Дем Михайлов

Запертый

Глава 1

— Ты сломал мой фонарь, Ропп — жалобно повторил я уже, наверное, в сотый раз — Ты его сломал.

Пригибаясь, испуганно втягивая голову в плечи, я поспешно семенил за ним — уверенно и гордо шагающим по третьему техническому путеводу.

— Ты сломал мой фонарь, Ропп — проблеял я и еще успел подумать, что мне пора бы заткнуться, пока я не схлопотал по…

Он даже не ударил. Он просто развернулся, упер основание грязной ладони мне в губы и резко толкнул. Отлетев назад, я врезался затылком в стену и, приглушенно охнув, сполз по ней на пол, где и замер, чувствуя, как в голове что-то стремительно набухает…

Там будто что-то вздувалось…

— Не ломал я твой сраный фонарь, Амос-Анус! — прорычал нагнувшийся надо мной Ропп, больно ухватив меня за плечо — Он и был сломанный! Подтверди!

Так всегда все и кончалось. Я против воли послушно отдавал кому-то из ему подобных одну из своих немногих драгоценных вещей, а затем днями вымаливал их обратно. Когда же получал — они были в ужасном состоянии. И все бы ничего, но мой фонарь… там поломка выглядит серьезной. А без исправного фонаря мне не жить…

— Подтверди! Давай, Анус слезливый! Подтверди! — продолжал наседать Ропп, поднося к моему лицо засветившийся экран своего наручного сурвпада.

Какая шикарная все же вещь… сквозь пелену боли я завороженно уставился на мерцающий волшебный экран.

— Подтверди, Амадей! — не унимался парень, в чьих глазах вспыхнула искра беспокойства, когда мои проведенные по затылку пальцы окрасились красным. Его голос стал чуть мягче — И скажи вслух, что ты сам упал. Давай, дружище — говори. Ну!

Все как всегда…

— Все как всегда — пробормотал я, неотрывно глядя на кровь на своих грязных пальцах — Все как всегда….

— Эй! — меня жестко тряхнули за плечо — Эй!

От очередного рывка голова на тощей шее мотнулась, и я опять врезался затылком в стену.

И тут у меня в голове что-то лопнуло.

Точно лопнуло… уверен в этом…

Мутная слезливая пелена пропала. Я снова видел ясно и четко, снизу-вверх глядя на злобное лицо Роппа.

— Очнулся? — обрадовался тот появившейся в моих глазах осмысленности — Очухался?

— Очухался — медленно кивнул я, подбирая под себе ноги и сжимаясь в плотный комок у стены.

Заметив мои движения, Ропп насмешливо оскалился, давая понять, что заметил мой страх, но больше бить не будет:

— Давай, дружище грязомес. Подтверждай. И мирно разойдемся. Я ведь не ломал твой фонарь, верно? И ты сам упал, да? Ведь так все было?

У меня в голове что-то лопнуло… да… я прямо чувствую, как в моей голове лопнуло что-то давным-давно надувшееся… и теперь мой мозг тонул в леденяще холодной и почему-то колючей серо-красной тягучей жиже… Эта жижа уняла мой страх. И она же обесцветила мой внутренний мир, ярко при этом выделив что-то вроде пульсирующего энергетического кома безумной злости смешанной со странным желанием сделать кому-то очень больно…

— Ведь так все и было, Амадей? Верно? Ты сам упал, да? Упал неловко и расшибся…

Растянув губы в удивившей меня широкой злобной ухмылке, я покачал головой:

— Нет, сука Ропп. Все было не так.

— А? — он удивленно отшатнулся, но тут же вновь согнулся, приближая ко мне ощеренное лицо — Че ты вякнул?

Я плюнул. Плюнул прямо в харю. А затем резко выпрямил согнутые ноги, вбивая пятки ему в пах. Еще до того, как он заревел от боли, я успел ощутить невероятное и прежде никогда не испытанное удовольствие от намеренного причинения кому-то жгучей боли. Такой боли, какую до этого всегда причиняли мне…

— Ыэ-э-э!

Я ударил еще раз — обдирая спину о влажную стену, причиняя боль самому себе, я опять ударил обеими пятками. На этот раз удар пришелся ему по бедру — сильному накачанному бедру сытого ублюдка. Удар оказался смазанным, но этого хватило, чтобы орущий Ропп упал.

Он упал. А я поднялся. Качнувшись, я оттолкнулся от стены и, продолжая ощущать серую пустоту в голове — там, где что-то лопнуло — изо всех своих невеликих сил пнул ублюдка в лицо, угодив ему старым рабочим ботинком точно по губам и носу.

— Ы-м-м-м-м!

— Эй! Прекратите! — по коридору торопливо бежала плечистая невысокая женщина в сером комбинезоне. Издалека можно было заметить светящуюся повязку Охраны на ее правом рукаве.

— Уже прекратил — улыбнулся я, вскидывая руки и показывая пустые ладони — Здравствуй, Клора. Как твои дела?

— Амадей?! — от изумления ее голос задрожал — Ты и драка?

«Так получилось, но никто не виноват» — именно эта фраза всплыла в моем привычном к трусости мозге. Но вслух я произнес кое-что совсем иное:

— Драка? — удивился я — Никакой драки нет, Клора. Тут умышленная порча чужого имущества, а затем нападение, угрозы и выбивание из меня лживого признания.

— Шутишь? — изумления в ее голосе прибавилось, она недоверчиво заглянула мне в лицо — Амадей… ты уверен в своих словах, сурвер? Даю шанс изменить слова… иначе придется отвести вас обоих сам знаешь куда — ее рука опустилась на висящий на поясе игстрел.

Хорошая штука этот игстрел МММ — малая модель Мурроса. А оружейник Муррос плохих вещей не делал — да будет ему грибница пухом.

— Амадей! Амос! Слышишь меня?

— Да — очнулся я и… снова удивился.

Раньше бы я уже торопливо кивал, боязливо поглядывая на облеченную немалой властью суровую охранницу. Хотя нет. Я бы не кивал, а отрицательно мотал головой, отказываясь от недавно произнесенных слов. Еще через пять минут я бы уже бежал прочь по коридору, чувствуя, как по ногам стекает горячая моча. Да… я бы уже обоссался, понимая, что сделает со мной Ропп, когда придет в себя и найдет способ оказаться наедине со мной в темном закоулке одного из коридоров…

— Слышу — улыбнулся я и вытер мокрый от крови затылок — Знаешь… у меня в голове что-то лопнуло…

— Ыкх… — пробулькал Ропп и привстал на карачки — Амос… молчи… сами все уладим. Миром уладим. Как всегда. Я забуду, что ты сделал.

Лживая сука… этот сурвер не забудет.

— Как всегда — повторил я и покатился со смеху, упершись окровавленной ладонью в стену коридора — Он сказал — как всегда. Знаешь что, Ропп? Эй… ты слышишь меня, Ропп? — настала моя очередь глядеть на ублюдка сверху-вниз и неожиданно мне это очень понравилось — Эй!

— Ты ушибся пока мы дурачились, Амадей. Приходи в себя потихоньку. И уладим все тихо — уже куда уверенней произнес парень, медленно выпрямляясь — Добрый день, Клора. Ты не переживай — здесь все в норме. Мы просто упали…

— Мы просто упали — оскалился я — Не-е-е… ты ударил меня, тварь! Ты развернулся и ударил меня в лицо. Я отлетел, врезался затылком в стену и упал. Ведь так все было?

— Ребят — устало вздохнула Клора — Вам бы чуть успокоиться и обговорить все между собой. Ладно? А я пойду…

— Куда это собрался патрульный охранник? — изумился я так громко, что она чуть не подпрыгнула — Разве это не нарушение ваших прямых обязанностей, патрульная Клора Ивенсон? Вы оставляете место преступления? Вот дерьмо… я в шоке… эй! Сурверы! Видите, что происходит? — говоря эти слова я… улыбался. Улыбался так широко, что болели щеки и болели зубы — я стиснул их слишком сильно.

— Амадей! — одернула меня торопливо развернувшаяся патрульная — Ты что?! Бед мне хочешь?

— А ты мне? Желаешь бед мне? Боишься проблем? Не хочешь связываться с толпой Роппа? — спросил я и зашипел от боли в затылке — Не-е-е… с меня хватит…

Помолчав пару секунд, я кивнул и повторил:

— С меня хватит.

— К нам? — тяжко вздохнула охранница.

— К вам — кивнул я ей — К вам.

— Починю я тебе твой сраный фонарь — торопливо забормотал Ропп, протянув ко мне руку — И голову подлечим тебе. Случайно же все произошло. Так ведь? Случайно?

Это был мой последний шанс все уладить миром.

Миром… ага. Как же. Я знаю как это «миром». Я скажу под запись, что все случайно. Охранница уйдет. Уйдет и Ропп. Но никто ничего мне не подлечит и не починит. Хотя если меня затем спросят — я трусливо подтвержу, что все в порядке, мне мол починили фонарь, мне залечили затылок и вообще это я во всем виноват. А затем меня изобьют. Изобьют страшно. Я видел, как эти твари избивают беззащитных жертв вроде меня. Следов почти не остается, ведь все повреждения внутри. Они подхватывают за руки и ноги и с силой опускают задом на пол, отбивая требуху, а порой ломая кости. Один удар — и ты калека. Хотя, если я пообещаю откупиться, а затем предоставлю кому-нибудь из кодлы все свое имущество, а также гостеприимно подставлю задницу под член одного из любителя подобных забав… да… тогда со временем меня простят.

И да — так бы я и поступил, наверное. Не знаю. Про требования «отдать жопу» я слыхал, но самого меня эта участь пока обходила стороной — я умею жить тихо. Умел… но сегодня у меня что-то лопнуло в голове…

— Мне надоело — признался я — Надоело… Ты сука взял и сломал мой фонарь… сначала забрал… потом не отдавал неделю… а вернул сломанным. Выломано гнездо подзарядки, треснут пластик корпуса… Дерьмо! Налобный фонарь — мой главный инструмент… я без него работать не мог… я на него молился… а ты, сука… взял и сломал… а затем разбил мне затылок… а затем угрожал…

— Эй… эй… погоди…. Говори меньше. Сам же понимаешь — не надо тебе этого дерьма — в голосе Роппа снова возникла шипящая угроза.

— Мне надо это дерьмо — ухмыльнулся я и, похоже, вышло так безумно, что они оба отшатнулись — Мне очень надо это дерьмо. Требую записи, патрульная Клора Ивенсон! Включите запись!

— Амадей! Не надо! — рявкнул Ропп.

— Официальная запись! Требую ее!

— Требование выполнено. Запись включена — покорилась неизбежному Клора.

Едва на вытянутом в мою стороне экране ее сурвпада зажегся красный квадрат, я заговорил:

— Я сурвер Амадей Амос! И я требую разбирательства! Я в своем праве! И требую справедливости по нашим законам! Я обвиняю Роппарга Мазари в порче моего имущества и в нападении на меня! Я готов повторить свои слова где угодно и кому угодно!

— Вопрос под запись — голос патрульной стал бесстрастным — Сурвер Амадей, готов ли ты предстать перед справедливым судом с подключением к системному анализатору, дабы доказать свое обвинение?

— Я готов к детектору лжи — спокойно кивнул я — В любой момент!

И тут Ропп сломался окончательно. Подскочив, вклинившись спиной между мной и патрульной, он испуганно и торопливо забубнил:

— Эй… братишка… постой… не делай этого. Сам подумай — зачем нам связываться с патрульными? Я же признал вину. Ты меня знаешь — мое слово закон. Обещал — сделаю.

— Твое слово дерьма не стоит — ухмыльнулся я и меня затрясло от желания схватить что-нибудь тяжелое и начать колотить по башке Роппа так долго, пока не разобью ему череп — Ты сломал мой фонарь…

— Да что с тобой такое?! — в голосе парня звучало изумление, он никак не мог поверить, что такое трусливое и покорное говно как я, какой-то сраный чмошный чистильщик, смог доставить ему столько неприятностей.

— У меня в голове что-то лопнуло — откровенно признался я и постучал себя пальцем по виску — Мозги залило серой слизью… Голова гудит. Я хочу убить тебя. Голова шумит. За глазами что-то щелкает. Кажись, чуток подташнивает… Да… точно… я убью тебя, Ропп. Клянусь. Я убью тебя. О… слушай… ты пробовал сегодня грибы в столовке? Опять недосолено? Кто за кашевара там?

— Холисурв — Ропп выпучил глаза и чуть отступил. На его лице возникло облегчение — А может ты просто спятил, когда случайно упал?

— Ты врезал мне. Врезал подло. Исподтишка. Как крыса! — прошипел я — И я ударился затылком о стену. Ты разбил мне затылок. А может у меня кровоизлияние в мозг от твоего удара, а? Ни хрена себе… это ж если я сдохну — тебе конец! За убийство — смерть!

— Эй!

— А как же сучья поговорка «сурвер сурверу брат»? — глумливо поинтересовался я.

— Я возмещу твой ущерб, брат! — чуть ли не завыл Ропп, брызгая кровавой слюной — Я возмещу твой ущерб! Фонарь? Будет тебе новый! Как насчет «Эго Мурроса?». У меня с собой! Только из починки забрал. А? И сверху отсчитаю тебе — он торопливо порылся в карманах и протянул на вытянутой ладони несколько овальных монет — Вот! Семь динеро! За то, что я случайно толкнул тебя и разбил тебе затылок.

Сначала я хотел выбить у него эти чертовы деньги из руки, но меня остановило что-то властное, что-то вдруг ожившее в моей голове.

— Десять динеро — улыбнулся я, не разжимая губ — И фонарь. Прямо сейчас. И под запись подтвердишь, что отдаешь мне это все добровольно и в подарок, а не в долг. Отдаешь как компенсацию моих убытков. Так?

— Так — торопливо кивнул Ропп — Десять динеро и мой фонарь. Под запись на мой сурвпад.

— Под запись на сурвпад патрульной Ивенсон — поправил я и моя улыбка опять поплыла, становясь неконтролируемой.

В ушах пульсировал шум крови. Сердце колотилось, но не от страха, а от желания продолжить драку.

Драку!

Я! Амадей Амос известный по таким прозвищам как Анус и Терпила…. И вдруг я хочу драться? Нет… не драться… я хочу резать этого ублюдка, хочу ломать ему кости, хочу прыгать на его трещащей голове.

— Под запись на сурвпад патрульной Иверсон.

— И вон того дежурного офицера — вытянув руку, я указал окровавленным пальцем на приостановившегося на ближайшем перекрестке недоумевающего Чопа — черного как смоль сержанта внутренней охраны.

— Да — скрежетнул зубами Ропп — Да…

Подступив к нему поближе, я спросил:

— Боишься ауру запятнать, гнида? А?

— Хватит тебе уже — прошипел парень, сжав кулаки и явно сдерживаясь изо всех сил — Хватит! Бери компенсацию и закроем дело.

Значит, слухи были верными — Ропп собирался проситься в Охрану, а туда даже на собеседование берут только тех, кто не запятнал свою ауру за последние пять лет. Он сделает многое, чтобы не посадить темного пятна оберегаемую репутацию.

— Закроем дело — кивнул я, протягивая руку и забирая сначала деньги, а затем фонарь. Все это время я с холодной задумчивостью смотрел в глаза Роппа и… тот дрогнул, вильнул взглядом, уставился в стену. На его лице отчетливо читалось искреннейшее недоумение, и он явно боролся с желанием дать самому себе пощечину.

Я его понимал. Звучит как бред сумасшедшего — трусливый чмошник Амадей вдруг начал качать свои права. Вдруг ответил ударом на удар…

— Да — кивнул я и, приблизившись еще ближе к уху Роппа, прошептал — Я еще подумаю, рыбья ты падаль. Я еще подумаю не убить ли тебя где-нибудь в темном углу…

Его рука запоздала упала на экран сурвпада — собрался врубить запись — но опоздал и лишь вздрогнул испуганно, а затем, спохватившись, с привычной умелостью зло нахмурился, набычился.

— Нет, Ропп — я с усмешкой покачал головой — Нет. Поздно. Я уже понял, что ты не мужик. Ты не сурвер! Ты говно!

— Эй! — между нами вклинилась патрульная, спохватившаяся, что давно потеряла инициативу, а тут еще и начальник уже подходил — Раз все уладили миром — предлагаю записать ваши обоюдные извинения, парни. И на этом закроем конфликт раз и навсегда — как и положено у сурверов Хуракана! Да?

— Да, м-э-эм… — с неумелой брутальностью протянул я — Включите запись, офицеры. Сурвер Ропп желает сделать искреннее заявление…

Когда на экранах сурвпадов патрульных зажглись красные квадраты, Ропп, скрипнув зубами, заговорил. Он не улыбался — сурвпады сейчас записывают только аудио, так что он мог сохранять свое искреннее выражение лица и на нем отчетливо отражалось злобное обещание жестоко отомстить. Это понимал не только я — понимали и патрульные, но им не с руки связываться с кластером Роппа. Его мощная и большая группа имеет немалое влияние на нашем этаже.

* * *

— Мне конец — задыхаясь, пробормотал я, привалившись к бетонной стене с рисунком величественной заснеженной горы — Мне конец. Они убьют меня… вот дерьмо…

Что я наделал?!

— С-сука — выдохнул я и, скользнув плечом по стене, побежал дальше.

— Амос!

Споткнувшись и едва не упав, я остановился, заглянул в закуток стены, где раньше был установлен торговый автомат выдававший подслащенную газированную воду. Автомат давно исчерпал свой ресурс и девять лет назад его демонтировали, отправив на запчасти. А освободившуюся нишу облюбовал Культ, устроив здесь дорожную молельню и гадальню. Тут же можно было пообщаться со своими прямыми предками — если у культисток имелись запасы «экспульсо» того, что некогда было именно твоими предками исторгнуто. Порой мне казалось, что запасы Культа неисчерпаемы…

Смерив меня пристальным взглядом, седовласая культистка Сувонн набросила на голову черный старый платок. Поднятая движением воздушная волна ударила мне в лицо резким запахом экскрементов, мяты, шалфея и лимона. Ее костистый длинный нос, украшенный багровой опухолью, что полностью перекрыла левую ноздрю, уставился на меня. Глаза скрыты сумраком, уголки губ опущены, сразу ощущается неодобрение. Когда она заговорила, я понял, что мои подозрения оправдались.

— Вчера я случайно — будто сами предки подтолкнули мою руку — уронила в кадило крупицу экспульсо твоего прадеда Аммоса… он со стоном поведал мне, что огорчен поведением своего правнука Амоса… ведь правнук давно уже не жертвовал ни единого динеро на благо Культа Экспульсо…

— Мне некогда — бросил я и снова двинулся по коридору.

Икнувшая от неожиданности старуха злобно закаркала мне вслед:

— Отворачиваешься от мудрости предков, мальчишка?! Пожалеешь!

— Мальчишка?! — пробормотал я, задыхаясь — Мальчишка?! Сука! Мне скоро двадцать пять! За что мне жертвовать свои динеро?! Вы мне помогаете? Нет!

Как-то я повелся на слащавые речи старой Сувонн. У меня тогда украли сумку с инструментами. Ничего особенного в сумке не было — гаечные ключи, несколько отверток, плоскогубцы, клещи и немного мелочевки. Но эта сумка мне досталась от деда. Ведь я наследовал его имя — великое имя Амадей.

Амадей Амос.

Главный чмошник убежища Хуракан…

Когда уже кончится радиоактивное безумие там наверху? Может там у меня больше шансов стать кем-то, а не просто ничтожеством?

Проклятье…

В тот раз я пожертвовал Культу с огромным трудом скопленные тридцать динеро. Я знал, что культистки, при желании, могут отыскать что угодно. Я попросил отыскать отвертку. Большую старую отвертку с синей ребристой ручкой, с плоским многократно точеным острием, с выжженным раскаленным прутком надписью Амадей. Считай фамильная редкость. Культистки пообещали помочь. И нихрена не сделали… потом уже мне тихо шепнул один знакомый старикан, что те, кто тиснул мою сумку с инструментом, тоже сделали пару подарков Культу…

Урок я усвоил.

Мудрость предков? Да пошли вы нахер! Напрямую я этого вам не скажу, но блеск моих динеро вы, твари, больше не увидите!

Хотя чего я тут храбрюсь? Мне завтра проломят голову парни Роппа. От него самого я может и обезопасился на некоторое время. Но он уже среди своих и рассказывает им прямо сейчас какую подляну устроил ему долбанный Амадей. Скоро за мной придут…

Мне будет больно?

«Больно?» — с насмешливым презрением кто-то хохотнул в моем мозгу — «Слабак!».

— Слабак — повторил я и скривился, схватив за стрельнувший болью мокрый затылок — Дерьмо!

В голове снова вспух серо-красный ком злобной и почти неконтролируемой яростью. С хрипом выдохнув, я неумело выбросил руку и впечатал кулак в бетонную стену. Ай… больно… но эта вспышка боли чуть отрезвила меня.

— Сдохну так сдохну — пробормотал я — Сдохну так сдохну, сука! Раз мне все равно конец — я не буду бояться! Не буду!

Заставляя непослушные от пережитого стресса и голода ноги двигаться быстрее, я проковылял третий и второй перекресток. На первом, крайнем на нашем этаже, я свернул, оказавшись в достаточно широком «общем» холле, где с хорошо продуманной предками якобы хаотичностью были расставлены группки жестких, но достаточно удобных и уж точно неубиваемых скамей. На одну из таких я и упал, слепо уставившись на давно умерший стенной экран. Даже этой радости у нас больше нет…

— Куда мне спрятаться? — вопрос вырвался у меня из горла всхлипывающим комом — Куда заныкаться?

Вопрос был важным — наш шестой этаж изолирован уже третью неделю. Мы на карантине.

Серая себорея.

Перхотная чесотка.

Наклонив голову, избегая трогать рассеченный затылок, я хорошенько прошелся пальцами по отросшим волосам. Вниз посыпался дождь серых чешуек, воспаленная от постоянного расчесывания кожа полыхнула жаром. Я заражен. Какой-то чертов вирус бродит по шестому этажу, поражая одного сурвера за другим. Такое уже бывало. Последний карантин длился неделю, тогда был заражен пятый этаж и пока там не победили заразу двери к лифтовому створу не открыли. Но на Пятом нормальный смотрящий. Смотритель Кресс. Очень дельный сурвер, жесткий и правильный. Стоило ему раз сказать свое слово — и там все тут же побрились налысо, причем на всех частях тела. Никто не прекословил Крессу. Потому и карантин у них закончился всего через неделю.

А мы….

Мы уже третью неделю закрыты. И наш смотритель Руй… он мягкий. Авторитета не имеет. Стоило ему заикнуться о тотальном бритье голов, как тут же поднялся хай на всем Шестом. Визжали женщины, особенно голосили молодые и красивые. Протестовали и мужики, успевшие отрастить волосы до плеч — подражая одному из наших знаменитых предков Блонду Питерсону. И вот мы сидим… мажем голову странными мазями, что воняют чем-то едким и жгут голову почище огня. Да и то… кто-то мажет, а кто-то нет…

Я вот не мажу. И волосы не обрил.

Почему?

Почему?

— Потому что я трус — прошептал я, обхватывая зудящую голову ладонями — Потому что я трус… слабак… я фуфловый сурвер…

Я ведь собирался пойти в парикмахерскую старого Бишо. Смотритель объявил, что все, кто хочет постричься под машинку, могут сделать это бесплатно, да еще и получат взамен отрезанных волос десяток хороших стеблей зеленого лука и столько же укропа. Это выгодная сделка — во всяком случае для меня. И я ведь даже пошел стричься… но на полпути меня остановили две девки из группировки Шестицветики. И оставили мне синяк на ребрах — ткнули концом пластиковой дубинки. Там полно обезбашенных баб, что крайне гордятся своей вседозволенностью, длинными волосами, странными нарядами и наплевательским отношением к личной ауре. Это мне с Роппом повезло, что он спит и видит, как бы свалить с нашего Шестого. Чтобы подальше от технических уровней. Чтобы подальше от того запертого и официально больше не существующего этажа. Чтобы поближе к тем, кто рулит нашим убежищем Хуракан… Поддерживаемый своей группировкой Ропп пытается выстроить себе радужное сурверское будущее…

— А я трус — повторил я и на этот раз моя рука потерла саднящие от удара дубинкой ребра.

Передернув плечами, я мотнул головой, сбрасывая с лица грязные пряди сальных перхотных волосы и… задел затылком спинку скамьи. Перед глазами тут же полыхнул миллион искр, я глухо застонал от боли и сам не понял, как мой стон перерос в глухое злобное ворчание.

Трус! А теперь и смертник! Ничтожество!

Вскочив, я скользнул взглядом по указателям на стене — автоматическое ненужное действо, ведь я знал тут каждый уголок с детства — и перешел на бег, торопясь добраться до места до того, как злобная решительность испарится и перестанет подпитывать мою ничтожную душонка слабака.

— Лук — выдохнул я на бегу — Я хочу пожрать зеленого горького лука…

Пару раз свернув, оббегая по периметру четвертый торговый куб, я увидел нужную мне пластиковую вывеску и перешел на шаг. Промедление оказалось ошибкой — с другой стороны широкого коридора-проспекта ко мне шагнуло две знакомые фигуры. Длинные волосы спадают до поясниц, кожаные шорты и короткие топики, шипастые ошейники и браслеты, огромное количество татуировок, обильный макияж и гордо носимая эмблема группировки — шести лепестковый красный цветок.

— Куда торопишься, вонючка?

Я по привычке вжал голову в плечи и ускорился было, но серо-красная пелена перед глазами и пульсирующая головная боль заставили меня остановиться и широко улыбнуться той, кто произнес эти слова.

— Вонючее здесь только одно — твоя жопа.

Высказавшись, я смерил взглядом замерших девиц и спокойно вошел в пустующую парикмахерскую, где перед четырьмя тусклыми от возраста зеркалами стояли столь же старые кресла. В одном из них терпеливо ждал клиентов Бишо — невысокого росточка идеально выбритый старик с аккуратной армейской седой стрижкой. Бишо на нашем этаже уважали. В прошлом он служил в Охране Периметра, не раз покидал пределы убежища, отправляясь на разведку в подземные карстовые пустоты, что окружали нас со всех сторон. В последней вылазке он потерял кусок лица, левую ступню и обоих сыновей. Осиротев — жену похоронил в грибнице вместе с сыновьями, умерла от горя — он занял ее место в парикмахерской и быстро освоил ремесло стрижки. Пусть он больше не состоял в рядах Внешней Охраны, но бывшие сослуживцы его по-прежнему поддерживали. Все знали — старого Бишо лучше не трогать. Поэтому он все еще работал. Поэтому группировка Шестицветик боялась угрожать напрямую старику, предпочитая отваживать от него клиентов.

— Славного и долгого! — поприветствовал я старика универсальным и достаточно вежливым у нас способом.

— Экодар грядет! — куда боевитей отозвался бывший служака.

— Как твои дела?

— Мои-то ничего… а вот твои я вижу заканчиваются?

— С чего бы? — спросил я, опускаясь в кресло.

— Слышал я твой комплимент, подаренный той красавице за стеклом — ножницы Бишо указали на витринное стекло. Почти прилипнув к нему, там стояла со злобной рожей девка из Шестицветика, что назвала меня вонючкой и получила отпор. Ну и гримаса… пару секунд поглядев на нее, я состроил точно такую и с ухмылкой бешено завращал глазами. Отпрянув, она ошеломленно уставилась на меня — на трусливого чмошника Амоса, что никогда бы не решился на подобное.

— Ты часом не принял чего… бодрящего?

— Не — покачал я головой — Я чист. Давай, дружище, стриги смело.

— Прямо под машинку?

— Ага — кивнул я — Прямо под машинку. Только затылок…

— Вижу. Там буду осторожней. Спрошу последний раз, солдат — ты уверен?

— Да, Бишо. Я уверен…

— С тебя спросят. Я тебя прикрыть не смогу, сам понимаешь.

— Я не боюсь — устало улыбнулся я — Я правда не боюсь, Бишо. Может я свихнулся?

— А может ты стал мужчиной?

— Смешно…

— Все мы взрослеем по-разному — машинка в руке старика тихо зажужжала и вгрызлась в мои волосы на макушке — Кто-то раньше, кто-то позже. А кто-то никогда. Я смогу кое-что сделать для тебя — скажу им, что ты упал, ударился головой, был чуток не в себе, попрошу тебя не трог…

— Нет! — отрезал я и сам удивился насколько решительно это прозвучало — Я сам разберусь!

— Убьют… сколько у нас камер наблюдения на Шестом? Одна между третьим и четвертым торговыми кубиками. Еще одна у лифтового створа…

— И одна в СоцСикс — закончил я за него — Знаю.

— И они знают.

— Плевать. Я… я не знаю, как объяснить, Бишо… но я просто устал.

— Устал от чего?

— Я устал бояться. Устал быть чмошником. Устал получать от всех пинки и устал с боязливой улыбкой спрашивать — не ушиб ножку, пиная меня по лицу? Закончил? Или пнешь еще разок? Давай смелей — пинай. Я никому не скажу. Никому не пожалуюсь…

— Ты рос без отца — тихо обронил старик.

Глядя, как на мою прикрытую накидкой грудь падают грязные пряди волос, я грустно усмехнулся:

— Нет. Я рос с отцом. Он до сих пор живет по соседству.

— У него вроде как не сложилось с твоей матерью…

— Ага. И поэтому он постоянно выбивал из нее дурь. Прямо при мне. А затем переключался на меня. Прошли годы… и вот он счастливо живет с другой женщиной, а моя мама умерла.

— Ее забрал рак.

— Виноват отец — покачал я головой — Слишком много побоев. Слишком много стресса, ужаса и страха за меня… Ее организм просто сдался… Она устала и хотела умереть. Знаешь… в жизни моей мамы никогда не было счастья… каждый ее день был чернее черного… сплошной гребаный мрак пропитанный страхом…

— Амос…

— И всем было плевать… всем было насрать… они знали, что отец делает с ней. Делает со мной… и они молчали… просто отводили глаза…

— Амадей… не стоит винить…

— Ты прав. Не стоит винить отца. Это я виноват, что позволил так обходиться с мамой. Я виноват, что просто смотрел, как он колотит ее кулачищами, а она машет мне рукой, приказывая убегать… — медленно сжав кулаки, я кивнул — Да… это я виноват. Ты закончил, Бишо?

— Закончил. Распишись вот тут — мне под руку подсунули папку с зажатым в ней исцарапанным листом многоразовой пластиковой бумаги. Вынув из держателя писчую ручку с зеленоватыми органическими чернилами, я разборчиво и неторопливо написал имя и фамилию, а затем расписался.

Амадей Амос. Услуги парикмахерской получены. Претензий не имею.

— Выпьешь кофе? Имитация, конечно, но есть подсластитель.

— Выпью. Без сладости — односложно ответил я и указал на главное украшения заведения — Можно?

— Конечно! Я тебе и пару стеблей еще докину. Уверен насчет подсластителя? Лук горек…

— Горькое к горькому — усмехнулся я, медленно проводя ладонью по голому рассеченному затылку — У меня в голове голос, Бишо.

— Да? — удивленно глянул на меня наливающий кофе старик — Может просто звон? Ты не рассказал, как получил рану.

— Ропп толкнул меня, и я ударился о стену.

— Вот ублюдок! Дерьмоед!

— Голос в моей голове… раньше его никогда не было.

— Что за голос такой, Амос?

— Мой голос… похож на мой… но куда более злой. Голос спрашивает меня…

— Что-то пугаешь ты меня — вздохнул Бишо и, хромая, понес мне тарелку с пучком зелени и кружку черного кофе — Держи, покрепче сделал. Взбодриться тебе не помешает. Ты уже надумал что делать со ждущими тебя снаружи злобными принцессами?

— Этот голос в моей голове… вот сейчас опять… он снова спросил. Он спросил меня почему я не убил гребанного Роппа, что ударил меня головой о стену. Он спросил почему я не расколотил голову того сучьего ушлепка о пол коридора прямо там? Почему я не вырвал дубину у патрульной Ивенсон и не заколотил ее ей же в глотку по самую рукоять — чтобы впредь она не пыталась замять ненужные ей проблемы… Этот голос спрашивает меня, почему какие-то суки имеют право не разрешать мне стричься как я хочу и когда я хочу. Почему я должен их бояться? А может вспороть вон той наглой суке брюхо и посмотреть, как с ее лица пропадет улыбка?

— Холисурв… Амос! Эй!

— Голос спрашивает — прошептал я, медленно жуя зеленый лук. По моим губам стекал горький сок, пряность укропа покалывала язык и мне было хорошо. А обжигающий глоток кофе сделал все еще лучше. Подняв лицо, я встретился взглядом с ухмыляющейся бабой за стеклом и, скривив зеленые губы в усмешке, провел пальцем себе поперек горла. Девка за стеклом вздрогнула, смешалась, невольно отступила назад. Я же медленно кивнул, подтверждая. Закинув в рот остатки лука, прожевал, допил кофе и поднялся.

— Бывай, Бишо. Спасибо за стрижку, сурвер.

— Амос… слушай… давай я с ними поговорю? Я же вижу — ты не в себе. Расшиб голову, встряхнул чуток мозги. У тебя пелена перед глазами. Потемки в душе.

— Не-е-е — покачал я головой — Наоборот. Потемки и туман у меня были до того меня ударили затылком о стену. Бывай, Бишо…

— Выйдешь за порог — и я не смогу тебе помочь.

— Ага — буднично кивнул я и шагнул наружу.

— Ты! — ткнула в меня пальцем та, что была поплотней, помясистей, не обращая внимания на то, что подруга дергает ее за руку — Сюда живо! Тебя пора поучить жизни! Забыл кто ты есть, Анус?!

— Анус — повторил я с усмешкой, послушно шагая за пятящимися девками в темный отворот, где уже давно погасли умершие лампы. По словам мамы раньше там закуток-кондитерская, где она когда-то лакомилась профитролями. Знать бы еще что такое профитроли…

— Че ты там нам вякал, ушлепок?!

— Ты мне?

— Н-на!

Брошенный ей тяжелый резиновый шар ударил меня в щеку. Я успел чуть отвернуть рукой, заметив что-то вроде черной вспышки в воздухе и мяч ударил не по носу. Какой я везучий…

— Держи второй!

Шатаясь от разорвавшей голову и лицо боли, я качнулся вперед, сквозь красную пелену перед глазами глядя на несущийся ко мне кастет. Удар… разодравшую вторую щеку боль была уже не такой сильной, но ноги почему-то подогнулись, и я начал заваливаться.

— Сзади его!

Удар…

И мой затылок взорвался как одна из уничтоживших старый мир атомных бомб. Серо-красная бомба лопнула… уверен, что стены забрызгало…

— Охереть — рассмеялся я, стоя на карачках — Охереть…

— Вот сука! Он еще ржет! Колли!

— Суки — выдохнул я, выбрасывая обе руки назад.

Ладони сомкнулись на зеленой рукояти и жало отвертки ударило чуть повыше голенища ботинка, глубоко уходя в мясо.

— А-А-А-А!

Выдернув отвертку, я тут же ударил снова, действуя с удивительной быстротой и точностью. Второй удар пришелся точно в выпирающую на коже вену, перебив ее.

— Мама! Мама! — удивительно тонко пискнула девка, падая на жопу и хватаясь за пробитую ногу — Мамочка!

— Ах ты мразь!

Упав на бок, я почти избежал удара по ребрам. Отмахнулся окровавленной отверткой и промахнулся. Но меня это не смутило — шатаясь, сплевывая горькую луково-кофейную слюну, я поднялся и шагнул к оставшемуся противнику. Та умело отпрыгнула назад, выхватила из поясной сумки черный шар.

— Банси врежет тебе! Бойся!

— Бойся — повторил я, делая еще один шаг.

В ее второй руке появился нож. Не слишком длинный, но явно очень острый. Она сделала пару резких взмахов, и я понял, что прежде, чем дотянусь до нее, она порежет меня на лоскутки. Ладно… развернувшись, я шагнул ко все еще визжащей суке и воткнул отвертку ей в шею. Воткнул удивительно спокойно, действуя с размеренностью автомата. Воткнул неглубоко, остановившись, когда рукоять отвертки вдруг запульсировала у меня в руке — слабые толчки, но в бешеном ритме.

— А-А-А!

— Я слышу твое сердце — оскалился я и с разодранной щеки и подбородка полетели капли крови — Тук-тук… тук-тук-тук… Нажать сильнее?

— Пожалуйста! Пожалуйста!

— Да что ты делаешь, мерзавец?! — заорала отскочившая, убирая нож обратно в горизонтальные ножны замаскированные под часть пояса шорт — Охренел совсем?! Мы просто хотели поучить тебя чуток!

— Нажать? — я задумчиво склонил голову и кровь с щеки потекла сильнее — Не нажать…

— Давай замнем?! А?! Хватит! Стопорись! Мы просто шутили, понимаешь?! Амос! Амос!

— Ты знаешь, как меня зовут? — изумился я.

— Знаю! Амос Амадей! Наследник одного из великих имен Хуракана! Знаю, как тебя зовут!

— Еще раз полезете ко мне… и я убью — тихо пообещал я, морщась от протестующе пульсирующей боли в затылке — Я… убью вас всех, суки! Убью! Поняли?

— Да! Да! Вытащи чертову отвертку из ее шеи!

— Пожалуйста! Мужик! Вытащи! Амос! Ты доказал — ты мужик! Ты охереть какой крутой мужик!

— Еще раз полезете — убью — повторил я, глядя в глаза второй девки — Порву!

— Я… я поняла! Услышала тебя!

Мягко поведя рукой, я вытащил ставшую скользкой отвертку.

— Оу… — облегченно заплакала шестицветная сука, заваливаясь набок — Оу… оу…

— Спасибо… Спасибо, Амос!

Не ответив, я, придерживаясь рукой за стену, побрел прочь. И я почему-то был уверен — в спину мне ничего не прилетит.

Закончен ли конфликт? Да хер там. Это просто передышка. Обернувшись раз, я посмотрел назад, но смотрел не на возящихся на полу девок, а на стоящего за витриной старого Бишо, прижавшего к стеклу обе ладони и неотрывно глядящего на меня. Отвернувшись, я продолжил свой хромающий путь, а серая тьма у меня в затылке ритмично пульсировала — прямо как та хрень внутри проткнутой шеи. Я легко перевел эту пульсацию на обычный язык. Серая тьма радовалась моим делам… одобряла их… и желала продолжения…

— Тук-тук… — произнес я в пространство, скользя красной от крови рукой по стене — Тук-тук-тук… тук-тук…

Глава 2

Слабость, противная, холодная, липкая и дрожащая, накатила на меня в крохотном умершем скверике с пыльными пластиковыми макетами деревцев, что заменили настоящие. На нашем уровне живых растений нет — наш этаж потерял на них право. Свежий — относительно свежий — воздух поступал через решетки вентиляции. Как же я ненавижу эту вентиляцию — источник моих заработков и страхов…

Страхов…

Сколько же у меня страхов? Я боюсь всех и всего. Всего на свете… я просто ничтожество.

Странно что я думаю об этом. О своем статусе я знаю уже давно — сверстники еще с ранних лет вдалбливали мне это в голову насмешками и ударами. И них получилось вбить эту истину так глубоко, что она стала частью меня.

Упав на бетонную скамью, согнувшись, уперев локти в бедра, я замер, силясь не уронить гудящую от боли и пережитого голову.

Что я творю?

Я сошел с ума?

— А почему нет? — услышал я чуть насмешливый голос.

Мне потребовалась пара секунд, чтобы понять — это говорил я. Я произнес эти слова. И едва произнес, как тут же испытал… предвкушение. Предвкушение… боли…

Да. Не знаю почему, но я твердо был уверен — сегодня мне будет больно. Очень больно. И эта боль мной ожидаема.

Могу ли я избежать этого?

Могу. Еще как могу. Ведь я отлично умею униженно улыбаться и щуриться в ожидании небрежного удара.

Сурвер с великим именем. Дерьмо на палочке…

Сурвер, что еще до рождения выиграл в лотерею — получил право на это долбанное великое имя Амадей.

Как гордился тогда еще не спившийся отец. Как плакала мудрая мама, понимающая, что это имя нахрен никому не надо, но все равно вызовет зависть ко мне, а с ним и проблемы…

Хотя это даже не имя, а фамилия!

Амадей!

— Хватит ныть… — рассмеялся я, застывшим взглядом сверля пол — Хватит ныть…

Да…

Хватит ныть. Да я и… не хочу ныть, если уж признаться самому себе. Сейчас я это сделал больше по намертво въевшейся привычке — ребята, не надо! — но мне уже не страшно.

Слабость? Она есть. Да противная, да липкая и холодная, но это не от страха. Это от недавней встряски, что, кажется, сожрала все запасы калорий в моей крови. Ноги подкашиваются.

Запустив испачканную подсохшей кровью руку в карман длинных джинсовых шорт, чтобы были мне слишком велики, я достал приберегаемое на вечер сокровище — кусочек соевого шоколада. Сорок три грамма. Вкуснятина внутри пластикового крохотного контейнера — многоразовая упаковка спасет этот мир! Нет одноразовому! Сурверы следуют заветам предков! Мы живы благодаря правилам! Мы живы благодаря правилам! Да-а-а-а!

Я хотел оставить шоколадку на тот случай, когда меня снова сильно обидят — сладкое помогало мне справиться с очередным приступом депрессивной тоски, когда так и хотелось сдохнуть.

Сейчас я умирать не хотел. Но обогащенный растительным белком шоколад сожрал с жадностью. Выскреб окровавленными ногтями каждую крошку. Вытащив из другого кармана отвертку, надолго уставился на ее плоский подточенный конец. Очнувшись, глянул на старые механические часы на стене и удивленно моргнул — я просидел так пять минут. И при этом у меня в голове не было ни единой мысли — раз уж я об этом не помню.

Глянув еще раз на круглый циферблат, я поднялся и снова удивился — ноги уже не дрожали, слабость исчезла. Я зашагал дальше по коридору, направляясь домой. И шагал я быстро — голова заработала непривычно четко и я сразу сообразил, что вот-вот по мою душу явятся. Либо те, либо другие. Сегодня я со многими успел поссориться. Минутная стрелка на часах с щелчком переместилась.

— Механика лучше электроники — фальшиво пропел я и рана на щеке снова разошлась — Механическое легче чинить! Помните сурверы — электроника в быту недолговечна! Сурверы помнят заветы предков! Суть выживания — простота!

От меня кто-то испуганно шарахнулся, но я не обратил внимания, хотя машинально отметил, что встречный угрозы не несет. А еще я отметил, что рука автоматически сжалась на рукояти отвертки.

Домой. Скорее домой, пока испуганные сурверы не вызвали охрану — тут неподалеку висят старые дисковые телефоны. Сообщить о шатающемся парне с окровавленным лицом труда не составит.

Просто и надежно! Крутани диск! 002! Назови номер аппарата или ближайшую настенную отметку — и помощь явится!

Плетясь вдоль стены, я провел красными от крови пальцами по еще одному очень хорошо известному мне слову.

— Россогор — прошептал я всегда завораживавшее меня слово — Россогор…

В те времена, когда я еще был достаточно оптимистичным и порой улыбающимся, несмотря на затрещины судьбы придурком, я верил, что однажды смогу стать историком. Нашим историком — сурверским. Я верил, что идеально изучу общедоступную историческую информацию, затем успешно сдам экзамены и получу доступ к следующему массиву данных. Это влекло меня. Притягивало как магнитом — наше прошлое. Прошлое всех людей. Прошлое сурверов. Мы выжили, и мы несем в себе воспоминания…

А затем я стал обычным чернорабочим с великим именем.

Великое имя Амадей, что угробило мою жизнь получше чем упавший на голову кусок железобетона. Это долбанное имя испортило мне жизнь. Сделало меня мишенью. Сделало объектом для насмешек и издевательство.

Эй, Амадей, а сегодня ты уже сделал что-то великое?

— Нет — прошептал я, останавливаясь и с удивлением глядя, как мои грязные пальцы сжимаются в два кулака — Нет! Хватит, Амос! Хватит! Вини себя! Ты позволил им издеваться над собой! Ты разрешил им сделать себя мальчиком для битья! Ты! Великое имя? Да в жопу! В жопу все имена мира!

Поморщившись от прострелившей голову вспышки боли — странно приятной, обжигающей, я зашагал дальше, старательно держась в сумраке у стены, куда почти не достигал свет редких ламп.

Экономия всего и вся — кредо сурвера!

Бережное отношение к ресурсам — бремя сурвера!

Великие имена…

Очередная иллюзия.

Каждый раз, когда в Хуракане рождался очередной маленький сурвер, все знали, что очередная лотерея не за горами. Главное, чтобы ребенок прожил целый год и доказал свою жизнестойкость. Главное, что у него не было врожденных отклонений. Спустя год, после медицинского обследования, счастливые родители несли малыша на третий уровень, где в специальном зале собирались такие же счастливцы. Включался старый электромеханический автомат с большим рычагом. Вместе взявшись за рычаг, родители того или иного малыша опускали его. С щелчками на экране начинали мелькать различные символы, изображения и прочее. А затем бам — и вот он ваш беспроигрышный вариант, ваша награда за то, что доставили в этот мир очередного здорового сурвера.

Чаще всего призом была одежда, обувь, какие-то инструменты, бесплатное медицинское обслуживание, путевка в сады Эдем-14. Приз всегда был тройным — чтобы подарки достались каждому из родителей и самому ребенку.

Кто-то получал упаковку персикового мыла, набор гаечных ключей и годовой детский массаж — два раза в неделю.

А мы… Матери достался набор кисточек и красок для рисования, отец получил отличный крепкий рюкзак, а я… мне досталось гребаное великое имя. Какая честь, мать вашу! Вау! Держите меня трое — а то от восторга разобью себе голову о стену!

Головная боль стала сильнее, и я невольно рассмеялся, глядя на мир сквозь красную пелену. Да уж… сейчас до головы и дотронуться-то страшно, а не то что биться ей о стену. Один щелбан — и я рухну без сознания. Наверное… сегодня я сам себя так сильно удивил, что теперь и не знаю чего ждать…

— Домой — произнес я и мой голос так странно прозвучал, что в сторону шарахнулась очередная тень прохожего — Домой…

С жильем мне повезло.

Оно находилось в спортивном крыле шестого уровня Хуракана. Каждый этаж имел свой спортивный сектор, но ни один из них не мог похвастаться подобным размахом. И я знал причину такого масштаба — изначально шестой сектор планировался как место проведения всех спортивных мероприятий Хуракана. Здесь должны были селиться тренеры, весь персонал, что отвечает за исправность сооружений, инвентаря и прочих жизненно важных мелочей.

Некогда эта часть Шестого была полузакрытым элитным местом, где нельзя было просто так получить, снять или купить жилье. Сейчас все изменилось. Каждый год Хуракан проводит здесь минимум три спортивных мероприятия, но это смешная пародия на прошлые времена, когда здесь с огромным размахом проводились официальные игры Сурвер-Олимпик-Хуракан.

Так я, как только нашел в себе достаточно смелости сбежать с отчего дома, а это случилось сразу после смерти матери, нашел себе для съема небольшую комнату там, где мне всегда нравилось находиться прежде.

Манеж.

Беговой овальный манеж, чьи внутренние стены были двойными стенами огромного бассейна с подогреваемой водой. Раньше, когда у нас был собственный реактор, что с избытком снабжал Хуракан энергией, бассейн работал постоянно. Теперь же бассейный комплекс почти закрыт.

Из пяти бассейнов три закрыто — включая тот самый огромный. Функционировать продолжили подогреваемый детский, где взрослому по колено воды и пятнадцатиметровый бассейн на четыре дорожки для взрослых. Все на платной основе — а не бесплатно как прежде. Вода подогревается почти условно, поэтому желающих заплатить деньги за возможность поплескаться в холодной воде не так много. Отключенные же бассейны выкупил один из великих сурверских родов и сделал там рыбные пруды. Там теперь целое хозяйство, где я бываю довольно часто — им постоянно требуются чистильщики вентиляционных запутанных ходов. Тем более и живу я поблизости.

Чтобы попасть к моему жилью, требовалось немного — пересечь все дорожки манежа, что почти всегда пустовал, дойти до внутренней стены, вдоль нее пройти буквально десять шагов левее, где и будет моя дверь за номером 111. Вот только манеж с его холодным воздухом и пугающим простором хоть и не особо привлекал гостей, там все же можно было наткнуться на редких бегунов или прогуливающиеся по вечному кругу парочки. Поэтому сначала мне надо было чуток привести себя в порядок.

Свернув в небольшой тупиковой аппендикс коридора, я встал перед окошком в старой исцарапанной двери, позволяя себя увидеть через глазок и трижды постучал. Звяканье заслонки, короткая пауза и верхняя часть двери сдвинулась в сторону, открывая небольшой коридор, что был превращен в магазин на дому.

— Здравствуй, Галатея — кривовато улыбнулся я — Как мама?

— Амос! — пораженно выдохнула симпатичная девчонка, что была на пять с небольшим лет моложе меня — Что с тобой случилось?

— Мелочи. Упал. Так как мама?

— Худо ей — вздохнула Галатея, не выпуская из рук густые каштановые локоны — Лежит.

— Ясно — с пониманием кивнул я — Сочувствую. Надеюсь, пойдет на поправку.

— Ну да…

— Не постриглась?

— Жалко — призналась девушка — И еще эти из Шестицветика…

— Суки — буднично произнес я — Тупые мерзкие суки.

— Тише! Ты чего?! Спятил?! А если услышат?

— Мне плевать — с улыбкой произнес я чистую правду — Галла… слушай… продай пластырь.

— Да я тебе бесплатно дам. Большой. Щеку закрыть?

— Ага. Но бесплатно не надо — качнул я гудящей головой и положил на крохотный прилавок два динаро — Мне два больших пластыря и три таблетки обезбола.

— Сейчас…

Опустившись к ящикам на полу, она потратила меньше минуты на отыскание необходимого. Приняв купленное, я с благодарностью улыбнулся и шагнул прочь:

— Береги себя.

— Постой! Так что случилось, Амос? Кто тебя так?

— Я упал.

— Ври больше!

— Я еще загляну сегодня — крикнул я уже из общего коридора — Чуть посплю и зайду.

— Буду ждать!

Следующим моим пунктом остановки стал банный комплекс Чистая Душа. Раньше там действительно были парные, но теперь остались только ванные комнаты, душевые, туалеты, плюс небольшой зальчик, где можно было заказать чего-нибудь перекусить и выпить. Мне сейчас требовалось все вышеперечисленное. Пряча искореженную щеку, я пробубнил про ванную, отдал монету и получил полотенце. Лицо я мог и не прятать — сидящий в холле за стойкой парень был увлечен чтением и на меня даже не взглянул, не отрывая взгляда от страниц потрепанного журнала, а спиной опираясь на мешки с чистыми полотенцами. Единственное, что он сказал вялой заученной скороговоркой, так это будничное:

— Пять-час.

Сие означало, что мне нужно в пятую ванную комнату, где я могу находиться ровно час.

Аренда ванной комнаты — один динеро в час, плюс полотенце.

Помывка в душевой — четверть динеро. Отдай я монету и скажи про душевую, получил бы еще три пластиковых талончика. Каждый такой прямоугольник право находиться пятнадцать минут под не слишком теплыми струями душевой. И все это время на тебя будет пялиться кто-то из работников, что сидят во влажном помещении и следят за тем, чтобы хитрые сурверы не мылись дольше положенного.

Осторожно неся в руке серое истертое полотенце, я добрался до двери с нужной цифрой, ввалился внутрь и, закрыв дверь, закрыл замок. Как только я это сделал, сработал скрытый механизм и в ванну за моей спиной с шипением полилась вода. Горячая вода. Действительно горячая вода. Настолько, что ее приходилось разбавлять себе по вкусу холодной — рядом с ванной был кран, а под ним ведерко. Комнатка три на три шага обделана серым кафелем, пол чуть более темный, потолок посветлее, на одной из стен картина с изображением речного берега.

Усевшись на табуретку, я занялся привычными действиями. Не то чтобы я часто заглядывал в чересчур дорогую для моих заработков ванную, но все же иногда позволял себе это ни с чем несравнимый кайф. И поэтому знал, как правильно использовать каждую секунду отпущенного срока.

Первым делом я стащил с себя всю одежду. Следом взял с края ванны небольшой брусочек серого мыла с выдавленной эмблемой Чистой Души — улыбающийся привиденческий сгусток. На то, чтобы тщательно выстирать белье, а затем чуток промыть и сполоснуть остальное, ушло десять минут. Развесив выжатую одежду на проволочных держателях рядом с вентиляцией, я вдохнул выходящий из-за решетки теплый воздух и поморщился — там грязно. Банный комплекс, как всегда, экономит на услугах чистильщиков. Теперь одежда будет пованивать. Хотя для меня запах привычный. Вернувшись к ванне, я торопливо вылил на себя пару ведер теплой воды, намылился и снова облился, смывая с себя кровь, обрезки волос, мыльную пену и чуток усталости. И только после этого я позволил себе забраться в ванную, куда очередной механизм уже влил четко отмеренное количество горячей воды. Меня обожгло, но разбавлять блаженно горячую воду я не стал. Хорошо… мне очень хорошо… Закрыв глаза, я замер, покачиваясь в медленно остывающей воде.

Механизмы…

Мы сурверы помешаны на всех долгоиграющих так сказать штуках.

Наше восхищение вызывают вечные или почти вечные предметы, а все остальное нами отвергается.

Технологии прошлых веков? Где умная электроника предугадывает все твои желания? В топку! Здесь, в условиях Хуракана, что расположен в подземной толще, нам этого не надо. А вот обычные шестереночные механизмы, что по большей части работают не от электричества, а от грузил и пружин, нам подходят идеально. Лежа в ванной банного комплекса, я отчетливо слышал, как за стенами работают различные механизмы, что открывают и закрывают заслонки, блокируют замки и оповещают дребезжащими звонками о истечении срока пользования ванной. Электричество используется только для тусклых светильников и нагрева воды. Все остальное зависит лишь от радивых служащих, что должны вовремя потянуть за цепи грузил или покрутить заводные ключи, снова «заряжая» механизмы. Если за подобными машинами тщательно следить и вовремя чистить, они служат бесконечно. Сломалась шестеренка? Сделать новую в одной из мастерских не проблема. А вот если перегорит электронная плата… что делать тогда? Поэтому в топку все сложное. Давай простое! Поэтому в таком почете у нас механики, инноваторы, рационализаторы, а иначе говоря — механики-упростители.

Даже на нашем шестом уровне имеется немало достаточно неплохо сделанных масляными красками портретов, висящих в центральном коридоре у лифтовой шахты. На этих портретах изображены не только славные наши предки, смотрители и герои, но и те, кто сумел что-то простое сделать еще более простым и надежным. Было пять шестерней — а стало четыре. Было два тросика с грузилами, а теперь хватает одного. Слава таким героям! Своим гением они отбросили подступающий упадок еще на десяток лет назад!

Чем меньше подвижных частей, тем проще конструкция — тем больше она нам нравится. Что-то монолитное и вечное мы лобызать готовы. Засунь любого сурвера в огромный механизм с сотней крутящихся шестерней и скажи, что это всего лишь соковыжималка — у него тут же разорвется сердце.

Такова наша общинная психология выработанная за годы и годы существования в условиях ядерного апокалипсиса. Мы заперты под опаленной атомными взрывами землей, мы изолированы от отравленного внешнего мира и пока смертоносный уровень радиации там наверху не снизится, мы не сможем покинуть Хуракан. А там наверху точно не все ладно — я видел изуродованных радиацией невероятных монстров выставленных на всеобщее обозрение. Они, плавающие в огромных стеклянных колбах, поражали своим невероятным уродством. Глядя на этих тварей, сразу понимаешь — наверху нам еще долго погулять не придется. А раз так, то придется еще, быть может, целый век надеяться лишь на собственные запасы, смекалку, практичность и экономность.

Поэтому — в топку все сложное!

Хотя от сурвпада я бы не отказался. Да никто бы не отказался. Но это все же излишество. Его могут позволить себе лишь обеспеченные сурверы или те, кто рожден с золотой ложкой в заднице — представители великих наших родов. Их предки стояли во главе строительства Хуракана. Только благодаря им мы все сейчас живы. И поэтому нынешние представители этих родов пользуются в убежище заслуженным уважением и привилегиями. Они могут себе позволить и электронные штуки. А я — нет.

Так что мой девиз неизменен — в топку все сложное!

Нам очень повезло, что предки с самого начала понимали о необходимости использования самых дешевых, практичных и долговечных технологий Хуракана.

Шестой уровень наглядный тому пример — даже в спортивной сфере.

Беговые дорожки? В топку! — рань или поздно они выйдут из строя! Хочешь бегать, сурвер? Иди на манеж! Ты можешь бесплатно наматывать сколь тебе угодно кругов по одной из дорожек бегового манежа, топая по прочнейшему особому износостойкому бетону. Дешево и вечно! Прошли века — а манеж все еще на месте и доступен для использования. Какая беговая дорожка пережила бы это? Даже просто механическая — все равно бы вышла из строя.

Бассейн — просто яма с едва подогретой водой, которая, к тому же, является нашим аварийным источником воды. А сейчас там живет рыба — тоже практично!

Хочется силы? Вот тебе зал для тяжелой атлетики с целыми рядами практически вечных штанг, гантелей, турников, брусьев и прочих штук для наращивания грубой физической силы.

Хочется чего-то подвижного и веселого? Легко! Мини-футбол, баскетбол, волейбол, зал для настольного тенниса, пара обычных кортов. Само собой все выполнено из бетона — включая столы для настольного тенниса, снабженные специальным покрытием. Есть и большое футбольное поле. Вернее было — оно стало частью рыбного хозяйства великого рода Якобс. Говорят, они и на беговой манеж попытались замахнуться, но у них слава предкам, ничего не вышло.

Я ведь любил бегать… ну… я бегал раньше. А теперь давно не бегаю… по разным причинам.

