Леони Росс

Один день ясного неба

Leone Ross

This One Sky Day

2021

© Алякринский О., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

* * *

Памяти Шаки

Посвящается Марджори Благодаря Джоан

В боли важно все: как мы ее избегаем, как мы ей поддаемся, как мы к ней относимся, как мы ее превозмогаем.

Одри Лорд

Старая головешка легко воспламеняется.

Ямайская поговорка

1

В первую годовщину смерти жены Завьер Редчуз встал до рассвета и спустился в кухню засолить треску. Он уселся, держа в руках зеленую записную книжку, и в ожидании доставки стал перелистывать левым большим пальцем замусоленные страницы. В ресторанном окне виднелась бледневшая золотистая луна. Зал «Стихотворного древа» был объят тишиной, слышались только порывы утреннего ветра, теребившего входную дверь.

День обещал быть непростым, в этом Завьер не сомневался.

Вскоре с уловом появился местный рыбак, за ним плелся его сын-подросток. Отец преклонил колени, сын опустил глаза, уставившись на серебристо-голубые рыбьи спинки. Этот паренек и заметил жену Завьера — безвольно раскинув руки и ноги, она покачивалась на волнах прибоя, — и вынес ее труп на берег. По его словам, мертвый голос Найи, когда она уткнулась ему в грудь, звучал, точно сгнивший ананас: сладко и хрипловато.

Можешь теперь меня положить, мальчик.

Дело было плохо.

Сын рыбака смотрел вслед шедшей по песку женщине, покуда она не скрылась из виду.

— Почему же ты ее не удержал там? — злобно спросил Завьер. — Не позвал меня? Мог бы хоть что-то сделать.

— А что я мог сделать? — проканючил мальчишка.

— Дай мне пару дней, радетель, я приведу его в чувство, и он все вам расскажет! — попросил отец. — Проклятый дурень спрятался в кустах!

Когда люди умирали в одиночестве, лишенные достойного похоронного обряда, их тела могли шататься по острову годами, истлевая и усыхая. Все видели подобных призраков, что латали свои тела кусками мусора и бродили, безумные. Люди, встретившие смерть в одиночестве: кто от сердечного приступа, кто от апоплексического удара, или от старости, или во сне. Упавшие на камень и разбившие голову. Нищие. Убитые. Покончившие с собой. Утопленники. Люди шептались о них, прикрывая рот ладонями. Все они, знаете ли, померли по одной и той же причине. Одиночество.

Завьеру было больно думать так о своей свирепой жене.

Завьер заплатил за двух рыбин с толстыми брюшками и за мешочек бархатистых тресковых печенок и заметил, как задрожал рот у младшего рыбака, когда тот вывалил покупку на кухонный стол. Он так и не простил этого мальчишку. Неужели трудно было справиться с мертвой женщиной, раз на карту было поставлено так много?

— Благословение тебе, радетель, — сказал рыбак и похлопал треску по спинке. — Пусть твой день будет удачным, да?

Завьер кивнул.

Он прислонился к дверному косяку, вслушиваясь в их шаги. Они шли по его саду на краю утеса, и он мысленно перечислял все растения, мимо которых они шагали: жемчужные бугенвиллеи, расцветающие по ночам цереусы, прильнувшие к стволам манговых деревьев, азимина и миндаль, жгучий перец, тыквы и белые розы. Ему нравилось, когда среди разнотравья виднелись цветы, потому что они привлекали полезных насекомых. Отец и сын спускались по крутым ступеням, тихо призывая друг друга смотреть под ноги. Ему нравилось звучание голоса отца-рыбака. Он вспомнил свою молодость. Время, когда ты, радетель, еще не стал говорить на англише, как любил подтрунивать над ним брат Айо, улыбаясь во весь рот. Завьер по привычке цыкнул зубом. Он не был так уж крут, что бы брат ни говорил. Он все еще умел выругаться на языке предков.

Он почесал подбородок тыльной стороной ладони. Пора бы подровнять бороду.

Скоро придет Чсе, семилетняя дочурка Айо, и потребует завтрак. Она тоже была ранняя пташка. В первые месяцы после смерти Найи Чсе единственная осмеливалась заходить к нему в комнату без приглашения, забиралась в его гамак и болтала ножками. Она говорила ему, что он слишком высоченный и ему надо бы как-то себя укоротить, а когда в комнате дурно пахло — ой, какая вонь! — она вытягивала ручки, распахивала окошко и, взяв его за лицо, поворачивала к восходящему солнцу.

— Ты сегодня будешь выходить, дядя?

— Сегодня нет, Чсе.

Тогда она хватала его за нос, тянула, пока он не уступал и, схватив ее, не начинал с хохотом подбрасывать в воздух.

— Смотри, не урони меня, дядя Англиш!

* * *

Завьер глубоко вздохнул и вышел во двор. Перед ним раскинулся темный сад, за которым маячил весь архипелаг Попишо. Ресторан «Стихотворное древо» был идеально расположен на острове Баттизьен — в самом центре столичного Притти-тауна, но при этом вдали от городской суеты, на утесе над гаванью. Отсюда он видел завсегдатаев, бредущих по песку к его заведению, а после трапезы — прочь: поблескивающую на солнце вереницу сытых людей, которая текла к морю, словно пена прибоя.

Насытившись у него, кто-то плавал, кто-то танцевал.

Поднялся над горизонтом оранжевый серп, похожий на любопытный глаз яичного желтка. Он закрыл глаза и медленно закружился, выпрямив спину и выбросив руки вперед ладонями кверху. От кончиков его пальцев к востоку и западу тянулись песчаные пляжи. Залив, словно отлитый из потемневшего золота, и заякоренные рыбачьи лодки, повсюду торчавшие в ленивой воде; высокое узкое здание школы, старый городской рынок, храм, откуда доносился торжественный звон колоколов, — его палец мог коснуться шпиля; одна из многих фабрик игрушек, выкрашенная в уродливый зеленый цвет соплей, текущих из носа при сильном насморке; приземистые кремовые домики, притулившиеся на склонах холмов и вечерами освещенные пламенем дворовых печурок. Иногда он навещал обитателей этих домиков и предлагал им краску для пламени ярких цветов, чтобы посетители его ресторана могли любоваться необычной расцветкой огней на окрестных холмах.

— Да уж, радетель, — говорили ему хозяева, с улыбкой глядя на его смиренное лицо, — конечно, только ради тебя и избравших тебя богов.

Он перестал кружиться и открыл глаза. Вдалеке мерцали огоньки соседнего с Баттизьеном острова Дукуйайе, чья темная громада отчетливо проступала в лучах утреннего солнца. Взглянув на север и прищурившись, можно было различить Мертвые острова, похожие на россыпь мокрых голубых камушков. Давненько он до них не добирался.

Мир вокруг него вновь пробуждался. В зеленой записной книжке был список важных дел на сегодня.

1. Доставка рыбы.

2. Хренотень.

* * *

Поскольку тело Найи не нашли и обмывать и заворачивать в саван было нечего, Завьер провел церемонию на берегу океана. Он стоял, взяв за руку тещу, их обступили члены семьи и друзья, а безмолвные ведуньи в золотистых платьях разбрасывали священные травы и проводили обряд, выливая ром в воду.

— Какая трагедия, — шептали собравшиеся, к его неудовольствию, слишком громко. — Она всегда плохо плавала.

— Она будет тебе являться, Зав, — сдержанно сказала ему матушка Сут, похлопав его по плечу. Они стояли в его рабочем кабинете. — Ты же знаешь, они частенько посещают тех, кого сильно любят.

Он поцеловал ее в лоб. Глаза у нее были сухие. Услыхав о смерти единственной дочери, она заголосила, осела, едва не упав навзничь, но стоявший рядом муж успел ее подхватить, обвив рукой за талию, а она вцепилась в свой живот и яростно его потрясла.

— Она захочет прийти к матери, — прошептал Завьер.

Но оба они знали, что она права. Найя придет в поисках освобождения к нему. А единственным способом освободить призрак было… избавиться от всего, что осталось живым.

Он был готов сделать все необходимое. То, чего не смог сделать сын рыбака.

После погребения он переоделся в рабочую одежду и стал готовиться к вечерней службе. Он не пропустил ни одной. Даже в первые месяцы, когда он целыми днями спал, повернувшись спиной к пустому гамаку Найи, Зав все равно вставал после захода солнца и, пошатываясь и щурясь, шел на кухню, где взваливал на спину куски козлятины и тушки хутий[1] и, жуя хлебные корочки и овощные обрезки, брал тесаки, чтобы разрубить кости.

В кухню вошла его су-шеф Му в погребальном белом платье и спросила, что это он тут делает.

Завьер замер над шкварчавшими сковородками, равнодушно поглядев на свои руки: они дрожали мелкой дрожью.

— Найю это бы не удивило, — заметил он.

— Не удивило бы, радетель. — Му и глазом не моргнула. — Но я говорю не про удивление. Я говорю про приличия.

Му была молчунья, но она любила его жену.

Завьер цыкнул зубом и снова повернулся к плите. Му передразнила его, цыкнув в свой черед, и оборотилась к выходу. Он уволил одиннадцать поваров, пока не нашел ее, обладавшую тонким нюхом на разнообразные ароматы и копной прыгающих спиралевидных куделек, — его поразила эта девчачья прическа! А как она снимала жировую накипь со стенок кастрюли — точно дирижировала церковным хором! В тот вечер Му уже не вернулась, и Завьер остался наедине с посудомойкой и одной из официанток, которую уговорил помочь ему вымыть грибы и вынуть из форм пироги, и обе ходили за ним хвостиком, вытирая тарелки и то и дело натыкаясь на разные предметы. Официантка пару раз обожглась и принялась громко жаловаться. Ей не приходило в голову, что у поваров вся спина в синяках и кожа вечно содрана? У него самого руки были испещрены порезами от разделочных ножей и ожогами от кипящего соуса; царапинами от свиной щетины и рыбьей чешуи и шрамами от усталости и раскаленных сковородок, но он только орал:

— Разве я не просил посыпать сковородные рукоятки мукой, чтобы сразу было видно, какие они горячие? Идио-о-отка!

Воспоминания о молчаливой укоризне Му все еще его нервировали. Он надеялся, что помощница будет знать свое место. У него за плечами было без малого двадцать лет стряпни для взрослых жителей Попишо. Он восхищал мужчин и женщин архипелага своей едой. Он всю жизнь посвятил этому — сначала годы обучения, затем годы труда. А еще надо было найти подходящую замену себе, ученика-аколита, и обучить его всем премудростям поварского искусства, чтобы тот мог начать дело заново. Неудачи быть не могло. Лишь один радетель до него не справился с этой миссией, да и то потому, что умер.

