжеца умерла, и теперь он мог взаправду, без обмана, жениться на бедной девушке, которая, правда, успела получить наследство и больше не была бедной. К счастью, мне никогда особенно не нравились романы с печальным концом. И, кстати, в отличие от либретто «Богемы», здесь, как и в моей жизни на протяжении целого месяца, присутствовала маленькая девочка, неприкаянная сирота. Но после объявления о наследстве и свадьбы я нисколько не сомневалась, что для малышки Адели всё закончится благополучно: новый дом, отец и мачеха, с которыми она станет жить... И очень расстроилась, прочитав, что бывшая бесприданница избавилась от девочки, поместив её в пансион. Сама не знаю почему, но такой финал меня разозлил: в конце концов, это же только роман, выдумка, а не правдивая история.

Встав пораньше, я умылась, закуталась в шаль и пошла на кладбище. Тело Зиты ещё не привезли, и лишь спустя какое-то время подъехал фургон без опознавательных знаков: ни цветов, ни венков, ни провожающих, если не считать санитара, который, заполнив необходимые бумаги, оставил гроб могильщику. Не было даже священника, чтобы прочесть молитву, – я сама помолилась за подругу, с нежностью коснувшись едва оструганных досок. Затем гроб опустили в заранее вырытую на участке для бедняков могилу. Чтобы найти её снова, я запомнила номер места, указанный на деревянном кресте рядом с именем. Плакать не получалось: внутри будто всё заледенело, и случись мне уколоться иглой или ножницами, боли бы даже не почувствовала.

Потом я, как обычно, заскочила повидать бабушку и Мисс, похороненных неподалёку. Но сделала это скорее инстинктивно, по привычке, мыслями блуждая совсем в ином месте. А выйдя за ворота, вместо того чтобы повернуть к дому, непроизвольно, нисколько не задумавшись о последствиях, направилась в приют Девы Марии-отроковицы. Утро было уже в разгаре, и ворота оказались открыты. Когда я попросила секретаря позвать Ассунтину, мне сказали, что девочку освободили от занятий и сейчас она в часовне, где священник читает короткую поминальную службу в память о Зите. То, что сообщить об этом пришлось не мне, уже было некоторым облегчением.

Ассунтина сидела на передней скамье совершенно одна. Дюжина монашек у неё за спиной высокими, чуть гнусавыми голосами тянули латинский гимн, вероятно, умоляя даровать усопшей прощение и покой. Дождавшись тишины, я поблагодарила их и священника за букетик цветов на алтаре, за фимиам и песнопения. Но разве можно оставлять девочку в таком месте?

Обернувшись и заметив у дальней скамьи меня, Ассунтина недоверчиво нахмурилась. Монашке даже пришлось подтолкнуть её, чтобы она подошла. Я же лихорадочно искала предлог забрать малышку. «Можно мне отвести её на кладбище попрощаться с матерью?» Возразить оказалось нечего, и девочке разрешили идти под мою ответственность, велев не задерживаться и быть обратно к обеду.

Тащить её, правда, пришлось чуть ли не силой, вцепившись в потную ладошку. Идти она не хотела: шаркала ногами, пыталась выскользнуть. И даже на кладбище продолжала дуться. По пути я нарвала с придорожных кустов небольшой букет и велела Ассунтине положить его на свежий могильный холмик. Потом мы с ней прочли короткую молитву. Мне показалось, что, чем читать «Реквием» по усопшей матери, лучше будет попросить о даровании дочери ангела-хранителя: «Просвети и от всякого зла сохрани, наставь делать дела благие и на путь спасения направь сию отроковицу, ибо нет у неё никого в этом мире». А уже уходя с кладбища, у самых ворот, я ухватила её за подбородок и заглянула в обиженное личико.

– Знаешь что? Не поведу я тебя, пожалуй, обратно в приют. Домой пойдём.

Бумагами я решила заняться после обеда, поскольку не сомневалась, что в приюте только вздохнут с облегчением, если место освободится.

Переступив порог квартиры, Ассунтина огляделась, и её сердитая мордашка потихоньку смягчилась. Ничего не зная об обыске, она могла только гадать, почему часть мебели передвинута, а другая и вовсе исчезла. О кольце я её не спрашивала – признаюсь, в тот момент я даже о нём не думала: слишком уж была растрогана и вместе с тем встревожена ответственностью, с которой мне теперь предстояло столкнуться. Синьорина Эстер, конечно, не обрадуется. Она была так добра ко мне, я же только и делала, что пренебрегала её советами, разочаровывала её. А Гвидо, как он отреагирует на моё поспешное решение? Может, стоило сперва спросить его?