Когда послышался дребезжащий звук колокольчика, мотыляющегося за решеткой вентиляции, я очнулся от теплого забытья и начал выбираться из почти остывшей ванны. До второго и последнего звонка осталось пять минут. Мне этого срока вполне хватило, чтобы насухо вытереться, налепить на израненную щеку пластырь и одеться в почти высохшую на ветерке одежду. Выйдя, прошел по коридору, скинул полотенце в корзину с грязным бельем и вывалился на улицу, как мы называли широкие коридоры.

Тараканьи тропы, как их с горькой иронией называли многие из тех, кто был порожден предками, что некогда жили в далекой северной стране и работали на Россогор. Тараканы — вот как они называли всех нас и себя в том числе, на своем порой грубом и лающем, а порой удивительно певучем языке. Их до сих пор немало в стенах Хуракана-Таракана, хотя свой родной язык они давно уже не используют даже дома. Остались лишь забавные словечки, что известны каждому.

Добравшись до широкого проема в стене, за которым было чуть светлее, я вышел на полосу с остатками красной краски, убедился, что в поле зрения нет несущихся что есть мочи бегунов и торопливо зашагал поперек беговых дорожек к техническим помещениям, чтобы были переделаны под жилые. Их сдавал в аренду Якобс — нынешние владельцы бассейного комплекса.

Оказавшись у стены и на очередной красной полосе, где бегать было запрещено, я сделал еще десяток шагов и едва не споткнулся, увидев стоящий перед порогом двери — мой двери — высохший крохотный фикус в горшке.

Ну понятно… у них снова тусовка и они снова оповещают, что мне на ней не место.

Ага. Еще вчера… да что там… еще пару часов назад я бы просто развернулся и ушел. Перекантовался бы где-нибудь часиков пять-шесть, чтобы затем вернуться назад и, вытянув шею, издалека всматриваться в низ собственной двери — убрали ли фикус натрахавшиеся вдоволь парни?

Да…

Так было бы еще вчера.

А сейчас я, отбросив ногой мертвый фикус в пластиковом горшке, дернул за дверную ручку. Как и ожидалось, дверь оказалась заперта. Я пару раз рванул за пластиковый шнурок и внутри комнаты зазвенел колокольчик. Крайне недовольный ответ последовал секунд через десять:

— Ну кто там еще? Если не срочно, то…

— Тенк! Открой дверь! — произнес я достаточно громко, чтобы меня услышали.

— Амос?! — на этот раз недовольства стало еще больше, а к нему впридачу зазвучала наглость — Ты фикус не видел что ли, дружок?

— В жопу тебе твой фикус, Тенк! — рявкнул я — Какого хера моя дверь закрыта?! Какого хера мой дом закрыт?! А?! Я тебя приютил на пару дней, сука! А ты живешь здесь уже полгода! Не платишь за аренду! Водишь сюда своих друзей и потаскух… Открой дверь! Живо!

Что я такое кричу?! Мне конец… сейчас они выйдут и… да пошли они к черту!

— ОТКРОЙ ДВЕРЬ! ИЛИ Я ВЫНЕСУ ЕЕ!

Щелкнул замок, за распахнувшей дверью мелькнуло изумленное и чуть пьяное лицо Тенка, неверующе смотрящего на меня, трясущегося от запредельной злости.

— Амос?

Я шагнул внутрь мимо него. Втянул ноздрями сладковатый дымок, с кривой усмешкой бросил через плечо продолжающему стоять у двери Тенку:

— Странно… мне ведь какой-то ублюдок по имени Тенк давал свое честное сурверское слово, что никогда не будет курить здесь свою тасманскую дурь… Да твое слово — полное дерьмо, Тенк. И ты сам дерьмо, а не сурвер. Выметайся. Все вы — выметайтесь нахрен.

В комнате было еще трое. Две девки, один парень. Ну и Тенк. Две веселые парочки, что так легко выдавили из собственного жилого пространства такого неудачника и труса как я, чтобы за мои же деньги, на моей кровати и старинном ковре, вволю трахаться, курить, бухать и вообще весело проводить выходные. И все это время — почти полгода — я молчал, порой сутками блуждая по улицам Хуракана в ожидании разрешения вернуться.

— Амос…

Круто развернувшись, я воткнул палец в грудь отпрянувшего Тенка:

— У тебя десять минут, Тенк. Десять минут, чтобы свалить отсюда навсегда вместе с вещами и друганами. Время пошел.

— Ты выпил что ли? — косоватая неверующая улыбка все никак не могла сойти с его блестящего от пота лица.

— Девять минут.

— Эй! — меня за плечо схватила и развернула сильная рука — Кем себя возомнил, плесень вентиляционная?

Взглянув в небритое лицо темноволосого парня, я моргнул, а следом дернул головой, даже не увидев, но получив прямой удар в подбородок. Еще один мне урок. Запоминай, Амос! Запоминай!

— Тварь! — выдохнул я.

— Тварь?! Н-на!

Следующий удар оказался сильнее, и я отлетел на шаг назад, с трудом удержавшись на ногах.

— За тварь я тебе сейчас пасть порву! — пообещал крепыш, делая шаг вперед.

— Хватит, Пелле!

— Че ты ссышь, Тенк? Анус приперся, херню какую-то несет, крутого из себя строит — а ты потек как девка! Он нам кайф портит! У тебя дома! Хозяина из себя строит!

— У него дома? — переспросил я и больше инстинктивно, чем обдуманно, качнулся в сторону. Третий удар угодил в воздух у меня над плечом.

Я ткнул отверткой почти не глядя. Но промахнуться мимо стоящего вплотную наглого тела было почти невозможно. Отвертка ударила в левый бок и, пробив майку, вошла в плоть. Неглубоко, но все же вошла. И я на миг ощутил невероятной силы желание нажать на пластиковую рукоять посильнее, чтобы вбить отвертку полностью. А затем еще бы пошатать ее острием из стороны в сторону, превращая сложную систему потрохов в столь любимую сурверами простоту смузи… Но я отвертку выдернул. Тут же ткнул снова, но едва дотянулся — не сразу почувствовавший моего удара парень исправил свою ошибку и все же нащупал кулаком мое лицо. Упав, я подтянул ноги и бросившийся на помощь другу Тенку хватанул пустоту. Подавшись вперед, я ударил отверткой ему в щеку, но промахнулся, угодив в ухо. Пробил ушную раковину и кожу за ней.

— А-а-а-а!

— Ы-ы-ы-ы!

Они оба заорали одновременно. И оба с ужасом глядели на руки, окрашенные собственной кровью. Следом к их крику добавился перепуганный вой накуренных девок, одна из которых сидела на моей брошенной на пол любимой подушке.

— Убери жопу с моей подушки, сука! — выдохнул я, разворачиваясь к толстухе — Сало выпущу!

С визгом та повалилась на бок и попыталась залезть под откидную койку, но не сумела пропихнуться и замерла на полу. Я глянул на вторую девку и ее визг оборвался. Тишина… такая приятная тишина… прямо как в той теплой ванне… Тепло и спокойно…

— Мы уходим! Мы уходим, Амос! — проблеял с пола Тенк, не сводя глаз с отвертки у меня в руке.

— Ты же такой крутой — удивился я, приподнимая вооруженную руку — Ты же такой сильный… давай, Тенк, отними отвертку, повали меня, отпинай. Ты же всегда напоминал мне, насколько сильнее меня. Да? Ты ведь круче меня, сурвер?

— Амос… слушай… не знаю, что случилось…

— Три минуты — улыбнулся я и из-под пластыря на щеке вытекла теплая струйка крови — Если не уложитесь… я сдохну, но вас кончу!

— Ты кем себя возомнил, гнида? — прошипел с пола темноволосый, явно успев очухаться и понять, что рана была пустячной — Сын алкаша и дохлой уборщицы! Одно мое слово и парни тебя… АГХ!

Отвертка вошла ему в рот. Я бил изо всех сил, бил снизу вверх, но удар был неумелым. Может поэтому он оказался таким разрушительным. Конец отвертки ударил под нижнюю губу, пробив ее насквозь, порвав, следом пробороздив десну, скользнув по зубам и, пройдя через рот, вонзившись в нёбо, после чего, сделав и там неплохую кровавую канаву, уйдя дальше к глотке, рвя и вспарывая все на своем пути. Его сомкнувшиеся зубы клацнули на жале отвертки, а я, резко ударив коленом, врезал ему по нижней челюсти. Пара зубов, что держали мою отвертку, с хрустом сломались. Я сделал шаг назад. Зажав рот руками, Пелле беззвучно закрутился на полу, отбивая пятками частый ритм. Глянув через плечо, я скользнул безразличным взглядом по возникшим в дверном проеме трем ошарашенным лицам и спокойно предупредил:

— Отвертка — мой рабочий инструмент. Не отдам.

— Привет, Амос — тихо произнес Марк, старший из охраны этого участка бассейного комплекса — Убери отвертку, а? Ты ведь хороший парнишка…

Глянув в его морщинистое и вечно усталое лицо, я спокойно кивнул. Шагнув к единственному столу, аккуратно опустил окровавленную отвертку на стол, а затем уселся на стул и замер, уронив руки на столешницу.

— Вот дерьмо… — бормотал икающий Тенк, сидя у ног подоспевшей охраны и смотрящий на бьющегося от боли Пелле — Вот дерьмо… вот дерьмо…

Встав рядом со мной, Марк глянул на меня, внимательно изучил взглядом затылок, прикрытую пластырем щеку, повернувшись, оглядел остальных участников, ненадолго задержав взор на толстой заднице у кровати. Только затем, оглядев и запомнив обстановку — само собой не пропустив бутылок и пепельницы забитой окурками сигарелл — он глубоко втянул ноздрями воздух и тихо сказал, опустив руку мне на плечо:

— Ты ведь понимаешь, что придется пройти с нами.

— Пошли — кивнул я — Но двери я закрою.

— Конечно. Вас тут живет…

— Один я — тихо и нехорошо улыбнулся я — Здесь живу один только я. Только я плачу арендную плату, убираюсь, чищу и ремонтирую. Нет я не курю табака. Нет я не курю тасманку. Да я готов пройти все анализы, что потребуются. Нет я не принимал участие в этой вечеринке в моем доме. Я также не знал о ней и не разрешал ее.

— Твои слова услышаны и записаны, сурвер — мне показали экран сурвпада с красным квадратом — Ты подтверждаешь сказанное?

— Да, офицер. Подтверждаю каждое мое слово. Как и то, что не я ударил первым. Меня пытались избить и прогнать из собственного дома. В этом я обвиняю сурвера Пелле Джейкобсона и его друга Тенка Борга. Готов подтвердить это под присягой как на допросе, так и на суде. И я сразу требую возмещения своих убытков. Это мое право сурвера.

— Твои слова записаны и услышаны, сурвер. Вставай, Амос. Вставай. Я уже наслышан о твоем сегодняшнем дне, так что прокатим тебя со всем почетом.

— Я дойду — качнул я головой — Никому не хочу быть обязанным.

— Считай это еще одним бонусом за смелость — ты ведь подстригся, а? Не испугался Шестицветика?

— В жопу Шестицветик — сонно пробормотал я — Так им и передайте. Сурвер Амос послал весь Шестицветик в задницу! Хорошо?

— Пошли, пошли, герой. Ты просто устал. Решим по-быстрому проблему — и вернешься домой отдыхать. Ты заслужил.

— Рефивыодыдва — встав, едва слышно предложил Пелле. Изорванный рот не подчинялся, через рваную губу лилась кровавая слюна, ему было очень больно, но при этому ему явно было плевать на боль. Если судить по его искаженному лицу, то можно смело предположить, что он уже просек ситуацию и понял, чем ему конкретно все это грозит. Тут накопился целый список. Так что его невнятное предложение можно было понять по становящимся все испуганней глазам.

Курение в неположенном месте, пребывание в чужом жизненном пространстве без разрешения, курение тасманки, нападение на хозяина помещения — первый удар был его — оскорбления, попытка выгнать меня из собственной квартиры… Это не просто запятнает его ауру — это уничтожит ее.

— Нет — усмехнулся Марк — Нет, парни. Такого… — он еще раз осмотрел задымленную комнату — Такое я замять не могу. Вся улица уже на ушах. Отправляемся в околоток.

У Тенка нервно задергался угол рта, и он умоляюще взглянул на меня.

Его испуг понятен. Он принадлежит к боковой ветви рода Якобс. Дальняя ветвь. Личные чернорабочие могущественного клана Якобс. А Коллин Якобс… их нынешний лидер, глава семьи, всегда в первую очередь требует полного порядка на территориях рода. Так что Тенка ждет двойной суд и двойной приговор. И если по первому приговору он отделается черными записями в ауре, то вот по второму негласному и непубличному приговору ему вполне могут переломать руки, чтобы впредь неповадно было косячить. Плюс заставят пару лет работать бесплатно где-нибудь в самом темном углу Шестого уровня Хуракана, он же Х-6.

— Почему ты все еще в моем доме, Тенк? — спросил я, отворачиваясь.

— Да уйду я! Уйду!

— Я устал — признался я старшему из патруля Марку — Может пошлете их нахрен отсюда и на этом закончим?

— Ценю твое сурверское желание быстро прервать конфликт… но не могу — развел руками охранник, глядя на окурок источающий сладкую вонь тасманки — Не могу.

Скорее не хочет. Дурь вдыхал Пелле. Один из клана Якобс. Это дело точно замнут. А чтобы замять, Якобс, конечно, поощрит здешнюю охрану неплохими бонусами. Так что просто глупо спускать все на тормозах. Или, как любила говорить мама Галлатеи, когда еще была здорова и сама вела семейный бизнес — это попросту невыгодно, детки.

Глава 3

— Да он отверткой ударил! В живот! Это покушение на убийство!

— Двое на одного. В его доме. И вы двое — под наркотой и бухлом! Опомнись, Пелле! Он вернулся с работы, он чист как стеклышко, и вы сами признали, что сначала он велел вам убираться прочь. И это ты ударил первым! Мой тебе совет, сынок — покайся! Проси решить все миром. Выплати компенсацию.

— Но… да он нас нахер послал! Долбанный Анус! Кем это тварь себя возомнила? Кто-то храбрый мимо проходил и пернул — а он вдохнул?!

— Думай, что говоришь, Пелле! Сурвер! Думай! Думай!

— Думать?! Да я внятно говорить могу только после того, как мне зашили губу и вкололи обезбол! И это сделал он — ваша жертва!

— Губу тебе зашил?

— Прикалываешься?! Стебешься?! Думаешь на тебя управы нет, коп?!

— Полегче, сынок.

— Я тебе не сынок! А этот гад… долбанная дырка в сраной жопе… он уже вон сидит в уголку тихонько и дрожит! Храбрость прошла, да, гнида?! Что ты сделал с моим лицом?

— Он в своем праве, ты, недоумок! — не выдержав, рявкнул уже совсем седой охранник, с короткими по-военному стриженными волосами, идеально выбритый и в отутюженной одежде — А черт… сорвался…

— Да все нормально, Брент — тихо произнес вошедший в помещение неприметный с виду мужичок.

При виде его Пелле поперхнулся, выпустил на подбородок кровавый сгусток и затих, съежившись на стуле. Вот и Якобс — один из младших. Дуглас Якобс собственной персоной. Он же тот, кто ведал арендой жилых помещений вокруг бассейного комплекса. Несмотря на небольшой рост, субтильность телосложения и лысоватость вкупе с небольшим брюшком, это было очень серьезный сурвер, что пользовался всеобщим уважением и у многих вызвал липкий холодный страх. Дуглас Якобс многое мог… но в целом он был мужиком справедливым.

— Всем доброго вечера — все так же тихо и бесцветно поздоровался Дуглас Якобс и указал на стоящий у двери стул — Не против, если я посижу в уголке и послушаю?

Кто бы рискнул ему отказать…

— Присаживайся, сурвер — кивнул седой патрульный — Чаю?

— Выпью с благодарностью, сурвер.

Как они церемонно-то… но это тоже часть древней традиции, что постепенно умирает, хотя многие старшаки по-прежнему свято блюдут ее. У нас вообще слишком много традиций и наш молодняк тихо радуется, что они уходят в прошлое — даже в нынешние времена тяжеловато жить и лавировать в нашем мирке, стянутом жесткими ободами правил и традиций.

Встав, я шагнул к раковине у стены. Прежде чем открыть воду, подставил под тонкую трубку стакан — еще одна традиция, что требовала беречь каждую каплю чистой воды. Теплая и противная застоявшаяся вода в трубах? Плевать! Пей такую! Не вздумай сливать пяток литров драгоценной влаги в канализацию ради глотка прохладной воды!

Я выпил весь стакан, пользуясь возможностью пить бесплатно. У Охраны много привилегий и кран с питьевой водой — одна из них. Выпив, налил себе еще и вернулся на табурет, неотрывно при этом глядя на притихшего Пелле. Он ответил злобным взглядом, но что-то разглядел в моих глазах и снова сник, зябко передернув плечами и уставившись в пол.

— Продолжим — предложил старший.

— Ты бы не мог ввести меня в курс дела — бесцветно попросил Дуглас Якобс, доставая из бедренного кармана просторных штанов небольшую серебряную фляжку, а следом портсигар и медную зажигалку — С вашего позволения, сурверы.

И снова — кто бы тебе рискнул запретить.

Впрочем, ничего особо криминального в курении в общественных местах нет — если никто не против. Системы вентиляции справляются, циркуляция воздуха у нас нормальная, а курение весьма популярная привычка. Как и жевание и нюханье табака.

— Амос? — в мою сторону протянулся портсигар.

Глянув на ровные ряды дорогущих сигарелл, я отрицательно качнул головой. Хотелось бы покурить, но я не хочу ни в чем никому быть обязанным. Деньги у меня есть. Куплю потом в магазинчике Галатеи пару штук.

Кашлянув, патрульный заговорил и, к моему вялому удивлению, он начал не с момента разборок у меня в квартирке, а считай с самого начала — конфликт между мной и Роппом. Причем перечислялись только сухие факты, говорилось как есть, без преуменьшения и преувеличения. Когда патрульный добрался до происшествия у парикмахерской, Дуглас Якобс поморщился:

— Шестицветик… начинает создавать проблемы.

— Наш карантин так никогда не кончится — поддакнул один из патрульных.

— Я поговорю с ними — произнес Якобс и сразу стало ясно, что с сегодняшнего дня Шестицветик прекратит свои протесты против стрижки наголо. Все патрульные, я и сам Якобс, между прочим, были подстрижены под машинку. Только Пелле, Тенк и отпущенные за ненадобностью уже опрошенные девки могли похвастаться длинными волосами. Но сейчас Пелле явно не был рад своим длинным патлам — он аж накрыл голову ладонями, то и дело бросая украдкой взгляды на стриженного Якобса.

Продолжив, патрульный столь же равнодушно описал произошедшее у меня дома. И когда он закончил в околотке повисло напряженное молчание.

— Нехорошо — нарушил тишину Дуглас Якобс и, сделав большой глоток из своей фляжки, следом глубоко затянулся и, выпустив в потолок струю сизого дыма, повторил — Нехорошо…

— Да мы… — подскочил Пелле.

— Пасть закрой — с легкой улыбкой тихо попросил Дуглас и Пелле с хрипом поперхнулся, опять брызнув кровавой слюной.

Взгляд представителя могущественного рода перебрался на меня и стало ясно, что сейчас мне придется четко высказать свою позицию. Я был к этому готов и сразу заговорил ровным спокойным голосом:

— Тенк — пусть валит.

— Я выплачу тебе половину арендной платы — кашлянул Тенк, прикрывая ладонью пробитое ухо — Выплачу каждый динарио.

— Нет — качнул я головой — Ты мне ничего не должен.

Деньги мне были нужны. Но если я позволю Тенку заплатить — а он запросто найдет деньги, одолжив их у своего кореша Пелле — получится, что он как бы имел право находиться в моей квартире и тогда уже я стану виноватым. Это соображение вместе с выводом и решением будто само появилось у меня в голове — разум сработал четко и быстро. Я не позволю Тенку стать соарендатором.

Странно… откуда во мне эта звероватая хитроватость и подозрительность?

— Тенк пусть валит — повторил я — Претензий к нему не имею, если он их не имеет ко мне. Эй, Тенк, ты имеешь ко мне претензии?

— Н-н-н-н… — заерзал парень, беспомощно оглядывая присутствующих и явно боясь глядеть на своего дружка Пелле — М-м-м-м…

— Ты не мычи — мягко посоветовал ему Дуглас — Ты отвечай. У тебя есть претензии к Амосу Амадею?

— Нет! — вякнул Тенк и обреченно сморщился.

Он только что благополучно вырулил из поганой ситуации, оставив в ней единственного виноватого — Пелле Джейкобсона. Он предал друга. И этот его поступок вызвал у меня широкую издевательскую улыбку. Такую широкую, что ее заметили все без исключения. Тенк съежился еще сильнее, попытался забиться в угол поглубже, но его дерганье остановил один из патрульных, с намекающей улыбкой указав на дверь:

— Ты свободен, сурвер Тенк. Но завтра тебе предстоит явиться в главный участок нашего уровня и дать объяснения по поводу раскуривания тасманки. Думаю, ты понимаешь — тебя ждет наказание, сурвер.

— Понял — опустив голову, Тенк поднялся и засеменил к выходу — Я понял…

За курение наркоты вроде тасманки наказание было одно — общественные работы. Уже завтра Тенк получит свой приговор и начнет искуплять преступление тяжкой работой на благо Хуракана — чистить полы в коридорах маленькой щеткой, мыть общественные туалеты и заниматься прочими подобными работами.

— Пелле — произнес Якобс, и обладатель этого имени вздрогнул, затравленно глянул на меня.

— Не прощу — ответил я, понимая, к кому обращены его слова — Он… он назвал мою мать дохлой уборщицей.

Мои зубы противно хрустнули, когда я плотно сжал челюсти, чтобы не сорваться и не уподобиться Пелле, начав оскорблять его ни в чем неповинных родителей.

— М-м-м… — сморщившись, Пелле закрыл лицо руками и забубнил — Да вырвалось у меня… просто вырвалось! Я не хотел такого ничего! Не о родителях! Только не о родителях. Особенно о мертвых…

Оскорбление чьих-нибудь предков — тяжкий проступок для любого сурвера. Мы четко знаем свои родословные, свои протянувшиеся сквозь столетия подземной жизни корни, ведущие к тем, кто построил убежище и закрылся в нем, спасаясь от радиоактивного кошмара. Оскорбить мою мать или отца — значит, оскорбить всю линию моего рода.

— Не прощу — повторил я и снова поднялся, опять нацелившись на кран с бесплатной питьевой водой. Вода у нас почти бесплатна, но к чему платить за то, что можно законно взять бесплатно? Это еще один неписанный закон сурверов, прекрасно сочетающийся с нашим главным кредо «выжить любой ценой».

Я произносил слова спокойно, даже с какой-то легкой отстраненностью, но внутри меня все кипело, казалось, что я только что выпил пару стаканов серной кислоты и теперь почему-то должен сделать вид, что ничего этакого не случилось и для меня вполне нормально вливать в себя такое. Но мне удалось сохранить спокойное выражение лица, я сумел обуздать рвущиеся наружу эмоции. Сумел сдержать дикий злобный визг… и, вспомнив лицо матери, я сумел удержать руку и не метнуть стакан в голову Пелле. Но он что-то почувствовал и невольно дернулся в сторону, смотря на меня с мутным удивлением.

Да все они на меня так смотрели.

Они никак не могли поверить, что трусливая крыса Анус вдруг осмелилась показать характер. Уже два часа мы тут маринуемся. Прибывший медик обработал раны Пелле и Тенка, осмотрел меня и вколол мне бесплатных витаминов, как поддержка жертве преступления… а они все еще не могли поверить, что трусливый ушлепок Амос может быть таким смелым. И это они еще не подозревали, что сейчас я изо всех сил себя сдерживаю, стараясь не дать чему-то мерзкому и жестокому вырваться наружу и натворить бед.

— Амадей — подавшись вперед, Дуглас Якобс опять щелкнул зажигалкой, неспешно подкурил, выпустил дым и сквозь мутную его пелену заговорил, пробивая дымную «мембрану» своими словами — Мы все понимаем, что парни неправы. Пелле особенно неправ. Он сильно ошибся, когда вздумал оскорбить твою мертвую родительницу. Я знал ее лично. Она была отменным сурвером. И просто хорошим человеком. Я знаю и твоего отца… — заметив передернувшую мое лицо судорогу ненависти, он понял, что эту тему развивать не стоит — Знаю и тебя. Ты, как и все здешние мальчишки Шестого росли на моих глазах, бегали по нашим улицам.

В этот момент мне следовало сказать, что я, конечно, знаю, что все эти годы славный Дуглас Якобс внимательно и заботливо, как и все остальные из его великого рода, наблюдал за нами, всегда готовый прийти на помощь. Но я промолчал, выжидательно глядя на могущественного сурвера.

— Ты всегда умел уйти от конфликта…

Он хочет сказать — я всегда умел убегать. Я очень рано научился быстро бегать, чтобы суметь убежать от своих злобных преследователей, обожавших избивать меня. Я снова промолчал. Со скукой отставил пустой стакан. Вернулся на свой стул. В околотке опять повисла напряженная тишина. Только что на их глазах произошел сбой — я не «влился» в речь идущего мне на встречу Якобса, я не даю ему знаков, что готов замять конфликт. И ведь пока это дело не внесено в электронные базы данных. Уверен в этом. Я уверен и в том, что род Якобсов очень не хочет попадания очерняющих их дочернюю ветвь сведений в базы данных, где они быстро станут известным всем в Хуракане, у кого есть доступ. А таких немало.

Якобсы очень сильно пекутся о своей репутации.

Как и все наши великие роды.

— К-хм… — чуть помедлив, Дуглас решил попробовать еще раз, но я его опередил, равнодушно произнеся:

— Я не говорил, что настаиваю на официальном продолжении дела. Пелле… знаешь… ты тоже вали нахрен. Но… я твоих слов никогда не забуду. Запомни это — подняв лицо, я заглянул в его бегающие глаза — Я никогда не прощу. Ты тронул мою маму. Ты тронул память о ней… За это я тебя… — замолчав, я медленно растянул губы в улыбке, прислушиваясь к болезненному и одновременно приятному пульсированию в разбитом затылке — Да… да… я бы хотел, чтобы ты сдох прямо сейчас… ничего криминального — просто мечта усталого и больного сурвера… ты не против?

— Послушай… слушай, Амос…

— Я не прощу — повторил я и, нащупав взглядом дверь, встал — Господа сурверы… у кого-нибудь есть претензии ко мне?

Все молчали. Выждав несколько секунд, я удовлетворенно кивнул:

— У меня тоже нет никаких официальных претензий. Закончим на этом?

Быстро сориентировавшись, старший патрульный кивнул:

— У Охраны нет никаких претензий к сурверу Амадею Амосу.

— Хорошо — улыбнулся я, сделав шаг к двери, вдруг остановился и повернулся к еще одному из патрульных, что все это время сидел себе тихонько за дальним столом помещения и не отрывался от пластиковых листов со служебной информацией. Хотя, конечно, младший патрульный слышал и запоминал каждое слово. Но мне на это было плевать и обратился я к нему по другой причине — Эй, Кнут…

— М? — дернулся тот и удивленно вскинул голову — О… Амос. Как ты? Голова болит?

— Болит — согласился я — Кнут… уже шесть лет прошло. Я устал ждать. Отдавай прямо сейчас — стоя посреди участка, я вытянул руку ладонью вверх и выжидательно уставился на патрульного Кнута Гамсона, моего бывшего однокашника, моего бывшего друга детства, который в свое время быстро понял главную истину — не стоит дружить с трусами и неудачниками, зато можно и нужно их использовать.

Тишина…

Кнут, с застывшим лицом, неотрывно смотрит на меня, я на него. Между нами, пространство целой комнаты и пяток явно удивленных зрителей.

— Слушай, Амос… давай поговорим чуть позднее… дело ведь личное…

— В жопу твое личное — со вкусом произнес я, четко выговаривая каждое слово — Кнут Гамсон, какого хрена? Шесть лет назад я выиграл в ежегодной лотерее новенький налобный фонарь Супернова, производства Россогор. Он был надежно запечатан. Я до сих пор помню большую красную звезду на упаковке. Ты взял у меня его показать своему отцу — фанату Россогора. Взял на полчаса. И больше я тот фонарь не увидел… Знаешь… это даже смешно. Ведь сегодняшний день начался с того, что я потребовал фонарь и меня за это ударили головой о стену. Ты тоже хочешь ударить меня головой о стену?

— Да ты чего… слушай… сказал же — давай поговорим чуть позже. Дело личное. Только между нами.

— Прямо сейчас ты отдашь мне мой фонарь марки Супернова. Отдашь его запечатанным. В упаковке с красной звездой. Следом ты выплатишь мне компенсацию за аренду моего фонаря на протяжении шесть лет. Сколько раз я просил тебя вернуть мой фонарь? А ты всегда красиво отшучивался. И ведь мы оба уже через неделю после того, как я отдал тебе фонарь знали, что ты меня поимел, да, Кнут?

— Амос… мы же друзья…

— Друзья? — изумился я — Разве друзья так поступают? Шесть лет… и смех за моей спиной. Да? Фонарь! Прямо сейчас! Вместе с деньгами! Или я пишу официальное заявление о воровстве!

Багровый от смущения и злости Кнут начал на глазах белеть.

Еще бы. По нашим сурверским законам во внутренней охране не может служить сурвер с запятнанной аурой. Во внешней — на периметре и внешней ауре — может. И если отслужит там пять лет верой и правдой, пятна с его ауры исчезнут, репутация восстановится и можно опять подаваться в патрульные тихих коридоров. Вот только я знал Кнута — он трус. Прямо трус. Как я. И во внешнюю охрану он не пойдет. Так что конец карьеры…

— Ты взял чужую вещь и не вернул? — с нескрываемой брезгливостью осведомился старший патрульный с вечно усталым лицом — Ты сделал это, сурвер?

— Я… не… а доказательства? Пусть докажет!

— Хорошо — кивнул я и по моему лицу расплылась широкая ухмылка — Я рад что ты пошел этим путем, Кнут.

— Вот ты тварь!

— Я тварь — согласился я и моя ухмылка стала шире — Я та еще тварь… ты даже не представляешь, насколько я сейчас хочу уничтожить твою жизнь. Офицер! Я сурвер Амос Амадей подаю официальную жалобу на сурвера Кнута Гамсона, младшего патрульного шестого уровня Хуракан! Шесть лет назад он обманным путем забрал у меня фонарь Супернова.

— Шесть лет прошло, Амос! Да у тебя силой всегда все забирали! А я попросил!

— Вот ты и признался — рассмеялся я и почувствовал, как из-под повязки на затылке потекла теплая кровь — Так ты брал или нет мой фонарь, сурвер? Будь мужиком! Да или нет?!

— Будь мужиком, сурвер — повторил мои слова вставший Дуглас, закладывая руки за спину — Ты брал чужую вещь? Ведь ты может и хотел ее вернуть, но просто все время забывал…

— Да — с хрипом выдохнувший Кнут с радостью схватился за протянутую соломинку — Я брал! Но не воровал! И не забирал! Я просто забыл вернуть!

— И вернешь? Мой запечатанный новехонький фонарь…

— Д-да…

— Возвращай — кивнул я и ловушка захлопнулась.

Где ему взять новый налобный фонарь? Они у нас дико популярны — особенно среди сурверов моей профессии. Наверняка мой фонарь он давно продал или с выгодой поменял на что-нибудь.

— Я… — взгляд Кнута заметался между присутствующими — Я…

— Дай ему несколько часов, сурвер — предложил мне Дуглас и по его довольным глазам я понял, что если соглашусь, то свой фонарь получу. Поэтому я коротко кивнул и, не глядя больше на патрульного, перешагнул порог и покинул околоток. Меня никто не остановил.

А им и незачем меня останавливать. Умный, знакомый и незнакомый одновременно голос в моей голове уже успел мне рассказать, что всем кроме Пелле и Кнута ситуация очень даже выгодна. Дело не получит огласки, виновный Пелле окажется на далеких задворках, где будет пахать изо всех сил, Дуглас Якобс с легкостью найдет фонарь Супернова и отправит мне, тем самым делая очередного патрульного обязанным роду Якобс. Само собой, что и остальные патрульные не останутся без неофициальных премиальных за свое согласие не раздувать шум.

Проклятье… почему я раньше так не сделал?

Ответ пришел сразу — потому что я трус.

На второй вопрос ответа не нашлось — что мне делать с таким количеством налобных фонарей?

Уверен, что дело еще не закончено. Со мной еще захотят побеседовать патрульные, может быть, заглянет кто-то из посыльных рода Якобс. Чтобы убедиться, что конфликт исчерпан. Но это будет потом. А пока у меня есть время чуток отлежаться.

С трудом переставляя налитые усталостью ноги, я плелся по улице Хуракана к манежу, бездумно глядя под ноги, а в голове роились ленивые и столь же усталые мысли.

Великие роды Хуракана.

Раньше их было больше. А сейчас осталось пять — что тоже немало на наши сурверские головы. Хотя тут как посмотреть — многие искренне верят, что, если бы не жесткость и не деловая хватка великих родов вкупе с их вечной конкуренцией друг с другом, Хуракана бы давно не стало.

Грубо говоря — все наше убежище держит на плаву застарелая вражда и конкуренция между старыми матерыми и родовитыми рыбинами. Великие роды не позволяют себе и остальным расслабиться. И это всем нам идет на пользу. Честно говоря… я с этим полностью согласен, хотя никогда и никому не высказывал своего робкого и явно никому не нужного мнения.

Пять великих семей Хуракана…

Якобс. Юрьев. Тарос. Сантос. Денвер.

Якобс — один из самых могущественных родов. И самых разносторонних — они делали деньги из всего. При этом Якобс поднялись с самых-самых низов. Они стартовали с максимально низкой планки, что к тому же была сантиметров на сорок погружена в дерьмо. И это без всяких шуток. Все в Хуракане знали историю семьи Якобс, передавая ее потомкам — дабы каждый сурвер знал, что можно родиться без серебряной ложки в жопе и все равно чего-то достичь. Изначально небольшая семья Якобс отвечала за канализационные стоки Шестого уровня. Затем им доверили стоки пятого уровня. И так несколько поколений семья Якобс старательно строгала сынов и дочерей, прилагая все усилия для их правильного воспитания и обязательно взращивания в них деловой жилки. Постепенно в их владении появились первые рыбные хозяйства, огороды и сады, затем открылись продуктовые лавки Якобс… и так родился один из поныне существующих безусловно великих родов, имеющих огромное влияние на нашу жизнь. Как у нас с уважением говорят про таких — их имя с гравитацией. Их имя имеет воздействие…

Юрьев — тут и говорить нечего. Их род ведет начало от одной из управленческой ветви знаменитой корпорации Россогор. Юрьевы и по сей день занимают огромное количество управляющих должностей Хуракана. Само собой, они не забывают и про бизнес, старательно богатея от поколения к поколению. На них же вся медицина — Юрьевым принадлежат лучшие специалисты в этой области. И они же управляют всеми нашими медицинскими учреждениями — а это считай владеют.

Тарос и Сантос — производство и ремонт того оборудования, без которого наша жизнь была бы невозможна. Они чинят компрессоры и насосы, занимаются трубами и проводами. В их владении пусть уже древние, но все еще функционирующие 3D-принтеры. Еще они плавят металл. Эти два рода работают рука об руку, но при этом конкурируют во всем. Тарос больше по металлу. А Сантос неплохо создает все пластиковое. В целом их за глаза называют токарями и слесарями. Но только за глаза.

Денвер… это электроника. А электроника — это важно… очень важно. Починить сурвпад или комп, установить и наладить программное обеспечение, разобраться с помехами и даже написать новый программный код под те или иные нужды — это все род Денвер. Они единственные из родов, кто предпочел сгруппироваться в одном месте, заняв чуть ли не половину Третьего уровня. Там же их магазины — с безумными ценами. Там же их мастерские, где обеспеченный сурвер всегда может проапгрейдить свой сурвпад, налобный фонарь или иное устройство. Род Денвер пользуется заслуженным уважением, хотя его влияние меньше, чем у Юрьевых и Якобс.

Совсем недавно у нас был еще один славный древний род «с гравитацией». Но его участь была решена, когда остановился, а лучше сказать умер наш реактор. Как только стало ясно, что наш собственный реактор не заработает, все долгое влияние рода Вальтеров закончилось. Их репутация разбилась вдребезги. Из уважаемых и сплоченных в единую семью энергетиков они превратились в нечто разобщенное. Род умер. Официально их никто не обвинял, но после пережитого нашими предками испуга было влияние роду Вальтеров уже не возродить. Хотя… если только им удастся снова запустить реактор и вернуть Хуракану былую независимость и самообеспечение…

Энергия…

Откуда мы ее берем? Хотя тут надо сказать иначе — кто столь щедрый дает нам ее? Вышестоящие знают. Но делиться ответами не спешат.

Размышлять над столь абстрактными вещами как чужая генеалогия я перестал, когда увидел у своей двери незнакомого парня. Невольно замедлил шаг, напрягся, но тут же снова ускорился, когда парень с улыбкой произнес:

— Срочная доставка Якобс! Подарки прибыли, сурвер Амос.

— Спасибо — произнес я начавшими отекать губами — Спасибо… фонарь?

— Запечатанный новехонький фонарь «Супернова» в фирменной упаковке с красной звездой. И семьдесят две монеты. Как я понял — это тебе оплата минимальной аренды фонаря за шесть лет?

— Что-то вроде — устало усмехнулся я, принимая достаточно увесистую коробку — Надо же… я стал богат.

— Это не богатство, сурвер. Минимальная аренда? Как по мне ты мог вырвать больше…

— Ну — пожал я плечами — По моим меркам вполне себе сокровище. Спасибо.

— Фонарь принят, деньги тоже, претензий к младшему патрульному Кнуту Гамсону ты не имеешь. Все верно, сурвер Амадей Амос? — мне в лицо уставился экран с красным квадратом.

— Все верно — хмыкнул я, осторожно потирая залепленную пластырем щеку — Претензий к сурверу Кнуту Гамсону больше не имею. Конфликт исчерпан.

— Увидимся — коротко кивнул парень и убежал.

Убежал в буквальном смысле — резко ускорившись, перешел на стремительный бег, быстро исчезнув из виду.

— Я тоже — пробормотал я ему вслед — Я тоже хотел так бегать…

Хотел… чего я только не хотел. И ничего не достиг. Ничего не добился.

Войдя внутрь, я свалил все вещи прямо на пол. Постояв над фонарями и деньгами несколько минут, я вдруг понял, что в моей голове абсолютная пустота. Хотя нет — там было кое-что помимо пустоты. Жжение в разбитом затылке. И эта боль, это напоминание о произошедшем, заставляло меня держаться на новом уровне агрессии. Да. Я был зол. Не впервые в жизни это уж точно, сколько раз я порой бил себя кулаками по ногам или пинал стены, вымещая на себе и предметах бессильную злобу… Но впервые я познал сладость четко направленной агрессии на кого-то другого… на кого-то живого… и речь не о животных — как раз их я любил. Я познал радость мщения… и эта радость мне так понравилась, что я… да… я хочу продолжения. Я больше не хочу быть тихой мышью, что прячется от любого шороха. Я не хочу быть… ничтожеством.

Взглянув на стену, я скривился, передернул плечами — над моей кроватью, прямо на стене, я пытался как-то составить план тренировок по бегу. В какой уж раз… и в очередной раз мой план провалился. Помешал сосед, что всячески издевался и принижал меня, с радостной ухмылкой заявляя, что такой дохляк как я не должен мнить себя настоящим бегуном. Да… а вон тот член с улыбкой нарисовал именно он — прямо на аккуратно начерченной моей таблице, где я собирался отмечать каждую тренировку. И ведь я смеялся тогда… Когда пришел домой едва таща ноги после тяжкой рабочей смены. И встал как вкопанный, глядя то на веселящихся в моей комнате уродов, то на изуродованную глумливым рисунком таблицу…

— Никогда больше — прошептал я — Никогда больше я никому не позволю ломать мои мечты. Никогда и никому! Ха! Почти как в нашем сурверском девизе…

Услышав шум, я неспешно обернулся и встретил прямым взглядом вошедшего соседа.

— Вещи — не поднимая головы, пробубнил тот — Мои вещи.

— Давай, Тенк — кивнул я, переводя взгляд на сопровождающих бывшего соседа двух патрульных — Добрый вечер, офицеры.

— И тебе, Амос — кивнул старший из них, явно пребывая в напряжении и то и дело поглядывая на лежащую на полу кучу вещей, среди которых выделялась отвертка — Как себя чувствуешь?

— Просто прекрасно — признался я с широкой улыбкой.

Патрульные переглянулись, а я принялся стягивать одежду, не обращая внимания на торопливо снующего по комнате Тенка, подхватывающего шмотки и как попало пихая в свой огромный чемодан. Ему хватило нескольких минут, чтобы собраться. И он, вжимая голову в плечи, не глядя на меня, выскочил наружу. Патрульные кивнули на прощание и ушли за ним. А я вышел следом за всеми, тщательно заперев за собой дверь. Я успел переодеться и переобуться. И, на ходу разминаясь, отошел от стены, выходя на самую медленную дорожку бегового манежа. Пройдя пару сотен метров во все ускоряющемся темпе, я перешел на бег трусцой. И где-то через километр уже почувствовал, как настроение начинает становиться просто радужным. Это еще не любимая мной когда-то эйфория бегуна — а ее я не ощущал давненько — но что-то близкое к этому. Еще чуть ускорившись, я побежал в этом ритме, следя за тем, чтобы не сбить дыхание. Когда-то я мог бегать куда быстрее — и долго — но теперь я не больше, чем любитель.

Не выдержав, я рассмеялся и, обогнав пару бегущих старушек в одинаковых сине-белых беговых костюмах, пропел старый сурверский девиз, что известен каждому мальчишке:

— На смерти вопрос «как и когда?», мой ответ — никогда! На смерти вопрос «как и когда?», мой ответ — никогда!

Так я дальше и побежал, быстро потеряв счет времени и просто наматывая круг за кругом по беговому манежу. Да я знал, что завтра мне придется поплатиться за эту беспечность дико ноющими ногами, что какое-то время я не смогу нормально наступать на подошвы ног, ведь я в тканевых мокасинах на пластиковой тонкой подошве… но сейчас меня это не волновало. Я просто бежал и бежал, изредка замедляясь, чтобы чуть восстановить дыхание, а затем снова ускоряясь. Меня кто-то что-то спрашивал — вроде как про разбитое лицо — но я не отвечал, пробегая мимо. И вскоре спрашивать перестали. Это позволило мне окончательно углубиться в себя и задуматься над вопросом, что всегда меня волновал, хотя благодаря собственной трусости, я так и не ответил на него — даже самому себе.

Чего я хочу от жизни?

Вопрос для нас сурверов непростой.

Наш менталитет, наша сурверская натура… они впитываются с молоком матери и потом, хочешь ты этого или нет, они влияют на нас всю жизнь.

Кредо сурвера — выжить!

И это налагает определенные ограничения. Мы уважаем людей спокойных, рассудительных, деятельных. Такие у нас в почете. А такие как Тенк, мой бывший сосед по комнате… любящие только развлечения… такие у нас и сурверами то не считаются. Мы не любим бездельников, считая, что от них все беды — равнодушие к доверенным обязанностям, отсутствие ответственности, выполнение любой работы спустя рукава. В условиях замкнутой среды сурверского убежища подобное отношение к работе приводит к реальным бедам. Проспал или недосмотрел — и где-то прорвет трубу, жилой уровень затопят сточные воды. Пусть никто не захлебнется — вонять будет месяцами! Дерьмо быстро въедается в бетон… Забыл вовремя нажать кнопку ручного переключения на пульте в операторской и где-то не будет открыта заслонка вентиляции, часть помещений окажется без притока свежего воздуха…

Да. Мы не любим лентяев и бездельников.

Но мы не любим и тех, кого считаем заполошными дураками и неуемными фантазерами.

Речь о тех, кто грезит скорым завершением нашей вынужденной отсидки под землей. О тех, кто верит, что еще при их жизни убежище Хуракан будет открыто и все выйдут на поверхность внешнего мира. Туда, где наконец-то уровень радиации упал до приемлемого, где кончилась многовековая ночь и зима, потому что-то осела поднятая ядерными взрывами пыль, не позволявшая солнечному свету достичь поверхности планеты и согреть ее. Эти непоседы опасны сразу по всем пунктам тревожной таблицы характеров — ведь они и работать нормально не могут хотя бы потому, что считают это уже ненужным. К чему как следует надежно чинить воздушные компрессоры, если все равно наверху уже не опасно? По их понятиям даже лучше будет, если все оборудование сломается, а замены ему не найдется — вот тогда точно придется вскрывать убежище и отправлять наверх разведывательную группу. Они же баламутят народ — мало ли слабоумных, что прислушиваются к чужим бредням. Таких вот заполошных дураков и фантазеров правление убежище старается вовремя обнаружить и провести с ними вдумчивые беседы, чтобы дать четко понять — сидите тихо!

Кого мы еще не любим?

О… еще сурверы с нескрываемым легким пренебрежением и внутренним презрением относятся к тем, кто не может отстоять свои права, кто пасует перед чужой агрессией. Сурверы не понимают тех, кто готов отдать что-то кому-то бесплатно — с чего бы вдруг такая глупая щедрость? В общем, здесь не любят таких как я — слабаков, трусов и дебилов по их понятиям. Настоящий сурвер себя в обиду не даст!

Н-да…

А кого любят сурверы?

О… это известно каждому — мы любим тех, кто всегда имеет запасную штуку под каждую штуку, как бы странно это не звучало. Мы любим, когда у нас все в двойном, а то и в тройном комплекте — будь то отвертка или же скажем сурвпад. Мы любим людей основательных, таких, что смотрят четко перед собой, зная, что вся их жизнь пройдет в коридорах Хуракана. Эти люди живут тихо и сытно, у них крепкие семьи, хорошая работа, стабильный заработок и надежные связи с другими не последними сурверами.

Как-то так…

Хотя все это чуток гротескно у нас. К примеру, мы с уважением относимся к патрульным, что работают во внешней ауре Хуракана — регулярно проходя сквозь шлюзы и патрулируя затопленные местности за нашими внешними стенами. Но при этом остальные сурверы смотрят на таких патрульных как на вроде чуток дураковатых. Почему? Да потому что ненормально же покидать Хуракан! Там опасности, которые ты не можешь контролировать — именно поэтому и было в свое время построено наше убежище. Оно создано, чтобы защитить нас от поддающихся контролю бед вроде запредельной радиации, мороза, мутировавших тварей и сонма возможных болезней. И до тех пор, пока мы окончательно не удостоверимся, что внешний мир снова стал пригодным для нормальной жизни, покидать убежище даже временно… это как-то безрассудно. А сурверы безрассудными не бывают — это все знают.

В общем мы сурверы народец странный. У нас куча странных примет, убеждений и правил. А если добавить к этому всему Культ Экспульсо…

Так кто я во всем этом настоявшемся подземном бульоне?

Все тот же слабак Анус?

Нет…

Почему-то я был абсолютно уверен, что тот слабак больше не вернется — что-то от него во мне еще осталось, но стремительно исчезало, буквально выгорая в переполняющей меня ненависти ко всем тем, кто меня когда-то обидел. А ведь я реально припомнил лицо каждого обидчика.

Что?

Простить и забыть?

Нет…

Сурверы никогда и ничего не забывают — это еще одно из наших правил.

— Не прощу и не забуду — просипел я, с натугой загоняя воздух в начавшие гореть легкие — На смерти вопрос «как и когда?», мой ответ — никогда! На смерти вопрос «как и когда?», мой ответ — никогда!

Я сумел продержаться еще три километра. Затем в голове запульсировала такая боль, что я предпочел остановиться. Постояв у двери, намертво зажав ключ в кулаке, я выждал, когда боль утихнет, а ноги чуть перестанут дрожать. Только затем я сумел отпереть дверь, взять два динеро, чистую одежду на смену и потопать обратно в банный комплекс Чистая Душа.

Вернулся я через полтора часа. Содрал с постели воняющие чужим телом простыни, стащил и скинул на пол наволочку, после чего рухнул на матрас и мгновенно отключился. Я настолько устал, что мне было глубоко плевать на все то нехорошее, что могло со мной случиться в ближайшее время.

Плевать.

Сейчас мне на все плевать…

И моему обычному трусливо дрожащему телу тоже плевать — я недвижим как скала, а желудок счастливо переваривает залитые чаем макароны по-флотски — еще одно фирменное блюдо, доставшееся нам от Россогора.

Глава 4

С утра я пошел на работу.

Я сурвер-работяга — куда мне еще идти?

И я двинулся дальше уже протоптанной жизненной колеей. Но с небольшими изменениями. Для начала я прошерстил свою жилую площадь, найдя остатки чужого имущества и выставив их за порог в старой сумке с короткой пояснительной запиской «Вещи Тенка». При этом я убедился, что меня видела парочка прохожих и даже поздоровался с ними, хотя ничуть не желал видеть их любопытные рожи. Они прочли записку — и пошли дальше, явно сменив прежнюю тему дискуссии на более новую. Сейчас они пройдутся социальным катком общественного порицания сначала по моему непутевому типа соседу, затем по мне, а под конец не забудут задуматься на тему «а может между ними что-то есть?». Раньше меня бы это встревожило. Раньше я бы их остановил и с почему-то виноватой улыбкой начал бы объяснять, что мол вы ничего такого не подумайте, мы с Тенком хорошие друзья и просто не сложилась соседская жизнь… А сейчас мне глубоко плевать что они там обсуждают.

Собрав свое имущество — то, что воняло чужим телом — я связал его в огромный узел и глянул на старые механические часы с эмблемой Россогора. Раритет! Круглый циферблат и механизм спрятаны в куске хрусталя, в нем же утоплена гордая надпись «Россогор», сзади торчат два медных ключика. Эта вещь досталась мне от прабабки, а та выкупила часы у… история почти бесконечная. Я забрал часы, когда уходил из отчего дома — чтобы отец не пробухал и их тоже. Старые часы показывали, что до момента, когда тут неподалеку собирается наша рабочая бригада оставалось почти два часа — мы собираемся в девять тридцать, хотя многие опаздывают. Ну как многие… некоторые особенные… Бросив еще один короткий взгляд на часы, прислушавшись к своему состоянию, я принялся решительно переобуваться. Уже через пять минут я был на дорожке бегового манежа и в среднем для меня темпе двигался по кругу. Просто равномерный механический бег с мягким приземлением каждой ноги — чтобы не так сильно отдавались болью вчерашние травмы. Так я бегал целый час — под конец сползя до черепашьего темпа и едва дотащившись до дома. Отлежавшись прямо на узле с простынями и полотенцами, я взвалил его на себя и поковылял в банный комплекс Чистая Душа. Там я провел целый час, позволив себе чуток понежиться в горячей воде, а затем еще и постирать все вещи. Что удивительно — сидящий за стойкой парень впервые смотрел при разговоре мне в глаза, а не в журнал. И он разговаривал со мной уважительно — так, как со мной никогда не разговаривали.

Здравствуйте, мистер Амос. Все ли понравилось, мистер Амадей? До свидания, мистер Амадей.

Все они путали мое имя с фамилией и постоянно меняли их местами — как и я сам.

Вернуться домой, развесить белье на заново протянутых веревках рядом с вентиляционной приточкой, а затем неспешно собраться, не забыв ни одну мелочь, снова налепить пластыри, забросить в карман пяток монет… на все это ушло еще полчаса. Топать до места встречи бригады минут десять — так что я безнадежно опоздал и буду там никак не раньше начала одиннадцатого утра — как раз то время, когда неспешно подползают «особенные» члены нашей «дружной» рабочей бригады.

Несмотря на боль шагал я быстро — меня подгонял зверский голод. Бег топит жир. Бег жжет калории. Не будешь подпитывать внутреннюю печку едой — бег тебя иссушит и убьет. Так в мои уже почти безнадежные подростковые времена говорил нам тренер по бегу. А затем меня задавили насмешки сверстников, и я ушел из беговой секции. Так моя спортивная жизнь закончилась.

Кто виноват?

Они, конечно. Затравили меня…

Я едва не споткнулся, когда во мне прозвучал мой же насмешливый и даже глумливый голос, что явственно проскрипел: «Ты виноват. Ты разрешил. Ты позволил». Закашлявшись, я, придерживая рукой саднящую щеку, еще чуток замедлился, позволив ноющим ногам отдохнуть.

С напарниками мы встречались рядом с уличной забегаловкой, расположенной там, где раньше находился книжный остекленный павильон — что-то вроде небольшого читального зальчика, где можно было взять любую книгу из шкафа и почитать, сидя за одним из столов. Моя мама в юности любила сюда ходить — по ее рассказам, запомненным мною в детстве. Но сурверы читать стали гораздо меньше, а вот играть в настольные игры чаще. Таков результат недавно проведенного официального исследования сурверского досуга.

Ага… настольные игры.

Звучит безобидно. На каждом уровне что-то свое, а у нас с ражем режутся на деньги в нарды. Долги наживают лютые. Книги отсюда убрали в архив, а вместо него установили пару киосков, где всегда можно было приобрести слабый алкоголь и немудренные закуски. Столы остались. Как и название «Лучик света». Новые владельцы арендовали эту площадь у семьи Якобс — кто бы сомневался — и заодно получали от них некоторые указания по правилам поведения с клиентами. Поэтому никто не орал на простых работяг вроде нас, когда мы скромно занимали один из пустующих окраинных столов и проводили тут ежедневное утреннее собрание, а следом и распределение работ. А чего владельцам протестовать и орать? Ведь им же все заработанное и принесем рано или поздно.

Первое на что я наткнулся, добравшись до нашего излюбленного «чмошного» столика, как его любя называл покойный уже Степан, пропахавший в бригаде сорок лет и умерший от цирроза печени, были нескрываемо изумленные взгляды тех пятерых, кто прибыл раньше меня. Среди них был и бригадир, что тут же приподнялся и сердито пристукнул кулаком по крепкой столешнице:

— Амос! Опаздываешь! Да еще и идешь не спеша! Если опаздываешь — бежать надо что есть сил!

— Сегодня я бегал — вяло согласился я, проходя мимо нашего столика, двигаясь между другими к манящему свету витрин кафешки — Неплохо так бегал.

Подавившись невысказанным, бригадир закашлял мне в спину, что-то попытался выдавить, но злой сип передавил ему глотку и сурвер Раджеш Паттари рухнул обратно на стул. Нурлан, спокойный мужик с широким плоским лицом, разменявший уже пятый десяток лет, с силой похлопал бригадира по спине тяжелой ладонью. Я это видел лишь мельком — мое внимание было сосредоточено на том, что было выставлено на замерших кругах за прохладным стеклом. Изначально витринные круги вроде как должны были медленно крутиться, чтобы показывать вкуснятину со всех ее выгодных и соблазнительных сторон. Но у нас на такое смотрят искоса — глупое баловство, что тратит ресурсы. Так что круги не крутились никогда, а все их шестеренки, проводка, автоматика и прочее было наверняка аккуратно вынуто и убрано на склад. Мы умеем бережно относиться к каждой проволочке, к каждому винтику. Мы умеем выживать и довольствоваться малым. Ну или умели… как бухтят наши старики — молодежь нынче уже не та. И порой я со стариками полностью согласен.

— Чего застыл, Амос? — с недовольной рожей произнес смутно знакомый мне старший официант — Живей давай! Шевели булками!

— Торопить свою жопу в туалете будешь, понял? — эти слова сорвались с моих губ так спокойно, будто я ему здоровья пожелал в это непростое время. Я на него даже не глянул — на вечно прилизанного хитрожопого парнишку, что лет на пять меня младше, но всегда позволял вести с себя со мной вот так…

— А… что ты…

— Не расслышал меня? — медленно улыбнулся я ему поверх витрины — Или уши говном забиты?

— А…

Он на глазах багровел, кулаки медленно сжимались и тут на него буквально налетела пара работающих здесь женщин, оттолкнув его и утащив за собой. Там, за прозрачной старой дверью, они что-то начали ему пояснять — и я наверняка пересказывали о случившемся вчера. Ну да — утро еще раннее, мужики еще спят, а женщины уже в курсе всего, что случилось за прошлый день. Более того — они уже успели обсудить и вынести свой женский едкий приговор каждому из героев обсуждения.

— Два фирменных сурвдога с полным набором добавок — озвучил я свой выбор хорошенькой рыженькой официантке — Двойной американо с двойным молоком и сахаром.

— Три динеро.

Три монеты, звякнув, легли стопкой на холодное стекло. Взамен я тут же получил пластиковый вечный разнос с двумя сурвдогами, а еще через минуту и большой бокал с кофе. Девушка неуверенно мне кивнула, едва наметив улыбку — она еще не определилась с тем, как вести себя со мной. Ведь вроде никчемный Анус уже не настолько никчемный что ли…. Жопа отрастила зубы?

Вернувшись к столику, я уселся на второе по удобности место — не на общую скамью с длинных боков нашего столика, а на стул со стальной рамой и высокой спинкой, что стоял напротив торца. Точно на такой же мощный стул угнездил свое обиженное и недоумевающее седалище бригадир Раджеш Паттари, он же Радж. Ему за шестьдесят, он считает себя старой крепкой косточкой, истинным сурвером-работягой и в принципе не так уж далек от истины. На плечах таких как он и держится наше убежище Хуракан.

— Это место — осторожно кашлянул сидящий рядом с бригадиром Нурлан — Оно…

— Оно бы должно быть твоим — спокойно кивнул я, опуская перед собой поднос с обильным завтраком — Правильно? Ты ведь правая рука бригадира и даже порой заменяешь его. А сидишь сбоку на неудобном краешке лавки. Зад еще не болит? Угол лавки не отпечатался, Нур? Ты не подумай — к тебе я с уважением. Ты мужик. Ты сурвер.