Смерть Найи напомнила ему, что верить в обещания нельзя.

Недели тянулись за неделями, и он проникся мыслью, что когда Найя вернется, его не окажется дома. Она зайдет в их уютную спальню, а он как раз уйдет на рынок. Или в храм вместе с Чсе — а Найя будет ждать его в саду. Прочь, прочь от разлагающегося трупа, рыщущего в поисках мужа! А вдруг она явится и застигнет его спящим — это был самый жестокий вариант.

Призраки плачут? Какая разница. Ему надо сидеть в доме и ждать.

Напрягая мышцы рук и плеч.

— Давай побыстрее, прошу тебя, — сказала тогда матушка Сут.

А потом многие месяцы он носа не казал из «Стихотворного древа» — даже в сад не выходил, чтобы обиходить растения. Сидел целыми днями в спальне или поздними вечерами бродил по дому, не находя себе места, чувствуя, что еще немного — и он спятит. Он нашел старые записки, что она ему писала до своей смерти, завалившиеся за плиту, промасленные и непрочитанные или упавшие под куст: встретимся здесь, Зав, почему бы нам не сходить… И он стоял, теребя их в руках, и шептал: жена, жена… Это слово превратилось в багровую тень, которая с шелестом вылетела сквозь щель в стене, метнулась вниз с утеса и попала в соседский дом, где перепугала детей, вытаращивших на нее глаза и прикрывших рты ладошками.

Но за весь год Найя так ни разу к нему и не вернулась.

* * *

Айо приехал в ресторан через две недели после погребения со своим немудреным скарбом, уместившимся в трех потертых саквояжах, и с желтым цыпленком под мышкой. В его жизни было свое горе: год назад в результате несчастного случая на стройплощадке Айо стал скрюченным хромоногим инвалидом, а покуда он поправлял здоровье, его брак распался.

Завьер крякнул, впустил его в дом и ушел к себе в комнату дожидаться Найю.

Айо объявил себя старшим администратором, приняв обязанности распорядителя всеми делами в «Стихотворном древе», и довольно быстро организовал доставку обедов навынос. Это были самые обычные пирожки с курятиной и кокосовая вода. На дороге у подножия утеса он приладил вывеску:

Радетель приготовит тебе яство лишь раз в жизни, а здесь ты каждый день можешь покупать пирожки с начинкой!

Предприятие сразу стало успешным: три дня в неделю через кухонное окошко быстренько передавали аккуратные теплые пакеты с пирожками, в ресторане царила идеальная чистота, это была дополнительная работа для персонала «Стихотворного древа» с достойной зарплатой, все работало как часы, так что, когда радетель выходил из своей комнаты и спускался в ресторан, ему не о чем было беспокоиться.

И так каждый день!

Завьер не замечал наглую компанию, пока Му не обратила его внимание на большую шумную толпу местных жителей, прибывших с требованием убрать вывеску с утеса. Он раздраженно посоветовал им через нее не быть такими обидчивыми и, встав у окна спальни, увидел, как рассеивается толпа приунывших горлопанов, шептавших себе под нос проклятия. Тогда-то он и оценил их преданность; а еще оценил чувство юмора Айо — его брат был истинный адепт равноправия. Завьер подозревал, что Айо не верил ни в каких богов и, уж конечно, не верил, будто его младший брат избран богами. Айо умел одно: усердно трудиться и, хромая, часами ходить по окрестностям.

— Хочешь пройтись, Зав?

— Нет! — Он не был готов к этим долгим прогулкам.

«Лучше бы радетелю ходить в красных панталонах, — подслушал он как-то болтовню официанток. — Потому как она вернется за его палкой».

После службы, когда уже сгущалась ночь, натруженные спины болели, а Чсе давно лежала в кроватке, братья сидели на веранде, и Айо понимал, когда стоит помолчать, а когда завести беседу и рассказывать друг другу забавные или вопиющие истории о событиях прошедшего дня, — в такие моменты собеседники рассеянно старались перещеголять друг друга. Если бы кто-то тогда проходил мимо, он ничего бы не услышал, кроме хмыканья да обрывков реплик, к чему обычно и сводится разговор давным-давно знакомых людей.

Правда, в последнее время Завьер стал замечать в глазах брата некое беспокойство.

* * *

В тот год, помимо смерти Найи, навалилось все сразу: свежее козье молоко с фермы, урожай гранатов, женщина, что пыталась втюхать резные пуговицы для его одеяния; и женщина, у которой одна грудь была больше другой, — она стояла под дверью ресторана и оплакивала его вдовство, а Му гнала ее прочь, махая посудным полотенцем; и орава приятелей Чсе; и письмо губернатора, полученное почти три месяца назад, — письмо было напечатано на плотной импортной бумаге.

С этого письма и началась та хренотень, которую упомянул Завьер в зеленой записной книжке. Отправленное от имени губернатора Бертрана Интиасара и его супруги послание извещало Завьера Лоуренса Редчуза, сто тринадцатого радетеля, о недавней великолепной помолвке их единственной дочери Сонтейн Мелоди Игнобл Интиасар и Данду Авраама Брентенинтона.

Кроме того, там говорилось, что губернатор счастлив пригласить радетеля в свой дом для приготовления традиционной трапезы для новобрачных.

Завьер фыркнул и разорвал депешу пополам. Свадебные трапезы на архипелаге были обычным делом, считалось, что они являются знамением доброй судьбы и удачной жизни счастливых пар наряду с прочими длительными и мудреными обрядами и благословениями. Но неужто Берти Интиасар не мог попросить по-простому — надо было непременно послать официальную депешу на дорогущей бумаге!

А он ненавидел письма.

* * *

Впервые он встретил губернатора на этой самой кухне десять лет назад, в день, когда его посвятили в богами избранного радетеля и на церемонию в саду собралось полно народу. Они с Найей жили тут меньше недели, и у ресторана еще не было вывески.

Завьер суетился на кухне, дожидаясь прихода ведуний, которые должны были официально представить его местным чиновникам и научить правильно поприветствовать — просто помахать? — людей, собравшихся на пляже под утесом. Он, разумеется, ждал губернатора в качестве почетного гостя, но ему не понравилось, как тот обставил свое появление. Вопреки его ожиданиям Интиасар оказался обаятельным дядькой. Все знали, что он проводит много времени вдали от архипелага, в другой стране, и это обстоятельство многих восхищало до умопомрачения.

— Только не подведи меня — никаких скандалов! — Вот первое, что сказал Интиасар, опершись о плиту и разглядывая головки чеснока. Даже не произнес «Добрый день!» для приличия, пропади он пропадом! — И когда тебе вздумается изменить своей миленькой женушке, сделай это втихаря! Нашим мужчинам это понравится, а вот женщинам — вряд ли.

Завьер терпеливо выслушал. В последние годы авторитет радетелей на архипелаге пошатнулся. Плохая у них сложилась репутация. Им приходилось обслуживать слишком много ритуальных трапез. Участвовать в слишком многих интригах. Они попусту теряли время, утратили уважение, и бедные люди с неохотой приходили на общие трапезы, потому как у них не было для этого подходящей одежды. Он, однако, решил, что в его заведении все будет по-другому, но… только глупец мог сказать властному глупцу, что тот глуп.

— У меня есть единственная необходимая мне вещь, — сказал Завьер.

— И что это?

— Составленный мной список гостей. И никто не должен лезть ко мне без очереди. Никакого особого отношения ни к кому.

Губернатор был явно изумлен.

— Не слишком ли ты самонадеян?

— Не более, чем ты.

Интиасар ухватил себя за щеку — странное дело, жест был какой-то женственный.

— Хочешь сказать, что мне придется дожидаться своей очереди, чтобы поесть с твоей руки? Сидеть и ждать, затаив дыхание?

Он знал, что придет время — и губернатору понадобятся блюда, изобилующие овощами и жидкостью: густая подлива, козье молоко, сироп, ледяная вода, сок растений, сочный плод, ром.

— Ладно. Мне следует уважать любого, кто трахал Дез’ре Де-Бернар-Мас и выжил.

Его наставница. Первая на архипелаге женщина-радетель. Когда она сидела на лужайке вместе с почетными гостями, ее соски проглядывали сквозь мягкое зеленое платье. Неисправимая упрямица. Ее усадили рядом с Дез’ре, и Найя стала мрачнее тучи. Они уже раньше встречались. Завьер надеялся, что Найя хмурилась под лучами яркого солнца, бившего ей прямо в лицо. Дез’ре наверняка сразу приказала бы ему дать тумака этому глупцу.

— И давай-ка становись радетелем, парень. Да поскорее.

Сидеть рядом с Найей ей бы тоже не понравилось.

* * *

Через три дня после того, как Завьер порвал и выбросил письмо губернатора, он пек хлеб на кухне. Быстрым шагом вошел Салмони Адольфус Барнс, а следом прихромал Айо. Салмони был хорошо сохранившийся старец лет под восемьдесят с огромным красным носом, смахивавшим на половинку красного перца. Он назвался дворецким губернатора и громким голосом принялся важно зачитывать какие-то бумаги.

Завьер был поглощен выпечкой хлеба. В нужный момент ему предстояло добавить подобающее количество красного перца и козьего сыра, что было своеобразным актом любви, требовавшим полной концентрации.

— Какая благословенная обязанность, — проблеял Салмони. — Ведь речь идет о самой романтичной трапезе в мире! Семь блюд, как того и требует обряд пожелания успешной жизни для супружеской пары. Уверен, радетель, мы можем найти храмовые предания, предсказывающие подобную особую трапезу!

Завьер не обратил на его слова никакого внимания.

— Разумеется, — продолжал Салмони, — услуги избранника богов-радетеля будут щедро оплачены, и размер этой оплаты значительно превысит размер его годового жалованья. Мы пришлем специального человека, который снимет с тебя мерки, дабы пошить тебе, мой господин, роскошное одеяние, приличествующее обряду.

— Только не для меня, — заметил Завьер. От раздражения у него задергался угол левого глаза.

Салмони так и подпрыгнул: мимо него прошмыгнула Му с раскаленной сковородой, на которой шкварчал розовато-пурпурный жареный осьминог. Завьер взглянул на три щупальца и кивнул:

— Еще секунд пять обжарь эти два и семь секунд — третье.

Му убежала со сковородой прочь.

Нос, напоминавший половинку красного перца, сморщился. Салмони бросил умоляющий взгляд на Айо, сидевшего в углу на краешке перевернутого котла. Айо взглянул на него. В зарослях молочая за распахнутым настежь окном шуршали крупные голубые бабочки.