Малышка медленно обходила квартиру, касаясь то одного, то другого предмета, словно узнавала их на ощупь, как слепая. В какой-то момент она открыла ящик с журналами, чтобы проверить, на месте ли они, и увидела лежащие сверху переводные картинки. Она не знала, что это может быть, но яркие цвета сразу притягивали взгляд.

– Это тебе. Видишь, что написано? – спросила я. Она с трудом, по слогам, прочла записку Гвидо. – Тебе стоит его поблагодарить.

– Так это он подарил тебе кольцо?

– Да. Кстати, не хочешь всё-таки сказать, куда ты его дела?

Она не ответила: замерла, недовольная и растерянная, у своей кровати, придвинутой теперь к стене – ни одеяла, ни простыней, один свёрнутый матрас.

– Потом застелем, с утра я просто не успела. Поможешь мне? – спросила я. – Или ты уже хочешь спать? Может, съешь что-нибудь? Обеденное-то время давно прошло, ты, наверное, проголодалась. Сейчас разогрею тебе супа, поедим, а после ляжем. Я тоже очень устала.

– Значит, я могу остаться?

– Конечно!

– И ты не станешь больше меня отсылать?

– Нет.

Больше она ничего не сказала. Впрочем, зная её, я ничего и не ждала – даже благодарности. И уж точно не ждала того, что случилось дальше.

Ассунтина, опустив глаза, решительно бросилась в гостиную, прямо к швейной машинке. С неожиданным для меня проворством сдвинув крышку челночного отсека, она сунула пальцы внутрь, откинула колпачок и, вытащив шпульку, протянула её мне на раскрытой ладони. Только это была не шпулька – это было кольцо.

Оно всё время лежало там, буквально у меня под носом. Сказать по правде, в челночный отсек я не заглядывала: мне и в голову не приходило, что Ассунтина, подолгу наблюдавшая, как я шью, и часто сидевшая дома одна, успела разгадать его устройство. Что же до полицейских, которые с самого начала проявляли к машинке интерес, то они попросту ничего не поняли; никто из них не подумал, что эта деталь может быть по́лой и выниматься из своего отсека. Вероятно, они даже пытались её достать, но забыли поднять рычажок, который, если не разбираешься в швейных машинках, выглядит так, словно является частью шпульного колпачка или намертво к нему припаян.

Похоже, именно это и показывала мне во сне бабушка, обматывая вокруг пальца цепочку. Когда нитка кончается, нужно заменить шпульку, но сперва придётся вытащить её из колпачка, и только потом надеть на шпиндель, чтобы намотать нитку по новой.

Бабушка знала, что Ассунтина подменила шпульку кольцом.

Милая моя бабушка, ты ведь и сама знаешь, что времена меня ждут непростые. Будь же моим ангелом-хранителем, бабушка: просвети и от всякого зла сохрани, наставь делать дела благие и на путь спасения направь.

ЭПИЛОГ

С тех пор прошло пятьдесят лет. Мир изменился. Я стала свидетельницей двух войн, но милостью Божией осталась жива, не растеряла остроты зрения и по-прежнему шью, пускай только в семейном кругу. Тебе, читатель, конечно, интересно узнать, что случилось со мной после тех событий, о которых ты только что прочитал, и зачем я вспоминаю давние истории, произошедшие словно бы с кем-то другим, а вовсе не со мной.

Ближе к концу июля, едва получив диплом, в Л. вернулся Гвидо. Только когда мы снова были вместе и я наконец-то смогла взять его за руки, заглянуть в глаза, у меня хватило духу рассказать, как его бабушка поступила со мной и как в стародавние времена поступила с Кирикой, чтобы удержать дона Урбано дома. Впрочем, я всегда верила, что Гвидо об этом не известно: никогда ещё мой избранник не выглядел таким потрясённым, таким рассерженным. Порвав все отношения с донной Лючинией, он переехал на съёмную квартиру, которую выбрал в одном из унаследованных Кирикой домов и обставил так, чтобы после свадьбы мы смогли жить там вместе с Ассунтиной, присутствие которой принял без колебаний. Разумеется, с рождением детей нам пришлось бы перебраться в квартиру побольше, но даже и сейчас две комнаты предназначались под мастерскую: зная мою гордость, Гвидо не просил меня бросить шитьё. Сам он, благодаря протекции отца Клары, нашёл работу на строительстве водопровода.