Над столом повисло тяжелое молчание. Подоспел еще один из наших, тоже опоздавший, но он прибыл как раз так, как требовали того вкусы нашего начальника — выпучив глаза, бежал что есть сил, бухая рабочими ботинками и еще издали крича слова покаянного извинения, что веселило обычно ранних клиентов Лучика и заодно тешило эго бригадира Раджа. Опоздавший добежал и тоже замер в тяжком недоумении, пытаясь понять почему на него вообще никто не смотрит. А все смотрели на меня — как я буквально впихивал в себя якобы говяжью сосиску вложенную в якобы ржаную булку. Но было вкусно — и вполне органично. Мы очень многое выращиваем сами. Говядины у нас нет и не будет. Как и свинины. Эти животные не только требуют слишком многого, но и выделяют чрезмерно много всего. Говорят крупный рогатый скот ускорил падение прежнего славного мира, сделав также много, как и последовавшие удары атомных бомб. Зато мы выращиваем очень много другого — в том числе мясного. Рыба, курицы, перепелки — основа основ. Род Якобс разводит уток и гусей. Раньше у нас были даже домашние страусы, но это в далеком прошлом, хотя самые беззубые древние старики вроде как даже помнят славный вкус каши со страусятиной. Злаки мы тоже выращиваем — но не так много, как хотелось бы. Зато мы так славно умеем культивировать водную растительность, что с дополнением к меню и животному корму проблем не бывает. Мы держимся. И даже куриные, гусиные и перепелиные яйца вполне еще по карману обычному сурверу — яичница из двух яиц стоит один динеро.

Яйца…

Едва подумал о них и в голове тут же всплыло изображение бодро шкворчащей на сковороде яичницы глазуньи… Прожевав, я поднял голову и на все кафе сделал громкий заказ:

— Двойную глазунью! На гусином жирке!

Секундная пауза… и девушка за витриной мне улыбнулась — впервые за все время:

— Да, сурвер. Уже готовится. Мы позовем.

Я вернулся к еде, приступив ко второму фирменному сурвдогу со всем добавками — огромная красная сосиска внутри тонкостенной ржаной булки, посыпанная мелконарезанным репчатым и зеленым луком, залитая кетчупом и майонезом, а сверху присыпанная сладковатой рыбной крошкой. Сочетание вкусов странноватое, но мне сурвдог по вкусу.

— Что ты себе позволяешь, Амос? — очнулся наконец бригадир Радж — Опоздал! Огрызаешься! Грубишь! Сел не на свое место! Ведешь себя как дешевка, а не как сурвер!

— Я? — не слишком умело ухмыльнулся я, впервые задумавшись над тем, что даже ухмыляться, усмехаться и скалиться тоже надо уметь — Я может и дешевка, Радж.

Бригадир дернулся — я не назвал его святейшей должности и даже не назвал его сурвером, что у нас равнозначно «мистеру», «господину», «уважаемому» и так далее. Слово «сурвер» для нас значит очень многое. Мы им дорожим. И только из-за уверенности в том, что я не дам сходу в рыло, бригадир рискнул так бодро назвать меня дешевкой, а не сурвером — за такое бьют и бьют обидчика сильно.

— Я может и дешевка — повторил я, берясь за кофе и делая огромный глоток сладкой бодрящей жидкости — Закончим на этом?

Я давал бригадиру возможность красиво закончить беседу. Но он возможностью не воспользовался и зло зашипел:

— Ты теперь решаешь, когда мы заканчиваем говорить?

— Так я дешевка или сурвер, Радж? — продолжил я тонко хамить — Ты прямо озвучить свое мнение заслуженного сурвера.

Бригадир секунд на пять завис, глядя на меня медленно затухающим взглядом. Одно дело обронить во время беседы что-то такое, но совсем другое на прямо заданный вопрос прямо высказать свое мнение. Ведь потом придется доказывать. А попробуй докажи, что Амос-Анус не сурвер, а дешевка.

— Ты сурвер, и ты стараешься — ответил он наконец и ответил дежурной каноничной фразой — Но есть над чем поработать! Вот сегодня ты опоздал! И даже не извинился, хотя заставляешь всю бригаду ждать!

— А где твой сын, Радж? — спросил я, поднимаясь.

Вернулся я через пару минут, неся перед собой тарелку с четырьмя отлично поджаренными не растёкшимися яйцами и даже с ломтиком подрумяненного бонусного хлеба. Сев, продолжил попытки унять рвущий меня на части волчий голод. Над столом опять висело тяжелое молчание, но мне было плевать. Я успел доесть и откинулся на удобную спинку стула, держа в руке недопитый кофе, когда подоспел последний из нашей «дружной» бригады — двадцатидевятилетний сурвер Майк Паттари, единственный сын Раджа Паттари. С широченной и еще сонной улыбкой он вроде как извиняясь приподнял обе руки и молча шагнул к своему излюбленному месту — занятому моей усталой от бега задницей.

— Э…

— Сегодня я это уже слышал — спокойно кивнул я — Эй, Майк, какого черта ты опаздываешь? И почему ты сука не бежал с выпученным глазами, чтобы показать свое раскаяние?

— Э… — улыбка с сонного лица бригадирского сынка пропала начисто. Остановившись в шаге от меня, он судорожно пытался понять, что же тут такое происходит, но пробуксовывал, никак не мог уловить суть и от этого начинал смущаться и злиться. Никто не любит внезапных обвинений, никто не любит ничего не понимать — Ты…

— Может скажешь, что я твое место занял? — предложил я ему — Ну типа это твое место… ведь у нас в бригаде не все равны, да, бригадир? У нас ведь есть любимчики, которым можно опаздывать и не извиняться, можно сидеть на козырном месте постоянно… да, бригадир Радж? Может Майк у нас особенный?

Побуревший бригадир с силой ударил ладонями по столу, едва не сбив свой бесплатную — от заведения — утреннюю чашку эспрессо, чей вкус я ему точно подпортил.

— Хватит! Майк! Ты опоздал! Пришел последним! Почему не извинился перед парнями?

— Извините, парни — послушно произнес Майк, все еще стоя рядом со мной.

— Сядь на лавку! — бригадир усилил нажим, понимая, что сейчас просто нельзя продолжать этот опасный разговор, в котором у разговорчивого ушлепка Амоса-Ануса все козыри. Он обязательно продолжит эту беседу — но позже, без свидетелей. Все же бригадир достаточно мудр и много чего и кого навидался на своем веку.

Майк явно хотел возразить, явно хотел стащить меня со «своего» табурета, но все же пересилил себя, плюхнувшись на лавку и затихнув.

— Распределяем смены — продолжил Радж — Сегодня работы много. С утра три контракта — два групповых и один одиночный.

Гордым словом «контракт» называлось рабочее задание, полученное бригадиром от того или иного частного лица. Мы занимались чисткой вентиляционных шахт, конденсатных колодцев, сточных труб и прочих скрытых от взглядов жителей мест, где вечно скапливалось все самое склизкое, вонючее и просто отвратное. Бригадир получал и распределял задания, назначал на них работяг вроде меня, контролировал выполнение, докладывал заказчику о успешном завершении, получал и выдавал нам деньги, не забывая забрать свою долю. Что приятно — выдавал сразу. Деньги были каждый день. Что плохо — платили маловато. В результате каждый день я зарабатывал от четырех до шести динеро. На еду, особенно если готовишь себе сам, вполне хватало в теории. Теперь то точно хватит — без нахлебника соседа.

— Я возьму одиночное задание — спокойно произнес я, зная, что возражать никто не будет.

— Продано — бригадир с облегчением кашлянул, явно боявшись, что я начну вспоминать сколько раз его сынок Майк брался за одиночное задание. Ответ — ни разу.

Поднявшись, я, ни на кого не глядя, забрал у бригадира тонкую и нифига неудобную одноразовую ленту из тонкой почти прозрачной бумаги. На таких лентах, что многими назывались телеграфными, печатался текст рабочих заданий — что надо сделать и на каком участке. Читать неудобно, хранить ленту еще неудобней, поэтому все чистильщики имели при себе различного рода коробочки. У меня вот была металлическая коробочка от конфет Бэрклис, перетянутая широкой красной резинкой. Коробочка служила вполне пригодным хранилищем для телеграфных лент и всяких всегда нужных мелочей. У меня там лежали швейные иглы, какие-то найденные болтики, шайбочки, пружинки…

Прочитав задание на сегодняшнее утро, я двинулся по улице, уже не обращая внимания на сидящих за столом. Я не делал этого демонстративно публики и ненависти ради. Нет. Я просто оставил их позади — во всех смыслах. На ходу убрав ленту с заданием в коробку, а ее во внутренний карман куртки, я поправил ремень тяжелой сумки и чуть ускорил шаг. Быстрее начну — быстрей закончу. Затем обед. Потом, при имеющемся на то желании, можно продолжить работу, взяв следующее задание. Но это уже не обязательно — хотя до сегодняшнего дня я постоянно отрабатывал полную смену, а порой еще, после наспех проглоченного ужина, отправлялся на третье задание. Еще бы — ведь бригадир раньше всегда мог надавить на меня и заставить отработать еще пару часов. Ведь бригадиру не помешают лишние деньги. А сурвер Амос такой безотказный и послушный…

Подняв глаза, я увидел тянущуюся под потолком красную недавно подновленную надпись со все той же сакральной фразой:

«ТЫ СУРВЕР — И ТЫ СТАРАЕШЬСЯ!».

Хорошо хоть часть лозунгов убрали — раньше от них рябило в глазах. Это инициатива «давайте без перегибов с пропагандой» исходила от помощницы Смотрящего за нашим уровнем сурвера Нэнси Кловерфилд. Говорят, что она безумно дорожит своей фамилией и поэтому заставила мужа принять ее, отказавшись от своей. А еще она женщина умная. Сумела надавить на управление нашим шестым уровнем, чтобы те наконец избавились от двух третей никому не нужных лозунгов с устаревшими призывами, что к тому же были окрашены в красный. Вместо этих лозунгов художники, пусть аляповато, но все же красиво изобразили на стенах природные красоты, а кое-где на потолке появилось голубое небо с белоснежными облаками. И стало действительно лучше. Даже настроение в целом у жителей поднялось. А когда там и сям появились удобные скамейки, а перед ними большие прозрачные витрины с реально живыми цветущими растениями… многие сурверы уже знали за кого будут голосовать в следующих выборах Смотрящего. А помощница Смотрящего Нэнси Клевер, как ее чаще всего называли, получила прозвище «Эльфийка». Вроде как за свою любовь к живой зелени, которая ведь появилась не только на крытых улицах шестого уровня Хуракан, но и в различных заведениях.

Эльфийка Нэнси Клевер — будущий Смотрящий шестого! Голосуйте! Ты сурвер — и ты стараешься!

Тихо рассмеявшись, я медленно провел ладонью по продолжающему пульсировать от боли затылку. Скоро рана заживет. Рана телесная, физическая. А вот рана душевная…. Она вроде как даже разрастается с каждым днем. Я становлюсь все злее. Как же странно — ведь читал в одной старой книге, что кровопускание успокаивает, а крови за последний день мне выпустили прямо много… Проведя языком по разбитым деснам и губам, я тихо рассмеялся, стараясь не замечать пронзающей меня при каждом шаге боли.

Да…

Мне больно. Мне страшно. Мне обалдеть как некомфортно и все, чего мне сейчас хочется — запастись едой и водой, забиться в свою условно безопасную норку и там затихнуть хотя бы на неделю, залечивая раны и надеясь, что взбаламученный мной омут говна успокоится. Мне очень хочется исчезнуть… Ведь я именно такой — Амос-Анус… Как там меня в школе называли? Робкий Анус с неправильный прикусом? И я ведь я улыбался, кивал, а затем днями не ходил в нашу гордую сурверскую школу, где всегда царит дух товарищества и взаимопомощи… Вот и сейчас мне хочется незаметно прокрасться вдоль стены до своей комнатушки и…

Моргнув, я удивленно вытаращился вправо — мое правое плечо скребло по стене, а сам я медленно двигался вдоль нее робкими мелкими шажками, втянув голову в поднятые плечи и стараясь не привлекать к себе внимания. Как я тут очутился? Когда изменилась моя походка? В затылке часть и больно запульсировало…

— Эй, Анус! — насмешливый полузнакомый голос — Куда крадешься, плесень?

В плечо вцепились крепкие пальцы, меня силой развернули к себе. Большой растянутый в насмешливой улыбке рот дыхнул чесноком, луком и гнилью.

— Как ты, Анус? Давно не видели…

Мой кулак впечатался прямо в эти красные губы и белые зубы. Я не умею бить. Я не умею драться. Но ударил я сильно, вложив в удар всю еще не утихшую злобу и заново вспыхнувшее презрение к самому себе.

— Ох… Ашлох! — отшатнувшись, крепкий высокий блондин машинально схватился за разбитые губы, в глазах блеснули слезы боли — М-м-м…

Я пнул его точно в развилку. Прямо по яйцам.

— О-ОГХ!

Сложившись, он упал на колени и скрючился в столь знакомой мне позе — я частенько лежал в ней в школе да и во взрослой славной жизни сурвера. Стоило вспомнить об этом, и я с огромным трудом удержал себя от пинка по так удачно подставленной перекошенной роже. Нет… Нет! Вместо удара я заговорил, неспешно опускаясь на корточки рядом со стонущим однокашником — Серж Бугров. Неплохой в принципе парень. Просто тупой. Он ведь оскорблял меня в школе и издевался надо мной лишь потому, что так поступали другие. Тупой парнишка, не имеющий собственного мнения и поступающий как остальные. А когда на него обижались — я в том числе высказался пару раз со слезами — он искренне удивлялся — мы же просто шутим и веселимся. В чем проблема, бро?

Это я ему и сказал, наклонившись над Сержем:

— В чем проблема, бро:

— Какого… м-м-м… Анус! Ты ох…

Я опять ударил. Попал в щеку, кулак соскользнул, прошелся по разбитым губам и ударил в бетон пола. Больно… Я ударил еще раз, но в этот раз Серж успел убрать голову и мои пальцы пронзила куда более сильная боль. В следующий миг я увидел летящую мне в лицо рифленную подошву. Ботинок…

Перед глазами полыхнуло багровым. Отлетев, я ударился о стену спиной и… затылком.

Темнота…

Багровые частые вспышки…

Дернув головой, я попытался проморгаться и получилось. Но только для того, чтобы увидеть летящий мне в лицо кулак оклемавшегося Сержа и его перекошенное уже не болью, а злобой лицо.

Удар…

В багровой черноте вдруг появилась часто пульсирующая ярко-красная точка, что медленно расширялась…

Удар…

Я прямо ощутил, как что-то хрустнуло в башке, когда мой многострадальный череп опять приложился о стену. Вроде он меня пнул. Прямо в лицо, раз я не чувствую больше носа, губ и вообще всего лица…

Вяло моргнув, видя лишь что-то серое и орущее, я завалился набок и опять прилетевший пинок ударил в стену. Встань, Амос! Встань, сука! Встань! Пинок пришелся мне в ребра и дыхание попрощалось со мной, подарив взамен острую боль. Лежа на боку, я умело скрючился — уж это я умел — прикрыл на автомате лицо рукой и… вот тут начались изменения, и я наблюдал их с большим и странным отстраненным удивлением. Обычно я бы остался лежать. Но сейчас я уже через дикую боль и гудение в голове подтягивал под себя ноги, собираясь встать и продолжить… бой… да! Я хотел продолжить бой. А что-то в моей голове — крохотное, но злое, уже напоминало про отвертку и про то, что ублюдку надо пустить кровь прямо сейчас…

Удар… Опять в ребра. Чернота сгустилась…

Удар… мою голову подбросило и на этот раз хрустнуло что-то в шее.

— Прекрати! Ты что творишь?!

— Да он первый! Первый ударил!

— Господи… все в крови…

— Он первый ударил!

Дернувшись, я вывалил на бетонку только что съеденный завтрак. Как же жалко выблеванную яичницу…

— Вызывайте медиков! Срочно!

— Да с ним все нормально! — голос Сержа нервно задрожал, сбился на почти визг — С ним все нормально! С ним все нормально!

Он, стоя где-то в стороне, похоже, рвался ко мне, но его удерживали двое, если сбоившее зрение меня не обманывало.

— Дайте я его подниму! Он подтвердит все!

— Медиков! — повторил кто-то жестким властным голосом — Срочно!

Присев рядом со мной, этот некто прижал меня трясущегося и все еще пытающегося встать к полу:

— Тише! Тише! Сейчас прибегут медики, сигнал уже послан. Лежи и не двигайся…

— Да он первый начал! Он ударил! Я просто поздоровался с ним — а он ударил! Я не виноват! — судя по всему Серж был перепуган вусмерть.

Сквозь рваную мозаику черноту и чего-то просматривающегося сквозь кровь на глазах, я видел пол и лужу растекавшейся рвоты. Кусочки плохо пережеванных яиц медленно подплывали к моему лицу…

Дернувшись, я подтащил к себе руку, уперся ладонью в блевоту и попытался подняться. Дрожащая рука соскользнула, и я опять рухнул, не успев приподняться и на десяток сантиметров. Как же болит голова…

— У него сотрясение… возможно и похуже что. Этот ублюдок пинал его прямо в лицо! Пинал так, что парень бился головой о стену. Я все видела!

— Да он ПЕРВЫМ НАЧАЛ! — Серж завизжал так громко, что визг резанул мне уши — Это я тут жертва! Я!

— Он назвал его Анусом! Крикнул на весь коридор! — новый голос, на этот раз мужской и очень взрослый, высказал свое мнение и судя по всему, мужчину снедало негодования — Это вообще нормально так здороваться? Правильный сурвер так себя не ведет! Фу!

Я начал приходить в себя. Чернота перед глазами медленно рассеивалась, я по-прежнему не ощущал лица и меня сотрясали приступы рвоты, но я хотя бы начал чувствовать ноги и снова мог дышать — грудь «отмерла», ребра снова сходились и расходились.

Надо же… Анус воспрял… Беззвучно рассмеявшись, я медленно перевернулся на живот, подвел под себя обе руки и начал вставать, не забыв подтащить одно колено как точку опоры.

— Лежи!

Дернув плечом, я сбросил с него толкающую меня вниз руку и упрямо продолжил подъем. Даже если сдохну — я встану. А потом можно и падать. Но сначала я встану!

Скребя рукой по стене, поднимаясь толчками, я медленно распрямился и меня тут же повело из стороны в сторону. Спасла все та же стена, о которую я недавно колотился черепом. Оглушено наклонил голову, я просто разжал губы и на пол вылилось немало крови, что утянула за собой как минимум один зуб. Нехило мне пришлось ботинком по лицу…

— Он первый начал… — тихо-тихо повторил Серж.

Я снова его видел. Крепыш стоял у противоположной стены и его удерживали сразу двое, хотя он уже сник и не пытался вырваться. Но в нем еще теплилась надежда и он, вытянув ко мне шею, улыбнулся окровавленными губами:

— Ты же первый начал, Ан… Амос… дружище… Мы ведь просто шутили. Да?

Я молчал. Мне многое хотелось сказать. Мне хотелось орать, швыряться всем накопленным в душе говном, но я, упираясь рукой в стену, с трудом удерживая равновесие на дрожащих ногах, просто молчал, глядя на Сержа. Я молчал…

— Амос! Эй! Скажи уже что-нибудь! Видите же — он стоит на своих ногах! Не так уж и сильно я его…

— Ты пытался убить его — убежденно произнесла невысокая женщина в приталенном синем комбинезоне — Я видела твое лицо, сурвер!

— Да я! Да я никогда! Вы же все знаете меня! Мою семью! Я честный техник! Моя аура чиста!

— Я видела твое лицо, сурвер — повторила женщина — И видела, как ты разбежался, чтобы пнуть его сильнее — повезло, что он упал и твой удар пришелся по стене! Ты бы убил его!

— Да он первым меня ударил! Как вы не понимаете?! Он первый меня ударил! Почему вы сука не понимаете?! Я тут жертва! Я! Амос! Скажи уже что-нибудь!

Я молчал. Не улыбался, не корчил рожи и даже в моих глазах вряд ли что-то выражалось. Все свои оставшиеся силы я тратил на то, чтобы не упасть в блевоту и кровь под моими ногами. Проведя языком по зубам, обнаружив два провала, я сплюнул вязкой кровью еще раз, испачкав себе грудь. А ведь только вчера стирался… Повернувшись, я сделал шаг. Еще один… и медленно двинулся вдоль стены, уходя прочь. Растерявшиеся сурверы остались на месте, продолжая удерживаться снова начавшего рваться ко мне Сержа. По коридору прокатились резкие звуки свистков, и я снова поморщился от боли в барабанных перепонках. Блюстители порядка подоспели первыми. Но это логично — их пост поблизости, а вот медики дежурят гораздо дальше — ближе к лифтовому стволу.

— Я просто психанул, Амос! Я просто психанул! — заорал мне вслед Серж — Ну прости меня! Прости!

Шаг…

Еще шаг…

Пол качнулся, завертелся и полетел навстречу.

Удар…

Темнота…

Глава 5

Остро пахло лимоном, спиртом и кровью.

Пахло от меня. Или же этим пахло вообще все вокруг. Или мне так только кажется…

Первым делом я разом вспомнил все случившееся, следом обрадовался, что голова работает, понял, что ничего не болит и почему-то сразу решил, что я под обезболивающим лекарством. Затем я попытался понять, где нахожусь, а вернее сказаться — убедиться. Сам запах говорил о многом. Такое запах — лимон, спирт и кровь — присущи только четырем местам Шестого уровня. Я в медпункте или больничке.

Где точнее?

Поведя пальцами по поверхности вокруг меня, ощутил более чем знакомое исцарапанное и лишь отдаленно мягкое покрытие. Пластик. Вечный толстый пластик, что умело положен поверх чего-то эластичного — вроде губки. А все вместе это узкий лежак рядом с… поведя пальцами, я коснулся стены и убедился в своей правоте — кафель. Столь же вечный зеленый кафель. Пластиковое покрытие лежака синее. А царапины на нем оставлены одеждой и ногтями тех, кого сюда клали для оказания первой медицинской помощи.

Я в медпункте. И даже знаю в каком именно.

С огромным трудом разлепив веки — казалось, что каждое весит под тонну — я поморгал и снова прикрыл глаза, чтобы дать им привыкнуть к не столь уж и яркому свету. Поведя плечами, двинул затем ногами, прислушался к происходящему вокруг и ме-е-е-дленно уселся, помогая себя обеими руками. Бережно спустив ноги с лежака, я замер на его краю, вцепившись пальцами в края, наклонив голову и внимательно вслушиваясь в слова набившихся сюда сурверов, заодно пытаясь разглядеть свое отражение в большом зеркале на противоположной стене.

Я не сразу понял, что тот доходяга в зеркале — это я.

Голова забинтована, лицо в пластырях, на губах медицинские скобы, под глазами огромные кровоподтеки, а в самих глазах сплошная краснота. Нехило же он меня обработал…

Тело скрыто под явно дежурной зеленой футболкой с цифрой шесть на груди. Футболка мне велика размеров на пять, ниспадая на мои голые исцарапанные ноги. Судя по ощущениям под футболкой тоже бинты или что-то вроде — нечто тугое стягивает ребра. На пальцах рук пластыри… все тело онемелое, вздутое и какое-то деревянное.

А что и кто вокруг?

Тут всего одно помещение — не считая служебного кабинета, что в то же время служил и хранилищем лекарства. Но от основной части медпункта меня частично отгораживала надежная ширма в сурверском стиле и характере — стальной вечный каркаса, однотонная выцветшая клеенка со следами аккуратного ремонта. Благодаря ширме моего пробуждения не заметили, что позволило мне незаметно прислушаться к оживленной, если не сказать ожесточенной беседе.

— Он первый ударил!

Сколько уж раз Серж повторил эту мантру? Я попытался скривить губы в усмешке, но не преуспел — они тоже онемели. Казалось, что ко рту пришили раздутые подушки.

— Серж! Хватит уже! — усталый мужской голос обладал немалой властностью — Хватит повторять! Это тебе не поможет! Свидетелей достаточно — начал первым ты! Ты оскорбил другого сурвера — беспричинно! Ты громко и ясно назвал его так, как назвал! После чего вторгся без разрешения в его личное пространство, схватив за плечо и силой развернув к себе!

— Но я…

— Тихо, сурвер! Слушай молча! Также ты назвал его плесенью! Второе оскорбление! А затем ты усугубил, оскорбив его в третий раз. Троекратное оскорбление без какой-либо причины и повода! Да, мы живем по законам. Да, мы не приемлем самосуда, но… будем честны друг с другом, да?

— К-конечно…

— Назови ты меня жопной дыркой — я бы тоже не сдержал руки.

— Но… в школе мы все время…

— Школа кончилась, придурок! Ты взрослый двадцатипятилетний мужик! — властный голос начал звучать громче и злее — То, что прощалось в школе — не прощается во взрослой жизни! Ты же сурвер! Ты должен знать один из наших главных принципов! Ну! Принцип номер девять! Озвучь!

— Сурвер в ответе за себя!

— Поясни!

— Сурвер в полном ответе за свои слова и дела!

— Но он первым ударил!

— И был в свое праве! Ты оскорбил его!

— Но в школе мы всегда…

— Ты не дебил часом, сурвер?

— Мы всегда так шутили!

— Над ним?

— С ним! Он тоже смеялся!

— Прямо смеялся? Когда вы называли его дыркой в жопе — он прямо взахлеб смеялся?

— Ну не взахлеб… но улыбался точно! Послушайте, мистер Маланин… мы же с вами почти из одного рода…

— То, что мы оба являемся потомками выходцев из Россогора не дает тебе никаких преимуществ, сурвер — вздохнул голос — Наоборот! С тебя больше спрос!

— Ну не хотел я! Я же на работу торопился просто! И тут увидел его — Амоса! Подошел поздороваться! Да я клянусь! — в дрожащем голосе Сержа зазвучали чуть ли не истерические нотки — Я поздороваться подошел! А мне кулак в зубы прилетел! Я и не сдержался! Ну да… переборщил… но и он мне врезал! Да еще и по яйцам добавил!

— Он тебе дал по зубам и по яйцам. В ответ на оскорбление. А ты чуть не забил его до смерти… Ладно… вижу ты не понимаешь всей глубины проблемы, сурвер. Сурверский суд рассудит вас.

— Холисурв… ну зачем доводить до суда? Дайте мне поговорить с ним! С Амосом! И я все улажу. Мы договоримся — как сурвер с сурвером. Мы договоримся!

— Нет. Ты переступил черту.

— Прошу…

— Тихо! Серж Бугров! Своей властью я, Гренар Маланин, отправляю тебя под домашний арест!

— Да у меня просто как перемкнуло в голове! Не знаю почему! Я же добрый! Я реально добрый человек! Я правильный сурвер! Все имеют право на ошибку! Дайте мне поговорить с Амосом — ведь мы с ним были друзьями в школе!

— Выведите его. Дайте возможность купить все необходимое — и под домашний арест — распорядился Маланин.

Больше Серж Бугров не произнес ни слова, а вскоре мягко закрылась тяжелая дверь. Я хорошо помню эту дверь — с прозрачным небьющимся стеклом с красным крестом, покрашенную в белый цвет и с толстой пружиной, что неспешно и надежно закрывала ее. Я часто бывал здесь в школьные годы — медсестры клеили мне пластыри на ушибы от побоев, дезинфицировали царапины… Но в этот раз меня явно в паре мест зашили…

— Ты ведь все слышал, Амос Амадей?

— Я все слышал — подтвердил я, медленно вставая и не выпуская пока кровати — Где мои вещи?

— Тут в сумке. Сурвер Амадей… ты не хочешь мне ничего рассказать?

— Он оскорбил меня — пробубнил я как можно громче, поняв, что мою первую фразу поняли с трудом из моей невнятности — Я ударил первым. Да… я виноват и готов ответить. Бегать не буду…

— Прямой ответ честного сурвера — хмыкнул вставший мне навстречу Маланин.

Ему чуть больше пятидесяти, хотя выглядит гораздо младше. Подтянутый, подстриженный под машинку, хорошо выбритый, с тяжелым взглядом серо-синих глаз. Отутюженный серый комбинезон с черными вставками, цифра шесть на правом рукаве и красная нашивка там же чуть ниже. На воротнике пара значков — внутренняя охрана, офицер службы. Достаточно серьезный человек на достаточно серьезном посту. И у него на самом деле было достаточно прав на отправку Сержа Бугрова под домашний арест.

Ничего не ответив на его похвалу, я, чуть покачиваясь, двинулся к лежащей на широкой скамье сумке с моими наверняка заблеванными окровавленными пожитками.

— Тебе бы отлежаться…

— Я вправе уйти. Если я не под арестом.

— Ты не под арестом, сурвер. Максимум что на тебя наложат так это административное взыскание и как минимум десять часов общественных работ за несдержанность. Даже оскорбление не дает никому морального права опускаться до животного уровня и устраивать самосуд. Везде должны быть порядок и взаимоуважение.

— Где вы были с этими словами в мои школьные годы? — вырвалось у меня.

Дошаркав до сумки, я откинул клапан и глянул внутрь. В нос ударил запах рвоты и крови. Требуется срочная стирка.

— Да… — задумчиво произнес Маланин, заложив руки за спину и наблюдая за мной — После происшествия я порасспрашивал и понял причину твоей агрессии. Я доведу эту информацию до судьи и уверен, что тебя могут избавить от негативной записи в личном деле. Но от общественных работ это не спасет.

— Учту — пообещал я — Можно сумку заберу? С возвратом.

— Можно — кивнул Маланин, жестом останавливая поднявшуюся было тетеньку медсестру — Когда вернешь?

— Сегодня или завтра.

— А поточнее?

— Сегодня или завтра. Или никогда, если сдохну.

— Тебя надо в больницу, сурвер Амос — первый раз нарушила молчание медсестра — Электрокар уже в пути.

Я тут же среагировал:

— Отказываюсь!

— Нужно провести тщательный осмотр, сделать рентген и…

— Отказываюсь! У меня есть на это право! Если только никто не считает, что у меня инфекция…

— Ты вправе отказаться, сурвер — кивнул Маланин и, похоже, потеряв ко мне интерес, шагнул к двери — Также как и вправе пожинать плоды собственной глупости.

— Сдохну так сдохну… — буркнул я, стаскивая сумку со скамьи и делая шаг к двери. Глянув на медсестру, что сидела, устало уронив руки на колени, я уже совсем другим тоном добавил — Спасибо вам, госпожа Сензар. Извините, что вам пришлось возиться с моей… грязной одеждой.

— Береги себя, Амос — вздохнула она и покачала головой — По всему этажу ходят слухи о тебя. Будто вселилось в тебя что…

— Не вселилось — тихо рассмеялся я, толкая дверь медпункта — Просто из меня выбили кое-что…

— Инстинкт самосохранения?

— Наверное — кивнул я, выходя — Наверное…

— Купи обезбола! Через два часа тебе станет ой как больно, сурвер! Пей больше воды! И при первых признаках ухудшения звони сюда!

— Спасибо — опять кивнул я и дверь со стуком закрылась за моей спиной.

* * *

Почти не помню, как я, бредя по улице, сначала остановил испуганного моим видом мальчишку скорохода, вручив ему одну монету и попросив передать бригадиру Раджешу Паттари сообщение о том, что по причине плохого самочувствия сурвер Амос не сможет сегодня выполнить свое задание, но все сделает чуть позднее и по возможности просит придержать эту работенку за ним. О причинах плохого самочувствия я пояснять не стал — и так все видно невооруженным взглядом, а мальчишка наверняка распишет все так, что я буду в его рассказах выглядеть ожившей мумией из старых любимых фильмов. К тому же все случилось недалеко от кафешки, так что, уверен, бригадир и так в курсе случившегося. Передав послание, я двинулся дальше, мучительно туго выбирая наикратчайшее направление.

«Как же здесь дерьмово» — прошелестело у меня в голове — «Как же меня здесь все бесит»…

Пошатывающие стены тянулись и тянулись мимо. Идя мимо настенных и напольных указателей, я не читал оставшихся лозунгов, избегал встречаться взглядами с встречными, сосредоточившись на одной цели — добраться до нужного места.

— Нехило ему вломили — в голове неизвестного, одного из группки сидящей на лавке в одной из глубоких стенных ниш, к моему вялому удивлению не было насмешки. Какая-то смесь эмоций, но главную из них я уловил — уважение.

— Вломили — согласился с ним второй — Там говорят все в крови было. Но Амос настоящий сурвер.

— Так терпила же он…

— Был терпилой — согласился первый — А теперь видать надоело ему терпеть…

— Терпила — с кривой усмешкой пробормотал я и почувствовал, как по онемелому подбородку побежала струйка слюны. Вытерев ее, глянул на ладонь и обнаружил что это кровь. Ну да… во рту у меня немало зияющих кровавых дыр.

Придется выбирать жратву помягче…

И я знаю, где мне раздобыть такую…

Надо было видеть лицо Галатеи — она не сразу узнал меня, а узнав, ахнула, подававшись вперед.

— Амос!

— Как минимум половина его — неумело пошутил я и поплатился за попытку похохмить новым потоком крови из рта — Ох… не обращай внимания…

— Да как же не обращать…

— Да просто — пожал я одним плечом — Мама как?

— Все также — сбилась она столь крутым изменением темы — Погоди! Что с тобой-то случилось? На работе что?

— Сцепился с Сержем Бугровым. Он оскорбил — я ударил. От него прилетело втройне — ответил я чистую правду, зная, что врать смысла нет. Все равно она скоро все узнает — Да не переживай — попытался улыбнуться я сжатыми губами, одновременно вытирая подбородок подолом чужой футболки. Все равно я уже посадил на нее несколько кровавых пятен и придется заплатить за кусок многажды стиранной тряпки полную цену. Хорошо еще наш хлопчатник оправился от болезни, а лен продолжал расти на диво.

— Бедный Амос…

— Мне бы обезболивающего — хмыкнул я, чувствуя, как ко мне возвращается удивительно хорошее настроение — Полный блистер. Салфеток бумажных пару пачек. И пяток банок ваших закруток…

— Тише ты! — Галатея шикнула на меня с такой силой, что настала моя очередь отшатываться.

Подавшись вперед, она перегнулась через прилавок, обдав меня запахом лимона и сирени. Глянула по сторонам, будто в этом переулке мог кто-то спрятаться. Поняв, что отреагировала чересчур бурно, сердито выпрямилась, скрестила руки на животе и сердито уставилась на меня, не замечая, как сильно натянула красную футболку, подчеркивая красивую грудь. Поймав мой взгляд, она глянула вниз, испуганно охнула:

— Забыла поддеть… — и ее лицо залило краснотой смущения.

— Закрутки ваши семейные — кашлянул я, пораженный тем, как быстро я из виновника так сказать торжества и переполоха, превратился в обычного наблюдателя — И сумку под них. А? Банки верну.

По-прежнему прикрывая грудь, Галатея, не сумев взглянуть на меня, коротко кивнула:

— Каких хочешь?

— А какие есть? — во мне, избитом, обколотом обезболом, вдруг проснулся звериный аппетит, что из бурчащего желудка пробился прямиком в оглушенный сотрясением мозг, взялся там за рычаги начал деловито интересоваться самым главным — Мясное что-нибудь есть?

— Кабачки сладкие банки три литровых, огурцы соленые резанные две банки и одна банка домашней тушенки. Крольчатина, само собой.

— Само собой — кивнул я.

— Есть банка куриного паштета. Лепешки.

— Беру.

— Что именно-то? Кабачки по три динеро за банку, но тару с возвратом. Огурцы по два. Тушенка — шесть. Паштет в ту же цену.

— Заберу все — уверенно произнес я, прикидывая, сколько у меня динеро с собой — За часть закруток деньги позднее отдам. Но если дойдешь со мной до квартиры — отдам долг сразу же. Нет — так занесу вечером или завтра. Честно занесу, Галли, ты меня знаешь.

— Ты честный парень, Амос — вздохнула девушка, успевшая забыть инцидент с тем, как я пялился на ее грудь — а я пялился, что бесспорно — Хорошо. Только осторожней там.

— Как будто кто-то не знает — рассмеялся я, но послушно кивнул — И обезбола добавь еще штук пять таблеток.

— Так все плохо?

— Вроде как да — кивнул я, прислушиваясь к нарастающей боли, что сосредоточилась почему-то в шее — И мутит опять.

— В больничку тебе надо!

— Не надо! — отрезал я, запуская руку в вонючую сумку и пытаясь добраться до кармана с деньгами — Я сам…

— Ох — совсем по-взрослому вздохнула Галатея и сокрушенно покачала головой — Дурной ты парень, Амос…

— Зато ты очень красивая — улыбнулся я ей и… изумленно замер, поняв, что я только что сделал вроде как неплохой комплимент и вроде как даже вовремя…

Даже крутым себя ощутил… если бы еще не стремительно подкатывающее желание согнуться в рвотном позыве…

Не сразу придя в себя от моих внезапных слов, Галатея не спешила показываться из-под прилавком, а когда наконец поднялась — опять пылающая от смущения и смотрящая куда угодно, но только не на меня, в ее напряженно руке покачивалась тяжелая продуктовая сумка. Прочная ткань, две ручки, выдерживает влегкую до сорока килограмм благодаря двойной прошивке и качеству материала, служит десятилетия. Все по сурверским канонам.

Выложив на прилавок все имевшиеся деньги, я взял сумку, улыбнулся краем чуть отмершего рта и поковылял на выход, чувствуя спиной взгляд девушки. Вот же я кретин, а…

Ладно. Привычно стыдиться собой буду позднее. А пока надо сосредоточиться на том, чтобы дойти до дома, войти и обязательно закрыть за собой дверь на замок…

Шаг, еще шаг… еще шаг, сурвер… еще шаг…

Кредо сурвера — выжить. Кредо сурвера — быть стойким! А я сурвер!

Что-то прилетело мне в плечо, когда я открывал дверь своей комнаты. Удар был сильным. Будто палкой врезали… падая внутрь дверного проема, я инстинктивно позаботился о самом главном — о драгоценных стеклянных банках с домашними закрутками. Обняв сумку, я рухнул боком, добив многострадальные ребра. Боли не почувствовал толком — работали обезболивающие. Может поэтому меня и не скрючило в болевой судороге. Первым делом обрадовался тому, что не услышал звона разбитого стекла — как глядеть в глаза Галатее? Банки редкость, тут одними деньгами не откупиться. Затем удивился тому, что рука не работает с той стороны, куда пришелся удар. И потом уже удивленно приподнял вспухшую харю и глянул в оставленный темный манеж. Второй свистящий удар пришелся в дверной косяк, внутрь комнаты влетел какой-то предмет с тупым звуком несколько раз отскочил от стен. На этот раз звон разбитого стекла я услышал… Третий предмет ударился о стену рядом с дверью и отскочил. Я продолжал пялиться с тупым удивлением в темноту, хотя в голове уже что-то злобно орало «ну же! Ну же, дебил! Ну же!». Запоздало среагировав, я неловко повернулся, толкнул ногой и дверь начала поворачиваться, поймав собой четвертый предмет, что с гулом отскочил. Пока дверь закрывалась, в сужающуюся щель я успел увидеть вышедших из темноты трех крайне приметных девушек. Шестицветик… долбанная женская группировка Шестцветик навестила меня…

— Ты затеял опасную игру, сурвер! — крикнула та, что была повыше и покоренастей — Ты нанес увечья моей любимой! Я вздрючу тебя, Амос! Я вздрючу тебя, гнида! Бойся!

Дверь захлопнулась.

— Вашу же мать — выдохнул я в сумрак комнаты — Нет ну вашу же мать! Я ведь просто хочу жить мирно! Ни перед кем не прогибаясь! Никого не боясь! Жить как честный правильный сурвер! Как нас и учили! Холи-сука-сурв! Да какого же черта?!

Выговорившись, но не испытав ни малейшего облегчения, я медленно приподнялся, встал и включил свет. Первое что увидел — катящийся по полу знаменитый резиновый мячик. Долбанный попрыгунчик, что способен порадовать детишек, но может и нехило так сотрясти чьи-нибудь мозги… Мне повезло, что мяч ударил в плечо — угоди он в и без того слишком много получивший черепной котелок…

Переведя взгляд чуть дальше, я глянул на стол и мое лицо перекривила настолько сильная гримаса бешенства, что вскрылись разом все заклеенные раны и по лицу потекла кровь.

— А-А-А-А-А! — заорал я, чувствуя, как что-то набухает в затылке — А-А-А-А-А-А-А-А! Су-у-у-у-ки-и-и!

На столе в крошеве битого стекла лежали сбитые с полки механические часы. Мамины. Те самые с эмблемой Россогора, механические, заключенный в кусок ненастоящего хрусталя.

— Убью — выдохнул я, сквозь резко сузившийся черный тоннель глядя на разбитые часы — Убью! Убью за это! Убью!

Ноги подкосились. Я сполз по стене и затих у двери, рядом с сумками. В одной сумке заблеванная одежда терпилы. А другая полна вкуснятины и воспоминаний о красивой девичей груди. Какую сумку ты выберешь, сурвер? Сделай свой выбор… сделай…

С этой мыслью я и отключился, уронив голову на начавшее ныть плечо.

* * *

Очнулся я там же. Вот прямо там же. И в той же неудобной позе. Из темного забытья меня вывела боль сразу нескольких видов. Я и подумать не мог, что однажды в моем теле сойдется боль жгучая и постоянная, боль с редкими острыми приступами ошеломляющей силы, тупое нытье в челюсти и колотье в ребрах, что-то ворочающееся и непонятное в руках, ногах и плечах. Прежде чем я сумел разлепить заплывшие глаза и начал что-то соображать, я услышал чьи-то жалобные стоны, глухое ворчание и редкое аханье, удивительно хорошо совпадающее с приходом очередного приступа злобной болевой вспышки. Не знаю сколько времени мне понадобилось чтобы понять — стонал и всхлипывал я сам.

Шевельнулся. Перевалился на наименее сильно болевший бок. От всплеска боли я взвыл в голос, но спустя пару секунд мучения столь же резко утихли, а тело отозвалось тысячи облегченных уколов, а затем и нытьем переполненного мочевого пузыря. В висках пульсировала горячая кровь, но меня хотя бы не тошнило. Более того — я опять чувствовал зверский аппетит. Теперь к нему добавилась еще и жажда.

Я поступил просто. С трудом приподнявшись, подтащил себя к двери, оперся о нее, машинально подняв руку и опустив щеколду. Следом дотянулся до выключателя и следующий десяток секунд провел в очередных муках, платя за свою тупость — вместе с пришедшим ярким светом в голове взорвалась боль уже нового типа.

— За все надо платить — пробормотал я, глядя на осколки разбитых часов на столе — За все надо платить…

Пока я бормотал всякую ерунду, мои руки, действуя почти самостоятельно, вытащил из сумки банку с маринованными огурцами. Скрипнула отвернутая крышка, горлышко припало к вспухшим губам и по рту ударила еще один вид боли — соль попала в незажившие раны. Хрипя, булькая, я осушил литровую банку, выхлебав весь маринад. Запустил обмотанные пластырем грязные пальцы в горлышко, выудил хрусткий огурец и отправил его в рот, вяло заработав челюстями. Но с каждым новым укусом челюсти работали все лучше. Я буквально пищеводом ощутил как соленая волна прокатилась по глотке и пересохшему пищеводу, смывая остатки блевоты, как вздрогнул пустой закисленный желудок, принимая слишком опасную, но такую вкусную еду и воду. Дожрав огурцы, я мысленно извинился перед Галатеей и ее мамой — я вымою! — и выпустил содержимое мочевого пузыря в банку. Ее не хватило, чтобы вместить все. И я не удивился, когда поднял банку и в жидкости почти бурого цвета увидел темные сгустки. Кровь в моче… насколько это плохо, сурвер? Отбиты почки? Вроде как раз там почти ничего не болит…

Скрипнув крышкой, бутылка с водой поддалась моему напору. Хрустнуло три таблетки обезбола на зубах. Я разжевал их в порошок, в липкую массу и только затем залил в рот воды, прополоскал все хорошенько и проглотил, снова ощущая привкус крови. Воду я выпил всю, а затем моя рука сама собой сжалась на банке с куриным паштетом. Ложки у меня не было, но пальцы легко заменили ее, и я не останавливался, пока не выскреб каждый кусочек и не облизал каждый палец.

Да…

Да…

Меня по-прежнему ломало и трясло от боли. И я уже понимал какую большую ошибку сделал, не купив ничего противовоспалительного. Хотя бы пару таблеток. Но я исправлю эту ошибку — чуть позднее…

Попытавшись определить сколько сейчас времени и не преуспев, я осторожно отодвинул от себя стеклянную банку с кровавой мочой и только затем начал медленно подниматься, охая при каждом движении и застывая по полминуты в одной позе, когда спина не хотела разгибаться дальше, а отбитые ноги вообще протестовали против любого движения.

Но я поднялся.

Постоял, покачиваясь и принялся стягивать с себя футболку. Справившись, я бросил все снятое рядом с дверью, открыл сумку с грязной одеждой и вытряхнул содержимое на пол. Сумку с банками я отнес к столу и там, с трудом усевшись, сожрал лепешку, зачерпывая ее кусочками тушенку и делая большие глотки воды. Закончив с этим, я упал на незастеленную кровать и почти мгновенно отрубился. Но я еще помнил, как проорал что-то невнятно-матерное в ответ на стук в дверь. Не знаю стучали ли дальше — я уже спал.

Полночь.

Вот сколько времени было сейчас.

Значит я проспал никак не меньше двенадцати часов — с перерывом на еду и принятие лекарств. Правда выяснил я это не сразу. Сначала пришлось побороться с собой не на шутку. Моя душа снова играла в труса…

Проснувшись во второй раз, я сполз с кровати и понял — тело окаменело. Вообще не хотело двигаться и болело так, будто я ломал его при каждом движении. Поняв, что надо с этим что-то делать и делать срочно, я с трудом оделся в чистое, собрал в сумку грязные шмотки и пустые банки, сгреб немалую часть денежных запасов, шагнул к двери, взялся за щеколду и… отступил.

Мне было страшно открыть не то, что дверь, а даже щеколду чуть сдвинуть. Кто-то войдет и изобьет меня. Только запертая дверь может защитить меня. И надо бы еще и внутренний замок вдобавок закрыть.

«Иди вперед» — попросил я сам себя — «Амос. Открой дверь и иди вперед».

Тело не шевельнулось. Я так и стоял как дешевый уродливый манекен в витрине заброшенного магазина.

«Иди вперед, сурвер!».

Губы попытались слезливо задрожать, но из-за онемения у них ничего не вышло. Зато рывками пошла вниз нижняя челюсть, чтобы набрать запас пространства для начала того самого позорного дрожания. В глазах разом повлажнело. Напряглись ягодицы, а колени мелко и противно начали потрясываться.

— Амос сжал анус — пробормотал я — Амос зажал трусливое очко и трясется у двери…

Тело затряслось, верхние зубы впились в нижнюю губу, силой прикусывая ее. Обжигающая боль заставила вспомнить о лекарствах и заодно вернула мне контроль над телом. Щеколда вышла из паза, я дернул дверь и шагнул вперед так широко, как только мог. Смотрел я не под ноги, а по сторонам.

Полутемный манеж встретил пустотой. Нет никого там, где из сумрака показывались члены гребанного Шестицветика. Постояв у открытой двери и не дождавшись ничьей атаки — а я вроде как ой как многим насолил — я запер дверь, демонстративно пожал единственным нормально слушающимся плечом и побрел отдавать долги.

Там у разбуженной и слегка недовольной Галатеи я узнал сколько сейчас времени, а заодно купил две таблетки противовоспалительного «Анти-Инф-3» и литр питьевой воды. Вернул банки, рассчитался и пошел в еще одно место, где я точно смогу хоть немного облегчить свои мучения.

Банный комплекс «Чистая Душа» удивил.

Меня там встретили вежливо. Куда вежливее чем в последний раз — а ведь тогда тоже здоровались. Но сейчас мне еще и улыбались, а какой-то парнишка из обслуги неловко пожал мне руку и что-то пробормотал про нерушимую сурверскую гордость. Дежурный за стойкой получил от меня деньги и тут же вручил еще один час горячих ванн в качестве бонуса — от заведения — тоже вспомнив про сурверскую гордость.

С трудом скрывая удивление, я поблагодарил, пожал протянутую ладонь и, стараясь держаться прямо, пошаркал в знакомом направлении.

Надеюсь, они не сильно испугались или удивились, когда из моей комнаты донесся долгий крик боли, когда я усаживал закостеневшее негнущееся тело в заполняющуюся прохладной водой ванну. А орал я прямо громко… и не то чтобы это был мужественный крик…

Больно было еще минут пять. Но затем меня накрыла волна облегчения, когда прохладная вода словно бы начала вытягивать из меня жгучую боль, сменяя ее вполне терпимым нытьем.

* * *

Первый сюрприз меня ждал на выходе. Я, неся в руке мокрую сумку с выстиранной одеждой — надеюсь в этот раз она испачкается не так быстро и не блевотой вперемешку с кровью — благополучно дошел до выхода в вестибюль, где меня и перехватил тот самый робкий парнишка. Сутулясь, нервно дергая левым углом рта, он для чего-то шикнул на весь коридор и выставил перед собой ладонь, напряженно хмуря брови. Впечатленный таким представлением я остановился, хотя, честно говоря, был настолько оглушен недавней болью, общим состоянием здоровья и переполненной разными думами все еще ноющей головой, что повел себя с безразличным спокойствием. Но на вопросительный взгляд меня хватило.

— У входа эти… — театрально прошептал парнишка, после чего тепло улыбнулся мне и ущипнул себя за левую ноздрю.

— Эти? — на странноватое поведения собеседника я внимания заострять не стал.

У нас многие так себя ведут, порой даже не замечают. Выщипывают волосы, просто щипают, дергают себя за пальцы так, чтобы хрустнуло, иногда просто нервно подергиваются, все время перешагивают. Да там целый список, признанный нашими светилами медицины вполне нормальными признаками для сурвера. Говорят причина в том, что наш род человеческий не предназначен для жизни под землей. Внутренняя тоска по солнцу и свободе. Но кто-то напирает на ограниченность вариативности ДНК и все такое… наследственное мол и дальше будет только хуже.

— Эти? — еще раз спросил я.

— Шестицветики явились — пробормотал он — Пятеро. И с битами. В своей спортивной форме. Они вроде как после тренировки явились, но купаться что-то не спешат. Трутся в стороне у входа и ведут себя не так как всегда.

— Это как не так?

— Тихие они — пояснил парень и я понимающе кивнул — А у них тихо не бывает.

Это да. Девки из группировки очень громкие. Наверное правила у них такие — орать на все коридоры, ржать, колотить по стенам и с силой бросаться резиновыми мячиками в стены. И раз Шестицветики задержались на одном месте и при этом не шумят — значит, что-то задумали. И вряд ли хорошее…

Я опустил руку к карману… и понял, что мои верные штаны выстираны и лежат в сумке, а я сам в старых беговых шортах. А отвертка… отвертка в комнате осталась. Вот я тупой… Я аж сморщился от горечи, осознавая всю величину и глубину своей тупости. Амос! Ты кретин! Единственное свое грозное оружие я оставил в комнате. Почему оставил? Ну так я ведь не на работу иду, а отвертка мой именно что рабочий инструмент. Так чего таскать лишнюю тяжесть? Опять же можно случайно где-то забыть или потерять ценный предмет…

— Я дебил! — рявкнул я на весь коридор, и парнишка испуганно отпрянул от меня.

Как все же непривычно, когда меня кто-то боится.

— Могу вывести тебя через второй выход. В семнадцатый переулок. Там улица Легкоатлетов, а по ней до Манежа рукой подать.

— Ага — кивнул я, сразу поняв о каком выходе он говорит — Спасибо, дружище! Извини, не знаю твоего…

— Андрей я — улыбнулся парень и его рот опять перекривило нервным тиком, но он поспешил избавиться от него очередным резким щипком уже покрасневшей ноздри — Ты крутой!

— Я крутой?!

— Еще бы! Только о тебе и говорят! Столько драк за одни честные сутки! Да я за это время только и сделал дел, что три корзины полотенец в прачечную оттащил да один обход с уборкой…

— Лучше уж так — вздохнул я, подавая в себе желание прикинуться действительно крутым — Не ищи драк, Андрей. Глянь на меня — на мне места живого нет. И ссу кровью.

— Ого… — уважения в глазах парнишки прибавилось — Прямо кровью? Крутой ты сурвер, Амос… Не зря великое имя получил.

Обреченно махнув рукой, я повторил свой неумелый вопросительный взгляд и все понявший Андрей торопливо повернулся и повел меня к двери с надписью «Только для персонала». Табличка, кстати, старая. На русском языке, а значит либо этими помещениями ведал Россогор, либо ее как раритет откуда-то умыкнули и приделали сюда. Сурверы ценят любые сувениры из ранней эпохи бункера Хуракан. Особо сильно мы любим слушать истории о том, как протекали первые месяцы и годы после закрытия и блокировки всех выходов убежища. В написанных уже здесь книгах — мемуары, сухая документалка, приключения и даже фантастика — то и дело мелькают имена крутейших предков, что вовсю строили наше будущее…

И к чему все свелось? К психованным девкам Шестицветика? Так себе будущее — уже настоящее — мы себе построили.

Проведя меня заставленным пластиковыми баками коридором, Андрей первым вышел в переулок, оглянулся. Что-то увидев, едва заметно дернулся и полез в карман, откуда выудил портсигар. Подкурив, прислонился плечом к дверному косяку, сделал глубокую затяжку и сквозь выпущенный дым пробормотал:

— У выхода на улицу две патлатых суки.

— Плохо… — подытожил я и зашарил взглядом по углам, пытаясь найти хоть что-то похожее на оружие.

Ранить и убивать никого не хотелось, но в прошлый раз отвертка в руке решила в мою пользу многое. Как и моя внезапная злобная решительность…

— У нас нигде ничего не валяется — с недовольством хорошего работника выдохнул Андрей — Держи.

Он протянул назад руку и на его ладони блеснул перочинный нож. Из тех самых одобряемых. Одно толстое крепчайшее лезвие средней длины с зубцами по верхнему краю и больше ничего, если не считать стальной рукояти. Ценная вещь. Прямо ценная…

— Дарю — буднично произнес Андрей.

— Обалдел, сурвер? — я удивленно взглянул на затылок дарителя — Такой нож не меньше полусотни динеро стоит при среднем состоянии. А ты свой вон как сберег…

— Не я. Костя. Мой старший брат — выплюнул парнишка и видимую щеку перекривило в спазме — Теперь он в грибнице гниет.

— Ох… соболезную.

— Все из-за сучьих Шестицветиков! — выплюнул Андрей и в его рычащем голосе уже не слышалось никакой робости — Костя здесь же работал. Эти твари пришли. Набухались, начали устраивать беспредел. Костя был старший смены и попытался успокоить… Дошло до драки — эти же суки сразу хватаются за свои долбанные попрыгунчики и биты.

— Они его…

— Да нет. Тут все кончилось парой разбитых носов. Костя же боксер. Школа Россогора. И не пил никогда.

— Но… Стой! — я дернулся и плечо отозвалось жесткой болью — Вспомнил! Костя Румянцев! Он был из нашей спортивной лиги. Выступал за Шестой уровень. Второе место в последнем боксерском… Холисурв… Это же его нашли мертвым тут неподалеку… Нераскрытое убийство… заявили, что это конфликт закончившийся случайным убийством. Еще призывали совершившего это вроде как мужика добровольно явиться с повинной как и подобает настоящему сурверу Хуракана…

— Его убили суки из Шестицветика — пробормотал Андрей и швырнул окурок в стоящую рядом с дверью консервную банку — Я знаю это. Мама знает. Все знают. А сделать ничего не могут.

— Они все сильнее — кивнул я, начиная вспоминать все то, что происходило на Шестом уровне в последний год, но проходило почти незамеченным мимо такой тихой серой гниды как я.

— Ты изуродовал одну нехило, как говорят. Спасибо. За это и дарю. А если нож Кости воткнется в брюхо той суки, что ударила его по голове сучьей битой — я буду рад вдвойне. Спасибо тебе, Амос.

— Ого… — пробормотал я, пораженный силой звучащих в его голосе эмоций — Спасибо и тебе, Андрей. Только не лезь сам на рожон…

— А я и не могу. Я у мамы и жены Кости с двумя детьми один считай кормилец остался. Они хоть и подрабатывают как могут, но…

— Я понял — кивнул я, но при этом задумался почему же он тогда таскал в кармане отточенный нож убитого брата.

Ничего не сказав, я осторожно открыл нож, зажал его в ладони для пробы и удовлетворенно кивнул — теперь хотя бы не чувствую себя настолько беззащитным. При этом я понимал, что даже против одной умело обращающейся с их долбанными плоскими битами девки я не выстою. Они тренируются постоянно. Так что я для них всего лишь кусок еще не отбитого мяса…

— Сучьи твари ушли влево. А тебе как раз вправо и там почти темно…

— Сучьи — пробормотал я и это слово будто согрело мой язык — Сучьи твари… Спасибо, Андрей! И это — не дури! Помни, что ты единственный кормилец и держи себя в руках.

— Удачи тебе, Амос. Я постою здесь еще минут пять — ответил Андрей, подкуривая следующую сигарету — Если что — лети сюда.

— Лети — скривился я, глядя на едва двигающиеся ноги — Ну да…

— Затянешься пару раз? — мне протянули тлеющую сигарету.

Я уж было протянул руку — бывало и покуривал, хотя настоящей привычки не было — но внезапно остановился на полпути и покачал головой.

— Не… не хочу.

И правда не хотел.

— Удачи… — прошелестело мне в след — Если что — не жалей патлатых сук! Режь свиней!