Салмони вновь приступил к чтению. Губернатор «безмерно рад», что богами избранный радетель согласился провести традиционный обход накануне свадьбы! Чтобы дать простым людям возможность самим выбрать съестные продукты для свадебной трапезы.

— Что? — рявкнул Завьер. — Что это ты такое сказал про съестные продукты?

Айо покачал головой.

Салмони затараторил:

— Ты же знаешь, что такое обход, радетель! Ты бродишь по Попишо, покупаешь снедь и берешь рецепты блюд у простых людей, из которых потом составляешь меню…

— Я знаю, что такое обход!

— Тогда ты должен радоваться, что губернатор выказывает уважение к традиции!

Салмони высунул руку в окно и попытался ухватить с куста аквамариновую бабочку. Но промахнулся, цокнул языком и нервно усмехнулся.

— Губернатор Интиасар решил, что еда на свадебной трапезе его дочери должна быть приготовлена из того, что выращено на нашей земле нашим народом. Он не хочет никаких изысканных продуктов.

Произнеся это, старик всем своим видом показал, что чрезвычайно доволен собой.

— Уходи отсюда! — отрезал Завьер.

— Твоя… — Стариковский подбородок задрожал. — Что-что?

Завьер осторожно попробовал на вкус сыр, раскрошил и всыпал сырные крошки в тесто, потом добавил немного жгучего перца.

— Уходи с глаз долой, пока я не отдубасил тебя до смерти.

— Твоя… твоя… Этот ресторан был куплен для тебя правительством островов Попишо! Людьми, которые платят налоги!

— Передай ему, что никто не лезет ко мне без очереди!

— Ты… но я…

— Уходи!

И старик поспешно ретировался, опасливо взглянув на развешанные на синей кухонной стене острые ножи и позабыв бумаги на столе.

Завьер еще раз вымесил тесто. Му с хрустом ломала цыплячьи кости в суставах и обмакивала их в три разных маринада. Айо кое-как поднялся с перевернутого котла и подхватил со стола записи Салмони.

Завьер снова попробовал тесто на вкус.

— Дурачина, — заметил он в сердцах.

Цыплячьи косточки хрустели.

Айо постучал пальцем по бумажкам.

— А знаешь, он прав.

Хруст.

— Это же всегда считалось обязанностью боголюбезного радетеля — делать обход острова перед всевозможными свадебными церемониями и прочими торжествами. Подношения людей повышают шансы молодой жены забеременеть! — Айо засмеялся. — Ох уж эта плодовитость простых крестьян! Ты легко отделался, Завьер Редчуз.

Завьер терпеть не мог, когда ему напоминали о вещах, которые он и сам прекрасно знал. А Дез’ре для памяти целого поколения лишила обычай обхода традиционной церемониальности.

— Я же десять лет назад сказал, что не работаю для богачей, — отрезал он. — Зачем он теперь ко мне привязался?

— Он просто хочет победить на предстоящих выборах.

Хруст.

Завьер смазал тесто маслом и выложил на противень. Аромат свежевыпеченного хлеба встретит посетителей ресторана у самых дверей и заставит вспомнить запах маминой или теткиной выпечки. Старый трюк. Еда всегда пробуждает ностальгию.

— Хм, — подал голос Айо. — Хотел бы я знать, чего он добивается.

Му хмыкнула:

— Кто-то наступает ему на пятки. Двадцать с лишком лет — он чересчур долго сидел наверху. Но люди не любят рисковать и начинать заново, с чистого листа.

— Да уж, тут такие перемены начались бы! — поморщился Айо. — Неужели ты готов на такую глупость, а, Зав?

Завьер сгорбился. Интиасар никогда не вмешивался в дела радетеля, ни разу за все это время; многие сказали бы, что ему повезло. И его протест сейчас показался бы мелкотравчатым. Люди просто хотели насладиться самой романтичной трапезой в мире.

— Ведь ты берешь у него деньги и вообще, — сказал Айо.

Он обернулся, чтобы возразить, но брата уже и след простыл; до его слуха донесся только его удалявшийся смех из коридора.

А на следующее утро, когда у Му кончились помидоры, Завьер удивил их обоих, взяв нож и выйдя за дверь в сад — впервые за семь месяцев. Пройдя к грядкам помидоров, он почувствовал, как затрепетала на солнце кожа, и когда стал любоваться зеленевшей свежей листвой в саду и у него захватило дух, он почувствовал прилив восторга, точно с него сняли старую пожухлую шкуру. Он погладил ствол миндального дерева. Вспомнил, как Му высушивала миндальные лодочки, угощая ими потом цыплят во дворе и детишек, слоняющихся после школы по пляжу. И как намазывала ногти Чсе горьким соком алоэ, чтобы та их не грызла.

Му была одной из многих, кто поддерживал его все эти долгие месяцы скорби.

Когда он вернулся в кухню и Му взяла у него из рук теплые плоды, ее глаза были полны слез.

— Пора, — сказала она. — Не теряй времени. Иди на этот проклятый пляж.

Он еле шел к розовому песку: ему словно связали лодыжки, сердце отчаянно билось, на лбу выступила испарина. Его хватило минут на двадцать: яркое солнце нещадно жарило тыльную сторону ладоней. Он с изумлением брел по паутине моря, которое почти забыл, как вдруг мимо прошел человек с рулоном сверкающей крашеной ткани. Этот цвет сразу напомнил Завьеру любимое платье Найи, и ему пришлось присесть на мелководье, чтобы перевести дух от волнения.

* * *

После этого он ежедневно заставлял себя выходить из дома. Так продолжалось две недели. Мужчины, взбудораженные его возвращением, перешептывались у него за спиной, женщины беззастенчиво флиртовали с ним; но он не обращал на них внимания. Каждый раз его прогулки становились длиннее, он заходил в море все глубже, так что вода оказывалась выше колен. Он жадно глотал воздух и разглядывал старый порт, куда местные лодки некогда привозили игрушки для Лео Брентенинтона. Он вспоминал, как мальчишкой бегал туда и, расталкивая других ребят, наблюдал за разгрузкой, а потом мчался к родителям выпросить пару монеток. Но правительство пресекло такую самодеятельность. Сейчас это была целая индустрия: сотни, даже тысячи, если верить слухам, игрушек поступали прямо с фабрик на огромный склад на Мертвых островах, куда три раза в год заходили иностранные корабли и опустошали запасы. Многие уже начали забывать, что так было не всегда.

А что, сам Интиасар, когда был маленьким, не бегал на берег к кораблям?

— С тобой все будет хорошо, — бурчал Айо всякий раз, когда Завьер вваливался в «Стихотворное древо» после прогулки, нервно сглатывая густую слюну и приводя в порядок потное одеяние.

В ответ Завьер пытался рассмеяться, но издавал только сдавленный кашель.

— Точно говорю, — твердо продолжал Айо. — Скоро сам увидишь. Когда на следующей неделе будешь делать обход, я с тобой пойду.

И все же Найя так и не появилась.

«Ну вот, — сплетничали люди, — радетель к нам вернулся, а жена все еще камнем на его душе висит».

* * *

Занимался рассвет.

Завьер вышел из сада и в лучах нового дня отправился обратно к ресторану. Его ждала треска: в морщинках ладони собрались крупинки соли. В воздухе тихо звучала мелодия, эхо которой уносилось к морю. Три радиостанции исполняли национальный гимн одна за другой, с запозданием в пару секунд.

Он слушал радио только по необходимости, но отвлечься от него было трудновато. Радиоприемник имелся в каждом доме, и на каждом углу, без умолку передавая музыку и сообщая островные сплетни; бодрые, но малоинтересные интервью с местными музыкантами; назойливые до безумия беседы с правительственными чиновниками, славословия богам за урожайный год и песнопения храмового хора. Люди с радио и его не раз пытались заманить в студию, но на все их приглашения неизменно отвечал отказом, опасаясь, что они сведут беседу к рецептам его блюд да к вопросам, что его вдохновляет. И как прикажете на все это отвечать?

Он понимал, что ему не хватает терпения. Люди же старались быть честными и смелыми. Они обращались к нему, чтобы пожаловаться на свои вечные невзгоды. Старики звонили, чтобы похвастаться умненькими внуками. У этого мальца язык подвешен, ты только его послушай! Сказанные им двадцать слов стоят не меньше дюжины яиц! Свежих, понял? Свежих! Но все дискуссии неизбежно заканчивались ничем. Он заранее чувствовал, что разговор увядает, — когда речь заходила о фантазиях, притворяющихся фактами.

Тяга к спорам была у его народа в крови, в его истории. Лучше бы они имели склонность к чему-то другому.

Попишо

О эти острова,

любимые всегда

и навсегда…

Он вошел в кухню и опустил руки на рыбу. Под его чистыми пальцами соль слепилась в толстый слой, струилась по запястьям и падала на рыбье брюшко. Он прикрыл глаза. Многовато соли, надо сосредоточиться, уменьшить соляную струйку. Не надо торопиться. Он положит на рыбью плоть плоский камень и оставит под гнетом на солнце на ветру позади ресторана.

Он покрыл солью весь бок трески. Он солил рыбу так, как это делали его предки, чтобы сохранить скудный запас белка. Крупицы соли падали с его ладоней, покрывая белым слоем рабочий стол, сыпались на пол, отчего он тоже становился белым, и на его босые ноги. Он перевернул рыбину.

Позади раздался треск.

Что-то треснуло и хрустнуло.

У него на шее вздыбились волоски.

— Завьер?

Хлюпающий звук, точно кто-то, тряся грудями, на животе полз по полу.

— О Завьер, погляди на меня!

Он резко развернулся, сжав покрытые солью кулаки, сгорбившись и тяжело дыша. Рыба скользнула по столу и, едва не перевалившись через край, замерла, чуть покачиваясь. Он жадно глотнул воздуху и громко икнул.

Пустая кухня отозвалась глухим эхом.

Босыми подошвами он ощущал, как холодный камень нагревался под лучами солнца, которое к полудню будет жарить вовсю.

Завьер Редчуз сел на пол посреди кухни, закрыл глаза и бессильно опустил руки.

По жене он совсем не скучал. А думал о ней часто. Но это же не одно и то же.

* * *

Все в Попишо рождались на свет с какой-то особенностью, да, с какой-то необычной способностью. Местные называли это даром. Магией? Не просто магией. Врожденным талантом, так, что ли? Да. Это был дар богов — нечто невыразимо твое, и ничье больше.