Вскоре я познакомила Гвидо с моей синьориной; ей он сразу понравился, а главное, смог убедить в серьёзности своих намерений. И всё-таки Эстер посоветовала нам переехать в Г., где нас не знали и жизнь могла сложиться куда проще. Но Гвидо тоже был человеком гордым. Он ответил, что не видит причин скрываться и с самого начала нисколько не боялся показаться со мной рядом.

Мы сделали ошибку, не поженившись сразу. Но ему хотелось традиционной помолвки, чтобы мы успели лучше узнать друг друга, хотелось спокойно подготовить пышную свадьбу, хотелось, наконец, показать бабушке и самым знатным семьям города, что он выше предрассудков и что женщина, которую он выбрал, ничуть не хуже их дочерей.

Я по-прежнему жила с Ассунтиной в двух своих комнатках, но мы виделись каждый день. Мы были молоды, мы любили друг друга. Не скрою, он желал меня, и я тоже научилась желать его в том смысле, о котором не пишут в романах. Но я погрешила бы против истины, сказав, что вынуждена была уступить его настойчивости или что он сломил мою волю силой своей страсти. Нет, нас переполняла взаимная страсть, обоюдное желание, и моя страсть была ничуть не меньше, тем более что день свадьбы всё приближался. Что до платья, то я себе сшила совсем простенькое, белое, ничуть не похожее на то, о котором мечтала в заключении, поскольку ещё не успела обзавестись привычкой одеваться, как знатные синьоры.

Но за два дня до свадьбы Гвидо по дороге на работу сбила машина, водитель которой не справился с управлением. Мой любимый скончался через несколько часов, так и не придя в сознание. Мы даже не успели попрощаться, не говоря уже о том, чтобы позаботиться о будущем. Впрочем, ни он, ни я, ещё не знали, что я жду ребёнка: я поняла это лишь пару месяцев спустя, когда уже жила вместе с Ассунтиной в квартире, которую раньше снимал Гвидо и которую Кирика по доброте душевной предложила мне за крайне низкую, почти символическую плату. И это было настоящим счастьем, поскольку, когда мой позор стал очевиден, среди тысячи возникших трудностей не было, по крайней мере, проблемы с жильём. Умри Гвидо всего через три дня, я унаследовала бы бо́льшую часть его состояния, а мой сын не считался бы внебрачным. Но по закону мы были для него чужими, и всё, что принадлежало Гвидо, досталось донне Лючинии, его единственной родственнице. Синьорина Эстер, которая, несмотря на осуждение горожан, продолжала питать ко мне привязанность, вдобавок к своему сочувствию предложила помощь адвоката; в конце концов, Гвидо, оформив разрешение на брак со мной и назначив дату свадьбы, ясно продемонстрировал намерение жениться, о чём свидетельствовали объявления, вывешенные на дверях церкви.

Вы не поверите, но, несмотря на свою без малого сотню лет, донна Лючиния билась как раненый зверь, чтобы оставить меня ни с чем. Завещания в мою пользу так и не обнаружили, и процесс длился не один год – так долго, что я устала воевать, ещё и потому, что за это время Кирика успела скончаться и, одна-одинёшенька в этом мире, оставила всё мне и моему сыну. С богатствами Дельсорбо не сравнить, но нам и этого оказалось достаточно. Больше всего мне жаль, что мой сын не носит ту же фамилию, что и Гвидо. Младенцем он был очень красивым, и так похож на отца! «Щеки, как персик, а глаза оленёнка», – подумала я, увидев его личико сразу после рождения, и назвала малыша Гвидо. Преуспев в учёбе, он уехал в Америку из-за проблем тогдашним итальянским режимом, да так и не вернулся. Я подарила ему то колечко с бриллиантом и сапфиром, и Гвидо некоторое время носил его на мизинце, потом нашёл жену и передарил ей. Детей у них нет.

Донна Лючиния скончалась ста четырёх лет от роду в абсолютно здравом рассудке. Даже оставшись совсем одна, нас она не признала, хотя мой сын и был её единственным кровным наследником, а всё состояние завещала дальним родственникам из Ф. – тем самым, что объявлялись примерно раз в четверть века, зато слетелись, будто стервятники, к смертному одру дона Урбано.