Меня аж подтолкнуло его полными ярости и боли словами. Похоже, рано или поздно он не выдержит и свершит свою месть. Тем более они те самые патлатые суки постоянно заходят в банный комплекс после тренировок. Я даже представил себе, как он открывает дверь ванной комнаты служебным ключом, неслышно входит в полное пара помещение, наклоняется над ванной, где отмокают девушки с откинутыми на бортик головами и закрытыми полотенцами лицами, а затем буднично и быстро проводит острым лезвием по первой шее, затем тут же по второй и краснеющую на глазах воду взбиваются голые ноги умирающих…

Холисурв…

И эта хрень родилась в моей голове? Я ведь не такой… и никогда о таком не думал. Никогда… Я правильный сурвер, что всегда с уважением относится к… Вот же дерьмо…

— Сучьи твари — повторил я — Ха…

Выглянув в нужный коридор, я убедился, что он пуст — середина ночи как никак. А ведь Андрей мог бы мне предложить переночевать в банном комплексе в одной из комнат отдыха. А днем улицы полны народу и никто не сможет напасть в открытую. Почему Андрюша не предложил мне такой вариант? И почему я сам тупое отродье не додумался до этого?

Сумев чуть ускориться, я преодолел коридор, свернул в очередной узкий проулок, миновал его и оказался на первой внешней дорожке бегового Манежа. Как же хочется сейчас пуститься в бег… ну да — в моем-то состоянии, что продолжало меня удивлять…

Вжав голову в шею, держа одну руку в кармане с ножом, а другую стиснув на ручках сумки — может удастся отмахнуться от биты, я дошел до своей двери и первое, что увидел — кучу дерьма у порога и надпись краской на самой двери.

«Ты сдохнишь дерьма кусок!»

Обойдя подарок, я сунул ключ в замочную скважину, и он… не влез. Тут же обдало потным огнем паники, меня аж встряхнуло. Нагнувшись, глянул в скважину и увидел кусок впихнутого туда пластика. Пропихнули, обрезали торчащий кусок, чтобы никто не мог достать и ушли. Вот же суки… Сумка упала на пол, нож словно сам раскрылся в моей руке, а кончик лезвия воткнулся в пластик. Надавив на рукоять как на рычаг, я вытянул долбанную затычку, воткнул нож чуть глубже и надавил сильнее. Отбросив проблему, воткнул в замок ключ, повернул и ввалился внутрь, так ни с кем и не повстречавшись.

Сначала на кровать упала моя задница, а затем на бок завалился я сам, чувствуя, как глотку заткнула какая-то непонятная плотная штука, не дающая мне сделать вдох. Хоть себе в рот нож втыкай в попытке выдернуть кляп паники…

Дернувшись, я сумел протолкнуть в себя жалкий глоток воздуха, еще один… а следом вдруг задышал свободно. Да неровно, да нервно и жадно глотая пока еще бесплатную невидимую благость, но все же — свободно. Передавленная паникой глотка расслабилась, стонущие от боли ребра снова двигались. Полежав так немного, отойдя от нервной встряски — все же я долбанный трус с вроде как задатками берсерка… Становлюсь смелым и начинаю не только огрызаться, но и кусаться лишь после перенесенных побоев и глумления.

Ударь, плюнь в меня — и я тебе глотку вырву… Погрози мне пальчиком издалека, вбей помеху в мой дверной замок — и я жиденько обделаюсь от ужаса.

Медленно усевшись, я уже почти не трясущимися пальцами выколупал из бумажного пакетика еще пару таблеток болеутоляющего и принялся их разжевывать, глядя на покрытый грязными разводами пол.

Сурвер Амос Амадей… что происходит?

Что со мной?

Оставим пока проснувшиеся во мне задатки плюющего на здравый смысл и на инстинкт самосохранения храбреца…

Но какого черта я не валяюсь если не в коме, то почему просто не лежу под капельницей в больничной палате, пытаясь даже не выздороветь, а не стать вечно улыбающимся дебилом. Почему меня не тошнит?

Пара пинков долбанного Сержа пришлись мне точно в голову. Меня до сих пор морозом пробирает, когда я вспоминаю тот хруст сначала в голове, когда она приложилась о стену, а потом в шее, когда удар ботинка подбросил мою голову как футбольный мяч…

Меня часто били в детстве, вымещая на мне детскую злость за всякие мелочи жизни. Пару раз меня избивали в темную на улице — тоже явно просто так. Однажды мне пришлось совсем туго — получил серьезное сотрясение, когда от шуточного как потом кричал тот пацан пинка я слетел с вершины школьного тренировочного комплекса и с высоты трех метров шарахнулся башкой о покрытие площадки. Я тогда выжил чудом. Было не особо больно даже, но я помню, как немилосердно меня тошнило еще долгое время, а головокружение и сбои в зрении исчезли только через месяц.

Где все эти симптомы сейчас?

И не то, чтобы их совсем не было — но они почему-то протекают как-то… на периферии, что ли… Будто я волевым усилием заставил себя не замечать их. Вот только разве это возможно?

Поморщившись, когда разжеванная горькая масса обезбола попала в кровавые ямы в деснах, поспешно дотянулся до бутылки воды и надолго присосался к ее горлышку. Выпив почти все, я бездумно посидел на кровати, решив пока не напрягать все же нехило встряхнутую голову. Поняв, что вот-вот снова вырублюсь от слабости и легкой тошноты — наконец-то — я поднялся и принялся развешивать выстиранное белье и одежду.

Каждый день стирка. Почему?

Потому что каждый день драка. Почему?

Потому что я не могущий заткнуться дурак и…

— Нет — медленно и четко произнес я, замерев с отстиранными штанами в руках — Не поэтому. А потому что эти ублюдки не могут понять, что от меня надо держаться подальше…

Я перевел взгляд на пол. Рядом с кроватной ножкой лежал раскрытый сурверский нож. А на столе отвертка…

— Я просто хочу жить спокойно. Жить. Просто. Не прогибаясь сам и не требуя его ни от кого. Хочу жить без боли себе или кому-то из вас! Я! Просто! Хочу! Жить! Отвалите! Отвалите от меня и моей тупой жизни!

Заглянув в зеркало, я увидел застывшее лицо, щелочки вспухших глаз, кровоподтеки и плотно сжатые челюсти. А еще я увидел лежащие за мной осколки часов на столе. Этого хватило, чтобы сердце снова начало стучать быстрее и злее.

Мамины часы разбиты вдребезги…

Единственная считай память о ней. И из-за чего случилось это дерьмо? А из-за того, что патлатые суки не хотели стричь свои лишайные сучьи патлы и к этому же пытались принудить чуть ли не весь Шестой уровень…

Подумав о том, как по напольному покрытию коридора медленно растекается чья-то кровь — чья? — я вздрогнул и продолжил развешивать белье, действуя машинально, а глядя только на свое отражение в зеркале.

— Я просто хочу жить спокойно… — пробормотал я, но в моем голове не слышалось искренности. Скорее в нем звучало что-то… мерзкое и злое… — Отстаньте от меня вы все… просто отстаньте!

В дверь постучали.

Стук был уверенным, громким и крайне бесцеремонным. Так стучат служащие внутренней охраны. Ну или обеспокоенные чем-нибудь соседи. Вот только не припомню таких соседей…

Я не отреагировал, продолжая сидеть на кровати и прислушиваясь.

Стук повторился и был громче. Вдобавок к нему сквозь дверь донеслось уверенное и требовательное:

— Внутренняя охрана! Офицер Дуглас Лэдд! Сурвер Амадей Амос! Открой!

Тяжело поднявшись, я двинулся к двери и прежде чем добрался до нее, в дверь постучали еще раз, а следом прилетел и голос:

— Амос! Не бойся! Бить не буду… — в сытом уверенном голове прозвучала не скрытая усмешка — Я офицер внутренней охраны и хочу обсудить кое-что…

Звякнула щеколда. Открыв дверь, я уставился в лицо стоящего у порога офицера Дугласа Лэдд. Форменный комбез, значки, нашивка, цифра 6 и неприкрытая самоуверенная наглость.

— Бояться тебя? — переспросил я и мои губы искривились в ответной наглой насмешливой улыбке — О чем, офицер Лэдд? Пусть боится твоя жопа при виде хера начальника. Понял?

Тишина…

«Что я только что сказал? Эти слова вылетели из мой тупой пасти?».

В изумленно округленных глазах офицера колышется мутная пустота — похоже, мой внезапный словесный пинок не просто сшиб его с привычной позиции, а и отправил куда-то на задворки подсознания.

Эта пауза позволила мне разглядеть остальных участников какой-то новой явно нездоровой ситуации. За спиной Лэдда переглядывались два молодых сурвера-патрульных. А в шаге от них стояли еще двое — мужчина и женщина. И даже в густом сумраке Манежа их лица показались мне знакомыми. Понадобилось секунд пять на то, чтобы откопать их лица из запасников памяти. Это родители Сержа Бугрова… У мужчины в руке покачивается небольшой рюкзак, на ее плече висит химическая вечная лампа. Такие горят годами. Судя по оранжевому цвету свечения лампа почти израсходовала свой ресурс и вскоре угаснет. Активированные однажды они горят пока могут. Прямо как люди…

— Ясно — нехорошо улыбнулся я, поднимая раздутое лицо и выставляя его напоказ — Никак о избившем меня Серже Бугрове пришли поговорить?

— К-хм… — пришедший в себя офицер смущенно кашлянул, поспешно глянул на одного из младших патрульных.

— А вы вообще кто? — поинтересовался я, демонстративно разглядывая нашивки офицера, указывающие, что его место службы находится хоть и на Шестом уровне Хуракана, но расположено в противоположной его части.

— Грубите представителям власти?

— Все сурверы равны — напомнил я один из наших постулатов — Любите бить других сурверов, офицер?

Дернувшись, он заглянул в мою комнату, но ничего интересного не увидел. Скользнул взглядом по моим рукам и не заметил сурвпада. Но его это не успокоило — я мог иметь записывающее устройство иного рода. Теперь в его глазах я видел напряженную мысленную работу, наблюдая за ней со странным спокойным интересом. Он допустил оплошку с самого начала и понимал это. Теперь ему надо как-то смягчить произошедшее — на тот случай, если я действительно записываю каждое наше слово. На моих кровоточащих губах появилась широкая болезненная улыбка.

— К-хм… я… позволил себе неуместную и даже глупую шутку, сурвер Амадей — четко произнес неглупый офицер — Не имел намерения оскорбить или принизить. Попытался внести струю некоего веселья и… не получилось. Полностью признаю свою вину и раскаиваюсь в произнесенных словах. Прошу прощения, сурвер Амадей Амос.

— Извинения приняты — кивнул я и перевел взгляд на родителей Сержа — Зачем вы пришли?

Офицера я напрочь игнорировал и ему пришлось отступить в сторону, чтобы не выглядеть совсем уж кретином. Реноме сытого хищника он себе подпортил — младшие патрульные все слышали и видели. Их маленький босс альфа-самец только что сплоховал, а затем и прогнулся под какого-то терпилу…

И что? А ничего. Плевать я хотел…

Кончиком языка выковыривая завязший между зубов толи кровавый сгусток, то ли остатки разжеванной таблетки обезболивающего, я выжидающе смотрел на отца и мать Сержа. Они часто приходили в нашу школу по поводу и без. Его отец даже выступал как-то перед нашим классом, расписывая все прелести работы инженера, пытаясь повысить нашу мотивацию к учебе. И вот он здесь — постаревший, сгорбившийся, с глубокими морщинами и встревоженными глазами.

— Амос… — он попытался улыбнуться мне, но не получилось.

Ну да… трудно улыбаться тому, чье лицо без повода разбито твоим сыном…

— Привет — нескладно продолжил он и, глянув на стоящую рядом жену, продолжил — Серж кругом неправ. А еще он дебил. Если не хуже… Полностью согласен — тут всецело его вина. Ему следовало держать глупый рот на замке и помнить, что школьные дни уже позади.

«То есть в школе называть меня дыркой от жопы и пинать в спину — это норм?».

Я молчал, неспешно выуживая из бумажного пакетика таблетку воспалительного и глядя не на готовящегося перейти к делу его родителя, а на мать с лампой в дрожащей руке.

— Свидетели говорят, что он мог забить тебя насмерть. Это ужасно… не так я воспитывал сына. Я ведь душу вложил… старался научить его всем нашим ценностям и не забывать о взаимоуважении… И до этого дня я считал, что у меня все получилось. И… и честно говоря я до сих пор так думаю. Понимаешь, у Сержа сейчас очень непростой жизненный этап… Да, мать?

— Нелады с женой — едва слышано произнесла она.

— Разводятся они — окончательно прояснил Бугров — Жена подала на развод… мы думаем она поторопилась, пусть даже сын и бывает резковат и порой слишком принципиален, но она могла бы дать ему шанс — ведь он любит ее… В то утро они серьезно поругались, он опаздывал на работу, спешил и был на нервах…

Вспомнив веселое и не слишком чем-нибудь обеспокоенное лицо Сержа, я с трудом сдержал рвущиеся наружу злые слова. К чему? Тут и так все ясно. Да их любимый Сержик неправ, напортачил повсюду, но ведь это не повод ломать ему судьбу, верно?

— Ему грозит серьезное наказание… все его теперь считают чуть ли не монстром, разбивающим людям головы…

— Ваш сын с размаху пинал меня в голову тяжелым рабочим ботинком — напомнил я бесцветным голосом.

Старший Бугров лишь моргнул, вяло шевельнул губами. А вот жена его съежилась как от удара, на миг отвернулась, не в силах выдержать моего взгляда.

Ясно…

Поморщившись от горечи разжеванного лекарства, я хрипло велел:

— Включите запись.

— Ты…

— Запись включите! — повторил я и сам удивился тому, насколько властно прозвучал мой голос.

На поспешно выуженном из внутреннего кармана добротной рабочей куртке сурвпаде зажегся красный квадрат. И я заговорил:

— Я, сурвер Амадей Амос, считаю Сержа Бугрова действительно неплохим парнем. Он не жестокий. Он просто тупой. Он эгоист. И не замечает ничьих обид и трудностей кроме своих собственных. Но он не жестокий, нет. И я верю, что в то утро у него просто не задался день. Я официально заявляю, что не имею никаких претензий к сурверу Сержу Бугрову за случившееся. Меня никто не принуждает к моим словам, хотя я никак не могу понять зачем для беседы ко мне сюда заявился еще и офицер Дуглас Лэдд, что нагло тарабанил в мою дверь и кричал, что не будет меня бить.

Поперхнувшийся слюной офицер закашлялся, сгибаясь пополам. Пришлось повысить голос, чтобы пересилить его хриплое карканье:

— Прошу справедливый сурверский суд быть помягче к Сержу Бугрову. Повторю — он не жестокий и не злой. Он просто тупой. И даже в свои двадцать пять лет не понимает, что нельзя даже в шутку оскорблять других людей. Да… он просто тупой… На этом сурвер Амос Амадей закончил говорить под запись. Отбой.

Красный квадрат погас не сразу. А когда погас, я добавил:

— На суд я не пойду. Имею на это право. Ничего другого я не скажу. И того же самого, но без упоминания офицера Лэдда, я повторять не стану. Мою просьбу о смягчении наказания вашему сыну вы получили. Содержимое того рюкзака мне тоже неинтересно. Мы закончили:

Оглядев стоящих полукругом у моей двери сурверов, я коротко кивнул и сделал шаг назад, возвращаясь в комнату.

— Напоминаю об уважении личного пространства. Не стучите. Не досаждайте мне — говоря это, я взглянул в пустой угол рядом с дверью. Там ничего не было, но стоящие по другую сторону двери ничего видеть не могли.

Кивнув еще раз, я закрыл дверь, а следом запер замок и не забыл про щеколду. Вернувшись к кровати, я улегся, поставил на грудь банку со сладкими кабачками и, прямо пальцами доставая вкуснятину, внимательно вслушивался. Там снаружи вскинулся было резкий голос офицера, но резко угас, а затем общий бубнеж медленно удалился в сторону ведущих от Манежа коридоров.

Когда же кончится уже эта ночь?

Тяжело вздохнув, я продолжил впихивать в себя вкусные кабачки — слышал, что в древние довоенные времена они были великой редкостью, тогда как других овощей было всегда в избытке — я мысленно составлял список тех, кого успел зацепить своими словами и делами.

А список немаленький такой получается…

Настолько немаленький, что следующий вопрос напрашивается само собой — когда скоро меня изобьют снова? И выдержит ли моя начавшая болеть голова…

Глава 6

Я не смог уснуть.

Боль утихла, исчезло даже поднывание в шее, что серьезно тревожило меня. Подступивший после короткой беседы приступ тошноты незаметно ушел. Желудок был полон маринованными огурцами — весь вкусный рассол выпит — плюс туда же ушла лепешка, что принесла сытость.

Но сон не шел…

Пролежав в постели пару часов, я понял, что в ближайшее время сон ко мне не придет. Возможно это были последствия избиения, сменившиеся с дикой сонливости на ненормальную бодрость сознания. Но скорей всего во всем виноват бесконечный поток мыслей, что протягивался сквозь мою голову как окровавленный пучок колючей проволоки, терзая и пугая меня мною же выдуманными последствиями…

Встав, я включил свет, огляделся и… принялся одеваться. Натянул старые тренировочные штаны, следом носки и еще покрытые грязью и кровью ботинки. Чистить их сейчас резона нет. Футболка, старая легкая куртка, серая бандана с белым застиранным узором. В рабочий рюкзак улетела последняя лепешка, пять динеро, заряженный покалеченный фонарь и сверток инструментов. В правый карман куртки рукоятью вверх поместилась привычная отвертка, а в левом скрылись складной нож, таблетки и металлическая коробочка с мелочевкой. Постояв с пару секунд перед дверью, я подбросил на ладони ключ и шагнул вперед, покидая такую безопасную берлогу.

Манеж пуст… уходят в темноту дорожки с едва заметно светящейся разметкой. Бетонные стены кажутся такими очень далекими и почему-то представляются неприступными горами с редкими и узкими разрывами ущелий-коридоров. К одному из них я и направился, засунув руки в карманы куртки и постукивая пальцами по крышке коробочки.

Тук-тук, Амос идет… Тук-тук, сейчас проблем себе на жопу он нагребет…

Тук-тук, Амос идет… Тук-тук, сейчас Шестицветик с битами придет…

Тук-тук, кровь из башки потечет…

Не пришел никто. Ну да — время уже даже не позднее, а вполне раннее. И после ночного визита внутренней охраны вряд ли кто рискнет болтаться у моих дверей. Ночь… Хуракан спит… Для меня же не впервой было просыпаться именно в такую вот рань, когда все убежище похрапывает — не считая тех, кто работает в ночную смену. Но улицы-коридоры все равно пусты, и ты вот так вот бредешь один-одинешенек, спеша выполнить порученную, а вернее навязанную бригадиром и порой бесплатную важную работенку по очистке…

Этим я и собирался заняться, раз уж у меня бессонница и океан уже одолевающих страшных мыслей. Бегать по дорожке Манежа я не смогу — а хотелось бы — заснуть не получается… Вот и пойду попробую поработать. А если не получится по состоянию здоровья — то я уже знаю куда мне податься и где пригодятся пять динеро…

Да, я был готов не справиться, но к моему вялому уже удивлению тело вполне справилось с рутинной работенкой. Одиночный контракт подразумевал почти километровый маршрут по чуть изогнутому техническому путеводу. Узкое душноватое пространство. По левой от меня стене и по потолку тянутся плотно прилегающие друг к другу разноцветные трубы с частыми латками и широкими полосами наложенных хомутов. Правая стена почти чиста и в ней, через равные промежутки, расположены квадратные заслонки с неудобными ручками из тонкого металла, что больно врезаются в руку даже сквозь рабочие рукавицы. У меня рукавиц не было, но я давно уже наловился обращаться с этими хреновинами. Толкая перед собой поскрипывающую тележку-контейнер с жестяными стенками, я двигался по коридору от заслонки к заслонки. Дойдя до следующей, выдергивал ее, запускал внутрь руки и мягким движением — чтобы не поднимать облако пыли — доставил облепленную вентиляционным мусором рамку-уловитель. Все давным-давно доведено до автоматизма. Опустить рамку в контейнер, накрыть его куском старого одеяла, трижды ударить уловитель о стенку, выбивая грязь, выждать несколько секунд и аккуратно достать очищенную рамку, не забыв поплотней прижать лежащую на тележке тряпку. Никто ведь не хочет дышать едкой пылью, верно? Оценить качество очистки, проверить состояние самой сетки, убедиться, что на ней нет следов столь опасной черной плесени и чуть менее опасной желтой. Если ничего нет — вставить рамку в невидимые и ранее столь трудно нащупываемые гнезда, задвинуть до упора и закрыть задвижку. Можно двигаться дальше, пока в тележке медленно оседает мерзкая пыль.

Если же чистильщик обнаруживает плесень любого вида — он обязан немедленно прервать работу и тут же оповестить ответственное лицо. В моем случае — бригадира. Плесень один из страшнейших бичей сурверов. А кто-то считает ее самой опасной — из-за ее незримости. Особенно страшна черная плесень. Хуракан пережил четыре вспышки этой заразы, и каждая длилась годы — до обнаружения и принятия мер — и отняла здоровье у сотен и жизни у десятков. Поселяясь в том или ином секторе нашей протяженной вентиляционной системы, где давно уже сдохла большая часть всех сканеров, анализаторов и датчиков, черная плесень посылает свои споры повсюду и при вдыхании живым организмом она наносит первый удар, для начала оседая спорами в легких, бронхах и всевозможных пазухах организма… Беда в том, что вдыхающие эту заразу ничего не замечают до поры до времени… пока у них не вылазит онкология, астма и пневмония, психотические расстройства…

Так что, обнаружь я здесь черную плесень… это вызвало бы невероятный всплеск дикой паники по всему Шестому уровню. А следом повлекло бы за собой блокировку, карантин и масштабные обеззараживающие действия вроде продувки вентиляции специальными аэрозолями. Ну а потом полетели бы головы — виноватых бы обязательно отыскали. В тот последний раз, когда черная плесень нанесла колоссальный вред Пятому уровню, судебные приговоры были максимально суровы — огромные сроки, казни и вроде как даже изгнание целой группы высокопоставленных лиц. Тут поневоле задумаешься что лучше — быстрая милосердная казнь или отправка в зараженные жесткой радиацией земли там наверху…

Мы, все, кстати, раз в год проходим специальное обучение по своевременному обнаружению, распознанию и тому подобное. А заодно расписываемся на специальных бланках, подтверждая, что осведомлены об ответственности за недонесение, халатность и прочее и прочее… Найди кто после меня здесь очаг уже разросшейся заразы любого вида — мне конец. Так что это весьма весомая причина почему никто не рвется на эту работу и почему я каждый день могу честно заработать хотя бы несколько монет. Попутно мы еще расписываемся и на обязательстве подмечать и сообщать обо всем пусть не связанному с нашей работой напрямую, но угрожающему Хуракану — протечки, трещины и тому подобное.

Что ж — в своей ночной прогулке я не обнаружил ничего такого. Опираясь на поручень тележки, я развернулся и тяжело зашаркал по тускло освещенному коридору. Выключатель на той стороне — и если не выключу освещения после завершения работы меня ждет нехилый штраф, плюс придется оплатить все сожженное электричество. Я пару раз так налетал, теряя недельный заработок… Растревоженные работой ребра противно заныли, в шее начались уколы резкой боли и пришлось сожрать еще одну таблетку совсем недешевого обезболивающего.

Смешно… но, кажется, я только что понял весь смысл древнего россогорского выражения-угрозы «Всю жизнь на лекарства работать будешь!».

* * *

Закончив работу, я добрался до освещенного центрального коридора, что считался у нас настоящим проспектом. Раньше тут было куда веселее — даже в мои детские годы. Если верить старикам — в их молодые годы проспект Рошшара представлял собой лучшее место во всем Убежище. Названный так в честь самого известного смотрителя шестого уровня, он представлял собой оживленную бурлящую артерию, где молодежь, не переступая рамки дозволенного, могла веселиться вовсю… Как не смешно, но виной затухания фонтана веселья стали не умирающие технологии или ресурсы, а сами сурверы — что позабыли о соблюдении тех самых рамок дозволенности. После пары пьяных беспорядков и сотен случаев раскуривания тасманки случилось ожидаемое — краны разрешенности резко прикрутили, в том числе ограничив время веселья до двух ночи и убрав больше половины так любимых молодежью мероприятия. Концерты, дискотеки, костюмированные вечеринки… все исчезло.

Но, как бы то ни было, Рошшар остался тем местом, где всегда кто-то есть. Тихие полуночники бродят по немалому пространству, слушая музыку в наушниках, порой пританцовывая, покуривая разрешенный в специальных местах табак, потихоньку делая тайные глотки согревающего из малых фляжек. Веселье ушло в подполье… Ну… лично мне как-то все равно — я никогда не посещал подобные места, а здесь если и бывал, то только в дневное время суток. Мне как-то хватало и того, что меня бьют на задворках Хуракана. Еще не хватало прямо в центре по морде терпильной отхватывать…

— Ты ведь Амос, да? — тихий сиплый голос остановил меня, когда я почти добрался до нужного поворота к той самой кафешке, где почти сутки назад получал рабочий контракт.

— Он самый — со вздохом признался я, поворачиваясь и нащупывая в кармане рукоять отвертки.

Но оружие не понадобилось — у стены стоял задумчиво щурящийся на меня старичок в утепленном комбинезоне и непромокаемых оранжевых сапогах. На все еще тонкой талии широкий пояс с немалым количеством петель и карабинов — все они пустуют. Седая аккуратная борода того типа, которая, вроде как, именуется шкиперской. В трехпалой правой ладони зажата серебряная тонкая фляжка, на меня смотрит единственный прищуренный серый глаз, а морщины столь глубоки, что почти неотличимы от исполосовавших смуглое лицо шрамы. Густые седые волосы и черная бейсболка с красной стрелой довершала облик.

— Вы из разведчиков — вырвалось у меня.

Вглядевшись в лицо, вспомнив все давние истории, я вспомнил и ту, где говорилось о немалом количестве пролитой крови и больших потерях среди тех, кого с уважением называли Красными Скаутами. Они являлись подразделением Внешней Охраны и куда чаще других покидали Убежище через резервные малые люки. А еще они чаще других сталкивались с обитающими над убежищами ужасными тварями-мутантами. Следы на его лице оставлены когтями какого-то водного мутанта. Но старику еще повезло — насколько я помню из той группы выжило только двое. И я помню его имя… оно осело где-то в памяти, потому что тоже было великим именем…

— Ньютон! — вспомнил я — Булл Ньютон. Ветеран Красных Скаутов. Вечер добрый…

— Узнал — чуть удивленно хмыкнул старик и протянул мне флягу — Сделай глоток.

— Не… — я слишком резко качнул головой, и шея протестующе хрустнула — Ой…

— Видишь — обезболиться тебе надо.

— А там обезболивающее?

— Оно самое. Спирт называется. Настоянный на коем чем полезном…

— На чем? — не удержался я.

— На хере мутантском — буркнул Булл, показав в усмешке стальные зубы — И на куске жопы его подружки. Пей, говорю! Я дважды повторять не привык!

Я, конечно, борзости набрался за последние удивительнейшие деньки. Набрался, да, но все же не так много, чтобы рискнуть спорить даже с бывшим и покалеченным скаутом. Вежливо хихикнув — хотя шутка про хер мутанта убогая до жалости — и флягу взял. Сделал глоток, выпучил глаза и замер, не зная что делать дальше. Рот и глотку обожгло, там что-то сжалось и все это попросту зависло, медленно прожигая мою плоть. Дым уже идет? Трясущейся рукой я протянул флягу обратно и тут Булл нанес резкий тычковый удар пальцами искалеченной руки, оставив их наверно в паре миллиметров от моих глаз. Помогло… я шатнулся назад и… все благополучно проглотил, чтобы тут же исторгнуть:

— Уу-у-у-у-у-ухх… К-ха… к-ха…

— Ты вдохнул что ли при глотке?

— К-кха… к-ха… ну да… к-ха… а что? Не надо было? На выдохе надо было?

— Нет!

— Так на вдохе?

— Нет!

— А как?

— Что ж такой убогий, что даже не знаешь как спирт правильно пить?

— К-ха… к-ха… не настолько убогий как ваши шутки… к-ха… — прокашлял я, мудро пятясь от старикана, что в свои лет семьдесят выглядел раз в пять круче меня. Интересно, если он мне в морду врежет — она окончательно форму потеряет? Буду ходить с задницей вместо лица и сипящим обожженным спиртом горлом…

К моему удивлению, старик с места не двинулся, но снова сверкнул в усмешке стальными зубами:

— Вот же гаденыш…

— С-спасибо…

— Да я одобряя.

— Ну да…

— Наслышан о тебе, Амос.

— Ну теперь точно все уже знают — обреченно вздохнул я, переставая пятиться.

— А ты как хотел? Такой знатный самоубийца как ты не каждый день встретится… Слышал, ты уже и Охранку своим языком колючим зацепить пару раз успел?

— Ну…

Презрительным словом «Охранка» мало кто рисковал называть службу Внутренней Охраны, но не раз награжденному ветерану Красных Скаутов явно было на них плевать. А нашивок у него на комбезе немало. И штук пять среди них «кровяных».

— Вы чего-то хотели? — спросил я, вдруг ощутив невероятной силы надежды, что вот прямо сейчас дедушка ласково похлопает меня по плечу и скажет — пойдем, парниша, буду учить тебя всем своим убойным прием и своей мудрости, а пока учу — ни одна гадина здешняя тебя не тронет.

— Да просто на рожу твою глянуть хотел — буркнул старик, убирая флягу в карман и выуживая оттуда предмет куда меньше — В глаза твои вглядеться хотелось. Может спятил просто?

— Может и спятил — улыбнулся я, в то время как во мне жгучей болью полыхало разочарование.

— Лови. Дарю.

Я попытался. И почти уловил сверкнувший в свете лампы предмет. Почти… он со звоном упал на бетонный пол и в тот же момент я узнал его и робко замер в смешной пзе.

— Это же…

— Монета…

— Серебряная монета — уточнил я — Десятка обычными. Зачем?

— А на лекарства — проворчал старик и удивительно легкой походкой пошел прочь — Молодец, парень. Ты дебил конченный и может уже покойник, если не сумеешь примириться со всем растревоженным тобой говном, но… умеешь ты до конца идти, этого не отнять. До доски гробовой…

— Да я не сам… это дурость внутри меня. И ведь не было ее раньше…

— Может то твоя гордость наконец из жопы вылезла и башке твоей поселилась, где ей самой место? Когда рот разеваешь говном не пахнет?

— Э… да вроде…

— Удачи на следующую неделю.

— Почему именно на…

— А если еще будешь жить и не в каталажке приговора ждать — будет тебе от меня еще одна монета.

— Вам то это зачем?

— А скучно мне. И еще парочке таких как я. Вот и балуемся ставками… с бонусами для рысака подстреленного.

— Рысака? Это я что ли?…

— Скучно — повторил Булл Ньютон — А тут прямо драма… индийская…

— Почему индийская-то? Это как в наших фильмотеках?

Старый ветеран отмахнулся и ушел. А я, постояв чуть в растерянности, подобрал серебряную монету и пошел дальше, все пытаясь понять, чего от меня он хотел и чем я его там заинтересовал. Смотрел я те индийские драмы. Они там танцуют и улыбаются, танцуют и улыбаются… Там у них может дом полыхать за спинами родной, а они танцуют и улыбаются…

Может попробовать?

Я растянул рот в улыбке и тут же замычал от боли в порванных губах. Следом проснулся кашель обожженного спиртом голоса и дальше я шагал, согнувшись и закрывая рот ладонью. Вот ведь, а…

На завтрак я выбрал выблеванное ранее меню.

Два фирменных сурвдога с полным набором добавок. Яичница глазунья на гусином жирке — четыре яйца. Двойной американо с двойным молоком и тройным сахаром. Литр подкисленной лимонным соком питьевой воды. Девять динеро исчезли как не бывало. Но серебряный динеро я приберег, спрятав в кармане. Он напоминал мне о странной беседе и доказывал, что она не была порождением моего ушибленного и страдающего бессонницей воображения.

Дежурящий в кафешке молодой сурвер мне лично был незнаком, а вот меня он явно узнал. Старательно улыбался, ограничился коротким «здрасте», «уже готовится» и «приятного аппетита». Ну еще сообщил стоимость моего пиршества.

А ведь я все слопал. Прямо все. Голова опять болела, причем сильно, шею вообще согнуть невозможно было, она вроде как даже опухла, в плече что-то похрустывало, ребра отдавали болевой вспышкой при каждой попытке наклониться или хотя бы протянуть руку за чем-нибудь, но на моем аппетите это ровным счетом никак не сказалось. Да тут я даже привираю сам себе — никогда я раньше вот так в три горла не жрал. Я с детства жестко приучен не нажираться и ограничивать себя во всем. Мы с мамой выживали как могли, и я рано пошел работать чернорабочим…

Даже сейчас, жадно жуя сурвдоги, давя на языке подсоленные жидкие желтки яичницы, прихлебывая горячий кофе, я костерил себя как мог, осуждая за такое мотовство. При большой необходимости я на девять динеро могу неделю протянуть. А всей имеющейся у меня суммы как раз хватило бы, чтобы накупить воды и запаса еды, взять в библиотеке толстенную стопку книг, еще разок хорошенько вымыться и постираться, а затем наконец забиться в свою квартирку и затаиться скажем недельки хотя бы на две… За четырнадцать, а может и за двадцать дней тут все поуляжется, огорченные и пораненные мной успокоятся, чуть охолонут, с ними проведут правильные беседы наши мудрые старейшины и просто весовые люди и… можно выбираться из своей норки и жить как жил, ходя опустив глаза к полу и не раскрывая рта… Может даже извиняться ни перед кем не придется.

Ведь главное кредо сурвера — выживание. Выживание любой ценой. Мы осуждаем тех, кто тупо прет на рожон и не опасается неизведанного. Иначе мы бы давным-давно покинули Хуракан, предпочтя жить в радиоактивных бесплодных пустошах над нами. Но мы все еще сидим под землей и терпеливо ждем, поколение за поколением… Пусть не мы — но на поверхность выйдут другие. Наши потомки. А наша главная задача — поддерживать все системы Хуракана в рабочем состоянии, заботиться о детях и воспитывать в истинном сурверском духе…

Да… спрятаться на пару недель было бы правильно. Я как раз дожевывал последний сурвдог, когда до меня дошло, что может тот ветеран разведчик это и пытался мне подсказать, когда швырял серебряную десятку. Почти ведь прямым текстом мне говорил — купи жратвы и спрячься, дебил. А вместо этого я тут шикую…

Взглянув на опустевшую тарелку передо мной, я широко улыбнулся и столь же широко развел руками. Сидящий на высоком табурета за стойкой дежурный кафешки глянул на меня с легким испугом, ожидая, когда я начну чудить. Но вместо этого я кивнул ему, подхватил со стола ополовиненную бутылку с подкисленной водичкой — надо, надо щелочиться, щелочиться и лечиться — как поется в одной популярной нашей детской песенке — и пошел дальше, удаляясь от относительно безопасной зоны у Манежа. И плевать. Вот сейчас мне почему-то реально было плевать на все возможные последствия моего опрометчивого шага. А шел я в еще одно мной крайне любимое место — но совсем не популярное у других.

63-я библиотека имени Вольфа Нансена — вот куда привел меня шаркающий шаг.

Названа в честь еще одного «громкого» уроженца Шестого уровня, что погиб где-то снаружи. Он тоже, кстати, был из разведчиков. А цифра «62» на самом деле была «6–3», но при нанесении свежей краски черточку убрали по приказу какого-то нового управленца, что первым делом пытались придумать новый способ экономии хоть чего-нибудь, чтобы потом громко отчитаться об этом на очередном собрании. Вот и сэкономили на дефисах… или на тире? Вечно я путаю этих негодяев…

Библиотеки работали круглосуточно. Никто не может ограничивать сурвера в праве на всю имеющуюся информацию — не считая секретной. Правда, информация должна соответствовать уровню знаний. Сдал экзамены — получай библиотекарскую карту следующего уровня. Более того — сурвер любого возраста и положения просто обязан заниматься своим самообразованием. Ведь однажды эти знания могут оказаться крайне полезны. Главное изучать нужные и реально полезные науки — выживание в любых условиях, навыки обращения с оборудованием убежища… Конечно, ради расширения кругозора не помешают и гуманитарные предметы. Главное, чтобы не было перекоса в их сторону… У меня он как раз был — я любил новейшую историю и часами жадно читал, и перечитывал все, что было связано с поздней Эпохой Заката и моментом, когда Хуракан принял в себя всех успевших и на столетия закрыл люки… Это чтение не только питало мою душу, но и утешало ее после зуботычин и насмешек…

Войдя в небольшое помещение, первое из пяти и единственное доступное читателям моего уровня, я виновато улыбнулся удивительно бодрой старушке с алюминиевыми бигудями и синем платочке. Карточку то я не прихватил…

— Здравствуйте.

— Амадей Амос… — сухим скрипучим голосом заметила она, изучая меня ястребиным взглядом — Что ж… слухи врали — ты не смертельно ранен вражеским пинком… Мальчишка! Драться в твои-то годы? Сурвер должен быть умнее!

— А еще сурвер должен быть гордым — заметил я, останавливаясь у ее углового столика, заваленного книгами — Карточку забыл.

— Значит, не почитаешь.

— Идти в хранилище и не прошу — криво улыбнулся я и глазам указал на верхнюю книгу в стопке.

Потрепанный толстяк в прозрачной пластиковой обложке. Сквозь исцарапанную помутневшую поверхность едва проглядывались некогда серебряные буквы «История Хуракана. Том Первый».

— Мне бы она в самый раз на пару часов.

— За пару часов такую книгу не прочесть — резонно заметила она — Тысяча страниц, средний шрифт, минимум иллюстраций, язык лаконичный и сухой настолько, что при чтении приходится макать глазные яблоки в стакан с водой, но лучше с вазелином…

— Как я люблю — кивнул я — Можно?

— Можно — удивила меня старушка с бигудями — Тебя так отделали, а ты не потерял любви к чтению… это стоит мелкого нарушения правил, сурвер. Бери. Садись. Читай. И не шуми.

— Спасибо…

Аккуратно взяв книгу, я шагнул к столику и был остановлен ее даже не предложением, а скорее приказом, если судить по тембру:

— Налей себе чаю. Свежий.

— Спасибо — повторил я, изменяя направление и делая шаг к узкому длинному столику у стены, заставленному рядами стаканов. Там же стоял серебристый электрочайник с пластиковой ручкой перемотанной старой синей лентой. Налив полный стакан чая — на сахар можно не надеяться — я выбрал дальний столик в углу и с облегчением уселся, усаживая не столько больное тело, сколько переполненный едой желудок. На кой черт я столько сожрал? Последний ужин приговоренного? Так я уже два дня жру как не в себя эти последние ужины…

Надо же…

Целых два мелких нарушения библиотечного порядка ради меня — терпилы Амоса. Первое — выдали книгу без предъявления библиотечной карточки. Второе — разрешили налить чаю сразу, а не после усердного двухчасового чтения. Изучение наук поощряется. Раньше тут и сахар давали, но те подслащенные прошлые времена сменились горьким настоящим… Открыв обложку, я аккуратно перелистнул страницу и погрузился в чтение, начав с предисловия.

Горькая, но бодрая и оптимистичная летопись начинается, братья сурверы!

Мне, Дэну Ли, старшему технику Третьего уровня, довольно странно писать эти строки, что предваряют столь монументальный труд как эта книга — первая, но скорей всего не последняя в Хронике Хуракана. Сегодня мой день рождения. Мне исполнилось семьдесят два года и сорок три из них прошли здесь — в убежище Хуракан. А странно и удивительно мне потому, что я даже не знаю к кому обращаюсь сейчас и кто прочтет эти строки. Да, я понимаю, что эту книгу прочтут и мои современники, и следующее после нас поколение, но… я не знаю как долго Хуракан еще будет вынужденно заперт, стальными затворными дверями отражая жесткое радиационное излучение уничтоженного внешнего мира.

Сколько еще десятилетий… или даже столетий… мы, а вернее уже вы, будете жить в безопасности Хуракана?

Вот истинная загадка для меня… Сколько лет минуло с тех пор, как книга, которую ты держишь сейчас в руках, вышла из нашей прекрасно функционирующей типографии? Двадцать лет? Пятьдесят? Столетие?

Что ж… вряд ли я получу ответ на этот вопрос. Ведь в моем случае все очевидно — я больше никогда не увижу настоящего солнечного света. Я умру в убежище и мое тело отправится в грибницу, где будет переработано в удобрение. И я горжусь этим. Горжусь!

Но сейчас, пока я еще жив, сидя в небольшом кафе, вдыхая аромат травяного чая, слово за словом вписывая в это предисловие и наблюдая за бурлящей за прозрачными окнами веселой жизнью Хуракана, глядя на резвящихся детей — здоровых и счастливых детей! — я испытываю глубокое удовлетворение не зря прожитой жизнью. И я говорю не только о себе! А и о всех тех ныне уже стариках, кого называют Первым Поколением. Мы старались… мы приложили максимум усилий. Да мы ошибались и у нас случались провалы. Нам пришлось столкнуться с немалым количеством неожиданностей и даже катастроф, но все удалось преодолеть и сейчас, спустя сорок лет, мы начинаем постепенно передавать бразды правления следующему поколению — поколению умелому, знающему, опытному! Ваши судьбы в надежных руках, сурверы…

А чтобы больше учиться на ошибках чужих, а не на своих, и была начата эта правдивая летопись. Первый том Хроник Хуракана. Он вобрал в себя ровно сорок лет нашей жизни! И первые страницы посвящены тем дням, когда мы еще находились там наверху и все еще могли видеть Солнце…

* * *

Я спокойно читал, с каждой прочитанной страницей буквально ощущая, как ко мне возвращается спокойствие и радость бытия живым. Всегда в книги нырял с головой. Сухой лаконичный язык, говорите? Мне без разницы. Главное, чтобы было повествование, а как и с чем его поглощать я уж разберусь. Хотя и стакан несладкого чая вполне сгодится. Даже два стакана — я удостоился сей награды за внимательное неотрывное чтение.

И читал бы дальше, но сначала меня потревожил один из ранних книголюбов. Пришедший на час позже меня дряхлый лысый дедок, закутанный в плед и с двумя шарфами на шее, взял книгу, уселся позади и вроде бы замолк. Это меня и подвело — он сидел настолько тихо, что я попросту забыл о ком-то живом за своей спиной. И тут вон вдруг грохнул кулаком по столу и заорал на весь читательный зал:

— Вот так и знал что все с Халвастанов началось!

Я подпрыгнул. Дежурная старушка осталась невозмутимой, разве что стакан в ее цепкой руке даже не дрогнул, а так — звякнул вечной алюминиевой ложечкой. Старичок же, поняв, что повел себя крайне возмутительно, смущенно пробормотал, глядя на меня покраснелыми слезящимися глазами:

— Все с этих станов и пошло в самом-то начале! Но как их винить? У них там и так считай одни пустыни да солончаки были. А как пошла спираль глобального потепления первой трети двадцатого века, так у них там ад начался кромешный. Вот и подались они все на север… создали там непомерную нагрузку своими потребностями. Но ведь все мы люди и все мы жить хотим… да-а-а уж…

Тяжко вздохнув, он вдруг признался:

— Халвы бы сейчас… сладенькой… эх!

Поняв, что дедок крайне смущен и без моего взгляда, я коротко кивнул ему, давая понять, что солидарен и в выводах и в желании халвы, после чего отвернулся и вернулся к своему не менее занимательному чтиву. Но полностью погрузиться уже не удалось и поэтому я не проморгал момента, когда к моему столу подошел незнакомый парень, держа в руке журнал в пластиковой обложке. Комикс почти небрежно упал на стол, стукнул стул и он уселся рядом. Я мимоходом отметил название журнала: «Домашнее огородничество». Вряд ли парень, что выглядит моложе меня, станет увлекаться тонкостями выращивания зелени в домашних условиях.

— Привет, Амос.

— Ага… — после небольшой паузы кивнул я и столь же тихо спросил, даже не пытаясь чтобы это прозвучало вежливо — Че надо?

— Какой ты жесткий…

— Скорее усталый — признался я, борясь с нервным зевком — Че надо, сурвер?

— Меня зовут…

— Вообще пофиг — сделал я еще одно признание — А то у меня тут книга вкусная стынет…

Не знаю уж почему, но за последние двое суток я стал в пять раз больше обращать внимания на других людей. Раньше я не замечал деталей. Максимум опознавал на автомате знакомые лица, может какие-то изменения в их облике, что-то необычное у других — вроде малинового цвета волос — но не более того. Я был как все. Но теперь я смотрел пристально, причем не просто смотрел — я еще и запомнил всех тех, с кем сталкивался за последние дни. Может последствия пережитого шока? Вот и нового вряд-ли-друга я осмотрел внимательно, но ничего примечательного не увидел.

На вид ему вряд ли больше двадцати, но внешность худых людей обманчива. Чуть лысоват, чуть сутул, тощий, среднего роста. Карие глаза избегают смотреть на меня, он машинально листает страницы ненужного ему журнала, украдкой поглядывая за наблюдающей за нами старушкой. Старый комбинезон некогда был стального цвета, а сейчас давно застиран, ушит и кое-где украшен заплатами. И не только… цветочную шестицветную эмблему я узнал сразу.

— Я за тобой от той кафешки шел — поведал он мне, остановившись на странице украшенной рисунком с кактусом и пояснением, что это неприхотливое растение нуждается в минимуме ухода и было популярно даже у космонавтов — Ты заметил наверно?

— Не-а.

— Ты даже не оглядывался что ли?

— Не-а.

— Ну ты реально крутой… или совсем отбитый после той драки. Тебя столько людей хочет покарать, а ты даже не оглядываешься… яичницу вон как жадно рубал… и аппетит не пропал, получается, а мне бы кусок в глотку не полез.

— Чего надо? — повторил я, поняв, что этот паренек не представляет собой ничего особенного. Скорей всего посыльный. Попросит выйти на улицу? Смешно… уже утро и народу там хватает — Давай быстрей. Книга стынет…

— Это же кирпич тупой! — скривился парень, глядя на толстую книгу.

— Тупой кирпич — это ты — вырвалось у меня и, смутившись от такого прямого оскорбления кого-то, чуть поспешно продолжил уже со злым нажимом — Чего надо?

— Короче — я от альфа-самок.

— В курятнике работаешь?

— А? Нет!

— В утятнике?

— Да нет же! Я от альфа-самок! Альфа! Смекаешь? Я от тех самок, кто одним пинком в полет отправляют…

— Страусиная ферма вымерла давно…

— Я от Шестицветика! — прошипел тот, понижая голос — Ты реально не догоняешь что ли?

— Так и надо было говорить — хмыкнул я, ничуть не впечатленный его признанием, ведь я уже успел заметить эмблему на его нагрудном кармане — Причем тут самки? Сказал бы — девушки меня послали…

— Да они сами себя так называть приказывают! Альфами! Альфа-самки — то есть крутые и сексуальные. Если не сексуальные — то просто баба получается. Смекаешь?

— Да-а-а-а… — протянул я, опуская ладонь на раскрытую книгу — В моем чтиве такое не найдешь… Так че те надо, самец посланный? Давай сразу к делу, а?

— Они зовут тебя на переговоры — выпалил парень и облегченно выдохнул — Есть одно место тут неподалеку…

— Нет — сразу же ответил я и удивленно улыбнулся — Ты сам веришь, что я пойду в укромное место к тем, кто пытался мне голову проломить?

— Да без подстав! Они слово дали! Просто поговорить хотят.

— О чем?

— Я так понял — ваше дело затянулось и его замять надо. Но замять надо красиво. Они тебе обскажут детали.

— Замять красиво… а это как?

— Ну… по минимуму прогнешься на глазах свидетелей да и все… извинишься скажем, покаешься… Им ведь лицо терять никак нельзя — они вверх лезут. Хотят свой филиал на Пятом открывать. А тут такая история с тобой и… отверткой… Короче — пошли! Обсудите там все и придумаете как дело решить малой кровью.

— Нет — даже не думая произнес я и тут же внутренне ужаснулся. Какого хера я творю?! Мне ведь протянули оливковую ветвь мира… дали шанс вылезти из этого говна….

— Амос… ты что? Реально отбитый? Тебе ведь это самому выгодно. Ты ей отвертку в шею воткнул — медленно произнес собеседник, наклоняясь ко мне — В шею. Воткнул. Отвертку. А до этого вену на ноге проткнул.

— Не я начал — с удивительным равнодушием ответил я, внутренне продолжая бороться с самим собой.

Вернулась пульсирующая головная боль, что медленно становилась сильнее. В глазах появились багровые точки, что тоже пульсировали в такт моему сердцебиению.

— Не я это начал…

— Так они и предлагаю закончить — логично заметил тощий сурвер — Они ведь первые делают к тебе шаг. Тут по Шестому разнеслась весть, что ты столько дел натворил, что ты теперь у всех на виду. Вот они и предлагают как-то все уладить.

— Нет.

— Слушай… Амос…

— А?

— Они ведь девки серьезные. Они продают не только мир, но и смерть, Амос… ты покупаешь смерть что ли? Совсем дебил? Прогнись чуток! Что тебе стоит?

— Ты, я вижу, прогнулся? И как сильно?

— Да пошел ты! — удивительно, но вместе с тоном, говорящий изменил и позу, а к этому вдобавок и выражение лица. Куда-то пропал глуповатый паренек и теперь на меня смотрело умное лицо человека, что никогда бы не назвал книгу «кирпичом тупым».

— Ого — невольно вырвалось у меня — Вот это да… стой… я вспомнил тебя! Ты Айт! Актер того театра… вы еще арендуете помещение неподалеку от главной лифтовой шахты и центральной лестницы. Там я и видел тебя… фотография на стене — медленно продолжая я, выуживая из памяти все больше деталей — Средний ряд, где-то седьмой по счету…

— Третий! — ревниво поправил меня Айт — Самое козырное место — сразу в глаза моя фотка бросалась. Я там еще в…

— В судебном старинном парике и с судейским молотком в руках — кивнул я — Точно. Ты актер Айт.

— Был я актером… то дело в прошлом.

— Надо же… я помню подпись под тем фотом. Подающая большие надежды потенциальная звезда Айт Ру… Рук…

— Айт Руккенсон. Я больше никаких надежд не подаю. Зато отлично курю тасманку, люблю выпить и регулярно потрахиваюсь с альфа-самками из Шестицветика. И я всем доволен.

— Да не похоже — возразил я, вглядываясь в его такое теперь настоящее лицо, полное противоречивых эмоций.

Тут обида, гнев, даже ярость, вон как вздуло вены на лбу и как запульсировал тик под глазом.

— Я всем доволен! — с нажимом повторил сурвер — Сейчас — всем доволен! А раньше да… даже драка была.

— Как так-то? Из актеров театра… блин название его забыл…

— Вечно-Нова Театрал.

— Да… он самый. Вариативный театр, что никогда не перестанет удивлять…

— Да рвали публику! Рвали в конфетти!

— А теперь ты на посыльных у жестоких тварей…

— Да заткнись ты! Тоже мне, порицатель! Сам-то кто? Знаю я тебя — ты как был терпилой сраным так им и оставался до самого позавчерашнего дня! О тебя каждая гнида Шестого ноги вытирала, а ты улыбался в ответ и плевки в харю принимал! Не так что ли?

— Все так? — кивнул я и дернулся от пронзившей затылок острой боли — Все так… Да я и сегодня он самый — терпила.

— Да где ж… был бы терпилой — уже бежал бы ноги лизать этим сукам!

— Альфа-самкам…

— А? Не сукам, а альфа-самкам — поправил я — Забыл?

— Ну да…

— А ты не дебил, Айт. И слова такие умные разные знаешь. Еще скажи читать не любишь…

— Раньше — взахлеб! Но…

— Но? Затем наш театральный худрук притащил в труппу свою новую пассию. Ему пятьдесят четыре, ей еще вчера семнадцать было. А я вдруг оказался вне игры… С-сука!

— Сочувствую… искренне…

— Да в жопу твое сочувствие, Амос. Теперь я даже рад. Да карьера кончена и я теперь никто. Официально трудоустроен в рыбных садках.

— Якобсы?

— Они самые. Но ставка у меня свободная — сколько поработал, столько и заплатили. Сдельщина. Так я там почти и не появляюсь. Главное что числюсь там и все норм — у Охраны ко мне ноль вопросов и зиро претензий. Смекаешь?

— Смекаю.

— А Шестицветики меня подкарамливают. И за сиськи дают подержаться — причем за разные и частые! Да приходится им подмахивать и быть на побегушках… но это все лучше, чем мочить яйца в ледяной воде и день напролет тягать сачки и мешки с кормом… Смекаешь?

— Ага…

— И давай по-честному, Амос… только без обид. И не надо меня отверткой тыкать.

— И не собирался — удивленно улыбнулся я — Ты какого обо мне мнения?

— Ну раз мы по-честному — ты сорвавшийся с катушек придурок. Допекли тебя, вот ты и сорвался, попутал педаль газа и тормоза. Думаю, ты бы уже и хотел остановиться, хотел бы вернуть все обратно как было, свою тихую тухлую житуху… вот только ты пока остановиться не можешь. Тебя прет и прет вперед. Так?

— Угадал — медленно кивнул я — Ого. Не могу остановиться… Откуда ты…

— Откуда знаю? Да у меня точно также было! Думаешь я с театра тихо и мирно ушел? Я там устроил сначала фееричный скандал, начав прямо во время спектакля! Вышел на сцену — и выдал в публику громко. Что мол ох горе нам плебейским людям сцены, когда худрук желает молодого тела и ради хера своего ломает жизнь театра… Красиво я там выдал… А худрук как раз в этом время в гримерке тут девчонку трахал — прямо в золотой тунике и диадеме принцессы. Не спрашивай откуда я это знаю.

— Не буду.

— Так что наговорить я успел много, пока его бывшая жена не подняла панику. Потом скандал… потом драка… потом я в Охранке, а затем собрал вещи в театральной общаге — и на улицу. И тут меня понесло… драки, пьянки, тасманка без стопа… Знаешь, кто меня притормозил?

— Шестицветик? — сам не знаю почему я это произнес, но раз он кивнул, значит я угадал.

— Они. Они меня тормознули. Чуток привели в чувство. И теперь я с ними.

— Ты не с ними, Айт — вздохнул я — Они альфа-самки. Банда отмороженных девок с битами и тяжелыми мячами! Ты альфа-самка?

— К сожалению нет…

— К сожалению?

— А нахер скипетр мясной, коль я не царь, не принц, а чмо? Знаешь слово чмо?

— Конечно. Жаргон Россогора.

— О да… Емкий у них был язык… и вкусные слова. Так вот, Амос — все под кого-то прогибаются. Ты тоже, раз не стал никого из патрульных херачить своей отверткой. Мы все прогибаемся! Правила жизни такие. И я лучше буду дуриком-посыльным — но живым и сытым! И с самокруткой дармовой тасманки в пальцах — каждый вечер! А кем будешь ты, Амос? Сыпящим едкими фразами щенком, что перед смертью отрастил вдруг яйца и зубы? Туда тебе их и запихнут — твои же яйца и тебе в зубы! Веришь мне?

— Говоришь убедительно…

— Пусть ты теперь фигура у нас громкая… так Шестицветики найдут кого по твою душу послать!

— Тебя?

— Да щас! На мокрое дело я не подпишусь. Но поверь — найдут кого-нибудь, кто спустится с верхних уровней, подкараулит тебя где-нибудь в техническом коридоре и разобьет тебе башку о бетонную стену. И все — спектакль окончен, занавес опущен!

— Не думаю, что меня будут убивать — возразил я, опять же опираясь на странную внутренную убежденность в этом.

— Может тут я перегнул — согласился Айт — Но ноги тебе переломают. Или устроят темную. Накинут мешок на голову, отпинают и уйдут. А ты потом два года кровью ссать будешь!

— Уже…

— Что?

— Уже кровью ссу — пояснил я с кривой улыбкой — Ты закончил, Айт Руккенсон?

— Ты серьезно?

— Да.

— Тогда я закончил. Удачи тебе, придурок.

— И тебе, Айт. И тебе…

Он поднялся и ушел, оставив журнал на столе — вопиющее нарушение библиотечной этики. Я успокаивающе кивнул приподнявшейся дежурной и она опять опустилась на жесткий неубиваемый стул.

— Вечно-Нова Театрал — пробормотал я, опуская глаза к книге — Надо же…

Задумка, кстати, была крутой у ребят. О ней писали и говорили везде. И ведь поперла их затея — театр пользовался немалой популярностью. Идея была проста — как-то разнообразить уже избитый репертуал. Новые сценарии почему-то никому не заходили — возможно никто драматургов не обладал великим талантом — а классические вещи были всеми просмотрены по десятку и более раз. Туда ходили ради игры актеров. Но даже это уже поднадоедало. И тогда кто-то придумал Вечно-Нова Театрал с простой гениальной задумкой.

Они взяли обычную… драму? Пьесу? Не знаю что именно, но с названием Вишневый Сад, что и так была в постоянном репертуаре. И вот день премьеры. Занавес поднимается — и зрители в недоумении. Вся труппа стоит на сцене, там же высокий табурет и два перевернутых цилиндра. Белый и красный. Актеры на глазах публики по очереди достают сначала по бумажке из белого, а затем из красного. И зачитывают вслух. Роль такая-то, характер такой-то. Так поступают все задействованные актеры, после чего на пять минут удаляются и представление начинается. Играют всерьез и без фальши, выкладываясь полностью. Никакого шутовства. Вот только ты играешь ту роль, которую вытащил. Играл главного героя — а сегодня ты анемичная семнадцатилетняя девушка с характером истерички. Отыгрывай! И все это в канве сюжета пьесы. Говорят, многие зрители испытали какой-то там экзистенциальный шок — знать бы еще что это такое — так писали в газете.