Совет ведуний судьбы состоял исключительно из женщин, чьим единственным занятием было отправление магических ритуалов. Боги никогда не ошибались, но при этом они были печально известными шалунами, и их сообщения не всегда отличались внятностью. Женщины-ведуньи все были древними старухами, даже в юности, и обладали инстинктивной способностью чуять запах беременности — даром, который от веку передавался из поколения в поколение. Женщины догадывались, что их чрево понесло, только после того, как местная ведунья многозначительно напрашивалась к ним на ужин; одна и та же женщина в золотом одеянии могла приходить в семью многие десятилетия, пользуя матерей нескольких поколений и определяя врожденный дар каждого младенца.

Никто не мог сравниться с ведуньями в умении наблюдать за ходом беременности: они сразу подмечали новые волоски на тыльной стороне ладони, пробегали пытливыми пальцами по бедру, останавливаясь на недавно возникших пятнах цвета портвейна, сердобольно вздыхали при виде преждевременно набухших молоком сосков, заставляли жевать душистые фрукты, чтобы перебить мерзкий металлический привкус во рту, говорили слова ободрения после того, как животы выпячивались и заострялись от многих оргазмов, а на скулах высыпала мелазма. Ну а после того, как младенец выскальзывал из чрева и пуповину перерезали, начинались поиски божественного дара.

Некоторые проявления магических сил были очевидны сразу: лишние конечности или необычайная физическая сила, добавочный ряд зубов или небывалый рост. Некоторые младенцы появлялись на свет с менее заметными особенностями, которые проявлялись только со временем: с неизбывно приятным дыханием, или с волосами как плотный шелк, которые никогда не спутывались, или с кошачьей гибкостью и походкой, или иными талантами — вы только посмотрите, мой ребенок способен превращать кокосовую воду в жидкость с любым вкусом, какой захотите! У Энтали, старинной подружки Завьера, мочки ушей от рождения издавали мелодичный звон, а ягодиц было не две, а три. Как-то поздно вечером Му, захмелев от аромата бабочек, призналась Завьеру, что ее дар — дополнительные вкусовые рецепторы во рту, и как бы ни старалась, она не могла ощутить пагубные последствия спиртного. Завьеру оставалось только гадать, какая ведунья после внимательного осмотра обнаружила у нее столь редкий дар.

Необычайные психические способности редко, но все же встречались — ясновидцы, тройни, способные поворачивать время вспять, малыши, бессознательно двигавшие предметы на расстоянии или взглядом разжигавшие пламя посреди комнаты. Все эти психические таланты приносили хорошие деньги, но родителям приходилось держать таких детей в ежовых рукавицах. Любой акт подросткового неповиновения мог привести к печальным последствиям — так, одна девочка на Дукуйайе убила собственную мать, просто сердито о ней подумав после того, как та запретила дочери танцевать на улице с голым животом. Благодарение богам, ее сестра, по счастью, оказалась рядом и применила свой дар — запустила остановившееся сердце матери, словно заглохший движок автобуса.

Молодые матери не могли сдержать слез, когда все было кончено, дар обнаружен и назван и золотые одеяния ведуний шуршали в доме уже не так часто. Но храм был открыт круглые сутки, и песнопения ведуний звучали непрестанно, точно птичьи трели.

Ведуньи не сразу распознали, что Завьер обладает даром придавать пище разные вкусы и ароматы с помощью собственных ладоней. Поначалу он не выказывал никаких магических талантов, несмотря на то что младенца после рождения, к вящему беспокойству матери, поворачивали и так, и эдак, разглядывая все отверстия на теле. Его мать, Трейя Редчуз, была практичной дочерью неудачливого рыбака и обладала способностью смирять бури на море. Познавшая бедность, она сильнее, чем многие иные матери, мечтала, чтобы ее сыновья обладали полезными дарами.

Дар Айо был далеко не бесполезным: одним касанием он мог менять цвет предметов и обладал невероятной силой. Когда родился Завьер, старший братик уже подзарабатывал в разных местах: подкрашивал стены соседских домов, поновлял по просьбе матерей своих приятелей их выцветшие платья, таскал тяжеленные механизмы, бочки с сахаром да акульи туши. Их отец Пьютер был гордым обладателем длинного черно-серебристого ухватистого хвоста, что грозно вздымался всякий раз, когда Пьютер сталкивался с какой-то несправедливостью. Хвост помогал ему строить школы и храмы и взбираться на леса, не прибегая к стремянке.

Когда Завьеру исполнилось девять и он все еще ни в чем не выказывал ни малейшей магической способности, Пьютера обманул с оплатой мошенник-заказчик. Отец отхлестал его хвостом, а потом принялся дубасить кулаками, пока дурень не поднял ор. Несмотря на явную несправедливость, после этого за Пьютером закрепилась дурная слава и работы у него поубавилось. Трейя очень обеспокоилась, что скоро ей нечем будет кормить сыновей, и поделилась своим беспокойством с мужем. Айо стал пропускать школу: он занимался перекраской автобусов, старых башмаков и цветочных клумб для каждого, кто мог заплатить хоть монетку. Трейя уверяла мужа, что детям нужно образование. «Нет! — возражал ей Пьютер. — Им надо стать мужчинами!» Трейя громко цокнула языком и ушла в бухту помогать рыбакам с уловом. Постоянной работы у Пьютера не было, но тем не менее каждый вечер он ждал, что его накормят ужином.

— Устала я, — вздохнула Трейя. — Подойди, Зав, покажу тебе, что надо делать.

Так Завьер начал готовить на всю семью. Он и сам удивлялся, с какой легкостью повторял все движения матери у плиты, орудуя под ее руководством скудными кухонными принадлежностями, и как ему нравилось возиться в ее скромном, но ухоженном саду. Пьютер недовольно бурчал, что сын занимается женской работой, но ему явно нравилось обсасывать сочные косточки, которые он отдирал от жареного цыпленка, а потом складывал в кучку на краю тарелки, в знак благодарности ласково подхватывая Завьера под мышку. Именно Пьютер, удовлетворенно порыгивая, как-то раз заметил, что приготовленная рыба имеет восхитительный аромат, притом что в доме не было ни стручка жгучего перца, и… А вы не замечали, что мед в банке никогда не иссякает?

Он умолк. Вся семья сидела за столом молча, с вытаращенными глазами. Завьер торжествующе глядел на остальных. Тут Айо просиял, а Трейя шумно вздохнула.

— А ну-ка приведи эту проклятую ведунью, — обратилась Трейя к Айо.

Придя к ним в дом, ведунья схватила Завьера за запястья.

— Ты никогда не замечал?

— Чего? — с недоумением спросил Завьер.

Тело источает душистые ароматы точно так же, как прочие запахи. Но ты же не сообщаешь ведунье, как пахнут твоя слюна или фекалии. Это так… интимно.

— О боги! — воскликнула Трейя.

Ведунья порылась у них в кладовке, вытащила мешок маисовой муки, которой Трейя очень дорожила, и отправила безотказного Айо купить охлажденного сливочного масла.

— Будем печь лепешки-пятиминутки? — поинтересовался Завьер.

Ведунья улыбнулась и, кивнув, принялась резать принесенное масло на мелкие кусочки. Потом позволила Завьеру вмешать его в муку.

— Соли не добавляй!

Он крепко задумался, потому что ему пришлось действовать вопреки дару. Когда тесто было готово, ведунья его раскатала и нарезала на пять кусков. Потом налила растительного масла на сковороду, не обращая внимания на вздохи Трейи по поводу ее наглости: мол, пришла на чужую кухню и давай распоряжаться!

— Так, парень, а теперь дай мне пять разных ароматов.

Завьер на мгновение замялся, а потом провел левой ладонью над первым кругляшом теста. Все как по команде зажмурились, увидев, как края его смуглой кисти потемнели еще больше.

— Корица, — изрек Завьер и приступил к следующей заготовке. — Кардамон, крупное семя. — И он с удовольствием заметил, как вдруг заулыбались глаза ведуньи.

А сидевшие за столом члены семьи, не в силах вымолвить ни слова, изумленно смотрели на него.

— Давай краба, Зав! — попросил Айо.

Завьер фыркнул:

— Я не могу создать вкус и аромат живых существ.

Интересно, лепешки с каким вкусом понравились бы ведунье? Имбирь, лайм, сахар…

— Да идите вы все! — вскричал Пьютер.

Жгучий перец! Теперь он не сомневался. Оставалась еще одна заготовка будущей лепешки, и она должна была получиться на славу. Какао-бобы и листья мяты.

Ведунья покачала головой. В семьях иногда замечали в детях дар задолго до вердикта совета ведуний; и хотя такое случалось, всегда было удивительно наблюдать, как магия проявлялась сама собой.

— Погляди, каким светом озарено твое лицо, — заметила она.

Завьер сказал, что, если она хочет, он положит чеснок в куриную попку, что с его стороны было довольно грубо, но в то же время остроумно, потому как все знали, что люди, любившие есть куриные попки, слишком болтливы. Айо расхохотался. А ведунья шутливо шлепнула Завьера по спине.

— Какой-то женщине очень повезет стать твоей женой, — сказала она. — Кулинарный дар — большая редкость для мужчины.

Трейя выхватила из рук ведуньи сковороду и быстро пожарила круглые лепешки. Они принялись есть их еще теплыми, тихо похваливая чудесные ароматы, но не раньше, чем Айо выкрасил каждую лепешку в свой цвет, чтобы едоки точно знали, где какая. Все радовались вкуснейшим лепешкам. Пьютер водил рукой по спине сына и все повторял, что это он первый заметил его дар — да-да, а кто же еще, — и мать сидела с сияющим от гордости лицом.

Каждый думал о чем-то своем.

2

Анис спала плохо и проснулась, разбуженная треском расщепляемого дерева. Она перекатилась на середину холодного тюфяка, набитого соломой. Комната купалась во мраке, Тан-Тана не было. Она села.

— Тан-Тан!

Ответа нет. Только приглушенное сопение, мерное шуршание пилы и исполинская туша мужа в дальнем конце спальни. Она знала, что это он, лучше, чем могла бы знать себя, — после десяти лет, в течение которых она лежала на паллете и, к его удовольствию, увлажняла ему живот и ноги. Когда-то он подходил к ней, улыбаясь, и толкал в бок.

— Помассируй мне спину, Анис!

— Боги мои, Тан-Тан! Дай поспать!

А он, посмеиваясь:

— Да ты же не спишь! Ты на меня смотришь!

Она протягивала к нему руки:

— Иди поцелуй меня!

Даже в те давнишние времена он редко возвращался в ее объятья после того, как выскальзывал из ее рук. Он был очень сдержанный. Пунктуальный во всем, что бы ни делал. Ей нравилось, что он такой ответственный. С ним она чувствовала себя в полной безопасности. Но что плохого в том, чтобы хоть разок поступить безрассудно, не по плану?