Что до меня, то поначалу я думала, что уже никогда не утешусь, что до конца жизни буду помнить свою невероятную любовь и трагедию, связанную с её утратой. Я продолжала учиться, чтобы соответствовать образованности Гвидо, словно всё ещё могла выставить его в дурном свете перед однокашниками; много читала – больше для собственного удовольствия, но также и потому, что чем дальше, тем проще мне это давалось; помогала с учёбой сыну и вместе с ним узнала много нового.

Вот только краски памяти со временем если и не стираются начисто, то изрядно тускнеют. Страдания, которым, как ты считала, суждено навеки разбить тебе сердце, кажутся чуть менее горькими, а печальные воспоминания – чуть более радостными. Через двенадцать лет после смерти Гвидо я встретила человека, который снова смог внушить мне любовь и доверие, а главное, уважал меня, несмотря на всю мою дурную репутацию. Это был столяр, державший мастерскую на первом этаже нашего дома, всегда улыбчивый, несмотря на то, что тоже когда-то потерял любимую жену, которая умерла, рожая их первенца. Через некоторое время он попросил моей руки и с тех пор заботился не только о нас с сыном, но и об Ассунтине: та по-прежнему жила со мной, и я учила её своему ремеслу. Мой избранник даже решил потратить немного денег и, преодолев бюрократические препоны, сумел дать им обоим свою фамилию. Он стал этим двум не родным ему детям прекрасным отцом – может, потому что не только был столяром, но и звался Джузеппе, как евангельский Иосиф? Мы живём вместе, теперь уже только вдвоём, и для меня это огромное счастье. Он работает и сейчас, несмотря на возраст: говорит, ремесленники на пенсию не уходят – они падают замертво, не выпуская из рук инструментов. Но мне кажется, что его время ещё не пришло. Джузеппе ещё силен и полон энергии, даже ставни поднимает одной рукой. А я полюбила запах стружки, особенно еловой или сосновой. На свадьбу он подарил мне ножную швейную машинку, которая замечательно работает и до сих пор: уж и не знаю, справилась бы я с электрической. Мы любим ходить в театр и вполне можем позволить себе два кресла в партере, хотя теперь у нас есть радио – и возможность слушать оперы даже дома.

Тебе, читатель, конечно, хотелось бы узнать, что сталось с моей подругой и покровительницей, синьориной Эстер. Так вот: через восемь лет после первого, несчастливого брака ей тоже повезло встретить порядочного человека, которому она смогла доверить свою жизнь и жизнь Энрики.

Маркиз Риццальдо, который всё это время провёл в путешествиях по Востоку, будучи в Константинополе, второй раз в своей жизни столкнулся с эпидемией холеры, спастись от которой ему на сей раз было не суждено. Овдовевшая и совершенно свободная Эстер в возрасте двадцати семи лет вышла замуж за молодого английского инженера, приехавшего на пивоварню стажироваться и быстро снискавшего уважение и дружбу её отца. Моя синьорина вышла за него при том условии, что он больше не вернётся на родину, а останется жить в нашем городе и поможет семейному предприятию. Когда же синьор Артонези несколько лет спустя скончался, Эстер, несмотря на заботы, связанные с воспитанием одиннадцатилетней Энрики (к которой теперь перешёл титул маркизы, хотя никто её так не называл) и ещё троих детей, родившихся от инженера, не только не передавала все дела мужу, как ожидали тётки, но и взяла на себя управление мельницей и пивоварней.

Я по-прежнему ходила к ним шить, если возникала такая необходимость, обедала за их столом и видела, что общаются они, словно равные партнёры, без тени жеманности или сентиментальности. «Похоже, любовь для моей синьорины кончилась раз и навсегда», – то и дело думала я. Однако, видя, как дружно они взрываются смехом или как склоняются вместе над каталогом, обсуждая закупку нового оборудования, я уже начинала сомневаться, не стоит ли считать подобное взаимопонимание, совпадение интересов, соучастие в делах и взаимное доверие любовью куда более искренней и глубокой, чем та, что описывается в душещипательных романах.

Почему же всё-таки я решила записать эти истории времён моей юности? Об этом меня попросила Энрика Риццальдо, старшая дочь синьорины Эстер, которая преподаёт сейчас в университете и занимается исследованием того, как изменился наш образ жизни и труда. Ведь теперь даже малообеспеченные женщины могут купить в магазинах готовые платья по вполне приемлемым ценам. Платья эти, правда, если вам интересно моё мнение, выглядят довольно уродливо: всегда слишком свободные или слишком приталенные, слишком короткие или слишком длинные, узкие в проймах, с множеством складок на плечах и бёдрах... Лишь немногие до сих пор обращаются к швеям, их больше никто не зовёт работать на дом.