С тех пор Вечно-Нова Театрал стал крайне модным театром со всегда полными залами. Они были и есть очень популярны. Так что я понимаю Айта — он потерял многое. Я всю жизнь был в тени, а он… актер…

Вздохнув, я глянул на висящие над дверью громко тикающие механические круглые часы и опять углубился в чтение. У меня еще есть время. Я точно не собираюсь приходить первее всех, как это было все эти годы…

А может все же стоило принять предложение мира?

— Нет… — произнес я, обращаясь к исцарапанной столешнице — Нет…

* * *

На ежеутреннее собрание я не опоздал. Пришел минут за пять до его начала. Раньше я бы это время провел, робко сидя на уголке неудобной скамьи. Сейчас же, глянув на циферблат настенных часов, наведался в кафе, где заказал себе еще один сурвдог, на этот раз выбрав рыбную сосиску с двойной рыбной же посыпкой. К этому добавил кружку слабого пряного рассола. Соль… ох уж эта соль…

Я помню те лекции в школе, где учителя, изливаясь от такого самодовольства, будто в этом есть доля и их заслуги, уверяли нас школьников, что мы можем совершенно не беспокоиться касательно наших солевых запасов и способов ее воспроизводства — все в полном порядке. Ну да… будто нам в девятилетнем возрасте было не пофиг на то есть ли у нас запасы пищевой соли и как мы можем их пополнять…

Усевшись за стол — на место в торце — я глянул на мрачного, но удивительно молчаливого бригадиры. Тот, ответив взглядом на взгляд, поинтересовался:

— Сделал дело?

— Сделал — кивнул я, доставая из металлической коробочки узкую ленту и передавая ее сидящему рядом со мной Нурлану.

— Все хорошо проверил?

— Проверил — опять кивнул я, не пытаясь помешать бригадиру показывать свою начальственную придирчивость.

— Доложил?

— Доложил.

— Хорошо — кивнул чуть посветлевший Раджеш Паттари, расслабляя пальцы на ручке своей кружки.

Похоже, он опасался, что я начну дерзить или отмалчиваться и моя спокойная готовность отвечать его порадовала. Хотя прежние мои доклады ему, конечно, нравились больше — боясь вызвать гнев бригадира, я был многословен, улыбчив и не забывал заискивающе вилять жопой. А еще я умел одним своим видом удивительно умело подчеркнуть тот факт, что без славного бригадира Раджеша Паттари наша не менее славная бригада не просуществует и дня.

Один за другим подходили остальные, шумно рассаживаясь, жадно припадая к краям кружек со сладким суррогатным кофе. Все как всегда… Я стал невольно расслабляться, твердо решив отработать и сегодня — если позволит на удивление хорошо чувствующий себя организм. Левый глаз — совсем заплывший — стал видеть чуть лучше. Головная боль утихла окончательно, но я чувствовал — любое неверное движение, как любят писать в книгах, может вновь вернуть этого злого гостя моей треснутой черепной коробки.

Смешно… я невольно растянул распухшие губы в кривой улыбке. Пошутил сам про себя — и стало смешно…

— Улыбается он! — резкий скрипучий голос никак не вязался со вставшей у стола фигурой.

Высокая, видная, с уложенными в сложную прическу черными блестящими волосами, в красивом сари зелено-синего цвета с белыми цветами, источающая пряный аромат, с жирной красной точкой на лбу, сверля меня крайне злым взглядом, она стоял в шаге от меня. Хозяйка бригадира Раджеша и по совместительству его жена, госпожа Рани Паттари, мать Майка Паттари. Ну вот, похоже, и начинается та самая индийская драма, где все весело танцуют на фоне догорающих домов…

— Улыбается он тут! — повторила госпожа Паттари — Смелый какой стал! Хамить и дерзить научился? Кто ты такой, чтобы сметь раскрывать свой наглый рот на моего мужа и его наследника сына? Мы достойная семья! И мы не потерпим!

Я молча кивнул, продолжая жевать сурвдог. Может она уже выговорилась и на этом все закончится…

— Ты должен извиниться перед моим сыном! И встань с этого места! Немедленно!

Я с недоверчивым удивлением взглянул на почти орущую на меня дородную бабу с искаженным гневом лицом. Реально? Ее так сильно зацепил тот факт, что я занял якобы второе по старшинство за этим столом место? Мы чистильщики! Мы сраные чернорабочие и нам — а мне так особенно — глубоко плевать на свое место за общим столом. И она реально не понимает, насколько сильно сейчас унижает как своего мужа так и любимого сыночка? Они сидят молча, опустив лица к столу и убрав руки под столешницу. Да уж… вот теперь ясно кто главный в их почтенной сурверской семье…

— Встань! — приказала она — И не заставляй меня приказывать сыну поднять тебя силой! Мой мальчик справится с тобой одной рукой! Встань немедленно!

Демонстративно поведя носом, я несколько раз шумно фыркнул и громко сообщил:

— Воняет то как… будто в сари насрали… Никто не чувствует?

На самом деле я и не думал, что умею говорить так громко и при этом так спокойно. Я не кричал, но меня услышал каждый, кто находился в кафе и рядом с ним. Глянув на свидетелей веселья, я не сдержался и зашелся кашляющим смехом, роняя крошки сурвдога на стол. Мой смех вызвало то, что все начали смотреть на соседей, выясняя, на ком еще есть такое не слишком диковинное на нашем этаже одеяние как сари. Рани Паттари была такой одна…

— Маму мою! — рявкнул запоздало отмерший Майк и, зацепив скамью с парой сонных работяг, рванулся ко мне. Скамья с грохотом завалилась, сбив Майка с ног — А-а-а-а-а! Нога! Нога!

Его крик заставил всех отмереть и бросить к месту происшествия. Копошащихся сонных парней оттолкнули, скамью подняли и на полу остался только извивающийся от боли парень, держащийся за правое колено. Раскинувшей крылья голубкой на него упала причитающая Рани Паттари. А бригадир сжал кулаки и шагнул ко мне на встречу. Я, дожевывая последний кусок сурвдога, с готовностью — поразительно! — поднялся ему навстречу, предусмотрительно держа пустые руки на виду. Мне почему-то даже понравилось вызвать у людей страх, но не хотелось, чтобы меня чуть что хватающимся за отвертку или нож психопатом. Вряд ли я справлюсь с бригадиром, но драться буду до конца.

И он это понял. Несмотря на терзающий его гнев, он сумел затормозить в паре шагов от меня. Оглянулся, понял сколько людей здесь, что сразу покажут на того, кто от словесной перепалки перешел к драке и… на весь коридор яростно проорал:

— Ты уволен!

— Причина? — лениво осведомился я, упирая костяшки полусжатых кулаков в столешницу и опираясь на них. Так в документальных передачах замирали властные самцы горилл, но я тянул максимум на тощую мусорную макаку. И стоял так, чтобы смягчить вернувшуюся боль в спине и шею.

— Ты оскорбил мою жену!

— Не помню такого — возразил я.

Я не произнес имени. Я не утверждал. И лишь предположил… И я не позволю ему сделать это поводом для моего увольнения — по корыстным причинам. И он это понял. Коротко кивнул, упер руки в бока и с удивительным достоинством произнес:

— Таково мое личное решение как руководителя бригады. Токсичный зашкал! Ты не подходишь нам, сурвер Амос Амадей! Ты негативно влияешь на всю бригаду! Спроси у любого парня — и никто не будет против твоего ухода.

— Ладно — кивнул я и вытянул руку — Выходное пособие!

Этого я и добивался. Да он может вышвырнуть меня. Но нельзя уволить другого сурвера только потому что «так хочется». Для лишения кого-то работы должна быть веская причина. И бригадир выбрал самую распространенную и удобную причину, сведя все к моей якобы зашкаливающей токсичности, коя негативно влияет на всю бригаду. И бригадир понимал, что не хотящие с ним вражды парни предпочтут промолчать, но опровергать его не станут. Ну и плевать. Главное — я получу стандартное для чернорабочего выходное пособие.

Двадцать пять динеро мне лишними не будут — учитывая мои возросшие аппетиты к еде и необходимость покупать недешевые лекарства. Стоило мне разгорячиться, и головная боль опять вернулась, напомнив, что надо навестить магазинчик Галатеи.

— Двадцать пять монет! — рыкнул бригадир, буквально вбивая сжатый кулак в карман.

Вытащив горсть монет, он несколько суетливо перечитал их, скривив лицо, занес кулак с деньгами над головой, собираясь швырнуть их на пол… но опомнился и довольно аккуратно выложил их на стол. Ну да — я бы с пола подбирать не стал и по нашим законам это тоже оскорбление и немалое.

— Да он!… — взвилась с пола его жена.

— Заткнись, Рани! — бригадир рявкнул так громко, что у меня зазвенело в ушах.

Надо же…

Подойдя к столу, я неспешно пересчитал монеты, указательным пальцем подталкивая каждый динеро к себе и на глазах у всех зрителей громко считая вслух. Закончил я на числе «двадцать четыре» и вопросительно взглянул на бригадира. Тот, почернев, поспешно выложил на стол еще одну монету, сдавленно каркнув:

— Ошибся! Просто ошибся!

— Верю — спокойно кивнул я — Еще деньги за выполненный одиночный контракт.

— Четыре динеро! Забирай!

Сгребя монеты, я отвернулся, не собираясь и дальше устраивать тут клоунаду.

Где мне теперь искать работу?

Об этом подумаю у себя в комнате, но сначала надо закупиться едой и лекарствами.

— Мерзкая наглая тварь! — тихо-тихо прошипела мне в лицо Рани Паттари.

— Я знаю — вздохнул я — Знаю…

Развернувшись, я пошел прочь, сопровождаемый десятками взглядов. Весело начинается утро Шестого уровня убежища Хуракан. Прямо весело…

Бегущего навстречу паренька посыльного я вежливо пропустил и двинулся дальше, наклонив голову, засунув руки в карманы и стараясь держать спину прямой. Задыхающиеся слова паренька я расслышал хорошо, но меня они больше не касались:

— Заказ от рода Якобсов! Тройная оплата и бонусы за срочность и качество! Ликвидация последствий прорыва седьмого рыбного садка для молоди!

Я невольно присвистнул. Ого… Тройная оплата. Да еще и с наверняка щедрыми продуктовыми и вещевыми бонусами. Это возможность заработать почти двадцатку за день, а к ним еще и скажем по свежей или засоленной увесистой рыбине. Кто бы сомневался, что такая жирная работенка пройдет мимо неудачника Амоса. И ведь место почти у самой моей квартиры — прекрасно известные мне как никому другому лабиринты технических путеводов под Манежем и вокруг. И моем прекрасном там ориентировании знал не только я, но и бригадир Паттари. Я не обернулся и продолжил шагать.

Пять шагов… еще пять…

— Амос!

Я не обернулся. А зачем?

— Амос! Предлагаю тебе разовый контракт! С двойной ставкой! Пока отложим наши… проблемы. Надо сообща избавить Хуракан от беды — мы сурверы и это наш долг!

Как он красиво все провернул…

Замерев на месте, я чуть подумал и, взглянув на ждущего моего ответа бригадира, сделал свое предложение:

— Тройная оплата. Грязи там будет много…

Грязи — вонючей, слизкой и мерзкой — всегда было много в моей работе. Но в случае прорыва… даже думать не хочется и мне однозначно надо будет переодеться в старье на выброс.

— Тройная ставка. Разовый контракт на сегодня. Пока что…

— Хорошо — кивнул я — Когда?

— Через полчаса у главных врат Манежа. Не опаздывай, сурвер!

Не обращая внимания на звучащую в его голосе нарочитую властность и суровость, я пошаркал дальше по коридору, продумывая планы на следующие полчаса. Надо успеть сделать многое…

Глава 7

Полчаса — не так уж и много, честно говоря. Но я уложился в них с небольшим запасом, придя к условленному месту сбора за три минуты до срока. За двадцать семь минут я успел прикупить обезбола аж на десять динеро, добавив к этому примерно трехдневный запас продуктов и воды. Там же я потратил четыре динеро, выкупив у Галатеи резиновые сапоги недавно умершего сурвера. На сапогах, как и положено, имелся список предыдущих владельцев и если верить ему, то сапоги сменили уже двенадцать хозяев за время своей службы, также подвергнувшись трехкратному ремонту — запайка дыр в основном. Ну и дезинфекция, само собой. Сапоги мне были сильно великоваты, зато на голенищах имелись усиленные внутренним тросиком ушки, к которым прилагалась своего рода хитрая ременная сбруя, что крепилась к поясному ремню. Ремень у меня был свой…

Переодевшись, я сначала натянул обычную обувь, а уже затем впихнул ноги в огромные зеленые сапоги. Ноги сработали как поршни, выдавив из резиновой обувки едкий запах химии. Рюкзак с рабочими мелочами, закутанная в рваное полотенце банка домашней тушенки, лекарства, бутылка с водой, плюс не раз штопанные, но еще крепкие рабочие перчатки с двойной тканью на ладони. У меня уже был горький опыт по первой ликвидации такого вот прорыва, и я знал, чем все заканчивается для неподготовленного придурка. Разжевывая таблетку, я запер дверь и по одной из беговых дорожек поковылял к вратам, радуясь, что тут так много народа. И ни одной суки из банды Шестицветика…

Сгрудившихся у одного из барельефов коллег по черпанию грязи я заметил издали — все они обладали тем же опытом что и я, вырядившись в невероятное по расцветке старье. Комбинезоны резиновые, тканевые с пропиткой, затянутые под подбородками капюшоны, у кое-кого старые пластиковые защитные очки, у всех перчатки и сапоги или крепкие рабочие ботинки, с голенищами запрятанными под штаны. И у всех за спиной болтаются тощие рюкзаки с самым необходимым — мы понимали, что есть немалая вероятность провести в технических путеводах больше десяти часов безвылазно. Пока все не будет очищено — мы не покинем то место. Такова гордость честной бригады. Такова гордость сурверов. Ага… а еще именно за это и платят тройной оклад…

Я пришел одновременно с бригадиром. Раджеш Паттари был мрачнее тучи. Зыркнув на меня темным взглядом, он пробормотал, обращаясь ко всем:

— Мой сын… сурвер Майк не сможет явиться. У него серьезная проблема с правым коленом. Скорей всего понадобится серьезная операция…

И еще один сумрачный взгляд на меня. О да… ну конечно же во всем виноват я. В этом можно не сомневаться. Хорошо хоть в открытую не обвиняет. И мне хорошо бы просто помолчать…

Я не промолчал, сочувственно произнеся:

— Мы навестим его в свободное время. И занесем пару сурвдогов…

Бригадир рывком развернулся ко мне, сжал кулаки и… с шумом выдохнул и отвернулся. И я знал почему. Да все знали почему и тоже вдруг начали отворачиваться от меня и смущенно покашливать или же начали проверять насколько хорошо штаны прикрываю обувь. А все потому, что примерно с год назад на одной из грязнючих наших миссий по уборке мне зажало бедро внезапно закрывшейся стальной вентиляционной заслонкой и я орал там минут пять, извиваясь как долбанный червь в прямой кишке. Заслонку закрыл перепутавший кнопки на пульте бригадир. Когда меня освободили, а затем вытащили и отнесли сначала в медпункт затем домой, я отлеживался две недели. Само собой, бригадир сообщил мне, что я сам виноват в случившемся, поэтому никакой оплаты больничного не будет. Но дорогие коллеги обо мне позаботятся. Ага… за эти две недели они наведались только один раз — на второй день — принеся с собой пару подсохших сурвдогов. За те две недели я прожег на еду, питье и лекарства все свои тощие сбережения…

Кивнув, я продолжил с улыбкой:

— Дорогой Майк сожрет эти два сухих сурвдога с радостью и благодарностью. Их ему хватит чтобы протянуть следующие пару недель как минимум, да, бригадир?

— Заткнись ты уже… — сипло произнес Раджеш, окончательно поворачиваясь ко мне спиной.

— Воду ему можно не заносить — не унимался я — Он ведь крутой сурвер и умеет терпеть жажду гордо! Он настоящий мужик!

— Я говорю — заткнись уже! — рявкнул бригадир — И двинули уже работать, раз все в сборе!

— Не все в сборе — возразил я, не двигаясь с места.

— У Майка разбита коленная чашечка! Как он придет, мать твою?! Приползет?!

— Да мне плевать — буркнул я, прислоняясь плечом к каменному лику гордого спортсмена сурвера, вздымающего над головой короткое весло.

— Что ты сказал?!

— Я говорю — мне плевать! Нет, даже так — мне посрать на твоего сынка Майка ровно так же, как вам всем было посрать на меня, когда я валялся с больной ногой! — рявкнул я и стоящие у входа в воротную арку сурверы удивленно обернулись на мой крик — Так что — да, мне плевать! Плевать на каждого из вас! — слова перли из меня неудержимым злым потоком — Плевать! Но раз уж обещают такие деньги — почему бы и не поработать. Но… расклад ведь поменялся, верно?

— Расклад? — проскрипел бригадир.

— В бригаде нас восемь человек. Но Майк теперь в минус. Нас осталось семеро. Кто-то должен все типа координировать — хотя это все тупое вранье… — и я уверен, что координатором будешь ты, бригадир, раз уж ты оделся так легко — я смерил взглядом одеяния Паттари, представляющее собой обычный тканевый комбинезон с парой заплат и сапоги со слишком низкими голенищами — Значит нас осталось шестеро на весь прорыв. Дальше еще хуже — ты, похоже, больше никого не нанял, бригадир… В прошлый раз нас было одиннадцать человек. Ты и твой отныне хромоногий сынуля особо не напрягали задницы… и получается, что мы отработали вдевятером. Но девять — лучше, чем шесть. Где еще минимум трое нанятых помощников? — с еще большей демонстративностью я оглядел коридор, заглянул в арку входа, но нигде не увидел специфически одетых сурверов и опять воззрился на медленно чернеющего бригадира.

С минуту все молчали. И все смотрели на тяжело дышащего бригадира — при этом на лицах коллег я прочел осознание ими размера всего того говнища куда нам предстояло окунуться с головой. Шестеро сурверов на весь прорыв… это охренеть как мало, даже если прорыв был совсем небольшим.

— Нурлан? — я взглянул на мрачно молчащего заместителя бригадира. Тот, рослый широкоплечий мужик, понурил голову и отвернулся. Ну да… он горбатится точно также как мы, но за каждую смену получает процентов на десять больше. Это жалкие крохи, но у него немаленькая семья. Он будет молчать.

Что ж… если промолчит он, что найдутся и те, кто…

— Нам совсем кисло придется — тихонько заметил немолодой уже Стэнли, нервно подергивая себя за козырек старой бейсболки.

— Тихо! — рыкнул на него бригадир и на этом первое возмущение бригады завершилось. Взгляд Раджеша воткнулся в меня — Я буду работать со всеми наравне!

— А как же координация? — изумленно ахнул я, картинно прижимая ладони к щекам — Как же мы без нее, бригадир Паттари?! Справимся ли?!

— Как же мне хочется тебя…

— Да-да? Расцеловать инициативного правдоруба? — рассмеялся я и, убрав улыбку с лица, продолжил — Не-а. Даже такой вариант не прокатит. Со мной так точно не прокатит. Какого хрена мы всемером должны пахать за десятерых? Раз так срочно прислали посыльного — там нехилая утечка и работенка нас ждет адская. И я знаю о чем говорю. Как и ты. Как и все вы. Вот только вы зажали анусы и робко попердываете у стеночки — глумливо улыбнулся я и опять перевел взгляд на бригадира — Хочу не тройную, а учетверенную ставку. Себе лично.

— Себе?

— Ага — кивнул я — На остальных мне посрать точно так же, как им посрать на меня. Можешь не платить, бригадир. И таскать грязь я все равно пойду. Но вот во все забитые грязью коробы ты полезешь сам или пошлешь кого-нибудь из остальных.

Сделав пару глубоких вдохов, бригадир покачал головой:

— Как бы я хотел пару раз пнуть прямо по лицу…

— Моему?

— Нет — удивительно спокойно улыбнулся Паттари — По лицу долбанной твари Роппа, что ударил тебя затылком о стену и вышиб из тебя того славного тихоню Ануса…

— Так вперед — радостно улыбнувшись, предложил я — Подсказать район обитания этой вонючей твари? Кстати — он дружит с твоим сыночком вроде как!

— Учетверенная ставка Амосу — тяжело вздохнул бригадир — Остальным удвоенная. Кто-то возражает? Кто-то рискнет потребовать большего?

Понурившиеся у стены работяги подавленно молчали, завороженно созерцая носки собственных сапог. Никто не поднял голову и никто ничего не потребовал.

— Двинулись — рявкнул бригадир Паттари, первым делая шаг в ворота Манежа — Впереди тяжелый мать его день…

* * *

Вода не любит плена. Вода всегда ищет выход. И порой находит лазейку. Или прогрызает ее…

Хорошо, если сначала это тонкая струя и утечку вовремя замечают. Но иногда прорыв бывает куда серьезней — и тогда в прилегающие к бывшим бассейнам коридоры и путеводы врывается пенная водная масса, что тащит с собой все то, что содержалось в рыбных садках. А там не только водоросли и рыба. А уж если это садки с молодью, то там на дне предостаточно отмокающей «мертвой» земли и водорослей.

Когда земля в теплицах и прочих посадках совсем истощается, ее заменяют плодородным илом, который раз в год вычерпывают со дна рыбных садков. Туда щедро замешивают всякую рыбную гниль и пусть запах убойный, зато земля настолько «жирная», что по словам работающих там, все посаженное растет прямо на глазах.

Но нам все же могло повезти хоть чуток…

Но не повезло.

Седьмой садок оказался без рыбной молоди — это была мокрая яма гниения. По сути яма с компостом, где обогащалось немало будущей тепличной землицы. Сюда сбрасывали умершую рыбу и вообще все то, что не могло пойти в корм животным и птицам. Этот садок и прорвало, в секунды буквально вбив его содержимое в нижние технические коридоры. Там же проходило несколько резервных вентиляционных коробов и хотя пострадать они теоретически были не должны да и угрозы убежищу не было, проверить требовалось немедленно. Но чтобы это сделать, сначала нужно откачать воду и ликвидировать грязевые завалы…

Навалившись всем телом на рычаг насоса, я опустил его и выпрямился, пока мой напарник опускал свою сторону этого скрипучего аттракциона. Ручная старая помпа, скрипя, булькая и хлюпая, втянула в себя очередную порцию грязной жижи и выплюнула ее в подрагивающий брезентовый рукав, что тянулся по полу вдоль коридора.

Четвертый час работы… и я уже в изнеможении. Болел каждый ушиб. На кой черт я подписался на это дерьмо? Дерьмо в буквальном смысле слова… И мы продвинулись максимум на три метра вперед. Да воду откачали почти всю, но вот грязь… грязь будто живая подалась нам навстречу, заставив нас отступить и вернуться к началу железной вертикальной лестницы.

— Время черпать, сурверы! В дружную цепочку, парни! — просипел бригадир, первым берясь за ведро и замирая в паре шагов от лестницы.

Хитрый ублюдок…

Он будет просто передавать ведро. Тот, кто у лестницы — ему придется еще и поднимать его над головой, передавая третьему. А остальным — таким как я — самое время залезть по яйца в это вязкую стылую жижу и, зачерпывая прямо перед собой, передавать ведра по слишком короткой цепочке, одновременно стараясь не поймать хлебалом прилетающую пустую тару. А это довольно тяжело сделать, когда в глаза то и дело бьет свет чужого налобного фонаря…

Может психануть и уйти? Руки и плечи ломит так сильно, как еще никогда не ломило. Тут наложилось одно на другое — травмы, недосып, слишком тугой рычаг помпы и то, что бригадир давал мне отдыха меньше всех, постоянно напоминая о той оплате, что я выбил за себя.

— Учетверенная ставка, сурвер Амос! — он будто услышал меня, хрипло заорав на весь путепровод — Раз тебе платят больше всех — то и лезь глубже всех, сурвер! По самый пупок давай — начать надо с вон того омута жижи, пока эту грязевую плотину не прорвало!

Может психануть и уйти? Вонь настолько сильная, что мне отбило обоняние. Но переносицу ломит нещадно — и это суммируется с приступами тошноты и головной болью. Хотя тянет блевать не только мне — трое уже опорожнили желудки, остальные вот-вот последуют их примеру.

— Живее, сурвер Амос! Чего застыл на месте? Денежки так легко в этой жизни не даются!

Может психануть и уйти? Эта почти ядовитая грязь уже покрыла меня с головы до ног, проникла под пластыри и повязки, попав в каждую рану и ссадину. Жжение уже поутихло и почти незаметно на фоне трещащей от боли башки…

Да… я могу уйти прямо сейчас. И пошло все к черту — вместе с той сурверской взаимопомощью, которую я пока в своей жизни и не видел ни разу. Но… я ведь сам подписался на эту работенку. Лезть в вонючее дерьмо — мой выбор. Раньше меня заставляли бригадир и моя трусость. И я подчинялся. Но сейчас я сам решил, предварительно выбив себе отличнейшие условия — пожалуй, лучшие в моей жизни.

Так что…

— Сурвер Амос!

Наклонившись, я зачерпнул ведром жижи, чуть повернулся и передал его назад. Стона я не сдержал. Ребра отозвались мучительным спазмом, обещающим мне все круги ада. Я рассмеялся. Хрипло, во весь голос, не обращая внимания на скрестившиеся на мне лучи чужих налобных фонарей, в то время как мой собственный луч бил в заляпанный дерьмом потолок. Из дерьма торчала удивленно раскрывшая рот тухлая рыбья голова, что тоже смотрела на меня.

— Все… — выдохнул кто-то почему-то облегченно — Вот он и потек чердаком…

— Потекла твоя задница — буркнул я, цепко хватая прилетевшее ко мне второе ведро и окуная его в центр грязевого омута — Р-раз!

Полное до краев ведро с тяжелым чавканьем вылезло из тухлого болота, проделало полукруг и уперлось в протянутые рукавицы стоящего за мной.

— Два! — едва выпустив первое ведро, я вскинул руки и поймал второе, летящее мне прямо в голову. А ведь швырнул его бригадир, взяв из стоящих рядом резервных. То ли хочет наконец-то пробить мне башку под благовидным предлогом, то ли просто убыстряет и без того тяжкий темп, спеша проведать как там его избалованный сыночек с пораненной коленкой…

Я снова захохотал и вот чудо — во мне разом все перестало болеть. Нет, я понимал, что это иллюзия. Просто измотанный разум, похоже, решил ненадолго прервать свои мучения и попросту начал игнорировать посылаемые израненным телом сигналы. Что ж — мне же лучше! Если это поможет продержаться хотя бы полчаса — стандартная норма для впередистоящего или поднимающего — то я только рад… я только рад…

Полчаса я продержался. Мог бы и чуть больше — как я всегда и делал в прошлом, уматываясь на самом тяжелом фронте работ, потому что стеснялся напрягать других — но что-то внутри головы властно шепнуло и я громко оповестил, что пора кому-то другому мочить яйца в рыбной тухлятине. И снова это туповатое удивление на грязных лицах работяг. Как так? Амос терпила вдруг вспомнил о своих правах и даже не побоялся их озвучить? А следом за удивлением на их лицах ненадолго проявилось злобное недовольство и скрыть его сумел далеко не каждый. О да… я вас понимаю… Ведь если главный терпила перестанет работать за двоих — эту норму придется выполнять кому-то другому. А ведь все привыкли работать меньше, а получать столько же или даже больше… Ведь раньше меня то и дело пододвигали если и не от нормальной денежной ставки, то от выбора хороших… О! Точно!

— В этот раз первым свой бонус выбираю я! — громко, отчетливо и без малейшей вопросительной интонации озвучил я на весь бетонный путепровод, что отозвался ехидным эхом — Мое право! Моя очередь! Да, бригадир Паттари?

— Да… — уже почти безразлично отозвался тот, поднимаясь по лестнице, чтобы сменить измотанного поднимающего — Твое право… да…

На этот раз от меня все разом отвернулись ненадолго. И тоже по понятной причине. Ведь терпилу можно использовать разными способами. В моем случае чаще всего я пролетал мимо хороших бонусов. За такую вод адскую работенку род Якобсов всегда платил щедро и не скупился на бонусы. И не всегда это была просто жратва. Старые, но целые и крепкие комбинезоны, обувь, поясные ремни, неубиваемые кожаные поясные сумки, дешевые, но крайне популярные электронные часы в непромокаемом пластиковом корпусе и с почти вечной батарейкой. И в таких вот проявлениях щедрости даже бригадир не мог постоянно выбирать первым. Тут все соблюдали святую очередность. Ага… все кроме меня. Как только доходила очередь выбирать мне, так бригадир, чуть смущенно покашливая, оповещал меня, что мол вон тому сурверу, твоему брату и коллеге, сейчас это право нужнее — у него родился сын, дочь, а может внучатая племянница обосралась чем-то зеленым и нужны дорогостоящие медицинские тесты… или просто у него депрессия, потому что развелся с женой или она ему изменила, а он ее любит и не в силах расстаться, ведь сурверская любовь навсегда… И чтобы ему стало легче — ты, Амос, уступил бы ему свое право? Уступишь? Вот спасибо. Но вторым ты быть, конечно, не можешь — ведь это право принадлежит кому-то другому, кто очень и очень ждал этого сладкого мига.

А я сука будто не ждал…

Но я всегда молча кивал. И почти всегда оказывался последним. А затем также молча сгребал со стола какую-нибудь хрень стоимостью в пять-шесть динеро, кою продавал максимум за трешку. Вот и вся награда за порой шестнадцатичасовую адскую смену…

— Р-раз! — приняв ведро, я передал его стоящему за мной Нурлану — Р-раз!

Темп ускорился, ведь позицию впереди занял еще не настолько умотанный парень. Ведро за ведро мы добывали из этой долбанной шахты, подавая их наверх, где они опрокидывались в огромный передвижной бак на колесах. Как только мы его заполним доверху, сидящие там наверху рыбаки укатят опорожнять тару, а мы получим минут пять отдыха. Но не больше — стоит пробыть без движения чуть дольше и усталое тело тут же воспротивится новой нагрузке.

— Р-раз…. Р-раз!

Ведро за ведром… движение за движением… отупелое тело двигается на автомате, сознание ушло или даже провалилось куда-то в сумрак, где и затихло. В голове ни единой мысли, лишь что-то вспыхивает и гаснет, вспыхивает и гаснет… А я продолжаю передавать ведра с грязью, затем отдыхать стоя, а иногда делая пару шагов вперед, чтобы сменить позицию и все это время в погруженной в сумрак голове что-то вспыхивает и гаснет, вспыхивает и гаснет…

* * *

Почти десять часов — вот сколько времени нам понадобилось на адскую работенку. Хорошо, что мы этого не знали, пока не освободили путепровод полностью. А когда нам сообщили сколько часов мы проработали, то на удивление уже не было ни сил, ни желания. Плевать…

Кое-как поднявшись, частично отмывшись прямо в одежде под дармовым теплым дождем из гусака, что торчал из кафельной стены рядом с главным огромным садком, я сполз по стене и замер под водным напором, тупо глядя, как грязные ручейки воды стекают в бывший бассейн. Вода тратилась щедро, но всем было плевать — техническая вода так и так уходила в рыбные садки, так что потерь никаких. Поэтому никто из пяти вечерних работяг нисколько не возражал. А еще они приготовили рыбные бутерброды и два больших термоса — с чаем и кофе. Металлические стулья с дырчатыми сиденьями выстроились в ряд — такие не страшно испачкать. Вот только за стол никто не спешил — выползшие из-под душа работяги вытянулись прямо на бортике бассейна и затихли бездвижно. Да… раньше я поступал точно также. Лежал так час, иногда два, а потом, еле-еле поднявшись, я ме-е-едленно плелся домой и там вырубался до следующего утра. Так было раньше. Сейчас же я заставил себя подняться и, держась рукой за стену, доковылял до стола, уселся, взял первый попавшийся бутерброд и целиком отправил в рот. Бутерброд вонял тухлятиной. Стол вонял тухлятиной. Я сам вонял тухлятиной. И даже кофе источал зловоние… обоняние будет поражено еще где-то сутки… Попробую прожевать такую вонючую еду. Но я прожевал, проглотил, запил кофе и взял следующий бутерброд, действуя как машина. Я сожру весь этот дармовый ужин… а потом можно и поспать…

Но остановился я после шестого бутерброда, литра теплой воды и третьего сладкого кофе. Меня будто кто по загривку похлопал и властно сказал — хватит. С трудом поднявшись, я сделал несколько шагов и упал на другую скамью, что стояла у стола побольше размером. Пластиковая старая чистая скатерть, графинчик со спиртным, ряды граненых старинных стаканчиков — небьющееся стекло. И главное по центру — аккуратно разложенные предметы бонусных наград. Все уложено и приоткрыто так, чтобы сразу видеть содержимое или понимать предназначение.

Серый комбинезон с черными плечами и воротником. Стопроцентно еще крепкий.

Вместительная сумка с большим клапаном и широким ремнем — обязательный аксессуар для любого, кто хочет стать этажным посыльным. Еще добавить надежные ролики или самокат — и вперед. Но самокаты уже великая редкость и их скупают более богатые уровни Хуракана.

Еще пара комбезов лежат друг на друге. Зеленый и серый. Скорей всего их состояние вполне годное для носки, но вид уже не тот — но два комбеза лучше, чем один, особенно если у чистильщика немаленькая семья.

И еще стопка. Тут комбез, рабочие штаны, пара футболок вроде бы… ого… новые высокие носки.

Детские сандалики — две пары.

Мужские ботинки. Неубиваемая модель Гроссакк. Ношенные, усиленные железными носками, с высокими голенищами.

Электронные часы — те дешевые.

Какая-то странноватая красная сумка, выглядящая сдутой грелкой.

Три банки рыбных консерв — разумеется в стеклянной таре.

Консервы из птичьего мяса. Шесть штук. Ого… соблазнительно.

Длинный нож в пластиковых черных ножнах. Может даже охотничий — я в ножах не разбираюсь, но на улицах всегда с придыханием обсуждали плюсы и минусы ножей охотничьих и боевых.

Набор для шитья и к нему отрез синей плотной ткани. Любая жена будет рада такому практичному подарку.

Еще еда… и еще… а вон пакет с рыбой копченой и соленой.

В целом больше тут и нет такого на что следует обратить внимание…

Оценив увиденное, я, преодолевая усталость и сонливость, потянулся вперед и сцапал сразу два предмета. Первый — часы в пластиковом защитном корпусе. Из этих тварей Шестицветиков часов у меня не осталось. Были и наручные недавно, но их отжал под предлогом «поносить чуток» дежурный охранник ломбарда ПостАп. Обещал занести через пару дней, но так и не занес… Так что часы я пока что забираю сразу.

А вот сумка… она меня заинтересовала своей странным видом. Плотная темно-красная… ткань? Нет, это резина. Причем толстая. В горловину вшита пластиковая молния, а накидывающийся сверху широкий клапан накрывал горловину и словно бы приклеивался к ней. Понадобилось усилие, чтобы открыть клапан снова. Повертев сумку, я нашел пару заклеенных дыр и чуть с запозданием понял, что скорей всего ее проткнули ножом насквозь — пара прорезов напротив друг друга. Внутри пахнет антисептиком.

Что ж…

Стащив со стола часы и сумку, я показал его коллегам и бригадиру. Выждал. Никто не возмутился моей наглости. А вот удивления в их лицах хватало и многие то и дело поглядывали на оставленную мной без внимания одежду, нож, рыбу, обувь. Тут они были правы — за те же ботинки или нож я мог выручить на любой уличной толкучке по воскресеньям гораздо больше чем за сумку и дешевые часы. Вот только я не собирался ничего продавать. С тех пор как мне удалось вернуть в свое владение пару ранее утерянных вещей, я вдруг понял, насколько это приятно — иметь что-то и не бояться, что у тебя это заберут. Понятно, что в жизни есть враги посерьезней того же Роппа. Понятно, что в убежище немало и тех, кто дружелюбен лишь чтобы что-то с меня поиметь. Но я почувствовал хоть какую-то уверенность в себе и теперь решил обзавестись набором необходимых мне вещей. И что странно — пусть пока смутновато, но я знал, чего я хочу.

Непромокаемую сумку.

Крепкий и вместительный, но слишком большой рюкзак.

Большую подточенную отвертку.

Набор обычных инструментов — молоток, ключ Стилсона как минимум.

Крепкий складной нож.

Наручные часы.

Защитные пластиковые очки.

Мощный налобный фонарь и резервный к нему.

Хороший внешний аккумулятор с несколькими гнездами.

Аптечку — обычную, а не ту автоматическую и носимую на теле, безумно дорогую и редкую в нашем убежище.

Два комплекта крепкой непромокаемой одежды и к ним еще ботинки нормальные. Сапоги у меня уже есть.

Компас.

Сурвпад…

Это далеко не все желаемое, но это то, что я считаю минимумом, к которому нужно стремиться. Почему? Вот этого не знаю.

Чего хочу больше всего?

Тут просто — сурвпад и внешний аккумулятор.

Первый мне нужен не ради понтов, а ради доступа к той исторической информации, что существует только в электронном виде. А аккумулятор — порой там в коридорах кончается запас батарей фонаря и без подзарядки приходится туго.

Смешно, но в моей жизни порой случались моменты, когда я мог купить очень подержанный аккум, но я знал — стоит его принести в мою берлогу и вскоре мой наглый квартирант отыщет его и присвоит себе. Или обменяет на бухло.

А если еще и проапргейдить все желаемое… это станет воплощением моей детской золотой мечты, в которой я видел себя крутейшим сурвером-разведчиком и исследователем.

Ох уж эти глупые детские мечты, да? Вот я взрослый. И вот я черпаю грязь и говно…

Я тихо смеялся все время, пока шагал в лежащим на кафельном полу знакомым желтым матрасам. Вообще они для шезлонгов, что раньше, когда не проводилось спортивных мероприятий, длинными рядами стояли вдоль бортиков бассейнов. А на шезлонгах нежились отдыхающие от трудов сурверы, почитывая газеты, журналы и глядя как их беззаботные счастливые дети визжат в неглубоких искусственных заводях с подогретой водой. Легкая музыка вливалась в уши, что-то веселое показывали с экранов… Да… было время в прошлом. Но я его не застал. И сейчас здесь выращивают рыбу, птицу и водоросли. Подхватив один из матрасов, я оттащил его подальше, бросил у стены и медленно улегся на спину. Осторожно вытянулся во весь рост и затих, быстро проваливаясь в сон.

Я мог бы уйти прямо сейчас — адская смена закончилась. Но впереди самое долгое, нудное и одновременно денежное, если сумеешь выбить себе нормальную ставку. Впереди то, ради чего бригадир и позвал меня на разовый контракт обратно в бригаду — ведь мало кто лучше меня знал весь этот чертов лабиринт под Манежем.

Дело в том, что прорывы заливают грязью не только основные путепроводы. Немало всякой липкой субстанции просачивается через решетки, находит лазейки между труб, заливается в узкие кишкообразные вентиляционные смычки между коридорами, заляпывает потолки, просто утекает с потоком воды метров на пятьсот дальше и глубже. Само собой вода стремится вниз — так ей приказывает гравитация. А там ниже — темнота, холод и запутанность. Порой туда уходят подростки ради поиска приключений. И спасателям приходится их искать, возвращать, после чего по убежищу прокатывается новый вал блокировки всех ранее отпертых дверей и незакрепленных решеток — особенно, если кто-то из блудных подростков пострадал. А таких как я туда отправляют с иной целью — выскрести из самых темных закоулков утекшее тухлое дерьмов.

Кому не все равно гниющее где-то у стеночки дерьмо из компостной рыбной ямы?

Ответ — роду Якобсов не все равно. Они владеют и арендуют эти территории. И, стало быть, они несут полную ответственность за их состояние — исправность, чистоту. После подобных прорывов сюда очень скоро явится внезапная суровая проверка. Мы жители Хуракана. Мы заперты под радиоактивными пустошами и нельзя допустить чтобы из-за попустительства и небрежности что-то серьезное вышло из строя. Поэтому великим родам дозволено многое, очень многое, но все же и они не должны допускать подобных ЧП. Так что проверка состоится и будут наказания. Одно дело, когда проверяющие придут и увидят зловонные разливы и дырявые стены… и совсем другое, когда высокая проверка узрит надежно заваренную и усиленную стену злополучного садка, а полы вокруг и там внизу будут сверкать чистотой и хорошо пахнуть.

Вот чтобы сверкало и хорошо пахло прямо везде — нужен я. Ведь проверяющие обязательно постараются отыскать там внизу хотя бы одну тухлую рыбью задницу. Вернее хвост. Вернее пофиг — главное, что тухлое и тем самым отравляющее святую атмосферу Хуракана.

Да… я спокойно посплю пока они там давятся через силу бутербродами, а затем делят жалкие бонусы подачки. Я подожду пока отсеются те, кто уже не в силах продолжать и те, кто еще сохранил силы, но из-за фобий не полезет в более глубокие и тесные пространства. Я подожду пока скрипящий зубами бригадир, не желая упускать столь щедрое предложение, зло пинает стену, понимая, что ему придется опять произнести вслух уже ненавистное ему имя Амос. Я подожду… и вскоре меня разбудят и скажут главное — цену за мои услуги. Хорошую цену! Но сначала я получу уже причитающееся…

* * *

Шестьдесят динеро грели мое сердце, а рядом с ними бесстрастно отсчитывали время электронные часы. Спрятанная под пропитанный грязью комбинезон сумка для верности была завернута еще и в перетянутый резинкой пластиковый пакет — на время попросил у одного из работников рыболовной фермы. В той же сумке лежал запас лекарств, а в кармане побулькивала почти полная бутылка питьевой воды. Еще мое сердце грела мысль о причитающихся мне деньгах за продолжение миссии по очистке — еще тридцать динеро, если не придется спускать ниже

С трудом удерживая в скользких от грязи перчатках кусок загнутой на конце арматуры, я засунул ее между прутьев решетки, обеими руками с силой потянул вверх, и решетка приподнялась. Пыхтящий рядом Нурлан торопливо подсунул под решетку пальцы и начал выпрямляться, поднимая сорокакилограммовую тяжесть. Третий из нас — Криппи Джонсон — помог Нурлану перевернуть чертову тяжесть, и решетка с грохотом упала, плеснув на бетон уже начавшей застывать черной грязюкой.

— Холисурв… — выдохнул Криппи, обессиленно опускаясь на колени — Нам слишком мало платят за такую работенку, сурверы.

Нурлан промычал что-то невнятное и усталое. Я промолчал, предпочтя заглянуть внутрь и увидеть размеры ждущего нас дерьма. Луч фонаря скользнул по относительно чистой бетонной стене, высветил массивные железные скобы и вделанный в стену металлический ролик — через него пропускали веревку с ведром на конце. Как раз на случай таких вот гнилостных разливов. Ну еще к ним цепляли спускающихся вниз сурверов, если того требовала ситуация. Какая ситуация? Да все те же чертовы разливы или невообразимо цепкая и тягучая грязевая трясина, что образовывалась на дне колодцев. Ушедший ниже фонарь пробежался по отметкам на стене — 2, 3, 4 — и наконец остановился на дне, радостно высветив черную кучу грязи и скопившую там воду.

— Ведер пятнадцать на минус четырех метрах от нас. Один спускается и наполняет ведра. Другие таскают по очереди к центральному колодцу в ту бадью — сипло подытожил я ждущие нас радужные перспективы и отодвинулся от провала — Твоя очередь лезть вниз, Криппи.

— Как скажешь, дружище Амос — вздохнул тот и ласково улыбнулся мне распухшими губами — Как скажешь…

Губы у него распухли от удара. А ударил я.

Бригадир сумел найти только трех желающих добровольно продолжить чистку нижних путеводов. Я, Нурлан и Танни. Еще троих ему пришлось нанимать и на это ушло два часа поисков. Все это время я мирно спал и о итоге узнал после пробуждения. Из шести человек бригадир сформировал две малые группы, выдал инвентарь и… облегченно уселся на металлическую лавку, принявшись стаскивать грязную одежду. Он свое дело сделал и на его долю осталась только координация. А она заключалась в «вопрошании сурков», как мы порой называли это на нашем сленге — как только один из работающих внизу показывался в люке, бригадир спрашивал «ну чем там?». Получив ответ, он кивал и продолжал пить кофе, заодно прикидывая насколько еще затянется это дело и когда объявлять следующий перерыв или можно вообще без него.

Я попал в группу к Нурлану и Криппи. Помощник бригадира был старшим, но он как-то сразу отодвинулся от этой роли и предпочитал помалкивать и тягать тяжелые ведра. И я вдруг увидел, насколько сильно он постарел… Третьим из нас был Криппи и он понятия не имел о моем сменившемся кредо поведения. Поэтому едва мы спустились в первый путевод, он радостно предположил, что надо бы воскресить мою мертвую мать-уборщицу и предложить ей разгрести все завалы. Получив от меня кулаком по лицу, а затем еще один смазанный по шее, он упал и некоторое время удивленно хлопал глазами, слизывая кровь с разбитых губ. Ударил я неожиданно сильно… и ведь туда и метился. Полежав немного, Криппи понятливо кивнул и широко улыбнулся, признавая свою вину. А я на этом успокоился и больше мы эту тему не поднимали. Все прошло так легко, потому что Криппи… он чуток недалекий и всегда плывет по течению.

Все курят тасманку? И Криппи курит!

Все пошли драться? И Криппи пойдет!

Все издеваются над Амосом? И Криппи будет!

Впору вышить на спине комбинезона лозунг «Не будь как Криппи — имей собственное мнение!» и ходить так по Шестому уровню — и ведь все поймут мой посыл.

Так что мне еще повезло, что в моей группе оказался именно Криппи. Во вторую группу попал Слум Нарк. Жертва аборта. Его мать сделала аборт, когда уже впору было роды принимать. Она спятила от тасманки и от того, что ее бросил задолбавшийся вытягивать наркоманку из проблем муж. Его за это даже не осудили — хотя у нас грех, когда муж покидает семью с ребенком. После аборта Слум выжил. Мать — нет. Его забрал отец и вырастил пацана как мог, хотя все сходились в мнении, что Слум был ущербным. Может из-за матери наркоманки, может из-за спиц, которыми она в себе орудовала, пытаясь вытащить ненужное дитя, а может по иной причине. Школу Слум не закончил и уже с детства он покуривал тасманку. При этом он почти никогда не замолкал, часто и внезапно начинал орать, заодно вставляя куда можно и нельзя два своих любимых словечка «Чпок» и «Шоко». Их группа ушла вниз первая и из темноты еще долго доносился восторженный голос Слума:

— Главное, чтобы делало «ЧПОК»! Смекаешь? Смекаешь, а? Они ведь не волокут! Они тупые! Услышат «чпок» — и они твои! А ты весь в шоко, сурвер! ВЕСЬ В ГУСТОМ ШОКО!

Мы пошли за ними — молча и устало. И взялись за работу.

Судя по уменьшению количества ведер на каждый следующий метр путевода — мы приближались к концу грязевого хвоста. И к концу работы. А судя по этой решетке и тому насколько чисто было за ней — нам осталось лишь вычерпать со дна колодца все имеющееся и можно заканчивать на этом. Главное чтобы нигде не осталось тухлой органики и слишком больших кусков черной маслянистой грязи. Опять же — я практически уверен, что никто из рода Якобсов или числа проверяющих не полезет так глубоко вниз. Они посветят фонариками, увидят чистоту — и на этом остановятся в свое продвижении вниз. Хотя бы потому, что вон та вода на дне колодца — это не из прорванного садка. Я был готов поставить в заклад все свои оставшиеся зубы, что эта водица прибывает снаружи. Из глубинных водоносных слоев — ведь мы очень глубоко. А счетчиков радиации при нас нет. Но я не особо переживал по этому повод — знал, что внутри этого тоннеля есть как-минимум один стационарный и надежный, соединенный сигнальным кабелем с ЦПУ Шестого уровня. Радиации там нет. И все же как-то… неуютно опускать в эту воду свою сурверскую задницу. Ладно у меня выбора нет. А вот проверяющие ограничатся игрой с фонариками и задумчивым бормотанием…

Пока я размышлял об этом, Криппи уже успел спуститься и почти по колено оказался в жидкой грязи.

— Что там? — хрипло поинтересовался Нурлан.

Правильно поняв вопрос, Криппи повернул голову в сторону тоннеля, чуть постоял, разглядывая, и наконец доложил:

— Чисто считай, шеф! Это вот вокруг вычерпать — и можно домой! — как Криппи не пыжился, но его голос ощутимо дрогнул.

Да… там темно. И страшно. А луч фонаря помогает мало.

— Начинаем — скомандовал помощник бригадира и остался на краю колодца. Он глянул на меня так безгранично, что я, взглянув в его посеревшее от усталости лицо, сам запустил веревку в шкиф и опустил вниз ведро. Сам же я и предложил:

— Давай по очереди? Я устану — ты продолжишь?

— Договор — он даже не кивнул, а просто уронил голову на грудь. Шагнув к стене, Нурлан уселся, погасил свой фонарь и затих.

Из колодца подал голос Криппи:

— Ану… упс… Амос! Без обид, я оговорился, дружище. Просто оговорился!

— Не дергайся — буркнул я, нависая над краем шахты — Че орешь?

— Да очкую я че-то тут — признался Криппи, потушив фонарь и глядя вверх. Теперь я слепил его, а не наоборот. И это, кстати, правильно — уже лучше я ослеплю стоящего внизу, чем он ослепит меня, и я уроню ему на башку тяжелое ведро.

— И? — буркнул я, глядя, как на грязевой жиже бьется что-то живое — Там рыбка что ли?

— Ага. Ободранная вся. Пытается дышать дерьмом. Как еще выжила-то? И что вообще она делала в той банке с говном?

— Убей ее — сказал я.

— Да пусть ее — отмахнулся Криппи — Тебе какая разница?

— Убей ее — повторил я и на этот раз парень со вздохом подался вперед, подцепил за хвост дергающуюся рыбу и с силой ударил ее головой о лестничную скобу. И еще раз. В ведро он швырнул уже дохлятину и зачерпнул им же побольше грязи.

— Доволен теперь?

— Доволен — отозвался я, начиная тянуть веревку.

Пока тянул, пытался понять с какого перепугу я вдруг сказал Нурлану отдыхать?

Нет вот честно — почему я ему позволил валяться у стены, в то время как я сам тяну проклятую веревку уже даже не мускулами, а скорее костями и остервенением. Я тоже устал! И куда сильнее него — ведь бригадир все время старался меня буквально ушатать, каждую пару минут напоминая о учетверенной ставке. Я на последнем издыхании. Так с чего мне вообще проявляться к кому-то доброту?

И да — еще недавно я был куда мягче. Это факт. Но ведь вроде как мое поведение резко изменилось, нет? Я устал быть добрым терпилой и хочу быть… а кем я хочу быть?

А черт его знает…

— Не знаю — выдохнул я, хватаясь за дужку ведра и ощущая вспышку боли в воспаленной и ободранной кожи ладони — Не знаю…

Почему я разрешаю другому отдыхать, а сам гроблюсь? Почему я кого-то жалею, если меня никогда не жалел никто?

Не знаю… может, потому что я человек, а не животное?

Да пошел этот титул куда подальше!

Может, потому что я правильный сурвер?

Ха! Даже не смешно!

Может, потому что я жалостливый никчемный слизняк, что к другим относится лучше, чем к самому себе?

Вот это уже вроде как больше походит на беспощадную правду…

Дернувшись как от пощечины, я, волоча ведро вверх по путеводу, уже хотел было рявкнуть на отключившегося Нурлана, но что-то прежнее во мне не дало этого сделать тотчас. Так что я сначала опорожнил тяжеленное проклятое ведро, выбил из него тягучие ошметки, вернулся до нашей позиции и уже открыл было рот, но тут Криппи опять подал снизу свой дрожащий голос:

— Второе ведро полное.

— И че? — буркнул я, сбрасывая первое вниз — Осторожней.

— Да я так… озвучить ради…

— Ради чего?

— Ради звука… стремно тут, Амос!

— Стремно — согласился я и поежился — И холодно.

— Слушай… тут все говорят, что ты типа историк недоделанный… ой… и снова — упс.

— Все верно говорят — ответил я, вытягивая второе ведро — Я историк недоделанный и недоученный. И что?

— Может расскажешь чего умного о Хуракане нашем?

— Не…

— Ну пожалуйста, Амос! Мне бы башку занять! А если еще и полезным — то вообще супер будет!

— Не… мне влом.

— По динеро за ответ на каждый мой вопрос!

— Ты нормальный?

— Я — да. А еще меня че-то аж морозит… тебе-то какая разница? Я честно рассчитаюсь. И Нурлан может добавит. А он где там?

— Спит — ответил я — Вернее отключился. Минут через двадцать толкну его.

— Так договорились?

Чуть подумав, я кивнул:

— Но ответы будут краткими. Договор?

— Ты еще спрашиваешь! Договор!

— Все же странно… — прищурился я, глядя на подрагивающего на дне колодца Криппи, стягивающего перчатки — Ты чего там делаешь? И на кой черт тебе истории о Хуракане?

— Тасманыча курнуть хочу! — окрысился Криппи — Хреново мне! Вчера бухали и курили. Сегодня грязь месить в морозном тоннеле… а тасманочка родимая хорошо успокаивает.

Как же ласково он это произнес «тасманочка родимая хорошо успокаивают». Так обычно о членах семьи говорят.

— Тебе какое дело, Амос? Курю и курю! Тебе же не предлагаю!

— Ага…

— А истории твои — говорю же, стремно здесь! Ну еще есть у меня в прес… пирес… перспективе… во! — есть у меня еще в перспективе собеседование на одно теплое местечко. И там могут попросить рассказать о Хуракане что-то интересное. О его прошлом, настоящем и будущем. О настоящем я знаю, о будущем можно наврать лучезарного, а вот о прошлом… ну ты понял…

— Понял.

— Договор?

— Сказал же — да. Думай над вопрос — буркнул я и, подняв ведро, потащил его к лестнице.

Кажется, я только что нашел себе подработку репетитором по истории. Неужели все репетиторы работают в таких условиях и с такими вот… подопечными?

Эта мысль почему-то взбодрила и вернулся я гораздо быстрее чем в прошлый раз. Минус два ведра. Еще ведер тринадцать-пятнадцать и дело сделано.

— Ну? Спрашивай — проворчал я, берясь за веревку.

— На кой хер вот это вот все? — картинно раскинув руки, Криппи медленно повернулся вокруг себя, указывая то на мощные бетонные стены, то на уходящий в темень путевод — Тут ведь даже не живет никто! И оборудования тут нет! А ходов — еще на километры и на километры в стороны и вглубь.

— Большая их часть заблокирована — обронил я.

— Я ж не об этом спрашиваю.

— Не об этом — согласился я. Помедлив, поставив полное ведро на краю колодца — главное теперь не уронить — я ответил — Тут все просто, Криппи. Хуракан строился сразу тремя… подрядчиками. А они хоть и скинулись средствами, заодно определив кому и сколько из площадей будущего убежища достанется, но друг другу особо все же не доверяли. Эти три хозяина — СурвМаунтин, Алый Юкатан и Россогор. Что почти безумно, но факт — готовый план убежища был поделен на три части по вертикали, а не по горизонтали. СурвМаунтину достался левый край, Алому Юкатану центр, а Россогор получил правую сторону убежища. И как выяснилось гораздо позднее — все они постарались наделать «левых» коридоров, помещений и даже залов, которые абсолютно нигде не были отмечены. Вот откуда у нас столько площадей. Но конкретно этот путевод, где ты сейчас стоишь — это резервный технический коридор с парой дублирующих систем. Вентиляция, водопровод, электрика….

— Охренеть!

— Да… у нас богатая и необычная история…

— Да я о том какой ты нудный!

— И это верно — согласился я, поднимая ведро и таща его по центральному путеводу — Пока готовь следующий вопрос…

— Уже готов!

— Жди…

Вернувшись с пустой тарой, я скинул ее вниз и, вытягивая веревку с полным ведром, вопросительно глянул на пускающего дым Криппи:

— Ну?

— Зачем?

— Что зачем?

— Зачем им были нужны эти левые коридоры и прочее?

— А чтобы было — легко ответил я — Разве могут быть лишними свободные помещения?

— Еще бы! Я бы не отказался от большой комнаты! Или даже от двух! Первую под спальню заточу, вторую под шикарную приемную… собираться там с парнями… ну и девчат водить нет-нет. Учить их курить сладкую тасманку и щупать их сиси — Криппи блаженно улыбнулся — А вообще девчат можно и в спальню пускать, верно ведь, Амос?

— Можно — кивнул я — Но не стоит — равно как и размножаться таким как ты. Это был твой третий вопрос. Еще один динеро с тебя.

— Что?! Когда я третий вопрос задал-то?!

— Когда ты спросил можно ли водить девчат в твою спальню.

— Да это я так! Погоди… что значит не размножаться таким как я?

— Это вопрос?

— Нет! Не вопрос! И вообще — ты на мой второй вопрос считай и не ответил! Я хоть и соглашался на твою краткость, но не настолько же, дружище!

— Зачем им были нужны все эти коридоры и помещения?

— Да.

— Чтобы было — повторил я и добавил — В наших учебниках есть информация, что позднее, через сто с лишним лет кое-где были найдены тайные склады. Те, кто о них знал давно умерли, а склады остались. Еще исследователи натыкались на запасы оружия, запчасти к непонятным машинам — до сих пор где-то есть действующее предложение с щедрой наградой для того умника-сурвера, кто разгадает предназначение некоторых находок. Были сделаны находки и жилых помещений — пустующих. Большей частью они были сосредоточены в левой и правой частях убежища. То есть все эти тайные бункеры в бункере строили Россогор и СурвМаунтинс. И до сих пор загадка кого они там собирались поселить втайне от всех.

— Бункер в бункере — повторил Криппи и швырнул окурок в зашипевшую грязь — Охренеть… считай консервная баночка в большой банке…

— Да…

— Это прямо тупо на мой взгляд.