— Тан-Тан!

Скрип. Хруст.

— Чем ты занят?

Она пошарила рукой в поисках масляной лампы, стоявшей возле тюфяка. Чиркнув спичкой, поднесла трепещущее пламя к фитилю, подняла зажженную лампу над головой, чтобы рассмотреть его получше.

Он стоял на коленях на полу и отдирал деревянные половицы. Анис смотрела, и кожа на ее голове напряглась. Он не собирался поднимать весь пол — ему нужна была только одна половица. Но пытаясь ее вытащить, он заодно выдирал соседние планки, отрывая от них щепки. Не отдавая себе отчета в своих действиях, она, поеживаясь от утренней прохлады, соскочила на пол, бросилась через комнату, вцепилась ему в плечи.

— Нет! Нет!

Вывернув ей руки и стиснув зубы, Тан-Тан отшвырнул Анис прочь. Она отпрянула, сделав пару шагов, и чуть не упала. Он был голый по пояс, и она ощутила его смрадное после сна дыхание. Значит, он только что встал и сразу принялся за работу. Он хоть успел пописать? В его непреклонном упрямстве было что-то пугающее. Она снова кинулась к нему, тяжело дыша, пытаясь воспрепятствовать. Уже было поздно спасать дорогущее дерево, но она не хотела стоять в стороне и смотреть, что он творит.

— Перестань, перестань!

Тан-Тан поднялся на ноги, удерживая расщепленную половицу в согнутой руке и отстраняя ее свободной рукой. Затем пошел к тяжелому окну. Она последовала за ним, ухватив изуродованную половицу. Возможно, ей удалось бы спасти хоть одну щепку, с которой она убежала бы прочь. А если бы оказала более решительный отпор, смогла его остановить.

— Не делай этого, Тан-Тан! Прошу: не надо! Пожалуйста!

Она цепко ухватила за его руку, а он поволок ее за собой. Словно муху. Наверняка кто-то услышит ее крики и подоспеет на помощь. Мас’[2] Баки и оба его сына из дома напротив. Но даже если соседи в эту самую секунду пересекут сад и взбегут на веранду, они все равно не успеют помешать Тан-Тану вышвырнуть половицу в окно.

Ей надо было пресечь его попытку избавиться от половицы. Иначе они оба потом будут с болью вспоминать об этом.

Серебристое свечение, шурша, искрилось вокруг ее кулаков. Она уже полностью проснулась и сосредоточилась. Ей не хватало сил, чтобы удержать его, но она могла сделать кое-что другое.

Анис Латибодар-Жозеф потянулась к мужниной шее и резко провела кончиком пальца по нежной коже.

Тан-Тан судорожно замер. Его глотка вздрогнула, точно петушиный гребешок.

Во дворе вдруг вспыхнула шаровая молния и с треском покатилась по траве, освещая пестрые садовые растения.

Тан-Тан сделал шаг вперед. Но она впрыснула заряд жидкой энергии в его тело, почувствовав, как та, пузырясь, вышла из нее прямиком в его плоть.

— Не делай этого!

Серебристый свет скользнул по его затылку вниз, озарив темную шевелюру. Его тонкий хохоток испугал обоих.

— Что с тобой такое, Тан-Тан?

Он выронил куски половицы на траву, и она собрала их, стараясь дотронуться до каждой щепочки и не обращая внимания на кусачие занозы.

* * *

Ее первая беременность случилась в холодный сезон семь лет назад. Тан-Тан тогда разбрасывал вокруг дома куски теплого воздуха, которые покачивались, словно водоросли на поверхности моря, и когда ее знобило, она укутывала в них плечи. Когда же солнце вернулось, она сильно располнела и стала раздражительной, и он массировал жене колени и брил голову, потому что ей нравилась такая стрижка, а из-за беременности волосы росли гуще и быстрее, чем обычно. Она сидела, намыленная, на веранде, а Тан-Тан устраивал целый спектакль, картинно взмахивая острым лезвием на глазах у людей, что, улыбаясь, проходили мимо и вскрикивали.

— Слишком симпотная девчонка, чтоб ей голову брить! — кричали мужчины, а Тан-Тан им в ответ советовал остановиться и поглядеть.

Тогда она и пахла по-другому. Как животное, но нельзя сказать, что запах был неприятным. Ей все время хотелось скалить зубы и поводить глазами и сдерживать раздражение на мужа. В голову лезли непотребные мысли, но они казались ей нормальными, потому что она много раз подслушивала секреты своих клиенток. У нее возникали фантазии, будто она съедает своего младенца, как это делали местные кошки, или послед. Или она представляла себе, как его роняет, теряет, стискивает пальцами его головку. В последний месяц она не позволяла мужу приближаться к своему животу, а когда он пытался, больно кусалась, и однажды после укуса из его пальца брызнула кровь. Поначалу он выражал крайнее неудовольствие и выглядел при этом как последний дурак, но спустя несколько минут она начинала извиняться, ошеломленная своим поведением, лечила укушенное место. Чего же можно было ожидать в момент родов, если она могла быть такой несдержанной? Она будет выть, стонать, потеть? Или останется тихой и лютой, какой она себя ощущала?

Между тем ей нравилось, что он в ней души не чаял. «Это мать! — объявлял он друзьям. — Смотрите-смотрите на нее, пока еще можно».

Родовые схватки ее удивили: их сила, пронзительный запах пота из-под мышек, необходимость тужиться изо всех сил. Все это было куда менее знакомым, но более пугающим, чем физическая боль. И будет слишком долго — она это сразу поняла. Ночь сменила день, и в ее комнату прокрался страх. Ее наставница Ингрид Дюранде сидела в обнимку с ее матерью, встревоженной и шепчущей молитвы, и они вполголоса переговаривались. Анис ощущала, что у нее потрескались губы. Понимала ли она в глубине души, что с ней, сопротивлявшейся, защищавшейся, что-то не так? Тан-Тан сидел на кухне, вцепившись в край стола. Она ощущала его гнев, когда он лежал рядом с ней под одеялом, и ей хотелось его оттолкнуть. Да как он мог, как смел обвинять ее?

Ингрид нашла младенца между креслом-качалкой и тюфяком, когда садовые зверьки и рассветные сумерки приблизились к их дому. На другой стороне тюфяка сидела мать Анис, держа дочь за руку, мурлыкала себе под нос и сонно качала головой. Молодой ведунье казалось, что на нее устремлены чужие взгляды.

Ингрид решила, что родиться должна была девочка, потому что увидела два огромных сияющих глаза, выкатившихся из глазниц и лежавших в лужице жидкости, которая медленно впитывалась в деревянные половицы. Глаза сверкнули раз, другой — и угасли. Ингрид чистой тряпицей обтерла странных новорожденных насухо, бережно взяла их в ладони и отправилась с ними на пляж. Там она закопала их в песок под морским виноградом и заплакала.

Всего у Анис было четыре выкидыша: ни один из мокрых комочков не выжил. Они вытекают из нее, катятся по полу спальни и просачиваются в одну и ту же половицу, так что дерево наконец вспучилось, и всякий раз Ингрид уносит то, что появляется на свет. Пальцы. Кусок черепа. Она закапывает их под морским виноградом и уговаривает Анис не тревожиться.

— Верь мне, — говорит она. — Позволь мне позаботиться о них вместо тебя.

И Анис верит своей наставнице. Своей ближайшей подруге.

Она не может понять, чего же им недостает — ей и Тан-Тану. Какого-то жизненно необходимого вещества или веры в магию? А может быть, они совместно вырабатывают неведомый яд? Или она просто не слышит советы богов, которые те посылают ей с неба?

Она пыталась сидеть у алтаря, чтобы услышать их послания, но в ушах стояла кромешная тишина.

— Нет, — коротко ответила она на вопрос Тан-Тана, не хочет ли она попробовать в пятый раз.

Их разговор состоялся больше года назад. Ей стоило немалых усилий выговорить это «нет». «Ладно», — сказал он. Он не стал ее наказывать. И она ему за это была благодарна. Но он с тех пор такой злой, какой же он злой и тихий, и что же, о боги, ей с этим делать?

* * *

Анис сидела на растерзанном полу спальни, слушая, как ее муж куролесит на кухне: вот он разжег печку, вот огонь с шипением запылал в топке. Ему нравилось совершать утреннюю молитву над огнем, скармливая пламени рукописные благословения, а потом покуривая медоцвет за кружкой черного шоколада, положив ногу на ногу, глядя на горы над Лукией, административным центром острова Дукуйайе. Обычно он совершал омовения в уединении, но в последнее время его утренние телодвижения вызывали у нее желание заорать: скребущие звуки, звон его кольца в губе, звякающего о край кружки, стук кочерги, шурующей поленья, — все эти звуки нарушали тишину между ними. Ее подруги упирали руки в боки и говорили ей: эгоистка! Бывали дни, когда ей хотелось встряхнуть его, но несмотря на всю силу страданий, она не могла притвориться, будто горюет по нерожденным младенцам.

Она внимательно осмотрела искромсанные половицы и даже подумала лечь на пол и приложить к ним щеку; затем усилием воли вновь прислушалась к звукам из кухни. Было что-то понятное и даже правильное в поведении человека, опечаленного настолько, что он принимал неудачные решения.

— Да? Уверена?

Этот тихий злобный голос в голове слышался, только когда ею овладевала усталость. Но если она отвечала, голос вновь затихал.

— Умолкни сейчас же!

Она открыла дверь спальни. Прислушалась и на цыпочках прошла по коридору, снова прислушалась. В ней словно уживались две половинки разных женщин, склеенные воедино: хрупкие плечи, осиная талия, небольшие груди. Люди, садясь с ней рядом, бывали невольно заворожены ее огромными темными глазами в обрамлении густых ресниц, выделявшихся на фоне бритой головы, а когда она вставала, мужчины не могли сдержать улыбки при виде ее бедер. Они были широкие и налитые и при ходьбе терлись друг о друга, оставаясь до сих пор такими же крепкими и упругими, как в детстве. Что бы она ни делала — бегала, танцевала или шлепала по ним, они не колыхались, упругий целлюлит был как легкая рябь на воде. Она любила надевать обтягивающие юбки ярких красных или зеленых цветов, чтобы все могли полюбоваться контрастом между ее тонкой талией и широкими бедрами и вообразить себе таинственный треугольник между ними, а Тан-Тан подумать: это мое, только мое. Приходя домой, он целовал ее покрытые рябью бедра. А она про себя радовалась, когда у него на коже появлялись прыщики, потому что любила их выдавливать.