Ассунтина, к двадцати годам ставшая неплохой портнихой и всегда предпочитавшая стабильную зарплату неопределённости ремесленничества, устроилась модельершей в «Высший шик». Она тоже вышла замуж, за сотрудника мэрии, у них трое детей. А сейчас, выйдя на пенсию, забросила шитьё и всё время просиживает перед новейшим устройством, чем-то средним между радио и кино, но совсем небольшого размера, вроде ящика, который вполне можно держать дома. Её дочь Зита, работающая продавщицей в магазине одежды, предпочла бы днём, после школы, оставлять с ней детей, но Ассунтина против: ворчит, что они мешают ей спокойно посмотреть любимые передачи, и советует отвести ко мне – мол, у меня времени больше и я точно знаю, чем их развлечь. А я учу обоих, и мальчика, и девчонку, пользоваться швейной машинкой, и им это очень нравится. Они уже умеют пришивать пуговицы и, если одна вдруг оторвётся, помощи не просят – справляются сами. Девочка – та ещё егоза, а вот её брат и на руках шить любит. Мне, правда, не удалось заставить его пользоваться напёрстком, но мальчишка и без него вполне способен обметать мелкими стежками носовой платок, как учила меня бабушка, когда я была в его возрасте. Я пообещала, что к карнавалу помогу ему нарядиться индейцем. За образец мы взяли костюм главного героя из одного американского фильма; в магазинах такой красоты не продают. Сестра, конечно, едва не сгорела от зависти: пришлось сказать, что я сделаю ей белый батистовый передник с крылышками на плечах, оборками на груди и рюшами по подолу. «Как у Бет в «Маленьких женщинах»!» – воскликнула она, хотя, по-моему, я шила такие и для Энрики, когда она была маленькой. А ещё и я иногда думаю, как была бы счастлива моя несчастная подруга-гладильщица, узнай она, что Ассунтина назвала дочь в её честь.

Дети этой новой Зиты – ласковые ребятишки, которые обожают меня и называют бабушкой. А я стараюсь по ночам лежать тихонько в своей постели, рядышком с Джузеппе, и не бегать по сто раз проверять, как они спят.

БЛАГОДАРНОСТИ

Джулии Икино, которая, едва познакомившись с моей швеёй, немедленно в неё влюбилась и вдохновила меня на то, чтобы вырастить из этого настоящую историю;

и Франческе Лаццарато, которая меня воодушевляла и критиковала, подкидывала блестящие идеи и давала восхитительные советы, пусть даже я не всегда могла им следовать: иначе пришлось бы написать как минимум романа три. Хотя кто знает...

1

Название романа итальянской писательницы Наталии Гинзбург.

2

Псевдоним авторов популярных любовных романов, брата и сестры Жанн-Мари и Фредерика Птижан де ла Розьер.

3

Мадзинистами называли последователей революционера и политика-республиканца Д. Мадзини, боровшихся в середине XIX века за освобождение и национальное объединение Италии без королевской власти.

4

Плоский спереди и сзади фасон юбки с широкими бёдрами, модный в 1910-е годы.

5

Премьер-министр Сардинского королевства, сыгравший огромную роль в объединении Италии, впоследствии первый премьер-министр Италии.

6

Овощной суп.

7

Один из самых роскошных и известных публичных домов Парижа, существовавший в 1878–1946 гг., стены которого украшали, в частности, полотна А. Тулуз-Лотрека.

8

Водитель, шофёр (фр.)

9

Портниха (фр.)

10

Цикл приключенческих романов Э. Сальгари.

11

Жуир, прожигатель жизни (фр.).

12

Туберкулёзников.

13

Мф. 25:21.

14

Зритель, за деньги аплодирующий или освистывающий спектакль.

15

Имеется в виду король Италии Умберто I.

Content

Питцорно Бьянка В мечтах о швейной машинке

Бьянка Питцорно В мечтах о швейной машинке

Об этой книге

Об авторе

Бьянка Питцорно В мечтах о швейной машинке

ЖИЗНЬ МОЯ, СЕРДЦЕ МОЁ

ВЫСШИЙ ШИК

В САМОЕ СЕРДЦЕ

ЖЕСТЯНКА, ПОЛНАЯ ИЛЛЮЗИЙ

ТОНКИЙ МОСТ, ПРОТЯНУТЫЙ НАД БЕЗДНОЙ

ОРУДИЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

ЭПИЛОГ

БЛАГОДАРНОСТИ

1