— Было что-то секретное. Возможно те жилые помещения были для особо важных лиц… да вариантов много.

— Тупо!

— Как скажешь.

— А что там было про мое размножение?

— Это твой третий…

— Нет! Ты ведро с говном тащи пока, а я подумаю над следующим вопросом.

«Интересно, о чем он спросит в следующий раз?» — подумал я, таща тяжелое ведро по коридору — «И не пора ли мне уже зажевать следующую дозу обезбола? А еще хочется жрать…».

Откуда во мне такой аппетит? Если этот приступ жора не закончится в ближайшие дни, то я наконец-то поправлюсь хотя бы на пару килограмм.

Криппи меня удивил. Ободрившись после раскуривания отравы, начерпав густой жижи в ведро, он поднялся на нижнюю скобу лестницы, засунул заведенные за спину руки за другую ступень, он с зевком поинтересовался:

— А правда, что за каждую находку отваливают десять процентов от нее или равноценное что-то?

— Ты про находку «Золотой кладовки»?

— Ну да. Все ведь про нее слышали. Как звали тут тетку? Толстая Мо?

— Тетушка Мо — поправил я — Она умерла сто сорок лет назад. Была уборщицей. А в шестьдесят лет стала крайне обеспеченной сурвершей. Ты про это хочешь знать?

— Да не жмись ты! Давай и про кладовку, и про тетку Мо!

— Она на протяжении сорока пяти лет убирала одну и ту же улицу. Работала всю ночь напролет. И работала исключительно ночью.

— Ну это ясно — меньше толпы, никто не мешает шваброй махать. И позора меньше.

— Все сурверы равны — напомнил я — Независимо от выполняемой работы. У нас нет каст, нет социальных пропастей, нет…

— Да-да-да… ага… сам же знаешь, что все это вранье!

— Знаю — согласился я.

— Вот мы чистильщики говна! Да не каждый богатый сурвер нам не то, что руку подаст — не пройдет одной с нами улицей!

— Да…

— Так что там про ночную уборщицу?

— Через сорок пять лет такой уборки она поняла, что все эти годы ей не давали покоя три настенные лампы. Их там было сорок четыре штуки идущих через равные промежутки. И раз в две недели она помимо влажной уборки полов вооружалась тряпкой и стирали пыль с этих ламп. Только на трех из них имелся треугольный символ заснеженной горы с вписанными внутрь буквами SurvM7.

— Да все знают этот символ — СурвМаунтинс, седьмое подразделение — инженерный отряд!

— Они самые. Тетушка Мо все эти годы просто чистила лампы и ни о чем не думала. А тут вдруг увидела какой-то старый фильм из нашей кинотеки. И там такие же лампы двигались. Она начала пробовать и поняла, что эти три лампы очень туго, но вроде бы поворачивались. Но ее сил не хватало. Она вооружилась куском арматуры…

— А где она ее нашла?

— Я откуда знаю?

— Ну да… тебя ж там не было.

— Использовала арматуру как рычаг и провернула каждую лампу — я невольно замолчал, вспоминая.

Я ведь видел фото Тетушки Мо. Плотная, низенькая, в бесформенном старом комбинезоне, с толстой седой косой, неумело улыбающаяся, она стеснительно позировала фотографу, что сделал тот снимок. А в руке у нее была та самая погнутая арматурина.

И я невольно представил ее — посреди ночного пустого коридора-улицы, она, навалившись всем телом, может даже повиснув, с пыхтением и кряхтением пытается провернуть металлические светильники с треугольным символом инженерного отряда СурвМаунтинс. Как искажено ее старое лицо, как дрожат от усилий руки…

— Она ведь сильно повредила те красивые лампы — продолжил я, берясь за ведро — Если бы ей не повезло…

— Но ей повезло!

— Да — согласился я — Она нашла «золотую кладовку». Одна из напольных плит поднялась, заодно опрокинув чей-то торговый киоск. Под плитой оказалось обрешеченное пространство с парой дверец, стянутых проволокой с алой пломбой. Тетушка Мо опомнилась не сразу — как она заявила репортеру и комиссии по дознанию — но потом вытащила из кармана старый фонарик и посветила внутрь. Увидев что там, она побежала по пустому ночному коридору к ближайшему участку Внутренней Охраны.

— А там… — Криппи аж всхлипнул, болтаясь на лестнице.

Он явно знал ответ, но как большой ребенок хотел услышать всю историю до конца.

— А там, как оказалось позднее, находились инженерные доспехи. Боевой костюм, по сути. Сервоприводы, вооружение, навесные и встроенные инструменты. А внутри доспехов находился инженер Джейк Глыба Мортис, одна из знаменитейших личностей корпорации СурвМаунтинс и тот, кто возглавлял строительство Хуракана со стороны своей организации. Все знали, что он умер во время завершающего этапа стройки убежища, но никто не знал где его могила — полагали, что она на поверхности. Там, где сейчас бродят мутанты. А она оказалась здесь… под уличным покрытием… Вот и вся история. Могилу решили перенести, инженера перезахоронить, но уже без его столь ценного для нас имущества. А раз имущество перешло в собственность Хуракана — Тетушка Мо получила десять процентов от его стоимости. И стала очень богатой… Прожила еще три года и умерла от цирроза печени, спившись на радостях. Как-то так…

— Умеешь ты истории заканчивать…

— Ага — бросил я и потащил ведро по центральному путеводу.

— А бабку мне один черт не жалко! — донеслось мне вслед.

— Да никому не жалко! — крикнул я в ответ и почти уронил полное грязи ведро на пол. Выждав пару секунд, я сменил руку и потащил эту гадость дальше.

Плечи ломит так, как никогда прежде. Что-то щелкает внутри носа, прямо вот щелкает, по-другому не назвать и что-то копошится где-то за левой глазницей. Будто крохотный червяк как-то попал мне за нижнее веко, заполз дальше за глазное яблоко и там заблудился, слепо блуждая по кругу и изредка пытаясь прогрызть себе путь к свободе…

И один черт я, мягкотелый дебил, не буду усталого Нурлана, что вон там у стены едва заметно подрагивает во сне…

Вернувшись с пустым ведром, я спустил его вниз и глянул на присевшего на корточки Криппи, что обхватил голову грязными ладонями и покачивался, светя налобным фонарям вниз.

— Эй… не спятил еще там? — я попытался спросить это бодрым тоном, но сорвался на протяжный долгий зевок.

Криппи ответил не сразу. Он еще с полминуты так сидел в ставшей чуть чище воде, а когда поднялся сам и уставился на меня, то едва слышно спросил:

— Вот на кой хрен это все, Амос?

— Что это?

— Ну вот наша тухлая сурверская житуха — на кой хрен она нужна, а?

— Не въезжаю…

— Да все ты въезжаешь! Холисурв! Все ведь знают, что ты не дебил, а начитанный придурок!

— Круто…

— Ты ведь сам хоть раз на эту тему извилины напрягал, верно?

— Бывало даже пару раз — согласился я — Задумывался о прошлом и о будущем… О том, что все свои дни нашему поколению придется провести в коридорах Хуракана.

— Вот! Ну и на кой хрен нам эта тухлая сурверская житуха? Я прямо щас стою по колено в рыбном дерьме в темном вонючем тоннеле… из всех радостей жизни — курнуть тасманку. Ну может еще глянуть какой-нибудь старый м-у-ууви…

— Му-у-уви… — повторил я с усмешкой.

Он снова произнес очередное слово очень и очень ласково. «Му-у-уви»…

— Не забивай дымную голову ерундой, Криппи — посоветовал я — Главное, что мы живы. Нашим предкам, а теперь и нам, нехило так посчастливилось. Вот и ты проживешь всю свою жизнь в нашем тихом сурверском раю. Работа тяжелая, но простая. Развлечения есть, жратва вкусная, а мыло не только имеется, но еще и лимончиком пахнет. Че тебе еще надо для счастья?

— Ну да… может ты и прав… все лучше, чем сейчас волочить раздутую жопу там наверху по улицам разрушенного города… Там ведь одни мутанты… Те еще уроды! Видел же?

— Над нами нет и не было города. Но да. Видел я их — кивнул я, опять вспоминая выставленных на всеобщее обозрение притащенных разведчиками уродливых тварей — Ты давай уже наполняй ведро, Криппи. Мы-то ведь не мутанты, а люди — нам работать надо. Если устал черпать и подавать — могу сменить тебя.

— А мне потом бегать с ведром по коридору? Не… я лучше тут.

— Умно — усмехнулся я, берясь за веревку — Умно…

Мы закончили через час. Основную массу вонючей грязи вытащили раньше, но пришлось вылавливать по углам ошметки по меньше, собирая их сачками с проволочной мелкой сеткой. Но мы справились — как и всегда.

Изнемогая от усталости, мы задвинули проклятую решетку на место, сорвали с нее пару черно-желтых лохм непонятных наростов и Криппи, постанывая, потащил последнее ведро к основной емкости. А я, уже реально даже не понимая, как я все еще могу волочить ноги, пошел в противоположную сторону. Подсвечивая потускневшим лучом фонаря, я добрался до финальной черты — до места, куда докатилась самая длинная и главная волна прорыва. Убедившись, что здесь ничего кроме мутной воды с редкими поблескивающими рыбными чешуйками, я развернулся и пошел обратно. Дело сделано, миссия выполнена, деньги заработаны. И вот черта с два я покину комнату следующие двое суток. Я заслужил хотя бы недолгий покой. К тому же я ведь теперь без постоянной работы и ходить мне все равно некуда…

— Буду жрать, спать и читать — пробормотал я — Выпросить бы на дом тот жирный том про историю Россогора… А к нему еще пару толстых тетрадей в тех шикарных толстых обложках и полную синих чернил ручку… Эх…

И едва только эта крохотная и даже ничтожная мечта оформилась у меня в голове, я вдруг как-то сразу резко и вдруг решил — займусь ее исполнением. Подумал, решил и удивленно заморгал, поняв, что на самом деле начну добиваться воплощения своей мечты в жизнь — вымоюсь, постираюсь и пойду в библиотеку. Вот прямо сразу. Вот прямо невзирая на всех тех, кто жаждет проломить мне голову. Вот прямо не смотря даже на то, что мне жизненно необходимо хорошо выспаться…

— Все же башку мне крепко отбили — подытожил я свой диагноз — Нурлан! Подъем! Нурлан! Эй!

— А? — вздрогнув, помощник бригадира сонно заворочал головой — Моя очередь? Иду… иду…

— Да мы все уже — буркнул я, проходя мимо завозившегося мужика — Пошли на выход.

— Как все? Сколько я кемарил?

— Да недолго — отмахнулся я, не собираясь возвеличивать свои заслуги по черпанию говна — Скорей бы добраться до горячей ванны и…

Далекий крик прилетел из темноты впереди. Крик долгий и такой, что сразу понимаешь — орут во всю мочь голосовых связок. Громче орать просто невозможно. Замерев посреди лужи, я вслушался в повисшую звенящую тишину. Луч моего фонаря подрагивал на полу испуганным желтым пятном… Казалось, что вся лужа вытекла из дрожащей задницы этого светового пятна…

— Амос… Амос… — дрожащий голос Криппи донесся из темноты впереди — Ты слышал?

— Слышал — отозвался я — Это ведь не ты орал?

— Нет… но орали с того прохода куда ушла первая группа…

— Уронили полное ведро кому-то на ногу — проворчал прошедший мимо Нурлан — Дебилы…

— А может на голову? — предположил ставший видимым Криппи, почему-то погасивший свой фонарь и сжавшийся у стены коридора. Он явно пытался храбриться. А я? Прислушавшись к себе, я понял, что не различаю вообще никаких эмоций. Все что я сейчас чувствую так это отупелую усталость…

— Если бы полным грязи ведром и на голову — не заорал бы так. Просто не смог бы… — за помощника бригадира ответил я, шагая за Нурланом — Пойдем… поможем им вытащить пораненного…

Второй крик, столь же громкий, но короткий, ударил так сильно, что почудился мне полыхнувшей в глазах багровой световой вспышкой.

— Вот дерьмо — выдохнул я, убыстряя шаг — Кому-то что-то точно сломали и наверняка кость торчит наружу…

Не успел я закончить фразу, как нас настиг третий вопль, и он был полон подтверждающей мои слова мучительной боли… И тут же следом четвертый протяжный… визг? Этот звук был полон уже не боли, нет… он был до краев залит безумным ужасом… Переглядываясь, мы сумели перейти на бег и вскоре очутились в центральном коридоре.

— Убейте! Убейте это! Убейте-е-е-е! Су-у-у-ка-а-а-а! УБЕЙТЕ-Е-Е-Е!

— Я… — упавший Криппи распластался на залитом водой полу и замотал головой — Я туда не пойду… не пойду! Нет! В жопу!

Замедлился и Нурлан. В его еще непроснувшихся сонных глазах плескался мистический ужас.

— Вот дерьмо — повторил я, мелкими шажками двигаясь по опять затихшему коридору и крепко сжимая в правой ладони рукоять даже не помню когда вытащенной отвертки — Вот же дерьмо…

Глава 8

— И какого черта? — пробормотал я, стоя в темном коридоре и вглядываясь в зияющую в полу дыру прямоугольной формы.

Вода еще текла по полу, уходя в дыру едва слышным журчащим потоком. Рядом с дырой стояло два ведра, лежала небольшая лопатка и сидел вздрагивающий всем скрюченным телом Слум Нарк. Обе руки он положил на аккуратно свернутую бухту веревки. В центре бухты поблескивало в луче его налобного фонаря озерцо спокойной воды, и он неотрывно смотрел в него как в окошко, что-то бормоча. Сделав еще шаг, я случайно задел валявшееся на боку третье ведро, и оно звякнуло. Рывком повернувший ко мне голову Слум тонко вскрикнул, ослепил меня лучом. Но я успел заметить красное на его перекошенном грязном лице.

Кровь?

— Слум… — крикнул я, морщась и отворачиваясь — Отведи фонарь, сурвер!

— Его дернули и он сказал «Чпок»! — почти пропел Слум, продолжая глядеть на меня и следовательно слепить лучом фонаря — Чпок! И в меня плеснуло! Но это не шоко, сурвер! Это совсем не шоко! Это говно! Говно из его чпокнувшего живота! Смекаешь, Амос?

— Слум…

— ЕГО ЕЩЕ ЖИВОЕ ГОВНО! — проорал Слум и на миг подняв обе руки, с силой обрушил их на бухту веревки, подняв фонтан брызг — Оно было еще живым! Живым!

— Чего с ним? — Криппи, тот Криппи, что до недавнего прошлого бил меня, издевался надо мной и вообще казался мне реально крутым парнем, этот самый Криппи сейчас боязливо выглядывал из-за угла и голос его звучал так по-особому пугливо и пристыжено, будто он обоссал штаны и теперь просил дать ему чистые — Чего с ним, а?

— А я не знаю — медленно ответил я, убирая руку от лица и глядя на опять уставившегося в пол Слума — Я не знаю…

Осторожно подойдя, я сделал пару быстрых вдохов, шатнулся вперед и бросил быстрый взгляд в черный провал. И ничего я не увидел… что-то смазанное и темное. Как вообще герои боевиков умудряются за эту несчастную секунду не только увидеть всю картинку, но еще и сосчитать всех спрятавшихся там гаденышей, а кого-то может и пристрелить — всадив ему пулю точно в центр лба.

Выругавшись, опять подался чуть вперед, пружиня на выставленной вперед ноге, чтобы суметь отпрыгнуть назад в случае опасности. Но какой черт его дери опасности? И откуда кровь?

На этот раз мой едва живой фонарь высветил достаточно подробностей. Мокрые почернелые стены, вода на дне нижнего резервного путевода, скобы в стене и покачивающаяся на воде пластиковая защитная каска — она была наполовину полна воды и…

— Твою мать… — выдохнул вставший рядом Нурлан, увидевший то же что и я — каска была наполовину полна не воды, а крови. Густой красный цвет содержимого старой строительной краски резко выделялся на сером и черном фоне.

— Когти! Когти! Когти! — проскулил Слум и, резко подпрыгнув, сделал невероятное — выставил руки и ринулся на нас. Поглощенный созерцанием крови я увидел его лишь краем глаза и попросту не успел среагировать на это движение. Толчок… и я полетел в яму, делая то единственное, что возможно в этой ситуации — во всю глотку истошно вопя. Рядом со мной орал Нурлан, а над нами заходился визгливым смехом Слум, чью руку я успел перехватить.

— Мужики! — потрясенно завопил сзади Криппи…

Сколько надо времени чтобы упасть с высоты метра в четыре? Секунда? Чуть больше? Понятия не имею.

Но этого времени мне хватило, чтобы заткнуться, разжать хватку на запястье толкнувшего нас Слума и дернуться в сторону стены. Рывок, я с тупым удивлением смотрю, как моя рука, пробивая пелену льющего сверху потока достигает одной из скоб и смыкает на ней пальцы. Еще рывок… и пальцы соскальзывают, но я уже замедлился и хватка второй руке скобой ниже останавливает мое падение. Согнутая нога ударяет подошвой в стену между скобами, и я повисаю в полуметре от залитого водой пола, в который с силой влетают Нурлан со Слумом. Поднятая ими волна заливает каску и та накреняется, выливая пенящуюся розовую кровь. Фонари парней подсвечивают воду, и я мысленно отметил, как здесь стало вдруг красиво — вода светится быстро светлеющим розово-красным…

Выпустив скобу — как я вообще это сделал?! — я неуклюже спрыгнул в воду, с плеском сделал шаг и склонился над стонущим Нурланом.

— Эй! Нурлан!

— М-м… м-мразь… — помощник бригадира выплюнул это с кровью и ненавистью из разбитого рта.

Смотрел он не на меня, а на медленно встающего Слума. Тот же, поднявшись и для чего-то подпрыгнув, хлопнул себя ладонями по бедрами и глянул на меня так, что я сразу понял — он совсем чокнулся. Крыша не то что съехала — ее катапультировало.

— Когти! — крикнул Нарк и тяжело побежал вперед по путеводу — Когти делают чпок! И все в шоко! Все в шоко!

Едва не выпустив обмякшую руку все еще лежащего Нурлана, я торопливо заорал вслед придурку:

— Слум! Стой! Стой!

— КОГТИ!

Похоже, у него добавилось еще одно любимое словцо…

— КОГТИ! — донеслось от удаляющегося в темноте светового пятна — КОГ…

У меня отвисла челюсть, когда я увидел, как двигающееся вдоль левой стены световое пятно его фонаря вдруг мигом оказалось у правой, затем снова у левой и наконец подлетело куда-то вверх, чтобы упасть у низа правой стены и… потухнуть.

— Зачем он так швырял свой фонарь? — пробормотал я, торопливо нагибаясь и хватая стонущего Нурлана за ворот комбинезона — Вот и докидался. Вот и сломал… а вещь дорогая… Не по-сурверски это как-то…

При этом я ведь понимал, что вряд ли Слум сам кидал свой фонарь. Он бы попросту не успел с такой скоростью бегать за ним, подхватывать и бросать снова. Там, по сути, и промежутков между бросками не было — будто кидающих было как минимум двое…

— Вставай же, Нурлан! — чуть ли не проскулил я, припадая на одно колено и пытаясь поднять грузного мужика — Давай! Давай!

— Что с ним там? — из сонных глаз Нурлана один быстро становился красным — М?

— Не знаю я! Вставай!

— А ты ведь неплохой парень, Амос. Добрый… забитый, но добрый… и тихий…

— Вставай!

Нурлан не ответил, а я вскинул голову и замер посреди путевода, стоя над булькающим и кашляющим телом. Мой фонарь замигал и почти погас — как же вовремя! — другой фонарь смотрел в воду и поэтому я не видел ровным счетом ничего.

Не видел… но ощущал… я буквальном всем телом, каждым сантиметром своей шкуры ощущал, что ко мне приближается нечто крайне опасное. Что еще несколько секунд — и меня убьют. Просто убьют. Я знал это совершенно точно. А еще я ощущал на себя… чужой взгляд? Может и чужой взгляд. Но я ощущал это как давление воздушной затхлой волны…

— Криппи! Веревку сюда!

— Что там, парни? — Криппи аж подвывал там наверху — А? А?

— Веревку скинь! — рявкнул я.

— А где Слум? Сильно ушиблись? Сломали че-нить? Нурлан как там?

Задав столько вопросов, эта говорливая тварь даже не пошевелилась! Я видел его темную голову у края ямы, ставшей для нас окном в спасение. Недосягаемым сука окном! Нурлан встать то не может…

— Веревку, Криппи! Веревку скинь!

— Так вы по скобам давайте…

— Я тебя убью, сука! — я заорал так громко и бешено, что голова Слума на секунду исчезла, отшатнувшись — Я убью тебя, тварь! Убью! Веревку сюда!

— Да на! На!

Вскинув руку, я удивительно точно поймал именно конец веревки и тут же присел. Раз… и веревка дважды обмоталась вокруг ног Нурлана. Мне некогда поднимать его тяжеленное тело и проводить веревку под подмышками. Два… и обычнейший двойной узел завязан и туго затянут. Три… и я уже лечу по стенным скобам, во всю глотку вопя:

— Тяни веревку, Криппи! Тяни!

— Я его не вытяну же! — свивающая веревка осталась свободной, он ее даже не выбрал, продолжая орать — Он тяжелый!

— ТЯНИ, СУКА!

Веревка задрожала и натянулась, вверх надрывно застонал Криппи. Еще через пару секунд я оказался рядом с ним и тоже вцепился в веревку.

— Раз! Раз! Давай! — мы попятились, упирая скользящей обувь в залитый водой пол, медленно вытягивая беззвучно выходящую из пролома веревку. Как же хорошо, что на ней нет узлов. Как же хорошо, что здесь вода и сам край дыры покрыт мягкой скользкой растительной слизью — Раз! Раз!

Веревка замерла…

И я даже знал почему — Нурлан уперся сапогами в край дыры и сам того не желая тормозил нас. В отчаянии оглядевшись, я поймал взглядом заделанное решеткой отверстие в стене и решение само появилось в голове. Рявкнув на Криппи, я мотнулся всем телом к стене, пихнул свободный конец меж прутьев, вытянул с другой стороны и резко натянул. А затем трижды обмотал вокруг торчащего прута. Криппи с облегченным стоном разжал руки и веревка задрожала.

— Куда?! Держи, тварь!

— Оскорбляешь меня, сурвер!

Я ударил. Ударил неудачно, попав ему в лоб и отбив себе руку. Этого хватил, чтобы парень снова схватился за веревку, а я, хрипя от разламывающей пальцы боли, побежал к открытой дыре. Сейчас надо лечь, перегнуться чуть, вытянуть его ноги и рвануть их вверх, одновременно давая Криппи команду тащить и тогда… Мой фонарь погас… ну и хрен с ним — у Нурлана все еще горел. Упав в воду, я скользнул вперед, глянул через край и… в голове выругался.

Мы не дотащили помощника бригадира до края дыры. Еще оставалось с метр где-то. А веревка не шла дальше по простой причине — видимо его раскачало и ничего не понимающий Нурлан машинально ухватился руками за одну из стенных скоб и держался, вися вниз головой.

— Что за шутки, п-парни… — его сбивчивый голос был удивительно тягуч и странно спокоен — Прекратить глупые шутки, сурверы!

— Нурлан! Пусти скобу! Пусти! — заорал я, вцепляясь в веревку — Отпусти!

— Амос…

— Отпусти!

— От тебя не ожидал т-такого…

— Пусти скобу! Это не игры! Ты упал — мы тебя вытягиваем!

— Упал… — в спокойном голосе Нурлана появилась задумчивость и он разжал пальцы, маятником качнувшись обратно к центру коридора — Ну раз уп…

Там внизу что-то скользнуло. Что-то почти невидимое. Оно прошло за затылком Нурлана и не попало в свет его налобного фонаря. Прошло и скрылось… а висящий вниз головой сурвер вдруг бешено задергался и из его шеи ударил красный поток. Нурлан схватился за шею, забулькал, страшно дергая ногами.

Тень скользнула еще раз… Послышался странный шлепающий звук, напомнивший мне знаменитый «Чпок» исчезнувшего Слума. Еще один… и тут я понял — это «что-то» лезло прямо по телу помощника бригадира, что-то в него с силой вонзая — прямо в живое тело… Послышался странный тошнотворный треск. Мне в лицо ударила вонь говна…

«Его дернули и он сказал «Чпок»! — почти пропел Слум — Чпок! И в меня плеснуло! Но это не шоко, сурвер! Это совсем не шоко! Это говно! Говно из его чпокнувшего живота! Смекаешь, Амос?»

Мелькание… и веревка резко ослабла. Нурлан молчаливым темным комком с искрой фонаря на нижнем конце упал в воду. Треск… и фонарь потух. Все там внутри погрузилось в темноту. А я медленно прижал пальцы к обожженной веревкой щеке — она просвистела мимо — не обращая внимания на перепуганный крик упавшего навзничь Криппи за моей спиной.

Я неотрывно смотрел во тьму. А тьма, дышащая мокрая безмолвная тьма, смотрела на меня…

— Где Нурлан, Амос? Где Нурлан? — вопил Криппи — Погоди… ты веревку ему резанул, сурвер? Ты резанул ему веревку?!

Я осторожно подался назад, а затем вправо. Пальцы нащупали поднятую из пазов и перевернутую решетку, что прикрывала этот проем.

— Криппи… помоги мне вернуть решетку на место…

— Спятил?! Там же наши!

— Наших там уже нет — тихо и убежденно произнес я, переползая решетку.

Оказавшись у стены, я перевернулся, уперся сапогами в край решетки и начал выпрямлять ноги. Решетка со скрипами и визгами поползла вперед. О помощи я уже не просил, сантиметр за сантиметром сдвигая решетку.

— Что ты делаешься, Амос? Там же наши! Наши!

Не обращая внимания на крики, я продолжал свое дело, радуаясь, что стена-упор так близко. Еще… еще… и наконец резкий толчок… С лязгом тяжелая решетка сползла в проем и пошла по пазам.

— Амос стой!

При этом Криппи не двигался с места, ослепляя меня фонарем.

— Два! — выдохнул я, вытягиваясь в воде во весь рост, упираясь в стену выпрямленными руками и налегая ногами на край ушедшей решетки — Д-два!

С грохотом решетка встала в пазы. Перевернувшись, я метнулся к ней, скользя руками по воде. Левая не нашла ничего, а правая напоролось на что-то знакомое. Выудив из воды два амбарных замка, я пропустил концы дужек в проушины и резко защелкнул их. Ключей не было — и понятия не имею где они… Наверняка они были в кармане у кого-то из второй группы. Скорей всего у Танни…

Поднявшись, не сводя глаз с темнеющей решетки, я попятился. Прошел так шагов десять и только затем развернулся, миновал неотрывно смотрящего на меня Криппи и пошел дальше. Я успел пройти еще шагов двадцать прежде чем опомнившийся Криппи меня обогнал, скользя плечом по противоположной стены и умчался дальше по коридору, оставив меня без света. Опять вперед быстро убегало световое вопящее пятно. Но на этот раз оно вопило не про чпок и не про когти. Криппи орал совсем другое:

— Амос запер наших в колодце! Он запер наших в колодце! Помогите! Помогите!…

* * *

Меня скрутили на выходе из мокрого тоннеля. Шагнувший ко мне темный широкоплечий силуэт быстро и странновато дернул ногой, после чего из-под меня выбило землю. Упав на бок, я застонал от боли и тут же заткнулся, когда меня бесцеремонно перевернули и уперли лицом в пол. Опять грязная вода и часть ее попала в рот. Выплюнув горькую вонючую воду, я затих, в то время как мои руки уже были сведены за спиной, а запястья обматывали чем-то длинным, тонким и врезающимся в кожу. У моего лица в бетон упиралась спущенная металлическая лестница со ступенями, покрытыми грязью. Вниз лил обильный дождь, принося еще грязь. Сквозь шум воды доносился перевозбужденный голос Криппи:

— Он просто поехал крышей! Реально! Но там все мозгами тронулись! Еще до нас!

— Ты толком говори… Амос что сделал?

— Нурлана подвесил вверх ногами! Меня заставил тащить вместе с ним — силой заставил! Ударил меня! А как мы его подняли — перерезал веревку…

— Нурлан где?

— Он тут дыру решеткой задвинул! А я не рискнул… не рискнул подойти — у него взгляд бешеный был! А в руке отвертка!

Отвертка была… это факт. Она у меня будто сама собой то и дело появлялась в руке, а когда мешала, тоже словно сама собой убиралась в простенький крепеж на поясе. Но я не угрожал ей Криппи…

— Ты видел, как он веревку резал?

— Да что там видеть?! Меня откинуло, когда он ее ножом перехватил! И нож в его руке я видел!

Да… нож тоже был — сейчас я вспомнил как сильно болела воспаленная ладонь, когда я мертвой хваткой сжимал уже раскрытый складной нож. И я не помнил, когда доставал и как раскрывал нож, но он у меня появился в тот же миг, как мимо висящего вниз головой Нурлана скользнула зыбкая тень, что перерезала ему горло…

Удара я не видел, но разлившуюся по спине боль ощутил еще как… сдержав стон, я вывернул голову и взглянул на одного из трех нависших надо мной мужиков, что почти полностью ослепили меня фонарями. Я сумел разглядеть рыжую бороду и брови того же цвета. А затем увидел прилетевший мне в лицо ботинок, что выбил у меня искры из глаз и вроде как взорвал губы… Во рту разлился соленый вкус…

— Прекратить! — властный спокойный голос сверху остановил второго парня, что тоже хотел отпечатать подошву у меня на лице — Кто разрешал, придурки?!

— Да эта тварь…

— Я не это спросил!

— Прощения просим — пробасил рыжебородый и наклонился надо мной — Ты же не в обиде… гнида?

— Я тебе кровь пущу — безмятежно пообещал я, лежа у его ног ничком, с заведенными и связанными за спиной руками — Обещаю… гнида…

— Ах ты ж сука…

— Прекратить! Еще раз тронете — пожалеете! — мрачно пообещал переставший быть таким спокойным голос — Давайте наверх парня! Осторожно!

— Еще нянчиться с этим свихнутым — пробормотал третий из моих пленителей — Он своих там порешил, походу… Криппи что-то про кровь в каске орал… Эй! Амос! Ты убил их? Нурлана, Танни, Слума… где они? Из шестерых четверо пропали!

— Дайте мне с ним поговорить! — высокий испуганный голос бригадира я узнал сразу, затем там наверху мелькнул и знакомый силуэт — Дайте мне с ним поговорить. Мне он все расскажет!

Я беззвучно рассмеялся. И продолжал смеяться даже после того, как меня поставили на спущенную сверху небольшую решетчатую платформу. Веревки натянулись, и я пошел наверху, радуясь, что мечущиеся фонарные лучи перестали резать глаза.

— Сначала мы с ним сами поговорим! — отрезал тот властный и уже узнанный мной голос.

Дуглас Якобс. Тихий неприметный мужичок с немалой властью. Один из здешних заправил с обширными связями. Он стоял в шаге от люка, глядя на меня цепкими изучающими глазами. Первое, что он у меня спросил так это:

— Ты убил, Амос?

— Нет — вместе с кровью выплюнул я и пол подо мной покрылся красными брызгами, что быстро исчезли из-за льющих с меня потоков воды — Эй, рыжий… ты меня в спину пнул… а я тебе отвертку вгоню сзади меж ребер… подкараулю момент — и вгоню! И ты сдохнешь… — я широко улыбнулся поднявшемуся по лестнице рыжебородому — Слышал меня, тварь?

— Ах ты ж сука кусачая… — широкоплечий шагнул ко мне и… остановился, напоровшись на взгляд Дугласа Якобса. Выдержав паузу, мужичок перевел взор тусклых цепких глаз на меня:

— Угрозы — подсудное дело, сурвер. Особенно угрозы смертью…

— А я в шоковом состоянии — моя улыбка стала еще шире и кривее — Пережил немалый стресс, видел ужасное и даже невероятное… Товарищи погибли на моих глазах и я сейчас в полном неадеквате… Как и Криппи. Да, Криппи? А где он — я повертел ноющей головой, но не нашел его в зале у бассейна.

Может он у меня за спиной? Я начал разворачиваться и хотя меня держали за плечи, не давая этого сделать, я упрямо продолжал свои попытки.

— Хватит — устало вздохнул Дуглас — Хватит паясничать, Амос… мы же с тобой нормально общались.

— Было дело — кивнул я — Но тут меня вдруг сбили с ног и пнули в спину… а затем пнули в лицо! Об этом я тоже заявлю Охране. Или вы начнете покрывать друг друга и дружно заявите, что я лгу?

— Да! — рявкнул рыжий.

— Нет — отрезал Якобс — Зачем лгать, если можно просто компенсировать? Пнешь его в морду… плюс получишь компенсацию денежную. Справедливо?

— Вполне — сплюнул я — Люблю компенсации…

— Сэр… — брови рыжего изумленно поползли вверх — Он же убийца…

— Он не убивал — возразил Дуглас Якобс, глядя мне в глаза — Или я окончательно перестал разбираться в людях. Развязать Амадея Амоса! Немедленно, сурверы!

Не знаю о их дисциплине, но приказы невысокого мужичка они выполнили мгновенно. Опустив освобожденные ноющие руки, я сошел с чертовой платформы, сделал шаг и тяжело опустился на ближайшую скамейку.

— Водки? — предложил Дуглас — Вкусная.

— Нет — ответил я.

— Сигарету?

— Нет. Пару бутербродов — вяло попросил я и, подняв глаза, сначала глянул на обнаружившегося в дальнем углу Криппи, накрытого парой одеял, а затем на Дугласа — Побольше горячего крепкого кофе. С сахаром.

— Сейчас будет.

Кивнув, я предупредил, глядя на начавших спускаться вниз уже облаченных в резиновые комбезы мужиков:

— Если полезете в ту дыру — умрете.

Мужики замерли… А я добавил:

— Вам всем кишки выпустят.

Тишина…

Первым ее нарушил усевшийся рядом на грязную мокрую скамью Дуглас, вкрадчиво поинтересовавшийся:

— А кто это сделает, Амос? Кто у нас такой нехороший?

Я покачал головой:

— Не знаю… не разглядел. Но это не человек… это точно не человек…

Вокруг послышались смешки, кто-то матом выразил все свои мысли о моей ушибленной голове. Дождавшись, когда все выскажутся, я медленно заговорил, рассказывая все с того момента, когда мы собрали последнюю грязь на нашем участке и уже собирались топать на выход. Как раз тогда раздался первый крик…

Уложился я в несколько минут. К моменту, когда я поставил точку в коротеньком кровавом ужастике, меня безмолвно слушало рыл двадцать. Замолчав, я посидел немного, собираясь с мыслями и наконец сделал единственно возможное предположение:

— Животное — сказал я тихо — Там какое-то быстрое и… умное животное.

— Что за кошмары ты рассказываешь, сурвер — передав мне железную кружку в плотном тканевом чехле, старик в ветхом врачебном халате вгляделся в мое лицо поблекшими зелеными глазами — Ты тасманку не курил? Да нет… не похоже.

— Не курил — ответил я и осторожно сделал глоток.

Разбитые губы отказались повиноваться, и порция обжигающего кофе вылилась на подбородок.

— Я прибью эту рыжую тварь — выдохнул я, переводя взгляд на своего обидчика — Убью…

— Да ты чего… — здоровый взрослый мужик невольно мигнул, отступил на полшага — Я ведь думал ты убийца! Криппи ведь как орал! Ты мол веревку резанул, запер всех во тьме, гнался за ним…

Отведя глаза, я оценивающе посмотрел на забившегося в угол Криппи. Расфокусированный взгляд, отвисшая челюсть, мелко подрагивает… я таких часто встречают на улочках около бегового Манежа. У Криппи отходняк после сильной дозы тасманки. И сейчас это поняли и остальные.

— Покажешь где? — поинтересовался все это время молчавший Дуглас, явно успев разложить все мной сказанное по полочкам — Может разглядел хоть что-то еще в том… звере…

— Быстрый, большой… — подумав, я добавил — Умный…

— Вот про ум ты не говорил ничего… с чего так решил?

— Дядя Дуглас — на лице молодого крепкого парня в зеленом новом комбинезоне читалась скуска — Да ты нам только мигни — и мы разберемся.

— Разберетесь с кем? — не оборачиваясь, поинтеерсовался мужичок.

— Ну с этим…

— Ну? С кем с этим?

— Да плевать с кем, дядя Дуглас! Ты мигни — и мы пошли! — чтобы добавить весомости своим словам парень положил ладонь на поясную кобуру с массивным игстрелом — Зеленые Яки еще не подводили!

Зеленые Яки… слышал о них. Очередная «спортивная» команда в жирнющих таких кавычках. А на деле — одна из внутренних охранных группировок рода Якобс. Никто не имел права на организацию собственных частных вооруженных формирований — это запрещено законами Хуракана. А вот любая спортивная активность всячески поощряется ими же — добрыми сурверскими законами. Вот и набирают богатые роды себе команды из крепких сыновей, племянников и тех прочих, кто связан с ними кровными узами и, стало быть, не предаст. Они на самом деле проводят матчи, играют почти каждую неделю, регулярно тренируются на закрытых собственных площадках. Вот только я слышал, что там пинают не только мячи, но и боксерские груши. А еще у них там есть личные стрельбища… кто может запретить такое хобби, верно?

— Не подводили — признал Дуглас, тяжело поднимаясь со скамьи — Так что, Амос? Покажешь?

— Покажу — ответил я, продолжая сидеть — Минут через десять…

Или двадцать…

Тело отказывалось повиноваться. Даже на то, чтобы просто сидеть — сгорбившись, уперев локти в колени, широко расставив мокрые ноги — мне приходилось прилагать неимоверные усилия. Голова то и дело падала и я ударялся подбородком о грудь. Меня вырубало… И понявший это Дуглас покачал головой и глянул на меня даже с некоторым уважением:

— Сколько часов вы там отпахали?

— Много… — ответил я — Много…

— Чистильщики говна заработались — хохотнул парень в зеленом комбезе и… захрипев, схватился за горло.

Я удивленно моргнул. Вроде бы Дуглас Якобс ударил… я видел, как он развернулся и как бы даже неспешно подался к тому гаду в зеленом. Но самого удара я не разглядел. Парень же, пританцовывая, с налившимся кровью лицом, закрутился на месте, налетая на железные столы. Сделав еще шаг, он поскользнулся и, успешно миновав все вытянутые к нему руки друзей, рухнул в бурлящий от голодной рыбы бассейн.

— Как же я устал повторять… — процедил Дуглас, глядя на вынырнувшего парня, что заходился в лающем кашле и с трудом держался на воде — Как же я устал учить кодексу вежливости… — повернувшись ко мне, мужичок продолжил — Ты говорил про ум того… существа…

— Оно пробежало мимо висящего Нурлана дважды — ответил я — Нурлан вяло, но раскачивался, водил головой по сторонам. Но ни разу то, что там обитает, не попало в свет его налобного фонаря. Все время было в сумраке…

— Случайность? Инстинкты?

— Нет — возразил я, опять вспоминая ту безумную картину в подтопленном путеводе — Это четкий расчет. Оно выждало, когда луч фонаря уйдет в сторону — и метнулось вперед, тут же нанеся удар. А еще… оно ударило и убежало, ушло подальше в темноту и…

— И?

— Мне почудилось, что оно на меня посмотрело — признался я — Поэтому и ушло дальше в коридор — чтобы я не мог скажем выстрелить в него…

— Таких зверей не бывает — заметил Дуглас.

— А какие звери там бывают? — я с почти полным безразличием заглянул ему в глаза.

— Хороший довод — кивнул мужичок — Ладно, сурвер. Спасибо тебе. Особенно за то, что закрыл решетку на замок.

— Он запер Нурлана с той тварью! И остальных! — проскулил начавший приходить в себя Криппи. Похоже он понял, что все оборачивается не в его пользу — особенно после того, как я четко и подробно изложил весь ход тогдашних событий. И Криппи в этих событиях выглядел совсем не как правильный смелый сурвер, что никогда не бросает своих…

— Все были уже мертвы — с глухим убеждением произнес я и попытался сделать еще один глоток.

— Ты ведь понимаешь, что мы не можем тебя отпустить?

— Да. Внутреннюю Охрану уже вызвали?

— Будут минут через пять — подтвердил Дуглас Якобс.

Минут через пять? Тут не так уж далеко до ближайшего участка, а Криппи вылез с криками о моих преступных злодеяниях минут тридцать назад. Значит Охранку оповестили далеко не сразу. Род Якобс решил сначала узнать все подробности самостоятельно…

— Горячий душ? Еще кофе и двойную порцию бутербродов, а к ним рыбный густой бульон? Что скажешь, Амос?

Кивком я принял щедрейшее в моей жизни предложение. И отметил, что сидящему в углу Криппи ничего такого предложено не было. Это понял и он сам, затихнув и спрятав лицо в одеяле.

— Не ходите туда — произнес я, поднимаясь — И Охранку не пускайте. Я видел как быстро двигается та тварь… тут нужны опытные разведчики из Внешки. С хорошим вооружением…

— Я услышал твой совет, сурвер Амос — Дуглас вежливо склонил голову.

И по его ничего не выражающим глазам я понял, что услышать то он меня услышал, но все равно он погонит Зеленых Яков в нижние путеводы.

— Может как-то решим мирно? — кашлянув, предложил рыжебровый, делая шаг ближе ко мне — Ну чтобы без обид в дальнейшем… Повторю — я думал, что ты убийца.

— Ты пнул меня в лицо…

— Сожалею об этом. Был неправ. Каюсь. И приношу тебе свои извинения, сурвер Амос. Позволь искупить свою вину? Пятьдесят динеро?

— И пачка обезбола — кивнул я, поняв, что не в силах торговаться — Все… я пошел… или пристрелите меня или отпустите в горячий душ…

— Помогите сурверу Амосу добраться до душевой — велел Дуглас.

Ну да… помощники и конвоиры одновременно. Может он мне и поверил, но не на сто процентов.

— Ключей от замков на решетке нет — напомнил я, уже не оборачиваясь.

— Я помню…

— А еще из того нижнего путевода есть самое малое еще два пути наверх — вспомнил я всплывшую в мыслях старую схему тоннелей — И я понятия не имею перекрыли вы их решетками или нет. Если то существо знает о них и еще голодно… почаще оглядывайтесь в общем…

После моих слов у бассейна опять стало тихо. А я… я просто ушел, сопровождаемый аж двумя крепкими вооруженными мужиками…

В свою комнату я ввалился через полтора часа. Чистый, смертельно усталый, уже ничего не соображающий. Меня допросили трижды, и я трижды повторил свой рассказ почти слово в слово. Когда начали задавать те же вопросы в четвертый раз, я просто отказался отвечать и замолк, сидя у заваленного папками стола в участке Охранки и глядя перед собой. Поняв, что смысла продолжать просто нет, мне подсунули две бумажки — о неразглашении увиденного в тоннелях и о ознакомлении с тем, что я временно отправлен под домашний арест. Я ничего не стал подписывать. И только улыбался в лица наседающей на меня двойки следователей, что-то говорящих про сурверскую ответственность. И снова они поняли, что от меня ничего им не добиться. Так что меня просто посадили в электрокар и довезли до дома.

Я вошел, уронил у входа мешок с грязной одеждой, сделал еще пару шагов и упал в постель. Вырубился я еще в подлете к подушке.

Темнота…

И вот я уже медленно спускаюсь по окутанной туманом мокрой лестнице в нижний путевод, а там меня поджидает голодная мерзкая тварь…

* * *

Проснулся я сам.

Это, кстати, было моей последней осознанной мыслью перед засыпанием — я проснусь сам или меня поднимут силком?

Я проснулся сам. И впервые за нескончаемые последние часы не почувствовал никакой боли. Обрадованно шевельнулся и… глухо застонал в мокрую от слюней и пота подушку.

Вот же ш… Коварное тело только и ждало, когда тупой мозг прикажет мышцам пошевелиться, чтобы тут же ответить ему на эту глупость взрывом абсолютно всех нервных окончаний, чьи злобные обжигающие импульсы сошлись где-то в затылке. Меня освежевали что ли? Мельком глянув на плечо, обнаружил серый рукав и красную заплатку. Чужие шмотки?

Ах да…

После того как я принял душ, мне подарили сменную одежду, что больше походила на тестовое задание начинающего портного, имеющего при себе лишь мешок из-под муки и садовый секатор…

Повозившись, преодолевая боль — а я неплохо научился этому делу преодолевания — я уселся на кровати и некоторое время сидел и смотрел перед собой, чувствуя как в черепушке оживает ее родная боль — головная. В висках стучало, а затылке кололо, где-то в центре крутилось что-то тошнотворное… В общем обычное утро правильного сурвера Амоса Амадея, носителя Великого имени и все такое…

Горько улыбнувшись, я безошибочно уронил руку на край стола, придавив запас таблеток. Время принять ставшие невероятно важными в моей жизни лекарства. Две обезболивающего и одна противовоспалительного.

А где-то там в грязном мешке было кое-что от Дугласа… Назовем это жидким бонусом рода Якобс….

Заставив себя доковылять до двери, я открыл мешок и вытащил из него небольшой пластиковый пакет. Внутри нашлось две доверху полные стеклянные баночки с закручивающимися крышками. Открутив первую, я принюхался и удовлетворенно улыбнулся — пахло тем, чем нужно. Рыбий жир… Я отхлебнул прямо с банки — сделал огромный глоток этой не слишком вкусной жижи. Вернувшись к кровати, поставил банки на стол, смыл остатки жира с языка водой и с задумчивостью опять посмотрел в сторону двери.

Пора выяснить свой статус.

В комнату меня сопровождали и пока я открывал дверь и ввалился внутрь, успел заметить, что из электрокара вышел дюжий мужик в форменном комбезе и с кобурой на поясе. Он занял позицию слева от двери и прислонился спиной к стене. Все было кристально ясно — меня считают за изворачивающегося преступника и возможно психопата. Доверия нет, но пока что разрешили отправиться под домашний арест. Пока что…

Приоткрыв дверь, я глянул влево. Никого… Открыв шире, высунулся и глянул вправо — никого.

Вообще никого нет рядом. Я инстинктивно посмотрел и в ту сторону, откуда в меня швыряли проклятым попрыгунчиком. Там тоже никого. Надо же… даже удивительно, что никто не сторожит меня и не пытается проломить мне голову. Что ж… раз пока я никому не нужен, то самое время воспользоваться этим даром судьбы и отправиться в…

Вот же дерьмо…

Стоя с высунутой за дверь головой, я зашелся в приступе откровенно безумного смеха. Нет… не смеха… хохота… я в голос хохотал, наполняя Манеж перекатами своего голоса. Этот хохот отражался от стен и возвращался обратно ко мне будто не в силах расстаться. Показавшаяся вдали согбенная фигурка с тачкой вздрогнула и поспешила развернуться и двинуться прочь.

Отсмеявшись, я с всхлипом вытер заслезившиеся глаза и втянул башку обратно в комнату.

Вот же дерьмо…

Да пошли вы все нахрен!

Нахрен!

Идите вы все в жопу!

Удивительно… но меня почему-то разочаровало отсутствие хоть кого-нибудь из моих недругов. Как так?! Да какого хрена?! Ведь вы все твари давали мне ту самую мотивацию оставаться не самим собой — дешевкой размазней — а новым Амосом! Лишь видя ваши наглые сучьи рожи я ощущал в себе потребность отвечать ударом на удар! Я ощущал как кровь вскипает в моих жилах, а в затылке начиналась бешеная пульсация, что застилала багровой завесой мои глаза…

Где вы все?

Неужели вы поняли мой главный секрет — без вашей ненависти и без ваших ударов мне не продолжить свою… эволюцию…

— Я жажду ненависти и боли — рассмеялся я, держась за раскалывающуюся от внезапной боли голову — С-сука! Я хочу вашей гребаной ненависти! Постоянно! Дайте мне ее! Дайте! А-а-а-а-а-а-А-А!…

Мой крик прервался на самой громкой ноте. Задумчиво замерев посреди комнаты, стоя на расплющенном мешке с грязной одеждой, я неспешно почмокал губами и прислушался к своим ощущениям. Точно? Или желания обманывают меня? Да нет… прямо вот точно… я отчетливо чувствую этот требовательный безмолвный крик изнутри себя…

Шагнув к столу, я схватил початую баночку с рыбьим жиром, содрал крышку и принялся жадно глотать вонючую тягучую жижу. Рыбий жир липким потоком проник в мою глотку и потек вниз по пищеводу, стремясь к изнемогающему от голода желудка. Да… о да… Отбросив опустевшую банку — не забыв пробежаться жадным дрожащим языком по горлышку и внутренним стенкам — я вцепился во вторую банку. И снова рыбий жир потек в меня…. И я не останавливался пока не выпил все до капли. Задрав голову, я поймал последнюю каплю высунутым языком и застонал от сотрясшего меня удовольствия. Как же хорошо…

Как же мне хорошо…

Как же вкус-с-с-сно…

Рыбий жир — это вещь. Это прямо ВЕЩЬ… Как же я раньше этого не понимал?

Не просрусь ли я от такого количества?

Нет… не просрусь — ответ всплыл сам собой, дав мне полную уверенность, что содержимое баночек будет с благодарностью поглощено моим телом. Вот только… маловато… еще хотя бы одну баночку такого же объема — на сегодня.

На сегодня? Удивленно встряхнув головой, я подхватил с пола мешок, глянул на электронные часы, сгреб горсть монет и шагнул за порог, едва не столкнувшись с замершей перед моей дверью девчонкой в приметном комбинезоне.

— Сраные Шестицветики — проскрипел я, с трудом удержав себя от безумной силы желания схватить эту тварь за глотку — С-с-суки…

— Я парламентер! — пискнула худенькая девчонка в раскрашенном комбезе. От нее пахло лимонным мылом, персиковым шампунем и… страхом… — Я подарок!

— Кто-кто? — не понял я, рывком чуток приходя в себя и вдруг понимая, что последние минут этак пять я вел себя не совсем адекватно.

— Парламентный подарок!

— Кто?

— Можешь меня взять!

— Че?!

— Ты дебил или девственник?

— Брезгливый дебил? — предположил я.

— Тварь!

— Ага…

— Ой…

— Ага…

— Прости… но ты сам начал швыряться словесным говном! Короче — я проявление доброй воли Шестицветиков. Они не хотят продолжения войны с тобой, Амадей Амос! Забудем былое, говорят они! Будто и не было ничего! Понимаешь?

— Вроде да…

— Меня брать будешь? И не подумай — я тебе не плоти кусок! Я с характером! Но я за мир!

— Ага…

— И-и-и….

— И?

— И я готова!

— Точно готова?

— Полностью! — пискнула отчего-то щурящаяся девчонка.

— Ну раз готова — вали отсюда! — рыкнул я и, толкнув ее плечом, прошел мимо — Война закончена. Так и передай своим…

— Ух! Это круто! Честно?

— Да…

— А я? Меня не возьмешь?

— Я только-только от одного-то квартиранта избавился…

— Да я не жить с тобой, придурок! Я на ночь даренная!

— Не…

— Почему? — удивительно, но в ее голосе прозвучала искренняя обида.

— Ты не в моем вкусе — буркнул я, подкидывая мешок с грязным бельем на плече.

— А что не так?

— Ты не немая — ответил я и за моей спиной повисла оглушенная тишина. Длилась она секунд десять, после чего была нарушена возмущенным писком:

— Ах ты изврат!

— Ага…

— Мир?

— Нет…

— Почему?

Остановившись, я ответил чистую правду?

— Они разбили часы моей мамы. Вы твари… гребаные твари… разбили единственную вещь моей мамы…

— Ой…

Повернувшись, я взглянул на глупую девчонку:

— Поняла?

— Амос… это же глупо… нас много. А ты один.

— А часы моей мамы? Тоже глупо?

— Часы мы тебе купим… новые… такие же… Никакие часы не могут служить причиной продолжения войны…

— Ты точно не дешевая подстилка — глянув на нее еще раз, вдруг переставшую казаться мне столь уж глупой, я двинулся дальше.

Девчонка промолчала, подтверждая мои слова. Оставив ее и запах персиков позади, я вошел в коридор, что вел к банному комплексу Чистая Душа. Ох… опять я о нем вспомнил. И тут же снова захохотал, содрогаясь от трясущих болящее тело приступов. Это ведь и стало началом того хохота… я просто подумал, что вот новый день и все то же самое начало — стирка заляпанной говном и кровью шмотья. Я снова попал в рутину… только на это раз моя рутина пахнет кровью… А после постирушек меня ждет магазинчик Галатеи… и я уже знал, что опять спрошу кроличий паштет — и знал, что он снова найдется…

* * *

Поразительно…

Просто поразительно…

Но как же круто изменилась моя жизнь, без исключения если весь персонал в банном комплексе Чистая Душа теперь широко, тепло и искренне улыбаются мне. И все как один стремятся поручкаться, долго встряхивая мою ладонь, говоря всякие добрые слова и выражая свое уважение. Что я такого сделал, чтобы добиться подобного отношения? Вроде ничего особенного… Просто перестал плыть по течению?

Все услуги мне предоставили бесплатно, причем ванная комната была оснащена — о диво! — рабочей стиральной машиной, а в стене имелась узкая дверь, за которой оказалась дышащая жаром небольшая парная. Ванна оказалась в два раза больше размером, кран был исполнен в виде изрыгающего воду льва, на небольшой кровати у стены имелась стопка их трех белоснежных полотенец, там же лежал халат. На столике рядышком имелись бутылка водки, пара граненых стопок, столько же стаканов, кувшин с охлажденным чаем, тарелка с бутербродами, алюминиевый портсигар с эмблемой Хуракана, зажигалка и стационарный дисковый телефон с уходящим в стену проводом в черной обмотке. У телефона лежала бумажка с отпечатанном на машинке пояснением — касательно добавки в еде, питье или развлечениях звонить по номеру 222. Касательно технических причин предлагалось набрать 333.

Я в подобном месте оказался впервые в жизни. И пусть первые минут пять простоял у столика онемелым и оглушенным столбом, но я все же пришел в себя и начал задаваться мысленными вопросами — а никто ничего не напутал? Тут в дверь постучали и я испытывал невероятной силы облегчение смешанно с беспричинным стыдом — вот все и выяснилось. Меня с кем-то перепутали и сейчас попросят уйти из этого люксового царства куда-нибудь в помещение попроще…

Вошедший паренек смущенно кашлянул:

— Просим прощения, господин Амос…

— Да я понимаю… — я, невольно вжав голову в плечи, шагнул к выходу. Снизу вверх пошла жаркая волна удушающего стыда.

— Уж не сердитесь, что забыли сразу у вас грязные вещички забрать. Мы сами все постираем. Вы уж не беспокойтесь.

Я снова онемел. И поэтому не смог возразить, когда мешок с пропитанными рыбьим говном шмотками унесли за дверь.

Какого черта? Может я еще не проснулся?

Машинально раздевшись, я все же запихнул снятое в стиральную машинку. Закрыв крышку, аккуратно нажал на единственную подсвеченную зеленым клавишу и барабан закрутился, медленно набирая обороты. Насколько я знаю машина сама добавит точно выверенное количество стирального порошка или мыла. И с водой не переборщит. Мы с детства знали, что посудомоечные и стиральные машины — лучшие друзья сурверов. Ведь они помогают экономить драгоценные ресурсы…

Подтянув столик к ванне — длина провода позволяла — я настроил воду, забрался внутрь и вытянулся во весь рост. Оглушенное обезболом тело удивительно хорошо отреагировало на прохладную воду — почему-то сначала захотелось именно ее. Потратив некоторое время на созерцание того, как вода покрывает мои синяки и ссадины, я все же не выдержал. Сняв трубку, я набрал три двойки. Ответили после первого гудка:

— Каких развлечений желаете, господин Амадей? Чуть… иных сигареток? Есть настоечка на бодрящих травках… и наша лучшая разносчица может занести все это прямо сейчас. Все за счет заведения…

— Вот как раз это и хочу уточнить — буркнул я, вдруг забыв о стыде и смущении от непривычной ситуации — С чего вдруг такие подарки? Уточню — я говночист.

— Что вы такое говорите, господин Амадей? В нашем обществе все равны. Каждая работа важна.

— Давай напрямую — вздохнул я — Кто платит за весь банкет?

— Род Якобс, сэр — я прямо почувствовал, как говорящий заулыбался в трубку древнего телефона — Все оплачено ими от и до на целые сутки.

Отмокать сутки в бане? Это уже перебор. Хотя… при наличии бесплатной еды…

— И за что род Якоб сделал мне такой щедрый подарок? — спросил я, мысленно перебирая все недавние события и не находя причины.

— Вы закрыли решетку на замок, господин Амадей — ответил собеседник — Именно так мне и велели передать, если вы спросите. Деталей не пояснили. Но мы все уже кое-что слышали… все жители Шестого уровня. И… спасибо, господин Амадей. Большое спасибо за всех.

— Не понимаю — признался я — Не мог бы ты…

— Рассказать поподробней?

— Да…

— Конечно, господин Амадей!

— А можно без этих «господинов»?

— Мистер Амос? Товарищ Амадей? Камрад Амос? Как вам удобней?

— Просто Амос.

— Конечно…

— А ты?

— Я Пашус Толирогос. Дневной менеджер банного комплекса.

— Ага… ну рад знакомству — я чуть запнулся от непривычности спокойной беседы на равных причем с собеседником что явно уважал меня — Ты не расскажешь…

— Официально я ничего не знаю, товарищ Амос. Ведь никто ничего не сообщал. Но сюда приходят омыться и отдохнуть многие…

— Понимаю — для чего-то кивнул я, хотя меня никто не мог видеть.

Пашус начал неспешно говорить, а я, не отрывая тяжелую трубку от уже взмокшего уха, уселся и сделал воду потеплее. Львиный кран рыкнул и по ногам ударила горячая приятная волна. Подтянув поближе кувшин, я налил себе чая, откусил сразу половину бутерброда со смешанным с зеленым луком куриным паштетом и медленно зажевал, вслушиваясь в трубку.