Все это было задолго до того, как они стали рожать жидких младенцев, а Анис, раз надев погребальное белое одеяние, стала носить его постоянно.

Он много работал, ткал полотно для рыбачьих парусов, для кукольной одежды и для желтой школьной формы, для темно-синих рабочих спецовок и цветастой униформы служанок, а кроме того, для простыней и скатертей, а еще подрабатывал бригадиром на городской фабрике игрушек. Раньше он обожал работать на ткацком станке, а теперь же частенько обрывал нить, досадливо цокал языком и перестал ценить красивые вещи.

Она нашла его на веранде перед входом в дом, он сидел на табурете и выпускал изо рта белый дым, который окутывал его, словно облако. Она опустилась на пол рядом с ним и замерла в ожидании.

— Что? — наконец поинтересовался он.

Она посмотрела на него, ни слова не говоря. Каков должен быть ее первый вопрос?

— Что? — повторил он таким тоном, как будто имел в виду не вопрос, а нечто безобидное вроде баклажана или душистого перца.

— Зачем ты это сделал?

— Что?

— Тан-Тан!

— Ну что?

Она старалась не сердиться. Уж такой он был человек, считал, что не надо давать волю чувствам, да и сам он обычно не позволял себе испытывать ничего, кроме гнева. Она прислонилась щекой к его колену, а он дернулся, точно опасаясь штормовой океанской волны.

Они вгляделись в темные очертания дальней горной гряды.

Она сильнее впечатала щеку в его колено, уже не стараясь угадать его состояние, а пытаясь просто ощущать нежность к нему. Он вздрогнул и поежился. Она уже и не припоминала, когда в последний раз они занимались любовью. Этого не было ни разу с тех пор, как она сказала свое «нет» его будущим детям. Когда ночью она тянулась к нему пальцами, он улыбался ей в шею, целовал уголок ее рта и резко взбрыкивал тазом, чтобы смахнуть ее руки, поворачивался спиной, чтобы она довольствовалась компанией его равнодушных плеч.

Но в свете луны она видела, как он неотрывно смотрит на половицы.

Целибат иссушил ее кожу, а кончики волос стали ломкими, как пожухлые листья. Теперь она относилась к своему телу как к деревяшке и механически мыла его, не замечая ни его запаха, ни его форм.

Она нащупала его руки и положила себе на макушку. Его руки лежали там, точно мертвые зверьки. Она поцеловала их; она была готова на все, что угодно, лишь бы вывести его из этой штормовой дрожи.

— Тан-Тан, — повторяла она снова и снова.

Если бы он только с ней заговорил, они могли бы попытаться залечить эту рану.

— Что? — опять спросил он.

И опять они не сумели найти ответа; утро продолжилось, а он осторожно убрал со своего колена ее отяжелевшую голову и, перешагнув через нее, зашагал прочь через двор с тяжелой рабочей сумкой на плече.

Она лежала на веранде, прижавшись подбородком к табуретке и сонно глядя ему вслед. Несколько раз она трогала свою голову. Скоро она соберется с силами и сбреет отросшие волосы. Что толку лежать вот так и ничего не делать.

Давай, лентяйка, шевелись!

Опять этот мерзкий голос.

И все же она села.

В окне соседнего дома зажегся свет. На веранду выползла старуха-соседка, держа в дрожащей руке горящую красную лампу. Она повесила ее на гвоздь и принялась разглядывать шелковистые заросли молочая у изгороди. Анис выпрямилась. Вид у старухи был тот еще: тяжелое праздничное платье цвета фуксии с множеством юбок, длинная и тощая, как у стервятника, шея, копна редких блестящих волос. Ранняя пташка — как и все старые женщины. Или она встала так рано потому, что и не ложилась? Анис подумала, будет ли она выглядеть так же классно в ее возрасте.

— А сейчас ты выглядишь вовсе не так классно.

Ее неприятно поразила столь жестокая мысль.

Соседка перевела взгляд с молочая на нее и помахала. Анис помахала в ответ. Эта старуха, видимо, души не чаяла в своем доме, постоянно вытирала везде пыль, подметала, но несмотря на чистоплотность, все равно ничего не могла поделать ни с буйно разросшимися кустами страстоцвета, приманивавшими к себе колибри и пчел, ни с торчавшими вкривь и вкось ступеньками крыльца. Анис несколько раз предлагала ей в помощь Тан-Тана, но старуха только отрицательно мотала головой и совала в знак благодарности щавелевый отвар да козий сыр. «У меня нет детей, — приговаривала она. — А бездетная женщина умеет многое принимать как должное». Анис почти наяву видела витавшую между ними боль, словно нечто телесное, заставлявшее знойный воздух дрожать будто в ознобе.

Старуха — забавно: Анис вечно забывала ее имя — была единственная среди всех знакомых, кто по-настоящему ее понимал, в отличие от кузины Бонами, которая доставала ее своими советами да россказнями о чудесах.

— Нужно попробовать шесть раз, Анис, и тогда ребенок обязательно родится! Надо только купить нужную траву для припарки… Расслабься, просто расслабься…

Бонами никогда не называла ее мулицей. Так в народе называли бесплодных женщин. Мулица. Короткое обидное словечко. Анис ничего не хотела слышать про чудеса. Ей хотелось бегать по улицам и ломать заборы в поисках проклятых мулов. Что они там болтают о припарках и о том, сколько раз их надо прикладывать, прежде чем ты наконец скажешь своему мужу окончательное «нет», — и какое же это огромное, оглушительное слово, которое способно заглушить все остальные слова, произносимые дома?

Горную гряду осветили лучи рассвета. Старуха ковыляла по веранде, и ее плечи пощелкивали в такт шагам. Вдалеке залаяла собака. Хватит прохлаждаться, пора приветствовать новый день.

Старуха тяжело присела за стол и начала что-то раскладывать перед собой. Ее руки быстро и уверенно порхали над столом, словно собирали мозаику. Анис пригляделась.

Старуха, видимо, снимала спящих бабочек с веток страстоцвета возле изгороди и из трещин в каменной стене веранды, и теперь выкладывала насекомых, словно собственный завтрак: хрупкие розовые и белые крылышки, усики-антенны, черные хитиновые тельца. Она принялась их есть, улыбаясь и жадно глотая, как карамельки. И снова помахала рукой.

Анис помахала в ответ. Было еще слишком раннее утро для бабочек, хотя бы и для спящих, но Анис решила, что старухе просто одиноко.

Бабочки были как алкоголь. В сухой оранжевой бабочке таилась хмельная капелька доброго вина. Прохладный глоток редчайшей импортной водки в белых и голубых крылатых красотках, что низко порхали над волнами, и глаз уже переставал отличать водную гладь от порхающих насекомых. Требовалась немалая сноровка, чтобы хватать их на лету и съедать живьем. А если сноровки не было, то можно было вдохнуть бабочку и закашляться, и пойманное насекомое испуганно трепыхалось бы в глотке, оставляя у тебя на зубах блестящие чешуйки. Но если ты вполне овладел навыком, проглоченные бабочки приятно грели желудок, от них начинала кружиться голова, а с ней и вся комната. Но стоило проглотить слишком много, можно было и сблевать, грохнуться в кусты, натыкаться на двери, и тебя охватывало то веселье, то уныние. Когда тебе удавалось поймать пьяную бабочку на лету, твоя ловкость казалась необычайной удалью, и в этом было что-то очень забавное.

Не то что дурманящий мотылек, долго вялившийся в прохладном темном месте и купленный у какого-нибудь неприкаянного оборванца с Мертвых островов.

Большинство обычных мотыльков были совершенно безвредны. Мелкие мотыльки никого не тревожили. Опасность представляли крупные: с размахом крылышек сантиметров двадцать — двадцать пять, яркой расцветки, они неделями могли неподвижно висеть на кустах, теряя чешуйки и приобретая темный оттенок, а родиной их были Мертвые острова. Такие мотыльки, если их глотать, затуманивали мозги, а со временем могли и убить, не сразу, а постепенно — словно в отместку за твои прегрешения.

Зато перед смертью ты очищался от грехов.

Так говорили едоки дурманящих мотыльков.

Ей приходилось встречать таких, и выглядели они малоприятно.

Она еще раз бросила взгляд на соседку. Та уже проглотила всех насекомых с розовыми и белыми крылышками и блаженно дремала в кресле, приоткрыв рот и свесив руку с подлокотника.

Лет пять назад правительство попыталось извести на архипелаге всех чешуекрылых, но они не сдавались, словно обреченные на уничтожение насекомые обзавелись сознанием. Размножались с умопомрачительной скоростью, увеличив рождаемость на шестьсот-семьсот процентов, причем теперь бабочки приобрели чудесную расцветку ослепительно-ярких оттенков и необычайные узоры. Забавное и веселое было время: бабочки тучами носились по улицам, взмывая в небо и пикируя к земле, точно солдаты в пешем строю, облепляя уличные радиоприемники на столбах у домов и заглушая своими телами и крылышками громкую музыку. Редкие виды дневных мотыльков облюбовывали бельевые веревки, садились на узловатые колени старушек во дворах, кружились над сандалиями, с хрустом спешившими по гравийным дорожкам, и если одна бабочка вдруг погибала под подошвой, ей на смену спешил десяток новых; по утрам бабочки садились на выходные дамские шляпки, а вечерами тысячи крылатых проказниц вились над подносами ресторанных официантов. Дети подпрыгивали и тянули вверх ручонки, пытаясь поймать первых в своей жизни голубых, черных и аквамариновых летуний; юноши использовали этот живописный хаос в романтических целях: пробивались сквозь тучи многоцветных бабочек, чтобы сообщить возлюбленным об обуревавших их страстях. Анис нравилась тогдашняя бесшабашная и церемонная атмосфера. И лишь когда все попытки уничтожить популяцию чешуекрылых прекратились, их численность вновь вернулась к норме.

Она вспомнила об этом и посмеялась про себя.

Рано или поздно все у них наладится, у нее и Тан-Тана. Нужно больше времени. Она умела заботиться о мужчине, переживавшем личное горе. Старики говорили, что боги не посылают тебе испытаний больше, чем ты в состоянии пережить. Невзгоды ведь полезны для брака, да? Они лишь укрепят их отношения.

Ну, как скажешь.

Она отмахнулась от голоса, в котором угадывался нескрываемый сарказм. Над ее головой пролетела сова, возвращавшаяся с ночной охоты. Старуха-соседка вскинула голову.

— Привет, Анис!

— Доброе утро!