Пока я спал случилось многое. Прямо многое. Но вот что именно — толком не понятно. Великие роды любят держать все в себе — и многие считают, что в этом кроется причина их столь долгого успеха и процветания.

Но кое-что все же известно — из Зеленых Яков кто-то погиб.

Говорят о двоих погибших и четверых раненых, причем двух из последних спешно доставили в больницу на Четвертом уровне. И раз так — дела у них плохи.

После произошедшего с Яками род Якобсов вызвал сразу всех. Охранку внутреннюю и внешнюю, а затем и разведчиков. К бывшему бассейному комплексу съехалось столько машин, сколько, наверное, не бывало с тех пор, как здесь прошла последняя Олимпиада Хуракана. Где-то через четыре часа после этого еще две машины рвануло к больнице Четвертого уровня.

И где-то часа два назад часть машин убыло. Следом сюда заглянула небольшая смешанная группа усталых мужиков. Они выпили, закусили, попарились, пообщались друг с другом, поулыбались милым девушкам, обронили несколько скупых слов о произошедшем там…

Главное — чертову тварь они нашли и уничтожили. Можно больше не бояться. Как тварь выглядит и все такое? Это секретная информация, но хорошо, что этот мутант не оказался здесь на улицах Шестого или любого другого уровня. Вырвись она хотя бы на территорию рыбных прудов — а ведь скорей всего ее приманил запах тухлой рыбы и туда она и пыталась попасть…

Так что наткнувшиеся на этого мутанта чистильщики молодцы, что успели заблокировать ей путь наверх. Они просто молодцы.

— Вот и вся история, товарищ Амос — подытожил Пашус — От всех нас — тоже спасибо! Мы ведь совсем рядом с Манежем. Ох и времена пошли, раз на такой глубине появились проклятые мутанты! Только стены Хуракана спасут нас!

— Да… — согласился я — Стены Хуракана спасут нас… Спасибо, Пашус.

— Вам спасибо, господин Амадей! Вам спасибо!

Вернув трубку на рычаги, я откинул голову на бортик ванны, уставился в потолок, откуда летели капли конденсата и попытался вдуматься в услышанное.

Слишком много странностей и непонятностей…

Для начала — это что же за тварь, что убила уже чуть ли не десяток взрослых мужиков? Ладно мы говночисты — усталые донельзя трудяги, что и шевелиться то толком не могли под конец ликвидации разлива. Но те бодрые, сытые, сильные, обученные и вооруженные Зеленые Яки — он ведь не чета нам. Они-то должны были справиться с одинокой тварью-мутантом. Но кончилось тем, что неизвестный монстр убил и ранил многих, после чего они, получается, отступили наверх, заблокировали выход и вызвали еще более умелое подкрепление. И только прибывшие разведчики — опытные вояки с тяжелым вооружением — сумели справиться с этой угрозой. Обалдеть…

Следующая странность, что царапнула мой мозг — больница Четвертого уровня? Но как и многие из хотя бы отчасти причастных, я знал, что тамошние врачи специализировались на таких опасных штуках как химические ожоги и все связанное с поражением радиацией. Именно эта больница должна была спасать в случае чего тех разведчиков, что будут отправлены на пораженную радиацией поверхность… Получается тот монстр источал радиацию? Или имел какую-то химию в себе? В когтях?

А вот что мне стало понятно так это желание Шестицветиков прекратить наш конфликт как можно скорее. Они это делают по той простой причине, что теперь нас — меня и Криппи — считают чуть ли не героями, что рисковали своими жизнями, когда запирали решетку, отсекая монстру путь в мирные коридоры.

Может мне теперь и грамоту дадут?

Сползя в нагревшуюся воду, я забулькал, наполняя поднимающиеся и лопающиеся пузыри безрадостным смехом. Я точно не герой. И действовал я так лишь по причине срабатывания намертво вбитой в подкорку программы воспитания.

Сурвер должен думать о безопасности Хуракана — всегда!

Так что я не герой и мне не нужны ни грамоты, ни внимание.

А что мне нужно?

Тут все очевидно — мне нужна работа. Раз уж я получил чуток плюсов к своей репутации, то можно попытаться на этой волне устроиться в другую бригаду чистильщиков — у нас их три на Шестом уровне. Бригада Толстого Берна базируется ближе всех… может сегодня к ним и заглянуть, раз уж я не арестован?

Сцапав еще один бутерброд, я откусил немалую его часть и снова медленно зажевал, пытаясь выстроить новую работоспособную схему своей будущей жизни, не обращая внимания на медленно пульсирующую боль в затылке…

* * *

Железные створки окошка магазинчика Галатеи долго не желали открываться, несмотря на мои старания. И снова нечто проснувшееся во мне не пожелало уходить — а ведь раньше я бы постучал только раз, затем потоптался бы у закрытого окна и ушел бы, как поступал всегда. Теперь все было не так. Я громко отстучал пять раундов, прежде чем за створками послышалось недовольное ворчание. Услышав его, я понял, что милого личика Галатеи мне сегодня не увидеть. Предсказание сбылось через минуту, когда одна железная створка приоткрылась и я увидел едва освещенное болезненно худое лицо матери Галатеи. Одного взгляда хватило чтобы понять — ей очень худо и одной ногой она уже в погребальной грибнице, что однажды примет всех нас.

— Амос… — вместе с кашлем выплюнула она и ее лицо чуть смягчилось, а глаза посветлели — Когда ты стал таким настырным паршивцем?

— Добрый день, госпожа Таулус — улыбнулся я в ответ.

— Но шумишь ты не только здесь… даже я, уже почти не встающая с постели, наслышана о твоих делах. Совсем страх потерял? Ты мелкая сошка…

Я еще раз улыбнулся и чуть картинно развел руками. Кому другому я бы уже нагрубил, но не ей. Она всегда относилась ко мне с той добротой, которую только и могут себе позволить полулегальные торговцы — отпускала продукты в долг, никогда не торопила с возвратом долга и порой была щедра на вполне полезные советы о мелких жизненных хитростях. Именно благодаря ей я узнал, что куда экономней стираться в банном комплексе, чем пыжиться над тазиком в собственной комнате…

— Я мелкая сошка — признал я — А ваши как дела?

— Я умираю.

— Знаю… — обронил я, медленно кивнув — Сочувствую. Но шанс есть всегда,

И снова это был странноватый ответ для меня. Раньше я бы уже обрушил на женщину поток приторно сладких увещеваний и обнадеживающих высказываний о том, что она все превозможет. Сейчас же я просто высказал то, что думаю на самом деле. И она восприняла это спокойно, коротко кивнув в ответ.

— А Галатея где? — спросил я.

Мне ведь нужно закупиться продуктами. И не хотелось бы гонять за банками больную женщину. Но до другого магазинчика топать достаточно далеко — на следующей улице-коридоре, где несколько торговых заведений и где всегда тусуется ненавистная мне спортивная команда — Шестицветики. Опять же — закупись я здесь и пусть жалкую, но все же прибыль получат именно эти люди, что не раз выручали меня в прошлом.

— Галатея там — госпожа Таулус ткнула костлявым пальцем в потолок.

Я понял ее правильно и удивленно поднял бровь. Наши не часто поднимались на верхние уровни. Это вообще не запрещено, но не особо и принято. К тому же весь Шестой уровень на карантине из-за чертовой перхотной чесотки. У меня макушка до сих пор вся в серых ошметках отмершей кожи, но ее становится меньше с каждым днем — стоило остричь волосы, и я быстро начал побеждать болезнь. Галатея вроде как вообще не заболела — если судить по внешнему виду. Но все равно это очень и очень нелегко оказаться подняться на Пятый уровень во время карантина. Тут нужна либо веская причина — уважаемая всеми — либо понадобятся хорошие связи. Этим и вызвано мое удивление. Но вопросов я задавать не стал. Уже хотел было перейти к делу, но мать девушки сама обронила несколько скупых фраз:

— Моя девочка умна и предприимчива. И думает о будущем. Галатея умеет поступать правильно.

— Знаю — кивнул я.

Да и все остальные тоже знали.

Галатея на самом деле была правильной девочкой. Послушной, не подсевшей на тасманку и алкоголь, не тусовавшуюся ни с подростками, с их вечно выпирающим из штанов либидо, не с полулегальными девичьими группировками. В наши дни таких группировок было три. Шестицветики, Космонавтки-37 и Спортивная Лига-6. Последние две были поглощены Шестицветиками и сейчас существуют только они. Но даже когда был выбор Галатея предпочла держаться в стороне, хотя ее, высокую, сильную и фигуристую, усиленно заманивали в эти мутные ряды. В общем — она осталась хорошей правильной девочкой при умирающей маме.

— Так чего хотел?

— Еды, лекарств и воды — ответил я, с готовностью переходя к делу и демонстративно снимая с плеча полуоткрытую вместительную сумку.

— Деньги появились?

— Ага.

— Прямо много?

— Для меня — впервые так много.

— Деньги людям головы дурят! Помни это!

— Хорошо…

— Тасманку смолишь?

— Нет.

— Уже неплохо… Давай, паршивец настырный… говори чего хочешь… Сегодня у меня праздник, так что ждет тебя большая скидка.

Опять пришла пора удивленно приподнимать бровь и одновременно напрягать голову. Праздник? Дни рождения Галатеи и госпожи Таулус я помню и сегодня не эти дни даже близко. Официальных праздников Хуракана сегодня тоже не было, к тому же вряд ли в их честь тут устроили бы скидки.

— Праздник семейный — снизошла до пояснения владелица магазина — Так что не суй нос куда не надо.

— Понял.

— Ну? Чего берешь?

— Начнем с обезболивающего — улыбнулся я, медленно проводя ладонью по зарубцевавшемуся затылку…

* * *

На стук в дверь я не отреагировал, оставшись лежать на полу рядом с кроватью. В животе переваривается банка кроличьего паштета, сдобренная пучком зеленого лука, литром воды и таблеткой обезбола. Запас продуктов из пятнадцати банок выстроился под кроватью рядом со мной, успокаивающе поблескивая стеклянными боками. Там же я расставил бутылки с водой, а лекарства и рабочие мелочи — очищенные от рыбьего говна — разложил на столе. Все мои предметы одежды, выстиранные и высушенные работниками Чистой Души, висели на стенных крючках или лежали стопкой на небольшой старой тумбочке. Резиновые сапоги, что показали себя с лучшей стороны, заняли боевую позицию у двери, рядом со старыми ботинками и резиновыми шлепками. Я в берлоге и мне спокойно… И плевать на стук.

Стук повторился и был более требовательным.

Я продолжил лежать и лениво поглаживать живот.

Следующие удары были куда сильнее, а затем послышался приглушенный голос:

— Амос!

Голос я узнал мгновенно и тут же поднялся, преодолевая боль в намученном теле. Открыв дверь, я посторонился, но был недостаточно проворен и получил скользящий удар локтем по ребрам. Стремительно вошедшая девушка зло сверкнула на меня глазами:

— И чего так долго?!

— Привет, Галатея — удивленно улыбнулся я, медленно проводя взглядом по ее фигуре и понимая, что тут что-то очень и очень не так.

Внешне вроде все максимально прилично и как всегда, но если приглядеться…

Обычно она в серых или коричневых шортах до колен, а сейчас ее бедра оголены почти полностью и лишь частично прикрыты подолом длинной зеленой мужской рубашки. Волосы распущены по плечам и источают мягкий цветочный аромат. Щедро подведенные черным глаза сверкают странноватым огнем, на губах красная помада… Обалдеть…

Дав мне себя рассмотреть — и даже не рявкнув за эту наглость — девушка подняла руку с зажатым в ней пластиковым пакетом. В пакете булькнуло.

— Пей! — велела она — Три больших глотка! Чтобы меня догнать!

— Догнать в чем? — осторожно поинтересовался я.

Вместо ответа мне в грудь ткнулся пакет с чем-то твердым и угловатым внутри. Приняв его, я запустил внутрь руку и вытащил старинную бутылку. Вроде бы виски… черная с белым этикетка, прекрасно сохранившаяся винтовая крышка. Внутри что-то красноватое — на две трети бутылки.

— Пей! — повторила Галатея — Сладко!

— Ты в порядке, Гал?

— Ты пить будешь или мне тебя уговаривать?

— Может ты…

— Ну?!

Покорившись, я отвинтил крышку и принюхался. Алкоголь… причем крепкий. Еще пахнет чем-то сладким. Похоже, что это один из местных так называемых ликеров, разливаемых в любую подходящую емкость. Крепость зашкаливает, с ног валит будь здоров, при этом пьется легко из-за сладости. Опасная штука…

— Слушай, Гал… давай поговорим? — предложил я.

— Амос… ты можешь быть просто моим другом и просто выпить со мной? — с удивительной злостью спросила Галатея.

Шагнув к двери, она закрыла замок, повернулась ко мне и принялась расстегивать рубашку, начав с низу. Оторопело кашлянув, я машинально поднес горлышко к губам и сделал небольшой глоток. Опалив горло сладким огнем, пойло провалилось в желудок, попав в компанию к паштету. Полы рубашки разошлись, показав белые трусики. Едва не поперхнувшись, я сделал второй глоток — уже куда больше первого. А она продолжала расстегивать зеленую рубашку и с каждой секундой мне все сильнее хотелось, чтобы она не останавливалась. Я сделал третий глоток. Просто огромный третий глоток, ведь как раз в этот момент она решительно передернула плечами, сбрасывая с себя расстегнутую рубашку. Глянув на ее полную грудь, на темные острые соски, я что-то промычал, но вряд ли что-то внятное.

— Пей! — велела Галатея — Еще два глотка. А я догоню…

Больше даже не пытаясь ничего понять, я поднял бутылку, а она сделала шаг и оказалась вплотную ко мне. Полные груди расплющились о меня, и я услышал, как бешено колотится ее тело. Забрав бутылку, она приподнялась на цыпочках, я наклонил голову навстречу, и мы слились в неумелом, но очень жарком поцелуе…

Да в моей голове мелькнула мысль «Да какого черта?!», но она моментально исчезла, решив пока не возвращаться…

— Так… — медленно произнес я, лежа на полу рядом с кроватью.

Лежащая на смятых простынях обнаженная девушка медленно и томно изогнулась, потянулась и снова уронила голову в мокрую от пота подушку. Мне снова придется стирать все постельное белье — но на этот раз я прямо с радостью. И помоюсь заодно… испытывая за себя вполне законную гордость. Меня смело можно сравнивать с молодым кроликом дорвавшимся до самого главного в его жизни…

— Что так? — тихо спросила Галатея — Воды дашь?

— Конечно — мне даже вставать не пришлось. Взяв одну из бутылок, я галантно скрутил крышку и протянул воду ей — Не пояснишь? Я ведь понимаю, что тут что-то не так…

— Я просто с тобой прощалась, дурень — вздохнула Галатея и ненадолго замолчала, вливая в себя воду.

Выпив всю бутылку, она с неохотой уселась, скрестила ноги и занялась укрощением спутанных волос. Я не мог оторвать от нее глаз. Лежа на полу, глядя на эту юную богиню снизу-вверх, я молчал, ожидая продолжения.

— Сегодня я была на Пятом уровне…

— Знаю. Я заходил за покупками. Твоя мама говорила непонятные вещи… про будущее… про твой ум…

— Я была на смотринах. Я юна, красива, бедна и почти сирота. А он уже в возрасте, но здоров, крепко стоит на ногах, а еще он один из старших техников Пятого уровня. Смотрины прошли успешно.

— Погоди… хочешь сказать…

— Ты все правильно понял, Амос. Я выхожу замуж через несколько дней.

— Так…

— Только не надо этого выражения лица. Не веди себя как пацан. И не строй из себя моего парня.

— Да я и не…

— Ну да… да у тебя все на лице написано. Это взрослая жизнь, Амос. Отца уже нет, мама скоро умрет — диагноз неутешителен. Бизнес еле идет… А он… я знаю его с детства — он приходил к нам когда еще был жив отец. Нормальный мужик. Да ему пятьдесят четыре, но…

— Сколько?!

— Пятьдесят четыре. Я же сказала — он старший техник. Крепко стоит на ногах. Обеспечен. И меня обеспечит…

— Ты же не можешь быть серьезной и…

— Это взрослая жизнь, Амос. — повторила обнаженная Галатея — В ней нет чудес и нет ничего сказочного А у меня последний день свободы. Мужу я изменять не собираюсь.

— Да я и не…

— Опять это твое начало фразы…

— Но…

— И у нас с тобой есть простой выбор. Либо я сейчас ухожу, чтобы ты не нудил и не портил мне последний день. Либо ты оденешься, сходишь за еще одной бутылкой ликера и купишь нам по одному огромному сурвдогу с полными добавками… А когда мы все съедим и выпьем — еще раз попробуем ту позу, где ты облажался…

— Да я просто не выдержал, ведь… ну…

— Так что ты выбираешься, Амос?

— Я за ликером и сурвдогами…

— И поторопись — улыбнулась Галатея, падая на мои простыни — А я пока вздремну… и пусть мне приснится будущее, которого у меня никогда не будет…

Глава 9

Чистый, в выглаженной одежде, при деньгах, я мог бы пойти почти куда угодно. Но этим ранним утром я пришел в ту же самую кафешку и едва не уселся за тот же самый крайний столик нашей бригады. Привычка — страшная сила. Мне всегда об этом говорили, напирая на приобретение полезных привычек, что послужат мне жизненными колеями ведущими к славному будущем.

Да…

Как там говорила Галатея? Это взрослая жизнь и в ней нет чудес и нет ничего сказочного. А как оказалось нет и полезных привычек, что могут гарантировать хотя бы выживание. Бедный Нурлан, что обладал всеми этими привычками и следовал им всю свою как оказалось не столь уж долгую жизнь…

Получается можно смело идти в разнос? Курить тасманку и бухать, ведь жизнь может прерваться так внезапно…

Нет уж… Я воздержусь от жизни паразита…

Но от некоторых привычек все же постараюсь избавиться. Слепое послушание, безоговорочное уважение старших, доверчивое следование устоявшимся традициям сурверов… Мне надо бы покопаться в этом сомнительном багаже и выбросить ненужный хлам…

Пришлось сделать над собой усилие, чтобы избежать привычного дешевого меню. Я заказал яичницу из трех яиц, большой стакан огуречного рассола и мелкую тарелочку самих огурцов, дополнительно посыпанных острой приправой. Сел я за столик неподалеку от буфета и кухни — тут меньше ходят и меньше пялятся. Расправившись с порцией, попросил еще кофе с любым десертом. Мне подали пару блинов с кабачковым мармеладом. На вкус как мандарины и вроде как даже с кусочками настоящей цедры. В это верилось слабо, но все оказалось действительно вкусно.

Я просидел за столиком почти час, неспешно наслаждаясь лакомством, прихлебывая остывающий кофе и пытаясь разложить по полочкам хотя бы часть того, что происходит в моей жизни. А происходило слишком много… Но сейчас почти все мои мысли были заняты Галатеей…

Уходя, она дважды повторила — «Не вздумай считать себя моим парнем, придурок. Даже не вздумай».

И она была очень серьезна. Она говорила, как есть… и от этого почему-то было немного больно. Даже странно… ведь я не сделал ничего плохого и, между нами, никогда ничего не было кроме дружеских коротких разговоров и редких шуток. Быть может я всегда был немного влюблен в нее? Или просто она была единственной девушкой в моей жизни, что не делала из меня объект насмешек?

Нет… влюблен я не был. Это я вдруг понял абсолютно четко — будто кто-то невидимый в моей голове дал не оставляющий ни малейших сомнений ответ. И я этому ответу поверил.

Что ж… сразу полегчало.

Поежившись от частых чужих взглядов — я их ощущал все своей издырявленной шкурой, глаз от чашки с кофе отрывать не стал, чтобы не давать никому из посетителей повода подсесть и начать разговор. Сегодня я уже трижды отделывался от навязчивых сурверов, что рвались побеседовать прямо на улице. Раньше я никому не был нужен. А стоило на автомате последовать древним инструкциям, так я вдруг стал героем…

Ага…

Я стал тем героем, что подвесил оглушенного мужика вниз головой и позволил загадочной твари вспороть ему глотку как свинье. И вот за это я ощущаю некоторую вину, ослабленную тем фактом, что другого варианта у меня просто не было. Что я мог сделать? Бросить его захлебываться в воде? Если бы Нурлан не вцепился в одну из скоб, не дав себя вытащить… Если бы долбанный Криппи шевелился чуть быстрее и решительней…

— Здравствуй, Амос…

Надтреснутый усталый голос звучал настолько незнакомо, что я едва узнал его и поднял глаза на подошедшего бригадира. Ого… Этот обычно бодрый и громкий крепкий мужик сам на себя не похож. Похоже, вот так и выглядят те, кто потерял внутренний стержень. Ввалившиеся потухшие глаза смотрели на меня с таким безразличием, что непонятно чего он вообще подошел. А еще от него ощутимо пахнет самогоном.

— Здравствуй, бригадир — ответил я, не став выделываться — Угостить тебя чем-нибудь? Кофе? Вода с таблеткой обезбола…

— Воды бы… я и забыл совсем пить… — вздохнул усаживающийся Раджеш Паттари, что сейчас выглядел не на свои шестьдесят, а на все восемьдесят. Как бы его не ушарашил инсульт…

Подозвав парня из буфетной зоны, я спокойно сделал заказ и вежливо попросил поторопиться. И снова удивился от самого себя. Надо же как легко, громко и без эмоций я позвал работника, как без спешки и лишних слов сделал заказ… Раньше я всегда поднимал задницу и подходил к буфету сам.

— Не вытащили мы парней — едва слышно произнес съежившийся бригадир, не глядя на меня — Не вытащили…

— Я не вытащил — поправил я старика, а передо мной сидел именно глубокий старик. Когда он чуть недоверчиво глянул на меня, я кивнул, подтверждая свои слова — Все так, бригадир. Тебя там не было. А я был.

Перед глазами поплыли воспоминания о тех моментах — воспоминания яркие, цветные, громкие — и, просматривая их как видео, я задумчиво заговорил, общаясь больше с собой, чем с собеседником:

— Я потратил слишком много времени на всякую ерунду. Тут «завис» секунд на тридцать, там «подвис» почти на минуту… Надо было сразу закрывать решетку над тем люком и продевать дужки замков в петли. И все… больше бы никто не умер.

— Там были люди…

— Там были трупы — жестко ответил я — Да и неважно!

— Неважно?! — бригадир чуть шатнулся за столом и начал выпрямляться — Ты чего такое говоришь, сурвер?!

— Неважно — подтвердил я, не проявляя никаких эмоций и не глядя на чуть наклонившегося в мою сторону сурвера, что сидел за соседним столиком и читал книгу на древнем девайсе.

— Жизнь людей тебе неважна?! Охренел?!

— Будь кто там жив и выйди в свет фонаря — я бы опер решетку еще до того как он поднялся по скобам — спокойно ответил я, не проявляя ответной агрессии — Но я не закрыл решетку… хотя и увидел как там мелькнуло что-то темное и быстрое… я ощутил опасность… но я не закрыл решетку. А затем спятивший Слум столкнул нас в люк и случилось то, что случилось… И снова — я медлил даже там. Смотрел как нечто убивает убегающего Слума, швыряя его от стены к стене как мокрую тряпку… Короче — я вел себя так, будто смотрел старый фильм ужасов. Я вел себя как зритель, а не как участник корриды…

Раджеш Паттари недоуменно моргнул:

— Корриды?

— Был такой старый кровавый спорт, связанный с бегающими быками — вздохнул я — Там целая серия бесплатных документалок. Показывают ранним утром по средам и четвергам в нашем главном кинозале. Не смотрел? В пять утра начало и нонстопом до восьми утра. Затем начинается детское время — мультики там…

— Ты ходил смотреть в пять утра как убивают быков?! Да кому нужна эта хрень?!

— Я не выбирал — улыбнулся я — Что показывали — то и смотрел. Бесплатно ведь. А покупать билеты на вечерний показ с комедиями и боевиками… я не настолько богат.

Ага… а еще я не настолько дебил, чтобы переться вечером туда, где пасутся главные альфа-самцы нашего уровня, приходящие знакомиться и флиртовать с девушками. Приди я туда и разом бы стал главным клоном вечера — тем, что жалобно улыбается, получая пинки от красавчика с роскошной прической… Нет уж. Я лучше документалки погляжу в пять утра… иногда там встречались действительно интересные программы.

— Какой же ты ненормальный-то… — испивший стакан воды бригадир скривился — то ли от горькой таблетки, то ли от брезгливости при виде сидящего напротив меня.

— Ты не радуйся — усмехнулся я — И не думай, что я на себя всю вину беру. Все что я тут перечислял про свои действия там внизу — это я для себя делал. Чтобы в следующий раз не тормозить в подобных ситуациях, а действовать сразу. И знаешь — в следующий раз я просто дам оттуда деру и не стану даже пытаться кого-то спасти.

— Да я не обвинять тебя пришел! — бригадир снова скривился и обхватил голову руками — Не поверишь — но я тебе только благодарен. Еще вчера это понял, когда зашел домой и увидел на кровати живого сына… Пусть с раскуроченной ногой — но живого… Не устрой ты вчера тот шум, не спровоцируй моего Майка… и не получи он той травмы… Он ведь тоже бы спустился в те коридоры…

— Да — согласился я — И учитывая наши с ним недобрые отношения… он бы оказался в другой группе. В той, что первой попала под раздачу твари…

— Да…

— Тебе просто повезло…

— Да — Паттари снова кивнул и отчего сжался сильнее — И я рад этому везению. И не рад… перед тем как добрести сюда, я заходил к семье Нурлана.

— Они остались без кормильца — без эмоций констатировал я.

— Семья потеряла мужа и отца! А ты про деньги проклятые!

— И снова я плохой — рассмеялся я — Как же у вас суки это так хорошо получается, а? Во всем винить других…

— Эй… да ты не начинай!

— Он погиб на территории рода Якобсов — задумчиво продолжил я, уже забыв о словах бригадира — Плюс погиб в рабочее время и от рук какого-то… существа… Пусть это трагедия, но семья по любому получит не только социальное пособие, но и пенсию.

— Вот… — кивнул бригадир и чуть наклонился ко мне — Это и хотел обсудить с тобой.

— А что тут обсуждать?

— Криппи…

— Ур-род… — я невольно стиснул зубы, чтобы не сказать лишнего, но не получилось — Разбить бы ему долбанную харю… Что он натворил?

— Заливается соловьем… он ведь на тебя много чего наговорил. Теперь пытается хоть как-то обелиться и старается взять многословием. Детали разные ненужные вспоминает…

— Например?

— Ну… он при первом разбирательстве раз наверное двадцать повторил, что Нурлан не работал, а спал…

— Вот же с-с-сука! — выдохнул я, сжимая кулаки — Гребаная мразь!

Я сказал это слишком громко и к нам повернулось немало недовольных и встревоженных лиц. Даже не пытаясь выдавить извинительной улыбки, преодолевая проснувшуюся в затылке часто пульсирующую боль, я медленно кивнул:

— Понял тебя…

— Ты об этом на той беседе с Охраной…

— На допросе — поправил я с кривой усмешкой — И нет. Я ничего не говорил про Нурлана. Вроде бы…

— Вроде бы?

— Я был чуток не в себе — признался я, пытаясь вспомнить те долгие разговоры с множеством обрушенных на меня вопросов — Так что не уверен… но вроде не говорил. Да и плевать.

— Плевать? Ты человек вообще? Сам же говорил — семья осталась без кормильца и…

— Успокойся, бригадир — буркнул я — Не на Нурлана плевать. А на мои слова на том допросе. Я был в раздрае, перенес шок, находился в лекарственном оглушении и вообще был не в себе. Могу спокойно отказаться от любых своих слов. И я ничего не подписывал. А вот говорливый Криппи… с ним надо что-то решить… Семья Нурлана должна получить пенсию.

Как решить проблему с болтуном?

Я невольно вздрогнул, когда перед мысленным взором пронеслась четкая картинка того, как я втыкаю куда-то бредущему Криппи отвертку в спину.

— С ним надо поговорить — произнес я вслух — Поговорить по душам…

— Эй… ты это… ты чего? — торопливо бормочущий бригадир отшатнулся, вжался в спинку скамьи — Эй…

— А? — удивленно моргнув, я взглянул на Паттари, увидел куда он смотрит и опустил взгляд, чтобы обнаружить свою намертво сжатую на ручке вилки руку. Алюминиевая вилка согнулась в дугу, а зубцами впилась в исцарапанную за десятилетия столешницу — Да это я так… задумался просто…

— Задумался? Ты не псих часом, парень?

— Псих — спокойно подтвердил я и постучал себя согнутой вилкой по виску — Меня били головой о стену и что-то там стряхнули в черепушке. Как думаешь — может долбанный Ропп отделался слишком легко?

— Холисурв… — чуть пришедший в себя старик прошелся ладонями по лицу — Я дам Нурлану лучшую рекомендацию. Расскажу в ней каким правильным сурвером он был. Настоящий мол человек. Работяга и все такое. Ты подпишешься в подтверждение?

— Да — кивнул я — Нурлан заслужил каждое слово. Ведь ты, жадная гнида, вечно ему недоплачивал.

— Эй!

— Что «эй»? — усмехнулся я — Правда зрачки жжет? Ты недоплачивал ему! Ты продвигал наверх собственного ленивого сынка, что Нурлану и в подметки не годился. А Нурлан… он все понимал и молча глотал дерьмо — ради своей семьи. Вот за это я его и уважал — наклонившись вперед, я выдохнул в лицо бригадира — Будь на его месте ты… я бы не пытался тебя спасти. Я был бросил тебя в том тоннеле. Я бы захлопнул решетку и сквозь нее глядел бы как тебя кромсают на куски!

— С-сволочь! Тварь! — шатнувшись, побелевший бригадир поднялся с лавки — Я к нему как к человеку! А он…

— Ага — улыбнулся я — Само собой я тут самый плохой… Иди обними выжившего сынишку. И оближи подошвы жены…

— У меня хотя бы есть семья! А у тебя?

— Тут прав — резко успокоившись, согласился я, опуская зад обратно на стул — Тут ты прав, бригадир. Кстати — я открыт для разовых наймов.

— Да пошел ты!

— Живу там же. Готов браться за самое грязное дело.

— Бригада обойдется без тебя!

— Бригады больше нет — напомнил я — Так что не сжигай все мосты, бригадир. Мне нужны деньги. А тебе работяги.

— Как-нибудь справимся!

— Ну как знаешь…

Он шагнул прочь, забыв заплатить за воду и таблетку. Или я угощал? А с каких пор я угощаю бригадиров?

Неожиданно остановившись, он обернулся:

— Поминки и похороны сегодня вечером. Все скинулись по пятерке. Я дал двадцатку. И за сына десятку добавил. Поминки сразу по всем погибшим…

— С меня тоже десятка — ответил я, запуская руку в карман и доставая монеты.

— На поминки-то придешь? Почтить память, опрокинуть по стаканчику не чокаясь, проводить усопших до грибницы…

Выложив монеты стопкой на углу стола, я отрицательно мотнул головой и опять сосредоточился на созерцании остатков кофе в чашке. Все понявший бригадир сгреб деньги и пошаркал прочь, проворчав на ходу:

— Не забудь про вранье болтливого Криппи. И готовься опровергать гаденыша…

— Не забуду — пообещал я, вглядываясь в черную лужицу на дне чашки — Не забуду…

Как и ожидалось, один я просидел недолго. Прихвативший со своего стола чашку и электронную книгу старик сделал шаг и уселся напротив меня.

— Здравствуйте — кивнул я старику с исполосованным шрамами морщинистым лицом — Как чтиво? Интересное?

— Еще как. Июньский газетный выпуск. Эпоха Заката. Незадолго до того как наши предки закрылись в Хуракане — кивнул старик — Такие страсти пишут что поневоле порадуешься, что мы не живем в те времена. Как твои дела, парень?

Я пожал плечами:

— Жить буду.

— Это хорошо — улыбнулся бывший разведчик Булл Ньютон, ветеран Красных Скаутов — Поговорим? Угощу тебя еще одним завтраком…

— Поговорим — кивнул я — Хочу яичницу из трех яиц, а к ней ассорти из маринованных солений. Огурчики там, помидорчики, капустка… Или это уже наглость?

— Ты запер решетку, сурвер — усмехнулся ветеран — И блокировал тварь там внизу. Для меня честь угостить тебя яичницей.

— Да бросьте — буркнул я, аккуратно выпрямляя вилку.

Портить вещи — позор. Полное противоречие кредо сурверов.

— Разве ты не совершил достойного поступка? — седые брови в нарочитом удивлении поползли вверх. Я на миг задумался как они сумеют преодолеть в своем пути тот глубокий шрам.

— Достойный — это максимум — ответил я, откладывая выпрямленный столовый прибор — Да и то я спасал собственную задницу.

— Вряд ли. Паникующие просто убегают.

— Я не сказал, что паниковал. Но спасал я самого себя.

— Тоже вранье. Иначе бы ты не играл в «вытяни репку»…

— Тоже читали ту россогорскую сказку?

— Сказка со смыслом — улыбнулся старый разведчик — Ты уже догадался кто из тянущих был саботажником?

— А?

— Да забудь — рассмеявшись, Булл Ньютон махнул рукой парнишке за буфетом и тот подлетел в мгновение ока. Вот что значит нарабатываемая десятилетиями репутация…

Пока старик делал заказ — я уже не удивлялся тому, что в меня влезает столько жратвы и молча ел — я завистливым взором изучал лежащую на столе тонкую пластинку в крепком пластиковом чехле. Обычнейшая электронная книга фирмы Блювэй ЛонгРид. Я знал, как они попали в наше убежище. Эти девайсы устарели еще лет за сто до того, как началось строительство Хуракана. А до этого они клепались для беднейшего слоя населения — нищеброды не могли позволить себе продвинутых технологий и довольствовались старьем. Три больших контейнера, битком набитые этими девайсами, были найдены в каком-то глубинном полузатопленном тупике. В том секторе, что строился СурвМаунтинс. Находка была сделана больше ста лет назад. И она оказалась щедрым подарком… для всех, кто обладал немалой денежной суммой. Бесплатно, конечно, раздали штук по десять на каждый уровень, но не более. Конечно, читать можно и на сурвпаде, но кто бы отказался от такой вот карманной вечной библиотеки? Эх…

Закончив говорить, старик понимающе усмехнулся, увидев куда я смотрю. Бережно постучав по устройство кончиками пальцев, он задумчиво хмыкнул:

— Смешно, но когда вспоминаю те бесчисленные рейды в карстовые пустоты за стенами убежища, первым делом мне на память приходят те книги, что я прочитал, коротая вахты в промежуточных исследовательских лагерях. Ученые берут бесчисленные пробы воды и воздуха, ловят живность… и все это внутри решетчатых периметров, поставленных нашими инженерами лет сто назад. В лагере безопасно и скучно — тем, кто не любит читать.

— У вас была крутая жизнь… — признал я.

— Была? — одна из бровей снова поползла вверх.

— А теперь осталось только чтиво и воспоминания о прошлом — произнес я — Но читать можете пока стариковские глаза не устанут. Да и память уже не та, наверное…

— Все же ты тот еще гаденыш, да?

— Ага… или я просто не понимаю чего вам от меня надо и поэтому заранее огрызаюсь. Я бы поставил на этот вариант.

— Хм… сказано честно и прямо. И ведь справедливо… Давай тогда к делу — расскажешь что там случилось?

— Ох… не хочу.

— Боишься вспоминать?

— Вообще нет. Но надоело повторять эту историю. А у вас нет связей в Охранке? Получить копии протоколов и…

— Они уже здесь — Булл Ньютон опять стукнул пальцами по девайсу — Крупным шрифтом. Как раз для моих стариковских глаз.

— Тогда чем вам от меня надо?

— Внешники расспрашивать не умеют — брюзгливо заметил Ньютон — Во всяком случае о том, что связано с нападениями тварей. Они привыкли иметь дела с курильщиками тасманки и бытовым насилием… Тогда как я наоборот… смекаешь?

— Ясно — вздохнул я — Опять с начала?

— С самого — кивнул Ньютон — А чтобы подстегнуть твою память — но не фантазию — будет тебе от меня небольшой, но приятный и полезный подарок. Договорились?

— Договорились — уже с куда большей охотой кивнул я, усаживаясь ровнее…

Я уложился в десять минут и замолчал. Булл Ньютон, выслушав меня с предельным молчаливым вниманием, несколько раз наморщил и расслабил лоб — уже не раз подмечал за ним эту характерную черту — и задал мне несколько удивительных вопросов. Вот уж действительно — Охранка не умеет задавать правильных вопросов.

Ньютон спросил следующее:

Подвешенный за ноги Нурлан свисал по центру прохода или ближе к какой-нибудь стене?

Ближе? А тварь, да я помню, что ты ее не разглядел, прошла с какого стороны? Там где пространство между подвешенным телом и стеной уже или шире?

Ага… Хорошо…

А вот ты упоминал, что слышал шлепки влажных ударов. Будто тварь лезла по уже мертвому телу вверх — к веревке. И сколько таких ударов было?

Ага… хорошо… Там ведь тихо было, да? Никто не рычал, не выл… Плюс там воды немало на полу. Получается, ты не мог не слышать плеск, правильно? Ведь монстр не летел, а бежал. Вспомни про плеск…

Выслушав меня, он покивал, поморщил лоб и задал следующий вопрос:

Как именно тварь перерезала горло Нурлану? Одним быстрым скользящим ударом? Или скорее воткнуло ему что-то в шею и рванула, разрывая плоть? Да, понимаю, что ты не видел, ведь его налобный фонарь светил в другую сторону, а твой фонарь уже умирал. Но самого Нурлана ты еще видел? Видел. Во время удара как себя вело его тело? Осталось неподвижным и просто хлынула кровь? Или сильно и резко дернулось в сторону в нижней части? А может были мелкие подергивания? Не напрягайся, Амос. Просто окажись снова на краю той ямы…

И ведь подействовало. Без всякого напряжения я будто вернулся во времени назад и снова очутился в темном вонючем путепроводе. Снова увидел умирающего Нурлана…

Булл задал еще несколько вопросов и получил мой удивительно подробный ответ на каждый из них. За это время я успел съесть яичницу и выпить чуть позднее заказанный томатный сок. Последний кофе я неспешно цедил следующие пять минут, пока сидящий напротив старик пребывал в глубокой задумчивости, изредка что-то листая в своей электронной книге. Вскоре он переключился на вытащенный из поясной сумки тонкий планшет с ярким цветным экраном, что вызвало у меня очередной приступ острой зависти. Чтобы прекратить пускать завистливые слюни на чужое счастье, я решил переключиться и самому подумать над собственными же ответами. Ведь многое прояснилось внезапно…

Тварь была не слишком велика. Уж точно меньше обычного человека. Меньше во всех смыслах — рост, объем, масса. Ведь этот невидимый монстр легко проскочил в узкую щель между стеной и бьющимся телом. А затем, когда потребовалось перерезать веревку, твари пришлось лезть вверх по трупу, что-то вбивая в него — как альпинист залазит на льдистый склон с помощью ледоруба. Тварь быстра, но все же не молниеносна — это скорее со мной сыграло злую шутку мое воображение. Вопросы Ньютона помогли осознать мою ошибку. Да это существо было очень быстрым, но не запредельно.

Главное же — тварь была умна. Именно что умна, инстинктами это никак не оправдать. Я сам доказал это и себе и Ньютону.

Ведь старик додумался спросить главное — тварь ускользала от света крутящегося фонаря с помощью быстроты или же замирала на некоторое время, высчитывая момент, когда можно проскочить в сумраке. Если первый вариант — это инстинкты и светобоязнь, то второй вариант — холодный расчет и умение предугадывать. Зверь не поймет, что свет по дуге или по кругу вернется обратно.

Отчасти в эту же пользу говорит то, что, убив первых жертв, монстр утащил их, а затем продолжил убивать. Обычный хищник так не поступает. Поймав и убив добычу, он утащит ее в укромное место и там начнет жрать. А вот умное создание первым делом подумает о том, чтобы сделать запас провизии на следующие дни — ведь не каждый день в его темное обиталище спускается столько вкусного мяса. Но это не факт — все же у разных зверей разные повадки, плюс там наверняка какой-то мутант.

А еще их там могло быть несколько…

Почему? Да потому что, по моим словам, тело наркомана бросали от стены к стене как тряпичную куклу. Если тварь не слишком велика, то даже при большой силе она бы вряд ли стала так поступать.

Еще один веский довод — монстр додумался перерезать веревку. Целенаправленно поднялся к ней и перерезал. Очень деловито…

— И она перерезала ему горло — тихо произнес старик, будто прочитав мои мысли — Кто из зверей убивает так? Впиться в горло клыками — да. Но полоснуть будто ножом…

А тварь именно что полоснула — мы это поняли из моих воспоминаний. При ударе Нурлан дернулся, но не так чтобы слишком. Да потом он забился, но уже от боли и шока. А сам удар был быстрым, четким и скользящим. Словно глубоко полоснули острым ножом…

— Кто это? — задал я свой главный вопрос, глядя в непроницаемое морщинистое лицо бывшего разведчика.

— Не знаю.

— Как это? — я не сумел скрыть своего удивления, да честно говоря и не пытался — Кому как не вам знать? Вы же из Красных Скаутов. Вы почти жили там — снаружи.

— Не снаружи — поправил меня старик — За стенами Хуракана — да. Но не снаружи, а под землей и не в верхних карстовых пустотах, а гораздо ниже. Чаще всего в Рута Дель Мар. Иногда поднимались чуть выше — к Умбралу. Но там слишком много тварей… умных хищных тварей…

— Круть… — не сдержал я восхищенного вздоха.

— Нет там ничего крутого. Вода, грязь и радиация.

— Радиация такая же высокая, как и столетия назад?

— Нет… фон повышенный, но терпимо. Но это тут внизу. А что творится на поверхности? Можешь себе представить, насколько высока радиация там?

— Представить — нет — хмыкнул я — А вот вопросом задаюсь, как и многие другие сурверы — почему мы не отправим наверх экспедицию разведчиков и ученых? У нас ведь есть защита, есть датчики и все необходимое.

— Раз не отправляют — значит есть причина! — отрезал Булл Ньютон — Молод ты еще, чтобы такими вопросами задаваться.

— И молодость свою проведу под землей, очищая тоннели от рыбьего говна…

— А выйди ты на поверхность — что-то изменится, думаешь? Не место определяет твое бытие, мальчишка! А ты сам!

— Что ж… — медленно произнес я — Спорить не стану. Сам убедился, что так оно и есть…

— Убедился он — проворчал чуть успокоившийся старик — Всего то пришлось удариться головой о стену и впервые в жизни оскалить клыки, да?

— Пришлось — кивнул я — Было больно.

— И отрезвляюще…

— Так что за тварь убила мою бригаду, разведчик? — тихо спросил я.

— Да ты никак не поверил мне, мальчишка?

— Как опытнейший разведчик может не опознать забравшегося к нам мутанта? Вы сталкивались с уймой тварей…

— Сталкивался.

— А еще у вас есть планшет с кучей собранной еще до вас информацией обо всей той мерзости, что живет вокруг Хуракана.

— Какой ты умный…

— Это же логично.

— Логично — проворчал Булл — Но ни хрена не категорично. Я впервые слышу о такой твари. Мне приходилось встречаться с гребаными амфибиями мутантами. Те способны перехватить тебе глотку… но они крупные! Порой крупнее человека! И не настолько быстрые — особенно на суше. Там в Рута Дель Мар встречалось кое-что и пострашнее… но опять же никто не попадает под твое описание. Бывал ведь в музее нашем?

— Со стеклянными емкостями и плавающими в них мутантами?

— Да.

— Бывал и не раз — кивнул я — И еще схожу. Зрелище… познавательное.

— Зрелище отрезвляющее — усмехнулся бывший разведчик — Знаешь зачем создан этот музей?

— Ну…

— Чтобы молодые сурверы не задавались вопросами о том, почему мы не устраиваем экспедиций и не покидаем Хуракан. Вот для чего.

— Это и хотел сказать — буркнул я.

— Тогда ты не дурак. Что ж… вот тебе моя благодарность за подробный рассказ. И небольшой бонус сверху.

На стол сначала лег сложенный пополам небольшой листок старой бумаги. А сверху его придавили четыре серебряные монеты. Сорок динеро. Ого… Я без малейших колебаний сгреб дары. Монеты улетели во внутренний карман, а плотную бумагу я аккуратно развернул и изумленно присвистнул. Надо же… старая россогорская открытка. Не знаю кто ее так варварски сложил, но судя по виду это случилось годы назад. Открытка изображала стоящую на бетонном поле группу обнявшихся людей в форменных комбезах, а за их спинами высилась громада с характерными очертаниями. Летающий остров перед взлетом… Лиц уже не рассмотреть — открытка безнадежно испорчена бездарным хранением. Так что это просто кусок плотного картона… но все равно раритет.

Засмотревшись, я не сразу заметил в углу открытки небольшой красный оттиск какой-то печати. Треугольная форма, странные символы и цифры.

— Ты вроде как фанатеешь по всему связанному с Росогором? — словно мимоходом заметил встающий из-за стола Ньютон.

— О да… — подтвердил я — Я фанат Россогора. Спасибо!

— И ты вроде как остался без работы?

— Бригадир наймет меня снова — не согласился я — Выбора у него нет.

— Может и наймет — кивнул бывший разведчик — А ты хочешь к нему обратно?

— Да мне как-то… лишь бы платили. Я ведь правильный сурвер и мое кредо — выживание.

— Очень смешно… Ну выживай как знаешь…

— Этого и хочу.

— Но если что — я могу замолвить за тебя пару слов. Род Якобс, например. Ты у них на хорошем счету. Попрошу — и возьмут тебя к себе под крыло.

— Спасибо — ответил я, тоже поднимаясь — Но пока… пока я не хочу ни под чье крыло. Пока хочу сам по себе…

— Поступай как знаешь. Просто помни о моем предложении.

— Спасибо — повторил я и Булл Ньютон ушел, шагая удивительно широко для своего-то возраста.

Глава 10

На поминки я не пошел.

Да мелькнуло довольно сильное желание все же показаться на поминальном мероприятии, но оно быстро угасло, стоило мне подумать о безутешных родственниках погибших.

А еще я вспомнил ту едкую вонь…

Немалое число сурверов хотя бы раз в десятилетие сдают свое говно приходящим к ним сборщикам Культа. Я видел эти процедуры, чем-то схожие с медицинскими. За день до назначенного срока тебя предупреждают, просят кушать побольше, чтобы гарантировано сходить в туалет в нужное время. Даже советуют, что именно съесть…

Ты послушно жрешь. Терпеливо копишь. Потом стискиваешь булки, чтобы не наложить кучу раньше времени и наконец бежишь в туалет, чтобы выдавить из себя то самое легендарное вещество, хранящее в себя все наши воспоминания, характер и даже эмоции. Затем передаешь все это сборщику, тот складывает в специальный резной ящичек, благодарит и уходит. Все это бесплатно. Но чем выше твой статус в Хуракане, чем ярче и влиятельней ты как личность, тем чаще сдаешь свое благословенное Экспульсо. Ведь раз ты такой важный и крутой — значит тебе есть чем поделиться. И довольно часто именно его говно сжигают при просителе, чтобы тот мог проникнуться мудростью чужого Экспульсо и понять, где же он запутался в жизни или работе…

Так что важных шишек просят делиться драгоценными отходами почаще.

Поделиться выходящим из задницы…

Я аж замер прямо в коридоре, когда вдруг понял, что культистки сравнивают нас всех с говном — ведь раз оно содержит в себе наши воспоминания, характер и эмоции, то достаточно нагадить, затем обернуться, глянуть в унитаз — и увидишь самого себя как в зеркале. Как дела, бро? Выглядишь небритым и обмякшим…

Более того — эта куча вонючего дерьма поумней тебя будет.

Почему? Да потому что довольно часто запутавшиеся в жизни сурверы приходят в один из храмов Культа Экспульсо и просят помочь им разобраться в их сложностях. Его усаживают, приносят пару кусков сухого говна — его говна — и сжигают его на жаровне, что стоит в шаге от тебя. Ты дышишь этим дымом, рассказываешь внимательно слушающей культистке свою проблему, а та, выслушав и тебя и мнение говно-дыма, быстро улавливает недоступную тебе суть и проясняет ситуацию. Ты платишь кровные динеро и, утирая слезящиеся от едкого дыма и глубокой благодарности покраснелые глаза, уходишь осчастливленным.

Я сам никогда не бывал на такой церемонии. Были в жизни сложные ситуации и какое-то время я даже верил в Культ, но не было денег на прояснительные храмовые меры. Да и свой кал я никогда не сдавал — хотя вроде как в детстве родители собирали его пару раз. Такие у нас вот традиции… И при этом во всех школах нас величают детьми науки и прогресса.

Ага…

Дети науки и прогресса сжигают говно и дышат его дымом, чтобы прояснить свое будущее…

И в противовес этому Культ утверждает, что в отличии от большинства нас говно никогда не врет и не приукрашивает себя. Вот оно я — во всей своей честной склизкой вонючей правдивости. А люди о себе врут…

И ведь у нас это популярная тема. Обсуждения Культа и упоминания о нем можно услышать везде и увидеть на каждой третьей стене, вперемешку со старыми спортивными граффити и киноафишами.

Короче — я на поминки не пошел, решительно пройдя мимо ведущего к квартире Нурлана коридора. Деньги сдал — и хватит с меня. И к черту то странное чувство вины, что вдруг колыхнулось на пару секунд в голове. Я ни в чем и ни перед кем не виноват! Я не спасатель. Я вообще главное чмо Хуракана. И было бы глупо считать себе кем-то еще.

И я этим самым чмо и остался. Доказательство — я не задавал вопросов по тому случаю в нижних путеводах.

Если человек считает себя равным собеседнику, он тоже что-то будет спрашивать, уточнять, интересоваться. А я послушно отвечал на вопросы, старательно напрягая ушибленную голову. Все как всегда. Кто-то спрашивает — терпила Анус не медлит и быстренько отвечает. Единственная разница — на этот раз мне заплатили за ответы.

Почему я ничего не спросил? Ведь хотел. А ответ прост — я тупо боялся, что мне не ответят.

— Дерьмо — процедил я, убыстряя шаг — Я кусок паленого экспульсо…

От меня кто-то пугливо шарахнулся, но мне было плевать. Ладонями растирая макушку, я сгорбился и убыстрил шаг, абсолютно не переживая о том, как выгляжу со стороны. Мне плевать как я выгляжу в глазах восхваляемого социума.

Сурвер — социальная личность. Так гласит одно из правил.

Да пошли вы со своей социальностью… В нашем случае это социальность запертых в консервной банке сардин. И мы тоже уже дохлые и со стеклянными глазам — просто еще не знаем об этом. Ведь все наши дни пройдут в этой самой консервной банке Хуракана. Так что можно смело утверждать, что мы родились уже дохлыми.

Мы мертворожденные… все сурверы Хуракана…

— Хочу уйти — вырвалось у меня — Хочу свалить отсюда нахрен… Пусть даже и в радиацию. Гляну разок в настоящее небо — и сдохну с радостью…

И едва я произнес это вслух — как в моей темной ноющей голове разом появился яркий свет, а боль моментально утихла.

— Хочу уйти… — повторил я тихо, пытаясь осознать действительно ли я хочу этого — Хочу уйти из Хуракана. Уйти навсегда…

Выждав пару секунд, я понял, что не обманываюсь в своих желаниях. Не знаю, как давно это сидело во мне, но… но я на самом деле хочу покинуть родное убежище и уйти — пусть даже на верную смерть.

Моргнув, я осознал, что почти бегу. Бегу так, будто уже вижу свет в конце длинного тоннеля.

Тихо и скрипуче рассмеявшись, я немного замедлил шаг. Нет уж… никаких глупостей, сурвер Амос Амодей.

Никаких глупостей и тупостей, черт тебя подери…

Сначала надо бы все обмозговать. И я знал, как сделать это правильно…

* * *

Ноги сдались на восьмом километре, и я перешел на шаг. Хрипло дыша, втягивая воздух пересохшим ртом, я прошел еще метров четыреста и остановился у небольшого колесного прилавка с удивительно странно выглядящим красно-белым зонтиком. Стоящая за прилавком чернокожая Канна едва глянула на меня, полностью погруженная в чтение толстого потрепанного томика. Я не обиделся — только что от прилавка отошел еще один бегун, что просто оставил динеро и забрал одну из стоящих бутылок с водой. Я поступил точно так же и молча двинулся дальше. Раньше я бы поздоровался, но сейчас на это не было ни дыхания, ни желания.

— А ты молодец, Амос — донеслось мне вслед — Пробудилось Великое имя?

Я пожал плечами и промолчал, на ходу скручивая пластиковую крышку и по привычке тут же убирая ее в стакан. Пустую бутылку можно сдать за десятую часть динеро. Сурверы бережливы… Проклятье… как же меня начинают доставать эти всплывающие в мыслях выражения и правила, втрамбованные в мозг за годы воспитания в сурверском садике и не менее сурверской школе…

Выпив воду, я прошел еще с полкилометра, чуть пришел в себя и снова перешел на бег, глядя только на дорожку перед собой и не обращая внимания на тех, кто обгонял меня и кого я обгонял сам. На бегу я продолжал неспешно все обдумывать, а меня медленно накрывала эйфория бегуна…

Вернувшись в комнату вымытым и с новым небольшим запасом еды, я развесил выстиранные шмотки, вытащил все из карманов сменной одежды на стол и, не делая паузы, принялся доставать остальное, выкладывая его туда же.

Фонари. Комбинезоны. Обувь. Отвертка. Нож. Обувь у двери. Рюкзак. Сумка. Часы. Наличность. Остальные мелочи…

Изучив каждый предмет и даже представив, как я все это укладываю в рюкзак, закидываю его за плечо и гордым шагом ухожу в мерцающий свет, я понял, что совершаю большую ошибку.

Сначала мне требуется самое главное — достоверная информация. Ключевое слово — достоверная. А значит мне нужен многократно проверенный и подтвержденный источник сведений. Где такой взять? Тут тоже все просто — необходимую мне информацию можно получить в цифровом виде.

Так что моим первым шагом должна стать покупка пусть самого дешевого, но работающего сурвпада. И не какое-нибудь дерьмо, а вещь с гарантией. Я знал где купить такую, но не был уверен, что расположенный в элитном месте магазинчик еще работает. Он был расположен рядом с центральной лифтовой шахтой и назывался просто и понятно — Денвер.

В нашем лексиконе слово «Денвер» равнозначно понятию «электроника». И, честно говоря, еще несколько дней назад я и подумать не мог, что однажды даже подойду к его дверям. Но вот я уже собираюсь и полон решимости не только подойти к двери, но и переступить ее порог…

* * *

Магазинчик был небольшой и по понятной причине — вещи тут продавались небольшие, дорогие и без особого ассортимента. К тому же это всего лишь филиал — насколько я знаю в Хуракане три магазина Денвер и главный находится гораздо выше. Он же и самый большой. А тут… у нас не востребован богатый ассортимент, даже если бы он имелся. Нашим чего-нибудь попроще и подолговечней — прямо кредо сурверов по всей его красе. За этим самым — дешево и прочно — зашел сюда и я.

В помещении примерно четыре на пять метров имелась пара застекленных витрин. Стены увешаны старыми рисованными постерами, на которых счастливые сурверы сверкают улыбками, разглядывая свои новенькие сурвпады. Отыскав взглядом скучающего за небольшой конторкой продавца, я глянул и на потолок, откуда на меня уставилась камера наблюдения с красным огоньком. Не факт, что именно эта камера рабочая, но факт, что тут точно установлено видеонаблюдение. Все же это Денвер.

— Добрый день — длинноволосый мужик с эспаньолкой и выделяющимся на лице длинным мясистым носом с неохотой оторвался от своего безделья — Всегда рады. Чем могу помочь?

Его стандартные короткие фразы, скучающая интонация и тусклый взгляд однозначно заявляли, что во мне он видит не клиента, а очередного любопытствующего, что простоит у витрины час, но так ничего и не купит. Поэтому продавец и не пытался притворяться любезным. Но мне его любезность и не требовалась.

— Подержанный сурвпад — произнес я — Очень желательно, чтобы производителем был Россогор. Средний размер экрана, пластиковый корпус повышенной прочности, память не меньше пары гигабайт и с уже загруженной основной подборкой рекомендованных книг. Операционная система РСГР-7.2. Только она. Которая с красной пятилучевой звездой.

Продавцу потребовалось секунд десять, что отойти от легкого шока. Придав своей полумертвой улыбке чуть больше яркости, он поднялся с продавленного сиденья:

— Уверяю вас, сурвер, что мы обязательно найдем что-то подходящее для твердо настроенного покупателя. Если не найдется сразу — сделаем запрос на главный склад и…

— Не грузи меня — вежливо попросил я — Просто дай то, что я описал. Оно у тебя есть. Ты знаешь. Я знаю.

Осекшийся мужик недовольно поджал губы, хотел что-то сказать, но вгляделся в мое местами посинелое, а местами залепленное пластырями небритое лицо, глянул на мои испещренные ссадинами и теми же пластырями ладони и коротко кивнул. Упав обратно на сиденье, он запустил руку внутрь конторки, украшенной настоящим и вполне работающим ноутбуком. Порывшись во внутреннем отделении, он вытащил несколько коробочек, отодвинул локтем мешающий ноутбук и выложил их в ряд, сразу принявшись доставить из них содержимое. При этом он сухо и деловито перечислял:

— Модель УльтраСурв-5. Название крутое и больше ничего крутого в этой модели нет. Экран тусклый, электроника не родная и слабая. Цена семьдесят пять динеро — его руки сдвинулись на шаг дальше — Блэкаут-А. Модель в два раза покруче чем Ультра и по той же цене.

— Почему так дешево?