— Детка, у меня для тебя кое-что есть. — Старушка скрипнула зубами, словно произнесенные ею слова были высечены из гранита, и вытянула вперед руки, сжимавшие разные плоды: тугобокие зеленые лаймы, апельсины, желтые гуавы. Хороший повод встать.

— Какие у вас красивые фрукты!

— Поди-ка сюда.

Анис подошла к изгороди. Фрукты чудесно пахли. Старуха вложила ей в ладони целую горку и прижала к груди Анис, чтобы ни один не упал на землю, а потом, наморщив нос, торопливо забормотала — Анис уловила в ее дыхании аромат пьяных бабочек:

— У твоего мужа, кроме тебя, есть другая женщина.

У Анис запылали уши. Это было странное ощущение, словно вот-вот должна была наступить глухота, но недуг замешкался и не сразу ее поразил. Лаймы в ладонях помягчели, а гуава отвердела.

— Что?

Старуха произнесла следующую фразу быстро, как будто слова запутались в рыбачьей сети:

— У Тан-Тана есть другая женщина, и она брюхатая, как спелый арбуз, что вот-вот лопнет.

— О, — произнесла Анис.

Когда происходило что-то нехорошее, ей нравилось представлять себя назойливым насекомым.

3

— Романза, вставай!

Послышалось кряхтение и сопение.

— Романза, парень, давай-ка вставай!

Это он кряхтел и сопел. Голос, звавший его по имени, был знаком, но Романзу еще жутко мутило от отравы с прошлого вечера. Он разлепил склеившиеся губы, и его собственный голос, казалось, зазвучал откуда-то издалека, не из его глотки.

— Романза, ты мне ну-у-ужен!

— М-м-м…

— Заза!

Романза Интиасар поднял голову и поглядел сквозь ветки мангового дерева, на которых лежал. Под ним, сердито нахмурившись, стояла девушка. Сонтейн. Он застонал. Ну, какую глупость она еще удумала, да еще в такую рань?

— Романза, дело серьезное. Спускайся.

Он с усилием попытался приподняться. В конце концов, его сестра-близнец осталась единственным членом семьи, кто еще с ним разговаривал, и он ее очень любил. Он осторожно сел, балансируя на раздвоенной ветке, метрах в двенадцати от земли. Ослабевшие руки были как эластичные бинты. Колени словно заплесневелые. Он кашлянул и поморщился от боли в горле. Пайлар сурово высказался бы по этому поводу, он и сейчас слышал его голос:

— Ай-яй-яй… Всю ночь шатаешься по улицам, смотри, схватят тебя и зададут по первое число — так что не только горло заболит.

Он улыбнулся; несмотря на грозные предупреждения Пайлара, он знал, что тот им гордился.

Стоявшая под деревом Сонтейн топнула ногой.

— Погоди, Сонте… О боги…

Хотя прозвучало раздраженно, сам он был настроен вполне мирно.

— Подними задницу! Я вскарабкаюсь и помогу тебе спуститься!

Судя по ее виду, она не шутила.

Он сам научил ее лазать по деревьям и поэтому не боялся, что она свалится, правда, сегодня утром она вся лоснилась, словно покрытая маслянистой пленкой, если, конечно, в слепящем свете рассветного солнца глаза его не обманывали.

— Не думаю, что ты заставишь меня слезть и размять ноги, тем более прямо сейчас!

Но она полезла по стволу, гибкая и уверенная, разговаривая с ним и с деревом одновременно. Он с усилием гнал сон. Иногда его так и подмывало рассказать сестренке о своих ночных прогулках по городу. Отчаянная дерзость его вылазок наверняка привела бы ее в восторг. Но он знал и то, что она сразу все разболтает, как только выбежит из зарослей — уж своему Данду наверняка. Только этого не хватало.

Женщины любили запускать пальцы в его длинные черные волосы, выдергивая золотые пряди и сохраняя их словно подарки; они считали его юным и безобидным и частенько рассказывали ему о своих делах. «Глядите, какие у него темные глаза!» — говорили они. Мужчины обычно рассказывали о себе всякие истории ради похвальбы, но не то что женщины. Они любили обдумывать сказанное ими и извлекать из сказанного смысл, так что, если ты умолкал и просто их слушал, они могли поведать массу интереснейших вещей.

Никто бы не воспринял его рассказы всерьез, зная, кто он и что у него на уме. Он сонно улыбнулся. Самое клевое — сохранять таинственность, и ему уж точно не хотелось привлекать к себе внимание. В отличие от некоторых сволочей, которые прямо-таки заслуживали, чтобы ими заинтересовались. Вроде Пони Брейди.

Кристофер «Пони» Брейди был муниципальным советником второго округа Дукуйайе и получил известность благодаря своим кампаниям защиты молодых женщин от мужских грехов. Однажды он натравил своих прихвостней на парочку, которая целовалась на паперти церкви преподобного Латибодара. Якобы девушка была слишком юна для таких греховных слабостей. Парню сломали спину, и когда потом выяснилось, что девушка просто выглядела слишком молодо, а на самом деле ей было двадцать четыре, никто даже не возмутился, а семья паренька оказалась слишком бедна, чтобы поднимать шум.

Романза уже давно почуял, что Пони с гнильцой. Советник был лжецом и любил распускать руки, так что Романза держал ухо востро в надежде вызнать что-то про его делишки. Кто-то ведь что-то знал и мог рано или поздно сболтнуть; вчера вот трехрукая женщина и сболтнула.

Она работала на Пони Брейди и, когда они присели за столик в уголке танцзала, где раз в два дня выступали музыканты, чьи лица были покрыты черной пудрой, а гитары жалобно рыдали, словно женщины-плакальщицы, кое-что рассказала. Она к этому моменту уже изрядно напилась и шептала Романзе на ухо, да так тихо, что ему приходилось наклонять голову к ее губам. «Шшшшш», — напевал он, когда она уснула, вытянув руки на столе. Ей даже слегка полегчало после того, как она ему исповедалась; людям всегда становилось легче на душе после таких признаний.

Он не сомневался, что все рассказанное было правдой, ибо с рождения умел отличать правду от лжи.

И яркой краской написал то, о чем она ему поведала, на ярких оранжевых лентах, которые развесил на зданиях городского суда и муниципалитета, и на улицах, и на стенах домов, и на стволах деревьев, и везде — пока не утомился.

ПОНИ НАСИЛУЕТ ДЕТЕЙ

Сонтейн добралась до него, тяжело дыша и качая головой. Она умостилась на крепком суку напротив, прилегла, словно подражая ему, и затараторила. Это он научил ее так делать: взобравшись на дерево, сначала выбираешь место поудобнее, а потом уж занимаешься чем-то другим.

— Заза, а ты слыхал о…

— Сонтейн, чуть помедленнее.

— О…

Она слегка качнулась на суку и, сосредоточиваясь, прикрыла один глаз. Ямочки на щеках, лоснящаяся кожа, пружинки волос, девятнадцать лет — и никакого дара. Это шокировало людей. Но, по его мнению, именно отсутствие врожденного дара делало ее особенной.

Поймав равновесие, Сонтейн глубоко вздохнула. Рядом с ее лодыжкой висело небольшое облачко.

— У тебя усталый вид, — сказала она.

— Да.

— Ты слыхал, что стряслось в Лукии?

— Откуда? Ты же меня разбудила.

— Знаешь Кристофера Брейди?

— Не-а. — Он врал, как и все, но ему это не нравилось.

— Да знаешь!

— Разве?

Она почесала свое лоснящееся плечо.

— Крупный политик. Папа несколько лет назад принимал его дома.

— Пони Брейди. Угу.

— Он изнасиловал девятилетнюю девчонку. Заза. Меня сейчас вырвет.

— Да.

— Папа сказал, его арестуют. Какой-то местный граффити-художник исписал надписями весь город.

— Какой еще граффити-художник?

— Ну, который пишет скандальные надписи. Это же он разоблачил ворюг в пекарне Плюи, которые торговали пирожками с кошатиной. Он доставляет папе немало радости. Этот парень всюду лезет.

— А с чего они решили, что он не клевещет?

— Да все, о чем он говорит, оказывается правдой. Папа сказал, что он дал распоряжение начальнику полиции задержать Брейди. Нашли двух свидетелей, которые готовы дать показания, и мать девочки тоже вроде набралась храбрости и заговорит, и очень может быть, он насиловал и других детей, прости нас, грешных! Папа ругается, говорит, у него сейчас нет времени, но я ему посоветовала не оставлять это дело.

— Надеюсь, Сонте, он не оставит! — кивнул Романза.

Он не особенно доверял ни отцу, ни полиции, но лишь надеялся, что кто-нибудь тихо зажмет Пони в углу и набьет ему морду, даст передохнуть, а потом снова наваляет.

— В общем, — продолжала Сонтейн, — я тайком выбралась из дома, чтобы провести час с братиком, пока не начался тарарам.

Он ущипнул ее за нос.

— Ну и хорошо.

— Сегодня еще затемно старая дама с мамой пришли меня будить, чтобы намазать маслом.

Он поморщился. Она зачем-то врала, отчего его больное горло заболело еще больше. Большинство людей врали: от стыда, от страха, ради выгоды. Он не держал зла на лжецов, но Сонтейн, как правило, старалась не уязвлять его ложью. Возможно, сейчас она лгала, чтобы успокоить себя — приуменьшить что-то. Но это была одна из худших разновидностей лжи. Он вгляделся в парившее около нее облачко. Его испугал этот странный разговор.

Она насупилась.

— Ты не придешь завтра ко мне на свадьбу, да?

Он закашлялся так сильно, что им обоим пришлось вцепиться в сотрясшиеся ветви. На мгновение ему захотелось стать кем-то другим.

— Да нет, я и не собирался.

Сонтейн потянула себя за мочку уха. Интересно, подумал он, мама замечала, что сестра делала так, когда смущалась или печалилась? Вряд ли.

— Наверное, папа не позволил бы тебе присутствовать, — вздохнула она. — Даже на ступенях храма не постоишь, Заза?

Ему не хотелось, чтобы она обижалась на отца накануне свадьбы. Папа хоть и был глупец и религиозный фанатик, но все же любил Сонтейн. Некоторые учатся житейским премудростям через любовь.

— Как настроение? — спросил он. — Свадебное платье готово? Ты сама-то готова?

— Да.

Романза зажмурил один глаз, словно получил резкий удар в челюсть.

— О, Сонте, что такое! — И он обхватил ее за талию. — Ты думаешь, я не учую такую явную ложь? Что с тобой стряслось?

Уголки ее рта опустились.

— Ничего.