— Потому что серьезно битая. Корпус заменили, внутри все подпаяли, кое-что заменили, но…

— Не надо.

— Но все равно лучше, чем Ультра.

— Понял. Дальше.

— Пион-17. Родная модель Россогора. Модель женская, потому и цветочное название. Но если ты в курсе, то Россогор вообще любил всему подряд растительные имена давать. Вспомнить хотя бы Шиповник-2К… слышал?

— Слышал. Опасная штука.

— Во-во. Цена Пиона — сто тридцать динеро. Корпус персикового цвета, экран яркий, мощность стандартная. Твоя девушка будет рада.

— У меня нет девушки.

— Персиковый корпус можно прикрыть дополнительным чехлом другого цвета.

— А что там дальше лежит?

— СДТ-М. Бюджетная россогоровская модель для студентов. Памяти чуть больше трех гигабайт, экран средний, но не слишком яркий, батарея плохонькая. Из плюсов вижу только хорошо защищенный экран. Ну и водонепроницаемость действительно есть, а не только указана с оговорками. Цена восемьдесят динеро. Уточню — Пион в два раза мощнее.

— Я возьму СДТ. За семьдесят динеро.

— Ты ошибся в десятку. Цена восемьдесят. И в Денвере не торгуются.

— Торгуются — возразил я — Все знают, что тут торгуются. Хочу СДТ за семьдесят динеро. Если договоримся на эту цену, то может еще возьму самый дешевый повербанк.

— Хм… — еще раз взглянув в мое вспухшее лицо, продавец поинтересовался — А где тебя так?

— В разных местах — ответил я чистую правду — Драки… и прочее.

— А… — он как-то сразу потерял интерес — Я-то думал ты из тех выживших чистильщиков, что наткнулись на какого-то мутанта в нижних путеводах… Такому я бы сразу скидку дал.

— Не — криво улыбнулся я — Меня там точно не было. Семьдесят?

— Семьдесят пять. Я ведь не свой товар продаю. Но повербанк предложу реально нормальный и не паянный. Как тебе такой расклад?

— Договорились.

— Договорились — кивнул и мужик, расцветая в настоящей улыбке — А почему именно Россогор? Есть модели и посолидней…

— Мне нравится Россогор — ответил я, доставая из кармана монеты и начиная пересчитывать.

— Из-за красной звезды на корпусе?

— И это тоже. Он уже заряжен?

— Половинную зарядку поддерживаем.

— Хорошо — кивнул я, опуская на конторку последнюю стопку монет и подхватывай устройство.

Увидев деньги, продавец возражать не стал и сурвпад с мягким щелчком закрылся на моем левом предплечье. Вот так… теперь я прямо похож на тех улыбающихся сурверов на старых постерах. И да — я тоже улыбаюсь и прямо широко.

— Повербанк — произнес я, сгорая от желания поскорее свалить отсюда и заняться изучением новой покупки — Покажи.

— Ты всегда такой жесткий и быстрый? Обычно люди тут по пять часов проводят…

— Жесткий и быстрый? К сожалению не всегда… а россогоровские модели есть?…

* * *

Следующие десять дней я не запомнил.

Не потому, что был в пьяном угаре и не потому, что как нырнул в электронное устройство с головой.

Хотя я все же нырнул, да. Нырял по вечерам и нырял надолго. Но только по вечерам.

А прошедшие дни я не запомнил по той простой причине, что все они были абсолютно одинаковы. Сам собой установившийся железный распорядок если и менялся, то максимум на полчаса туда или обратно.

Мое ежедневное расписание выглядело крайне странно для любого нормального человека.

Подъем в семь-восемь утра — по состоянию и желанию спать, а в сне я себя не ограничивал. За пробуждением следовал легкий завтрак с обильным питьем. Ел я прямо в комнате, выскребая ложкой паштеты из банок и хрустя печеньем.

После этого я отправлялся на пробежку, благо идти было недалеко — вышел за дверь, и ты уже на беговой дорожке Манежа. Наматывая круг за кругом, я много думал — о том, что было прочитано вчера. Когда тело отказывалось бежать, я переходил на шаг, покупал пару бутылок воды с прилавка Канны, порой прихватывая там же пару бутеров с паштетом и делал еще несколько кругов, продолжая думать все о том же и машинально жуя на ходу. Всего я проводил на Манеже от четырех до пяти часов, хотя большую часть этого времени я шагал, а не бежал.

Еле бредя, я добирался до комнаты, не переступая порог, подхватывал с пола заранее собранную сумку, снова запирал дверь и отправлялся мыться в Чистую Душу. Подарок рода Якобс был разовым, что меня только радовало и я снова выбирал самую дешевую ванную комнатушку, где быстро стирался, а затем долго лежал в горячей воде, порой доплачивая еще за один раунд.

Дальше — прямиком домой, специально идя одним и тем же маршрутом. Одна и та же улочка-коридор каждый день в одно и то же время. По простой причине — на ней не было никого из Шестицветиков. Это явно было наше обоюдное желание не видеть друг друга. При этом часы им я не простил — они лежали в коробке на столе, постоянно попадая мне на глаза. Лишь раз в несколько дней я чуть отклонялся от маршрута, забегая в магазинчик, где умирающая мать Галатеи пополняла мои запасы паштета и несладкого печенья. Она уже ничего у меня не спрашивала. Как и я у нее…

В комнате я тут же растягивался на кровати и меня мгновенно выключало на два часа — до первого писка будильника сурвпада. Проснувшись, я растирал лицо спрыснутым водой влажным полотенцем, съедал бутерброд, запивая водой и наконец усаживался на собранное из старых тряпок и пары мешков самодельное кресло у стены. На этом кресле, не открывая взгляда от мерцающего экрана, я проводил не меньше семи часов. Ужинать ужинал, но продолжал читать — а только этим я и занимался все десять дней. Бегал и читал, бегал и читал…

Иногда кто-то стучал в мою дверь. Порой меня окликали на Манеже или на улице.

Я их слышал. Я их понимал. Но я не отвечал, продолжая бежать или шагать прочь. И где-то на пятый или шестой день меня перестали окликать. Примерно тогда у меня перестали болеть ноги — то ли выжег в них нервы, то ли мозг просто отключил идущие от них болевые сигналы. Вряд ли мышцы могли перестать болеть после столь нещадной их эксплуатации. Но я чувствовал себя сносно — и этого было достаточно.

Лицо поджило и больше не болело, зарос затылок и на восьмой день я снова сходил в парикмахерскую к старому Бишо. Он был единственным, с кем я поговорил за много дней и кому рассказал все что знаю, пока он меня стриг и брил. Денег он с меня не взял. И подарил мне три пучка зеленого лука, пучок укропа и несколько больших листиков щавеля. Исчезнувший за вечер царский подарок…

Да… я читал… читал взахлеб, наконец-то дорвавшись до всего того, что попросту никогда не было в печатной бумажной форме. В первую очередь меня интересовала история. Давясь вкуснейшей информацией, я жадно глотал и глотал, ликвидируя лакуны в своих знаниях и освежая забытое за годы.

Историю корпорации Россогор я смаковал строчка за строчкой, выискивая упоминания о ней в каждом источнике — я быстро научился грамотно пользоваться расширенным поиском.

Но я читал не только о Россогоре.

О нет…

Моя список был обширен.

История Хуракана — я прочел три книги из ста с чем-то и не собирался останавливаться на достигнутом. Примерно половина книг из этого списка были художественными и многие лишь любительского уровня, но я твердо намеревался прочесть их все.

Эпоха Заката — я прочел две книги и десяток статей из списка более чем в четыреста пунктов и продолжал читать.

Основы и тонкости сурверского выживания — пил из этого обширного источника потихоньку. Туда же входило все, что связано с выживанием на пораженной радиацией местности. Оттуда же я черпал сведения об охоте, фильтровании и очистке воды и всем прочим того же рода.

Сурверские профессии, востребованные и не очень — я хватал по вершкам, пытаясь понять какие из них самые перспективные и при этом доступные для такого олуха как я. Деньги у меня пока были, но они помаленьку исчезали, хотя я свел свои потребности к минимуму, заодно примеряя к ним свои скудные способности.

К сожалению, пока все подходящие мне по характеру и способностям профессии ограничивались тремя пунктами: чернорабочий (опять), работа курьером и внешняя разведка. Как интересно-то… либо говно черпать, либо в разведку идти… а в промежутке можно поработать в доставке сурв-пиццы.

Пилюлю разочарования чуть подсластили так называемые «Сурверские сказки», представляющие собой достаточно небольшие поучительные рассказы о различных жизненных коллизиях, что случались с сурверами. Я начал читать истории еще в раннем детстве, но общее их количество насчитывало сотни, ведь они продолжали создаваться по сию пору, регулярно выходя в наших газетах и журналах. Равно как и комиксы о памятных наших героях…

Помимо всего прочего я пытался хотя бы по полчаса грызть рыхлый песчаник науки, что оставлял неприятный вкус в мозгу. Я просто не видел необходимости в столь глубоком изучении точных наук. Я всегда был гуманитарием.

Но куда меня это привело?

Да никуда. Поэтому и продолжал упорно сгрызать научные статьи, хватая и запоминая вершки. Пока я не знал как это может мне пригодиться, но такое получасовое или часовое знакомство с точными науками позволяло чуть расширить мой кругозор и заодно давало мне отличный повод отдохнуть позднее за художественным чтивом.

В общем я оставался всем те же лоботрясом каким и был до памятной беседы с Роппом. Ведь до удара башкой о стену я так же проводил часы за чтением. Только торчал я не дома, а в библиотеке, где раз за разом перечитывал все доступные интересные книги, старательно игнорируя до тошнотворности слащавые восхвалительные оды руководству Хуракана, замаскированные под производственные романы.

Так что больших изменений во мне не случилось. Кроме одного — я вернулся к регулярному бегу и в каждой пробежке доводил себя до глупейшего изнеможения. Я каждый день уставал до такой степени, что по идее не мог бы бежать следующим утром. Но я поднимался, пил воду и выходил на пробежку… А затем возвращался и погружался в чтение. И так с каждым днем я все больше узнавал не только о вещах пространных и мутных, но и о вполне конкретных и ранее не встречавшихся. Так, например, в одной из статей я обнаружил прекрасный образчик карты Шестого уровня, тут же сохранив его в папку избранного, где уже хранилось несколько десятков фотографий — преимущественно там была так поражавшая меня в детстве техника прошлого. Летающие острова, многоколесные машины-монстры, утыканные пулеметные турелями, плавучие города, утопающие в миллионах огней прибрежные города, природные виды, где главной деталью было то самое голубое небо с плывущими по нему белоснежными облаками… Но были там пейзажи и помрачнее — заваленная человеческими костьми потрескавшаяся почва, руины городов, навсегда замершие остовы разбитой техники, рухнувшие и полыхающие летающие острова, багрово-черное небо с едва проглядывающим на нем тусклым шаром солнца…

Плюс и минус.

Инь и янь…

На одиннадцатый день в дверь громко и требовательно постучали. Я не отреагировал. И тогда этот некто постучал еще громче, а заодно противно заорал:

— Почта! Сурвер Амадей Амос! Вам письма и посылка!

Это заставило меня оторваться от сурвпада.

Почта? Ко мне никогда в жизни не приходил почтальон. Ведь мне никто и никогда не писал писем и не присылал посылок. Это вообще не особо дешево. Бумагу мы производим сами, но она стоит денег. Да и зачем писать письма или отправлять посылки на Шестом уровне? Проще дойти пешком и отдать самостоятельно. А на других уровнях у меня и знакомых то нет. Нет, вру, конечно — знакомые были. Ведь сурверы все же мигрировали между этажами Хуракана, что было вполне нормальной практикой, хотя потом и приходилось долго вживаться в чужие устои. Каждый этаж — как отдельная мини-страна со своими привычками, вкусами, стилем и даже языком. Поди попробуй понять, что означает присказка Третьего уровня: «Рис да изюм лишь к печали мешают», используемую ими довольно часто и осудительно.

До того, как я открыл дверь почтальон успел отстучать еще одну сердитую мелодию. Вопросительно уставившись на невысокого старичка в серой униформе, сидящего на самокате с сиденьем, я дождался, когда он закончит ответную визуальную инспекцию.

— И это герой Хуракана? — в его голосе слышалось горькое разочарование.

— Я не герой — тихо ответил я и удивлено прислушался к своей сиплой невнятной речи.

Похоже, за эти почти немые дни одиночества, я еде не разучился говорить. Друзей у меня и раньше не было, но зато имелись знакомые работяги из бригады и ненавистный квартирант, с кем приходилось разговаривать. А за прошедшую треть месяца я старался обходиться кивками и жестами.

— Оно и видно, что не герой — еще сердитей фыркнул почтальон, засовывая руку в висящую на руле небольшую сумку — Но поблагодарить тебя я обязан — решетку ты все же закрыл.

— Вбитым в башку инструкциям спасибо говорить надо — ответил я — Ну? Где мои письма и посылки?

— Какой ты… ни тебе «здрасьте», ни тебе «пожалуйста».

— Здрасьте.

— А «пожалуйста»?

— Вы делаете свою работу — равнодушно ответил я — Исполняя свой долг сурвер не ждет благодарности. Когда я чистил технические коридоры от слизи и говна, мне никто не говорил спасибо или пожалуйста.

Выпятив губы, седой почтальон задумчиво кивнул:

— Хорошо сказано. Но ведь я тебе спасибо сказал.

— Не сказали — возразил я — Так где мои письма?

Еще раз кивнув, он протянул мне три письма и два небольших свертка, один из которых было довольно увесистым. Приняв почту, я втянулся обратно в комнату и закрыл дверь еще до того, как почтальон успел послать мне очередной осуждающий взгляд.

— А ну стой! — рявкнул он сквозь дверь — Расписываться в получении кто будет? Там одно письмо и посылка из суда!

Пришлось снова высунуться наружу.

— Открываться и пересчитывать будешь? — негодование в глазах старика было смешано со странным одобрением.

— Пересчитывать что?

— Компенсацию свою.

— За что?

— Там написано!

— Не буду. Где подписать?

Поставив корявый росчерк в двух местах, я кивнул и снова убрался в свое убежище, успев увидеть, как почтальон покатил прочь, сердито покачивая головой. Стоя у стола, я поочередно вскрыл крохотные конвертики — экономия во всем, сурверы, экономия во всем!

Первое письмо было от рода Якобс. В нем сообщалось, что на следующие три месяца я освобожден от платы за съем комнаты и счетов за электроэнергию как тот, кто оказал весомую услугу. Что ж… спасибо. Вот это действительно ценнейший подарок.

Второе письмо было от них же. Пишут, что я могу смело претендовать на работу в рыбных прудах рода Якобс и сразу же получу полную рабочую ставку. Каждый работник получает двухразовое питание, рабочую робу, достойное обращение, бесплатный душ и регулярный медосмотр.

Есть над чем задуматься…

Хотя о чем тут думать? Спроси любого здешнего, и он тут же скажет — надо брать!

Третье письмо было оповещением от Охранки. Оно было довольно длинным и говорило о многом.

Охранным судом мне было назначено двенадцать часов общественных работ.

Двенадцать часов общественных работ были отменены в качестве поощрения за мои правильные действия в сложной ситуации в нижних путеводах под Манежем. Запись о моем правонарушении стерта из базы данных.

Состоялся суд на Сержем Бугровым. Заседание было ускоренным и закрытым. Обвинение настаивало на попытке убийства, защита утверждала, что имело место причинение побоев средней тяжести. Выиграла золотая середина. Сурвер Серж Бугров получил четыре года условно, восемнадцать часов обязательного посещения психотерапевта, сто часов общественных работ и обязался немедленно выплатить денежную компенсацию пострадавшему. Сумму компенсации составляет двести пятьдесят динеро и уже выплачена. В течении следующих сорока восьми часов — после получения оповещения о итогах суда — я имею право подать возражение и потребовать пересмотра дела. Судья рассмотрит мое возражение и вынесет свое решение. Отдельным абзацем, перегруженном пресными терминами, мне было напомнено, что в тот день я добровольно отказался от полного медицинского освидетельствования.

Ясно…

Кто-то очень сильно постарался, где надо смазать, а где надо поднажать, чтобы провернуть подобное. И да… я вполне могу прямо сейчас отправиться в ближайший участок и написать возражение столь мягкому приговору. Поэтому меня заранее постарались заткнуть хорошим денежным кляпом размером с вот этот увесисты сверток — двести пятьдесят динеро.

— Договорились — безразлично произнес я, отбрасывая листок — Договорились…

Я не буду писать возражение и приму компенсацию. Да я нехило получил от Сержа, и он меня едва не убил. Но его я хотя бы могу понять чисто по-человечески — не может же хищник ожидать, что вечно терпевшая всего издевательства овца вдруг решит пободаться. Но он хотя бы не трогал моих родителей. А то, как он визгливо и трусливо визжал о том, что это он тут жертва, да еще и при свидетелях… Хрен с тобой, Серж. Живи…

А вот долбанные Шестицветики…

И долбанный Пелле, что назвал мою мать дохлой уборщицей…

Первые разбили мамины часы. Пелле оскорбил саму память о ней…

Опустив взгляд на столешницу, я понял, что ощущения меня не обманывали — в моей правой ладони каким-то образом оказалась рукоять отвертки, что медленно и с силой скользила по столу, оставляя белый след.

Если однажды я окажусь с любым из них в темном коридоре без видеонаблюдения… а таких коридоров у нас немало. Коридоров с тусклым редким освещением, отчего там все погружено в густой сумрак…

Тряхнув головой, я взялся за последний сверток. По запаху я уже понял, что находится внутри.

Рыба. Четыре крупные засоленные рыбины. И небольшая запятнянная жиром записка с двумя короткими фразами: «Спасибо за решетку, сурвер. Рабочие рыбных прудов Якобс».

— Это вам спасибо… — пробормотал я, бережно откладывая самое короткое послание — Вам спасибо…

Благодаря денежной компенсации, еще пять дней я провел в столь приятном мне распорядке.

Бег, отмокание, сон, чтение, снова сон, а в промежутках между этим жадное питание. И с каждым днем я ел все меньше печенья, но при этом начал сжирать за раз уже не полбанки паштета, а почти целую литровую. При посещении банного комплекса, где имелись зеркала, я почти случайно заметил, насколько сильно изменился за эти пятнадцать пролетевших дней.

Да… изменился сильно, но попроси меня кто описать в чем именно — не сумел бы. Разве что лицо стало скуластей и глаза запали чуть глубже. Лишнего жира у меня и раньше не было, но теперь я не ходил, а летал, как на пружинах отталкиваясь ногами от пола. Два дня до этого у меня заболело правое колено и ныло довольно сильно, но от бега я не отказался и сегодня уже не ощутил никаких болей. То ли доломал там все окончательно, то ли как-то все затянулось.

По возвращению домой меня ждал новый и совсем неприятный сюрприз. У двери приткнулась сидящая фигурка в красном. В красных комбезах у нас ходят два типа сурверов — пожарные-спасатели и сборщика говна. И что-то я сомневаюсь, что ко мне в гости мог пожаловать бравый спасатель…

Подойдя ближе, убедился в худшем — у двери меня ждал Сборщик Культа. Эти заметные фигуры, окруженные аурой почетом и вонью переносимого говна, везде таскали с собой специальные контейнеры, украшенные замысловатыми символами. Но как ты руны не выдумывай, это не изменит факта, что тобой испоганены обычные пищевые контейнеры, что могли бы послужить для более приятной цели.

— Добро пожаловать домой, сурвер Амадей Амос — поприветствовал меня поднявшийся мужичок неопределенного возраста — Мир мыслям твоим и больше света твоему будущему.

Я промолчал, вставляя ключ в замочную скважину.

— Твои добрые дела не остались незамеченными благословенным Культом. Столь решительный сурвер как ты не может оставить общественность без солидной пользы исторгнутой духовности…

— Исторгнутой духовности? — я хотел и дальше молчать, но просто не сдержался — Вы так дерьмо называете мое?

Мужичок пару раз моргнул, выдержал паузу и продолжил как ни в чем не бывало:

— Это честь для каждого сурвера.

— Не для меня.

— Завтра утром я буду рад прийти и принять в святой ящик все, что ты сможешь исторгнуть. При этот вместительный герметичный контейнер, а вместе с ним наши добрые советы по той пище, что тебе следует принять за сегодня.

Сколько раз я это слышал раньше. И ведь мне было плевать. Я воспринимал веру в Культ точно так же, как и остальные верования Хуракана. Тут верили в Распятого, чей отец загодя предрек все случившееся с миром. Верили и в доброго Улыбчивого со сложным именем. Тут поклонялись и иным богам исчезнувшего старого мир — в том числе и богам инков. Все религии были разрешены, если не несли угрозу безопасности Хуракана. Культ — одно из двух верований порожденных Хураканом. И самое сильное, что практически полностью подавило остальные религии.

Приняв мое молчание за желание слушать дальше, мужичок поощрительно улыбнулся, утер чуть вспотевший лоб, шумно выдохнул и до меня донесся знакомый запах. Он недавно курил тасманку. И судя по его зубам он ее курит часто.

— Сделай упор на растительную пищу, сурвер. Конечно, желательно бы сначала посидеть на суровом мокром голодании хотя бы дня четыре, а затем промыть кишечник соленой водой, чтобы очиститься перед правильным питанием и глубокими размышлениями. Но Культ понимает, что сурверы редко могут оторваться от общеполезной работы и потому мы готовы принять и вредные эманации в исторгнутом тобой веществе. Богатая клетчаткой растительная пище поможет собрать все экспульсо и…

— Сборщик говна — произнес я, стоя напротив мужичка и глядя на него с искренним удивлением — Сколько тебе лет, сурвер?

— Пятьдесят два… и вот уже тридцать четыре года я посвятил сбору…

— Тридцать четыре года ты бродишь по улицам Хуракана и собираешь вонючее говно… — сказал я — Ты как бродячая канализация…

— Оскорбляя меня ты оскорбляешь сам Культ, добрый сурвер Амадей Амос.

— Я не верю в Культ — ответил я, глядя ему в глаза — И имею на это полное право. Верно?

— Свобода верования — один из краеугольных камней нашего общества. Но разве мы склоняем тебя к вере в Культ? Ты сам поймешь и придешь. Не сегодня, так через десять или двадцать лет. Все чего мы просим — лишь порцию исторгнутого таким решительным сурвером как ты. Быть может однажды дым от твоего сожженного экспульсо, проникнув в легкие того, кто считает себя слишком нерешительным и слабым, придаст ему сил и уверенности в себе… Не порадует ли это тебя? А быть может через двадцать лет тебя и не будет — но твое экспульсо, бережно нами сохраненное, иссохшее, готовое к воспламенению, будет ждать своего часа…

— Ты вообще понимаешь какую ересь ты произносишь вслух?

— Ересь?

— Мы сурверы! Мы дети науки. Во время ядерного апокалипсиса мы выжили лишь благодаря научным достижениям, но не благодаря дыму от подпаленного говна…

— Откуда тебе знать? Ты молод…

— Из нашей истории! — уверенно ответил я — Я прочитал немало и прочту еще больше. И я знаю, что мы выжили благодаря научным достижениям! И благодаря экономии всего и вся!

— Ты веришь в другого бога?

— Я верю в науку!

— Наука? Именно наука уничтожила всю планету! Наши достижения сокрушили мир! — мужичок вдруг увеличился в росте даже как будто стал пошире в плечах — Мальчишка! Что ты знаешь о науке?! Я технарь по образованию! И отработал годы по специальности! Я спасал оборудование, что уже не подлежало спасению! Но у меня получалось! А потом мне открылась истина — и вот он я! Шагаю по улицам Хуракана, собирая экспульсо. А ты… Вот ты, сурвер с великими именем… Сурвер Амадей Амос…

— Ну я…

— Чего ты корчишь мне тут спесивую оскорбленную рожу?! Чего ты строишь из себя? Я у тебя денег попросил? Нет! Может попросил тебя примкнуть к нам или помочь делами? Нет! Все чего я у тебя попросил — посрать в коробочку! Я попросил у тебя то, что так и так тебе не надо! Но ты пытаешься прочесть мне целую лекцию… глупый мальчишка, что мнит себя самым умным… Ты дитя науки? Нет! Ты говночист! Вот ты кто! И за всю свою жизнь ты отличился лишь раз — не запаниковал и закрыл решетку, отрезав твари путь в жилые коридоры. И погляди сколько благодарности ты за это получил и сколько доброго внимания… Другой бы радовался! А ты корчишь рожу! Тьфу! Настоящий сурвер себя так не ведет!

— Я…

— Не ты, а я! Я принес Хуракану в пятьсот раз больше пользы чем ты! Хотя бы тем, что год за годом я ремонтировал насосы и поливочные системы! Тем, что я обучил два десятка грамотных технарей, научив их беречь наши драгоценные ресурсы! И да вот он я спустя годы — брожу по коридорам и собираю дерьмо у спесивых дураков вроде тебя! Холисурв! Вдумайся в то насколько нагло ты себя ведешь! Не хочешь отдавать свой экспульсо — так сказал бы короткое «нет» и закрыл бы дверь перед моим носом! Но ты решил прочесть мне лекцию о науке…

Опустив голову, я молчал, держа руку на дверной ручке.

Вот черт…

Подняв наконец лицо, я заглянул в глаза кипящего от возмущения мужичка, что пах дымом, говном, мятой и укропом, я медленно кивнул:

— Спасибо за преподанный урок… на самом деле спасибо.

— Просто отдай свой экспульсо и…

— Нет — спокойно и ровно ответил я, открывая дверь и делая шаг за порог. Повернувшись, я закрыл дверь и еще кивнул на прощание, стоящему в коридоре сборщику Культа.

Что ж…

Яростно растерев щеки, я тихо рассмеялся и изо всех сил влепил себе пощечину. Обжигающая боль запомнится надолго… Воспоминание о ней закрепит и память о том отрезвляющем уроке, что я только что получил.

Зачем вообще я начал спорить и что-то доказывать? Это же глупо! И раньше я так не поступал! Я просто игнорировал культистов, равнодушно здороваясь и проходя мимо.

Так почему я себя так повел? Есть ответ на этот вопрос?

Да. Ответ есть, и он прост в своей неказистой правдивости.

Ничтожный Анус с неправильным прикусом вдруг почувствовал себя кем-то значительным и с собственной важной точкой зрения. Вот только это самообман. Я как был ничтожеством — так и остался.

Откуда тогда у меня вдруг такая тяга к спесивым спорам?

И снова дело в самообмане. Несколько раз дав обычнейший отпор агрессорам и получив некую сумму денег, я почему-то решил, что после того, как моя жизнь немного изменилась к лучшему, я и сам стал лучше и умнее.

Но нет…

Как и сказал сборщик Культа — я всего лишь говночист, что совершил единственный важный поступок в своей жизни. И он полностью прав. И заработанная битьем моей собственной морды сумка динеро не делает меня кем-то особенным или успешным. Я просто клоун, кого бьют за деньги. И старый сборщик Культа дал мне это понять максимально доходчиво.

— Не делай тупостей, Амос — пробормотал я и влепил себе вторую пощечину — Не делай тупостей!

Отрезвляет…

На самом деле отрезвляет.

Не спеша оглядев комнату, где почти безвылазно провел полмесяца, ненадолго задержал взгляд на открытом свертке с деньгами. Монет почти не убавилось — мои нужды на самом деле невелики. Жратва, питье и мытье. И за исключением моей внезапной болтливости меня по-прежнему почти все устраивает в этом временном распорядке.

Так что закрою пасть, стисну зубы и продолжу жить именно так, временно постаравшись вообще ни с кем не контактировать и уж точно не ввязываться в абсолютно ненужные тупые споры о том, что всегда мне было безразлично.

Может и есть истина в выражении — динеро портят сурверов… Может так оно и есть…

Что ж, урок усвоен накрепко…

* * *

Серж пришел на двадцатый день.

Пришел не один, но всех провожатых — количеством пять рыл, из них один представитель Охранки — оставил через несколько беговых дорожек и сам ко мне явно заходить не собирался. Он не стучал и не звал. А я не принимал решение открыть ему дверь. Просто так уж случилось, что я как раз выходил на длинную пробежку и мы столкнулись у порога. Он поспешно отступил назад, приподнял пустые ладони и мирно улыбнулся, медленно смещаясь в сторону. Удивившись чего это он так «скользит», я глянул за его спину и там увидел сопровождающих. Все поняв, я перевел взгляд на Сержа Бугрова.

— Слушаю тебя, сурвер.

— Прости меня, Амос.

— Прощаю — кивнул я, разворачиваясь — Все?

— Постой! — Серж торопливо шагнул в сторону, но не стал перегораживать мне дорогу или хватать за плечо, как сделал бы это раньше. Вот что агрессия делает с наглецами… — Погоди, Амос. Я ведь от всего сердца это говорю. Понимаешь… пока я под домашним арестом сидел и ждал суда… я о многом думал и многое вспоминал. Мы ведь тебя… — он поморщился так, будто раскусил что-то очень горькое — Холисурв… да я даже понять теперь не могу почему мы с тобой такое творили… Я ведь не крыса озлобленная. И ведь нормальный я. Добрый я!.. Я животных люблю! Могу гладить часами! Сяду в любом зооуголке — и заглаживаю чуть не вусмерть!

— Вусмерть — повторил я еще одно «россогорское» словечко — И сколько кошек убил?

— Да хватит тебе… Слушай… я ведь реально сначала даже понять не мог — чего ты вдруг меня ударил? За что? Я ведь ничего такого не сделал. Я ночи напролет голову мучил… с родителями разговаривал. Даже жена ко мне вернулась почему-то… Она поясняла… и до меня наконец дошло. Ведь действительно скажи мне кто такое, что я крикнул тогда тебе… я бы ему нос в затылок вбил… Я в драке себя теряю и натворить могу многое… Ну ты в курсе…

— В курсе — кивнул я, начиная скучать от этой рваной, сбивчивой, но очень искренней на вид исповеди — Слушай, Серж… прекрати тратить слова, сурвер. Друзьями нам не стать никогда. Да никто из нас и не хочет этого. Извинений мне тоже не надо. От себя все что я хотел про тебя сказать — я уже сказал под протокольную запись.

— Я слышал ее… спасибо…

— Я тебя там не хвалил.

— Да… я слышал. И… и уже встал перед женой на колени и извинился за многое. Ты мне чутка жизнь перевернул, Амус. Ну и яйца еще дня два болели… как и лицо.

— Мы в расчете? — предложил я. Не сказал, а именно что предложил, первым вытянув руку.

И Серж Бугров ее без колебаний пожал, крепко сдавив и радостно заулыбавшись. При этом улыбался он не мне. Нет. Он полуобернулся и, пожимая мне руку, улыбался через беговые дорожки своим ожидающим и вроде как снимающим видео сопровождающим.

— Да-а-а… — усмехнулся я, высвобождая руку — А ведь это я и хотел проверить, Серж…

— А? — он снова обернулся ко мне, еще не успев убрать улыбку с лица.

Мне так захотелось по ней врезать, что пришлось напрячь мышцы рук и ног, чтобы заставить себя закостенеть и сдержаться.

— Что ты хотел проверить, Амос?

— Ты ведь так и так протянул бы мне руку, сурвер Бугров — рассмеялся я — Да?

— Ну конечно! Чтобы примириться…

— Примириться — кивнул я и пошел прочь — Тогда почему твоя примирительная улыбка была направлена не ко мне, а в сторону твоих сопровождающих, что записывают видео?

— О…

— Да понял я — ответил я и перешел на бег, благо даже сворачивать не пришлось — мы разговаривали прямо на беговой дорожке — Мы в расчете, Бугров. И на этом все.

Глотая слова, Серж торопливо заорал мне в спину:

— Слушай! Только сукой конченной меня сейчас не считай! Да я должен был это на видео записать! Из-за того как я тогда себя повел… плюс драка… а затем еще и этот мягкий по нашим понятиям приговор суда — хотя я честно раскаялся и осознал! Короче весь Шестой сектор считает меня ублюдком! А я ведь не ублюдок! Я честный сурвер!

Я отмахнулся и ускорился, уходя за поворот.

— Амос! Я социальный сурвер! Бойкот меня убивает! Пойми же…

Больше я от него ничего не слышал и чуть замедлился, надеясь, что когда я сделаю полный круг и вернусь к квартире, его там уже не будет.

«А может пробежать три четверти, потом свернуть и побежать обратно? Так выгадаю время…» — эта такая трусливая и привычная мысль мелькнула у меня в голове и тут же исчезла. Ее, сверкающую широкой щербатой улыбкой вечного терпилы, будто затянуло в черную и медленно вздымающуюся у меня в голове трясину душной злобы.

Бить… бить бы эту тварь Бугрова башкой о пол… бить изо всех сил… или пинать, как пинал меня он.

Раскаялся? Черт с два!

Люди меняются? Хер там! Или это такая редкость — искреннее раскаяние — что его можно смело считать мифом!

А что могут люди? Ну… например могут наизусть заучить и отрепетировать сбивчивую речь покаяние, чтобы затем толкнуть ее перед жертвой. Серж Бугров так и поступил. И добился своего мелкого сучьего триумфа — записал наше рукопожатие на видео.

Для чего?

А для прекращения бойкота.

На эти двадцать дней я выпал из жизни Шестого уровня и, судя по всему, немало пропустил.

Бойкот. Не знаю, как давно была придумана — и не нами — эта мера наказания, но действовала он порой сокрушительно. Когда с тобой перестают общаться и даже замечать… первые дни еще ничего. Можно и недели потерпеть. Но затем эта социальная изоляция начинает давить так сильно, что люди буквально воют и бегут с каркающими криками по улице, порой ударяясь головами о стены. Мы сурверы воспитаны быть социальными и общительными, мы интегрированы в достаточно сплоченное общество… и когда тебя, будто бракованную деталь, выбрасывают и забывают… для многих это непереносимая мука. А еще это большой позор. Настолько большой, что информация о бойкоте мгновенно разносится по всем этажам Хуракана. Ведь просто так никого не подвергнут столь суровому наказанию.

В дальнейшем это влияет и на карьеру наказанного. Ведь раз его бойкотировал целый уровень — он совершил нечто действительно мерзкое.

На моей памяти действительно громких случаев было два. Бойкот сурвера Уилла Кэйджа на Третьем уровне и сурвера Николу Аквалло с того же уровня. Они проявили трусость в работе, что привело к серьезному взрыву с последующим разливом химикатов — оба работали в производственном секторе Третьего уровня. Их трусость заключалась в позорном бегстве после того, как ими была замечена назревающая катастрофа. Как показало расследование, поняв угрозу своим жизням, они мгновенно обратились в бегство, даже не попытавшись предотвратить беду. То есть эти два трусливых сурвера ради спасения своих жизней поставили на кон жизни всего Хуракана… Осудили их мягко, ведь прямой вины доказано не было. Но приговор общественности оказался куда суровее. От них ушли жены, забрав детей, с ними перестал контактировать весь Хуракан, а не только Третий уровень. Что логично — самый мощный производственный сектор находится именно там, как и немалая часть наших ресурсных запасов.

Никола Аквалло повесился через три месяца.

Уилл Кэйдж спился и через год его нашли мертвым на скамейке.

Хуракан умеет быть жестоким.

Хм…

А стали бы бойкотировать меня, не закрой я ту решетку?

И будут ли бойкотировать долбанного Криппи?

Ноги в начавшей разваливаться и чуток подшитой обуви мерно стучали подошвами по беговой дорожке. Я обгонял одного редкого бегуна за другим, дыша ровно, держа спину прямо, а корпус чуть заваленным вперед. Я падал… и оттого все быстрее перебирал ногами в попытке остановить падение…

Сделав круг, я миновал свою квартиру и не увидел никого. Делегация исчезла. А я испытал облегчение, отчего тут же почувствовал злость на самого себя.

Когда я уже вытравлю из себя того терпилу?!

Когда я перестану тайком ежиться при виде шагающих навстречу крепких парней?

Когда я уже перестану радоваться тому, что не придется сталкиваться с теми, с кем встречаться не хочется?

Дерьмо!

От злости я перешел на спринт, при этом чуть сильнее наклонившись вперед.

Это спасло мое лицо.

Свистнувший над макушкой темный предмет с памятным стуком ударился о стену и отскочил. На инстинктах дернувшись в сторону, я избежал попадания еще одного снаряда и продолжил бежать, минуя темный боковой коридор, откуда был обстрелян. Мозги еще не осознали все в полной мере, но что-то темное и быстрое там в затылке уже опознало эти предметы — попрыгунчики. Чертовы мячики попрыгунчики долбанных Шестицветиков. За спиной свистнуло и стукнуло еще несколько раз, но за считанные секунды я уже пролетел метров пятьдесят и… начал замедляться, когда из бокового прохода впереди мне навстречу вылетела крепкая коренастая фигура, что начала пересекать беговые дорожки по диагонали. В руках высокая фигура держала биту. И на бегу яростно ревела:

— Я вздрючу тебя, Амос! Бойся!

Я ведь я это уже слышал… В голове тут же зазвучал тот же голос, что обещал мне всякое нехорошее недели три назад: «Ты затеял опасную игру, сурвер! Ты нанес увечья моей любимой! Я вздрючу тебя, Амос! Я вздрючу тебя, гнида! Бойся!».

И ведь бежит она очень быстро и уверенно. Так бегают спортсмены, а не разозленные бандюганы. А я двигался ей навстречу, понимая, что сзади меня тоже ничего хорошего не ждет. Вскоре я уже видел в тусклом освещении ее искаженное яростью лицо, размалеванное разноцветными полосами.

— Ей стало хуже! ЗАРАЖЕНИЕ! — проорала она и ударила битой, на чьем конце серебристо сверкнул десяток искорок.

Упав, я проскользил по шершавой дорожке с метр. Удержаться на животе не удалось и меня развернуло и закувыркало. Так я благополучно миновал размашистый удар и влетел ей в ноги. Столкновение моих ребер с ее голенями было таким сильным, что из меня выбило весь дух и я скрючился от невыносимой боли. А она… я сбил ее с ног, и она хлопнулась на дорожку вместе со своей битой.

— А-А-А-А-А! К-ха… К-ха… А-а-а-к-ха…

— Вот дерьмо — пробормотал я, подскакивая и глядя на случившееся.

Бита шла по горизонтали справа налево и мне лишь чудом посчастливилось избежать ее удара. А вот девке из Шестицветиков так не повезло — к ее левому боку, прямо к ребрам, «прилипла» ее же пластиковая бита. И на обтянутых футболкой ребрах была кровь. Немного, но она была. А немного, наверное, потому что вошедшие в ее плоть гвозди все еще были в теле и блокировали выход крови. Но она так дергалась и билась, что бита медленно выходила, а кровавое пятно становилось все шире.

Не знаю, что меня сподвигло, но я припал рядом с этой тварью на колено, наклонился к ее трясущейся голове и зло прошипел:

— Надеюсь ты сдохнешь, с-сука! Иначе я тебя сам убью! Убью тебя, тварь!

— Не надо, сурвер! — от внутренней стены Манежа мне закричала какая-то женщина. Там человек пять. Трое жмутся к стене. Двое торопливо бегут ко мне — Не надо, сурвер! Мы все видели!

— Я оказываю помощь! — крикнул я в ответ и опять наклонился на трясущейся.

Моя рука уперлась вроде бы в пол, но на самом деле повернувшаяся тыльной стороной ладонь надавила на биту, придавив ее вниз и заставив еще не вышедшие гвозди сместиться в колотых ранах.

— Сдохни… — прошелестел я не своим голосом — Сдохни, сука…

— Ым-м-мг-х… не… не… я хочу жить… — с кашлем и словами из ее рта плеснула кровь — Не… я…

— Держись! — крикнул я ей в ухо, одновременно чуть смещая ладонь в сторону, разворачивая ее и упирая в пол — Главное держись, сурвер! Зла на тебя не держу. Выживи! Только выживи!

— Холисурв! — выдохнул первым подбежавший рыжеволосый и дико веснушчатый мужчина в бежевой куртке и коричневых штанах — Я все видел… она хотела…

— Она хотела убить меня — признался я с честной улыбкой — А еще от нее пахнет бухлом и тасманкой. Да-а-а-а…

— Ты отойди от нее — предложил второй подбежавший, что был одет в серый комбез с красной повязкой на левом рукаве — Я дружинник. Жилая зона Зеленый Овал.

— Овалье — кивнул я, вспомнив уличное название их зоны.

Послушно поднявшись, я испуганно покачал головой:

— Ей нужно срочно оказать помощь… прямо срочно…

— Гвозди? — пробормотал наклонившийся над девушкой и прижимающий ее к полу мужчина — Не дергайся, милая… не дергайся! Хуже себе сделаешь! Холисурв… крови все больше…

— Вызовите врачей, люди! — крикнул я во все горло, хотя за минуту до этого увидел, как сразу трое побежали в разные стороны, явно торопясь к уличным телефонам — Ее надо спасти! Врачей сюда! Врачей!

— А за что она тебя, сурвер? — не скрывая того самого особого интереса поинтересовался дружинник.

— Хотел бы и я это знать — улыбнулся я ему, удивленно покачивая головой — Сходил блин на пробежку…

— Молодежь под алкоголем и тасманкой — пробормотал первый незнакомец — Бегают с шипастыми битами по Манежу. Куда катится Хуракан? Да не дергайся же ты! Замри!

Переведя взгляд, я уставился в черный зев коридора неподалеку. Никого не было видно в царящем там мраке, но я был уверен — на меня оттуда смотрят трое. Смотрят во все глаза, изредка поглядывая и на истекающую кровью девку у моих ног. Не знаю почему я был так уверен — но я знал, что их именно трое. И не удержавшись, я пару раз взмахнул ладонью, привлекая их внимание. Затем сжал кулак, указал им на хрипящую на полу и выпрямил указательный палец. Навел его на темный коридор и поочередно выпрямил еще три пальца. Показав им четыре выпрямленных пальца, опять сжал кулак, оттопырил большой и коротко провел им себе по горлу, проделав для стоящих рядом все так, словно просто почесал себе шею или поправил ворот мокрой от пота футболки.

Миг… другой… и давление резко «смягчилось». На меня смотрели уже только двое — из темного коридора, а не вообще. А теперь только один… но вот и этот взгляд исчез.

— Кончается она — тревожно вскрикнул первый.

Проколотая и хрипящая мелко затряслась, застучав головой о беговую дорожку.

— Похоже, сегодня я не побегаю — едва слышно выдохнул я, с удивительным равнодушием смотря на умирающую.

Глава 11

— Умерла, девчонка…

Лицо произнесшего эту горькую весть, как и положено было омрачено печалью. Аккуратно опустив трубку телефона на рычаги, он повернулся к нам, сидящим вокруг стола в главной комнате участка Охранки.

Я сделал большой глоток сладкого кофе и зачерпнул ложку смешанного с мясом овощного рагу. Оно было пересолено, но это мне и понравилось. Я не забыл добавить и специй, а стоящая рядом со мной тарелочка с соленьями давно была пуста.

— Жалко ее… — вздохнул сидящий рядом со мной младший патрульный.

— Молодая ведь совсем — поддакнул ему патрульный того же чина, но возрастом раза в три постарше — Э-х-х…

В его долгом сокрушенном «Эх-х-х» прозвучало столько эмоций, что ему бы на стену нашего театра.

Я молчал, сосредоточено жуя пересоленое пюре и думая над тем, как бы вытянуть из патрульных еще немного угощения. Вон там вазочка с каким-то мармеладом и пластиковый контейнер с печеньем. Сколько дармовых углеводов…

— Врачи бились изо всех сил, но поделать ничего не смогли — продолжил на той же ноте тот первый из Охранки, принявший звонок из больницы — Помянем ее минутой молчания…

Все опустили голову. Я с чавканьем облизал алюминиевую ложку и с хлюпаньем допил кофе. Этого хватило, что лица перекосило вообще у всех присутствующих — включая свидетелей.

— У тебя вообще ничего святого нет, Амос? — патрульный с трудом сдерживался от крика — Молодая здоровая женщина погибла по глупой случайности! Разве это не повод для искренней печали? У меня слезы подступают к…

— Печали? — я взглянул на него так, что человек старше меня в два раза осекся и осекся, а я продолжил — Она пыталась меня убить! Пыталась насадить меня на здоровенные гвозди, что торчали из ее биты! А не упади она так неудачна, эта ваша молодая здоровая женщина… она бы снова вскочила и уж на этот раз не промахнулась бы! Она убила сама себя… моей вины нет… но при этом от меня требуют проявить сочувствие к своему несостоявшемуся убийце… Вы серьезно? — приподнявшись, я уперся руками о стол, подался вперед, вглядываясь в лицо патрульного — Нет правда? Серьезно? Я должен ее слезно пожалеть?

— К-хм…

— Да уж… — тихо произнесла сидящая на лавке у стены женщина, баюкая в руках почти остывшую кружку — Трудно сострадать тому, кто пытался убить тебя… Мы все видели и вины Амоса в случившемся нет. Она действительно хотела убить его… и не упади он ей под ноги… Холисурв… как вспомню, так снова в дрожь бросает…

— Произошел грустный инцидент — чуть придя в себя и явно что-то осознав, старший патрульный чуть подправил свой курс и мирно улыбнулся мне — Я тебя ни в чем не обвиняю, сурвер. Свидетелей много, и они видели все с самого начала и до мрачного финала. Тебе не вменяют ничего — даже превышение самозащиты. Ты ведь и пальцем ее не тронул…

— Я не касался ее даже пальцем — подтвердил я, а парой часов ранее записал эти слова в своей объяснительной.

— Никакого суда не предвидится, все очевидно. Досадный инцидент.

Все грустно покивали. Я же, поднявшись, обошел стол, сгреб контейнер с печеньем и банку с мармеладом. Принюхавшись, уловил запах мандаринов. Опять этот мармелад… Может у нас особый урожай цитрусовых, раз их там щедро пускают на варенья, а следом столь же щедро раздаются внутренней Охранке? Нам вот говночистам ничего не дают…

— Инцидент? — я с таким удивлением глянул на задолбавшегося со мной патрульного, что он невольно стиснул зубы от досады — Какой такой досадный инцидент?

— Пойми, сурвер…

— Не-не-не — я замотал головой, даже не пытаясь убрать с лица такой непривычной и странной для меня издевательской улыбки — Какой еще досадный инцидент? Насколько понимаю я, не забыв описать это в моей объяснительной, на меня было совершено организованное нападение нескольких лиц с четкой целью лишить меня драгоценной сурверской жизни.

— Послушай… не стоит раздувать и…

— Нападение было разделено на два этапа и осуществлено со знанием моего привычного распорядка дня.

— Амос… давай сначала отпустим уставших свидетелей, а затем мы сядем с тобой, и все обсудим.

— Сядем и обсудим — повторив эти слова, я покачал головой и резко поднялся.

Вытащив из коробки стопку квадратных печений, я убрал их в карман штанов, сделал глоток теплого сладкого мармелада прямо из банки и, улыбнувшись, двинулся к выходу:

— Нет уж… мы не будем ничего обговаривать. Тут требуется расследование… а затем аресты…

— Я не отпускал тебя, сурвер Амадей Амос!

Развернувшись, мельком глянув на остальных присутствующих, я уставился на рявкнувшего патрульного.

— Я арестован?

— Э-э-э…

— Я арестован?

— Нет.

— Я задержан? Если да — то за что? И для чего? Объяснительная мной написана, свидетели свои показания дали…

— Ты не задержан. И я… прошу прощения, что повысил голос и позволил себе лишнее, сурвер Амадей Амос. Это был не приказ, а просьба. Прошу тебя ненадолго задержаться, и мы в спокойной дружеской обстановке обсудим с собой кое-какие мелкие детали…

— Нет — отрезал я и опять отвернулся.

Хотелось добавить что-то еще, но с какой стати я должен хоть что-то объяснять тому, кто столь явно меня… если не ненавидит, то уж точно не переваривает.

— Но это дело еще не закончено, сурвер Амос! Мы еще вернемся к разговору!

Я не ответил…

Покинув участок, за следующие сто метров я догрыз печенье, облизал сладкие от мармелада губы и… опять перешел на бег. Я потерял больше двух часов, я морально устал, но это не повод отказываться от моей пробежки. По обычным коридорам-улицам лучше не бегать — это не приветствуется — но сейчас мне было глубоко плевать на чужое недовольство.

— Не бегай здесь! — будто прочтя мои мысль, на меня с пристенной скамьи заорал старик, замахнувшись короткой пластикой тростью — Не бегай!

Чем я ему мешаю? Он на противоположной стороне широкого общественного коридора. А я бегу там, где никого нет, держась у стены, почти скользя по ней левым локтем. И все равно я вызвал его негодование…

— Вот поэтому мне и плевать — выдохнул я на бегу — Поэтому и плевать…

«А ведь это я убил тварь» — эта мысль удивительно сильно обрадовала меня, заодно ускорив мой бег — «Я убил эту злобную суку…».

Не знаю, что меня подстегнуло — смерть одной из Шестицветиков или плотный завтрак — но бегал я втрое больше обычного. Я дважды покупал воду, выпивал и продолжал бежать. А когда закончил пробежку, то на прогулку сил у меня уже не было. Забрав с квартиры сумку с чистыми вещами, я потащился к бане. Дошел почти до места, когда из памятного переулка высунулся знакомый паренек — тот, что подарил мне складной нож.

— Андрей — вспомнил я вслух и внутренне напрягаясь.

Раз он появился, то меня ждут какие-то проблемы.

Как я вполне точно заметил там в участке — мой распорядок дня очень предсказуем. Сначала бег, затем мытье… Все, кто тайно наблюдал за мной хотя бы пару дней могли быть уверены, что после пробежки я приду сюда.

— Сюда, дружище — теплую улыбку Андрея не портила даже его багровая вспухшая левая ноздря.

Резко и сильно ущипнув ее — холисурв как же это, наверное, до ошеломления больно — паренек улыбнулся мне еще шире и врезал себе щелбаном по мочке левого уха. Только сейчас я заметил, что и она раздутая и покраснелая.

— Ты убил одну из сук Шестицветика! — радостно прошептал мне он, едва я вошел в переулок.

— Я не убивал — возразил я без лишней поспешности и изо всех сил следя за тем, чтобы на лице не появилось всех эти знаменитых «намеков» вроде подмигивания, особого взгляда или улыбки.

Я не собирался быть тем придурком, что выдаст себя самостоятельно.

— Да ладно тебе… я же могила…

— Там были свидетели, Андрей — улыбнулся я — Будь я хотя бы отчасти виноват в ее гибели — сидел бы сейчас в участке.

— Ну да, да — закивал работник комплекса с такой понимающей ухмылкой, что я понял — переубеждать его бесполезно. Более того — если я попробую переубедить, что это сыграет в обратную сторону.

— Ты за этим меня звал, Андрей?

— А? Нет! Но я так рад, что не могу убрать улыбку с лица. Мой брат хоть немного, но отомщен!

— Понимаю.

— Спасибо тебе!

— Говорю же…

— Да, да. Ты тут не при чем. Спасибо, мистер Амадей. Спасибо от всей души. Вот тут у меня десять песо…

— Не возьму! — отрезал я и сделал это так решительно, что Андрей все понял и убрал горсть монет обратно в карман. Подступив на шаг ближе, он продолжил:

— А со своей улыбкой не могу зайти внутрь — чтобы те суки не увидели.

— Какие суки? — насторожился я.

— Так там Шестицветики — просто ответил Андрей и с силой ущипнул себя за левую ноздрю, отчего глаза у него заслезились, а улыбка стала шире — Трое девок.

— Вот как… — медленно произнес я — Ждут где?

— Сидят в тех креслах в вестибюле. Да-а-а… я к тем креслам даже не подхожу — знал бы ты чего на них происходит ночами и при закрытых вечеринках… А они сидят себе… а я молчу…

— Они с битами там? Или ножи? — уже поняв, что помыться сейчас вряд ли удастся, я пытался оценить насколько решительно настроена жаждущая моей крови чертова псевдо-спортивная группировка.

— Они-то? Что ты… у нас такого бы не потерпели — сам знаешь под каким родом мы живем. Один звонок и…

— Тогда…

— Они без оружия. Сидят, пьют коктейли и ждут тебя. А еще там на столе лежит большой сверток. Думаю хотят поговорить с тобой о чем-то…

— Поговорить — повторил я, задумчиво массируя нижнюю губу — Ладно…

— Ты пойдешь к ним? — в глазах парнишки зажегся детский восторг — Мой нож у тебя с собой? Если ударишь первым…

— Я не собираюсь никого бить ножом.

— Я перед любым судом дам показания, что они напали первыми!

— Андрей…

— Вот бы хоть одна из них сдохла у меня на глазах…

— Андрей!

— А когда та на биту напоролась — ты видел, как она подыхает? Заглядывал ей в тускнеющие сучьи глаза? О как много я бы отдал, чтобы быть тогда там и видеть самому…

— Ты постой тут — вздохнул я, опуская ладонь на подрагивающее плечо Андрея — Покури. Успокойся. Внутрь не заходи пока. Ладно?

— ДА я норм… я прямо норм…

— Побудь здесь — попросил я еще раз и двинулся к выходу из переулка. Как же интересно…

Опустив руку в мокрый от пота карман, я нащупал скользкую рукоять отвертки. У меня на бедре сбоку уже ссадина там, где жало отвертки нет-нет задевает кожу. И карманы я зашивать уже устал. Но не бегать же с отверткой в руке… Вытащив оружие, я вытер рукоять краем подсохшей футболки, взялся за нее поудобней и прикрыл все это вытащенной из сумки чистой футболкой. Ремень от сумки намотал на кисть левой руки — если что смогу воспользоваться ею для удара.

Вроде бы я готов…

Поднявшиеся мне навстречу три девушки были серьезны. Никаких улыбок, руки пусты, как и пространство вокруг них — не считая опустевших бокалов на столике и лежащего там же свертка.

— Амос…

— Меня ждете? — лениво поинтересовался я, отходя от двери и смещаясь к стене.

Я не тактик и не стратег. Я говночист. Но я не настолько дебил, чтобы стоять спиной к двери.

— Не нервничай, Амос…

— Да ну?

— Она… Мы тут не причем. Это ее спортивное звено и она им приказала помочь ей. Сказала где стоять и когда бросать. А сама взялась за биту. Но мы ей этого не поручали! Она действовала против приказа. У нас ведь с тобой мир, Амос…

— Да ну… — повторил я, не сводя глаз с говорящей. Другие стояли молча и не пытались вмешаться в разговор — Правда?

— Правда — кивнула та, что выглядела крайне жесткой, сильной и могущей с легкостью надрать мне задницу.

Она невысокая, но очень крепко сложенная и эта крепость не от природы, а от ожесточенных регулярных тренировок. Волосы подстрижены максимально коротко. Стоп… у остальных тоже острижены волосы. Ну да… Дуглас Якобс слов на ветер не бросает… сказал, что займется этой проблемой — и занялся. Решил дело.

Поймав мой взгляд, говорившая девушка горько усмехнулась, провела ладонью по макушке:

— Видишь? Мы и так жестко наказаны… остригли как овец…

— Волосы отрастут — заметил я.

— Чтобы вы мужики понимали… Ладно… я что хотела сказать — то сказала. Нападение на тебя — самодеятельность. Ты в ее глупой смерти не виноват. Претензий к тебе мы не имеем. Но раз на тебя напала одна из нас, хотя мы обещали мир — то с нас причитается. Мне передали, что кто-то из наших случайно разбил дорогую для тебя вещь — часы твоей мамы. Не знаю какие у тебя были… но в том свертке двое исправных часов. И достаточно весомая сумма в пару сотен динеро — в качестве извинения за дополнительные проблемы. Шестицветики не хотят проблем с героем Хуракана.

— Я не герой.

— Знаю. Ты просто захлопнул решетку. Обосрался за свою жизнь и запирал двери перед монстром?

— В точку. Я обосрался за свою жизнь. И только за свою. Потому что я трус.

— Ладно… трусливый сурвер Амос. Я понимаю, что даже если ты собираешься и дальше устраивать нам проблемы, то вряд ли в этом признаешься… в общем я все сказала. И еще мы оплатили тебе банные процедуры на неделю вперед. С питанием и выпивкой. Отдыхай. А мы пошли. Ах да… мы слышали о твоих не слишком приятных для нас показаний… если решишь чуть изменить свои слова — мы найдем как тебя отблагодарить.

Она прошла мимо меня. Двое сопровождающих, столь же крепких и короткостриженых, ушли за ней. Закрылась дверь. Постояв у стены, я наконец отвернулся от двери, глянул на широко-широко и несколько напряженно улыбающегося служащего за стойкой и шагнул к свертку. Подхватив увесистый примирительный дар, я запихнул его подмышку и двинулся к стойке. Тот, понятливо и удивительно угодливо закивав, выскочил мне навстречу и распахнул дверь, что вела к помывочным комнатам.

— Угощение сейчас принесут, мистер Амос. И заберут грязные вещички для стирки. Все сделаем в лучшем виде. Даже и не сомневайтесь…

— Ага…

Со стоном блаженства опустившись в наполовину полную горячей водой ванну, я откинул голову на бортик и замер в этой позе. В полуметре от меня тарелка с мясной нарезкой и кувшин с напитком. На краю развернутый сверток. Черные старые часы с круглым строгим циферблатом. И часы прозрачные, с овальным циферблатом, в центре которого была отчетливо видна красная звезда. Я уже знаю какие часы оставлю себе, а какие продам.

И та сильная жесткая девка права на все сто процентов — я не собирался никому признаваться в том, что по-прежнему хочу бед всем Шестицветикам. Моя злость не утихла…

Да…

Моя злость не утихла…

И она касалась не только долбанной группировки, но и всего Хуракана, от которого меня уже начинало по-настоящему тошнить.

— Отсюда надо валить — тихо произнес я, отмокая в горячей ванне — Пусть даже и в радиационную пустыню с мутантами… Да куда угодно — лишь бы свалить отсюда.

Уж лучше сдохнуть там, чем жить здесь…

Конец первой книги.

Content

Дем Михайлов
Запертый

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11