— О-о-о-о-о. Вот оно что! Вы с Данду ссоритесь? — Ему нравился Данду. И он знал, что значило, когда Сонте оттягивала свою мочку.

Она молчала, потупив взгляд.

— Да я пошутил. У тебя с ним и правда разлад?

— Не-е-е-ет.

От такого нагромождения лжи у него закружилась голова. В их отношениях явно возникла проблема, но, возможно, Данду об этом даже не догадывался. Романза кашлянул.

— Если тебя что-то беспокоит, тебе надо ему рассказать.

— Знаю.

— Тайны могут разрушить любовь, Сонтейн.

Она бросила на него злобный взгляд.

— Да знаю я, знаю! Перестань смотреть на меня так, будто ты все на свете знаешь!

— Я знаю все!

— Заткнись!

— Это как же понимать: ты залезла на мое дерево, чтобы приказать мне заткнуться? Тогда я возьму и скину тебя отсюда!

— Твое дерево? Ты же сам говорил, что у деревьев нет хозяев!

— Когда я такое говорил?

— Да все время! Так что ничего у тебя нет, свихнувшийся ты голодранец!

Он скривил губы.

— Девочка, да ты даже не догадываешься…

— Свихнувшийся пожиратель отравы!

Вот так она будет хохотать, когда выйдет замуж за Данду. В этом у него не было сомнений.

— Ты лучше послушай меня, — задиристо продолжал он. — Знаешь, у меня же давным-давно есть парень…

— И ты считаешь, что раз у тебя отношения с мужчиной, то ты что-то можешь понимать в отношениях с женщиной?

— Конечно! Расскажи мне, что произошло. Данду не понравилось платье?

— Романза!

— Платье страшное? В нем ты похожа на пирожок с начинкой?

— Ты идиот! — расхохоталась она.

— Он заглядывается на других девчонок?

— Я его убью!

— Так вот оно что! Он засматривается на другую!

— Ты же знаешь, что это не так! — Она заплакала, но продолжала хохотать.

— Эта девушка красивее тебя?

— Надеюсь, эта отрава тебя убьет!

— Да что ты? Вранье!

— Надеюсь, как-нибудь ночью ты свалишься с этого дерева.

— Сонте, мне же будет ужасно больно!

— Надеюсь, ты наконец влюбишься в женщину!

— Хватит!

К дереву подбежала ящерица, подняла взгляд на хохочущих брата и сестру и уползла по своим земноводным делам.

* * *

Когда они были детьми, отец после регулярного посещения храма разлучил его с женщинами, оставив обиженно надувшую губы Сонтейн с матерью и служанками. Папа повез его к дяде Лео, своему лучшему другу. Они обычно подъезжали к круглой хижине ближе к вечеру. Лео видел их и кричал в окно:

— Малыш, хочешь посмотреть, что дядя Лео сегодня приготовил?

Новые игрушки. Как всегда. Едкий запах свежей краски. Романза ложился на пол в маленькой комнатушке и двигал игрушечные корабли под стулья и между папиными ногами, а тот шутливо жаловался, что ногам щекотно. Мужчины пили крепкий ром и ловили ртом пьяных бабочек прямо на лету, а также обсуждали коммерческие проекты. Романза потом выбегал во двор, волоча за собой на веревочке игрушечную повозку под одобрительные возгласы Лео. Дядя Лео, с его косматой бородой, был лучшим взрослым из всех, кого знал мальчик. Дядя Лео врал только в самых крайних случаях, когда не врать было нельзя и чтобы кого-то не обидеть. Он был очень обходительный и всегда слушал, не перебивая — не то что другие взрослые.

— Быстрее, Заза!

— Жители Попишо терпеть не могут торопиться! — резко возразил папа. Иногда он глотал чересчур много бабочек.

— Боже мой, Берти, успокойся!

— Да с кем ты, сволочь, разговариваешь?

Романза вполз под стол и сел там, скрестив ноги, прижав ладони к лицу и заткнув пальцами уши. Он не любил, когда папа вел себя так мерзко. Дядя Лео сказал, что пора увозить Зазу домой, ему так не кажется?

— Да что ты знаешь о детях? — насмешливо заметил папа. — Что-то я не вижу тут Данду.

— Берти, он же у матери живет. Там ему самое место. Не могу же я растить мальчишку в одиночку.

По дороге домой отец держал его за руку.

— Ну, так какая игрушка тебе понравилась, а, мой необычный мальчик? Как думаешь, смогу я их продавать по всему миру?

Романза с тревогой взглянул на него.

— Ну, улыбнись же мне, малыш. У тебя лучшая на свете улыбка, сделай папе приятное.

Старинная поговорка гласила: камни на дне ручья уверены, что солнце мокрое. Многие годы он думал об отце в таком же духе. Он не плохой, просто он застрял на дне реки, как камень, и не умел видеть мир иначе.

Но потом появился Пайлар.

* * *

Ящерица вернулась и уставилась на Романзу, положившего голову на грудь Пайлару. Утреннее солнце баловалось в листве над ними, бросая золотые кляксы и крапчатые полоски на их кожу, пробираясь сквозь дырки, прогрызенные в листве насекомыми. Солнечные лучи притворялись дождевыми струями, стекавшими по веткам на землю. Пайлар поднял ногу и вздернул большой палец перед головой ящерицы. Та слегка куснула его. Романза смотрел на друга. Но, судя по его взгляду, мыслями Пайлар находился где-то далеко-далеко, как это часто и бывало: а все потому, что он слишком много времени проводил, приложив ухо к земле и прислушиваясь. Иногда приходилось ждать полдня, чтобы Пайлар наконец обратил внимание на обращенные к нему слова. Его голос напоминал Романзе воронье карканье, да и волосы у него были черные, как воронье крыло.

— Сегодня что-то произойдет, — сообщил Пайлар.

Романза обернул вокруг пальца прядку волос Пайлара и ласково постучал по его носу. Брови Пайлара вспорхнули, словно две птички.

— Кое-что очень важное. Тебе надо будет поступить мудро.

— Только мне следует быть мудрым на всем Попишо? — поддразнил его Романза. — Сурово.

Пайлар поцеловал его в губы, заставляя умолкнуть.

— Больше ты мне ничего не скажешь?

— Больше я ничего не знаю.

Сказал, точно выкрикнул.

— Пайлар!

— Прости, ложь вырвалась невольно. Я хочу сказать, кое-что я подозреваю, но поскольку это всего лишь подозрение, я не хочу говорить тебе обо всем, что думаю. — Он улыбнулся. — Я понимаю, любимый, что не могу тебя остановить, не могу запретить бродить по улицам и совать нос в чужие дела. Но запомни то, что я сказал.

Романза поцеловал его в лоб.

— Да ты, по сути дела, ничего и не сказал.

Ящерица сидела на освещенном солнцем бугорке и глядела на них.

4

Завьер поднялся на ноги в кухне, стряхнув с себя воображаемый звук мертвого голоса Найи. Входные двери ресторана с грохотом распахнулись, впуская внутрь четырех молодых женщин во главе с Му, и женщины, хохоча и препираясь, разбежались по заведению, деловито приступив к привычным обязанностям. Их гомон окончательно рассеял призрачный флер, за что он был благодарен.

Сегодня ему предстояло обратить внимание на бытовые дела: скрипучие шаги Айо и Чсе на втором этаже; строгие указания Му; тихое пение женщин, занявшихся мытьем посуды и наведением порядка в кухне, — они делали это тщательно и аккуратно.

Его заведение должно сегодня сверкать, о да! Он бы и сам взялся за дело, если бы возникла такая необходимость.

Ему нравилось представлять себе, как люди поднимаются с кроватей, берутся за веера для огня, чтобы раскочегарить каменные печи для утреннего хлеба. В городе было три пекарни, и в Дукуйайе можно было даже купить хлеб, привезенный на кораблях — снобы из горных поселков раскупали эту дрянь подчистую, — но большинство жителей архипелага до сих пор сами пекли хлеб по утрам. Скрежет жерновов для маисовой муки и мерные хлопки свежего теста, которое женщины вымешивали и раскатывали вручную, как его бабушка и как ее мать до нее, вымешивая и останавливаясь, чтобы передохнуть и заправить выбившуюся прядь, после чего их волосы покрывались мучной пылью, и молодые женщины выглядели много старше своих лет. Он и сам частенько находил маисовую муку на своих дредах, которые делали его похожим на женщину и вызывали у многих неодобрение. Потому что дреды носили только никчемные бездомные мужчины.

А он старался относиться равнодушно ко всему: и к обожанию, и к неодобрению, и к завышенным ожиданиям.

Он выскользнул из кухни и пошел наверх. К этому времени по радио уже закончили передавать и государственный гимн, и утренние молитвы, и прогноз погоды. Присел в гамак Найи и включил приемник. Может быть, скажут что-нибудь про него.

— Доброе утро, Попишо! Я Ха, дочь Луса. Будь благословен день сегодняшний. Боги уже разбудили солнце! Вы готовы меня выслушать?

Он как-то услышал на улице разговор местных об этой ведущей утреннего шоу — первой в истории архипелага. Они обсуждали ее с негодованием: куда катится этот проклятый мир? А он горячо одобрял женщин, занимавшихся тем, чем они хотели. У нее пожар в животе, ехидничали уличные сплетники, ей прямо неймется!

Судя по интонации, Ха все это говорила с улыбкой, без малейшего притворства.

Он беспокойно шевельнулся и выпрыгнул из гамака.

— У нас такие события! Все с восторгом ждут завтрашнюю свадьбу! Губернатор Интиасар предлагает нам всем столько бесплатных радостей, что я аж со счета сбилась! Бесплатная еда! Банкет с музыкой! Подарки всем! Я не знаю мужчины, который так бы радовался тому, что его дочь выходит замуж! Надеюсь, что и Сонтейн Интиасар радуется не меньше папы!

Завьер улыбнулся. Эта ведущая прямо диссидентка — лопочет в микрофон, как деревенщина. Никаких попыток имитировать английский говор, ну дает!

— Накануне свадьбы невесте самое время еще раз хорошенько подумать, ты меня слышишь, Сонтейн Интиасар? — Ха лукаво усмехнулась. — У тебя еще остается целый день и целая ночь, чтобы окончательно решить, подходит ли тебе такой мужчина. И не обращай внимания на весь шум, который мы тут подняли в связи с твоими планами! Мужикам легче, они всегда точно знают, что получают в браке, — женщину, которая будет заниматься домашним хозяйством. А вот женщине приходится заботиться о себе самой, как только из головы улетучатся воспоминания о красивом свадебном платье и свадебном застолье. Дамы, я знаю: вы меня отлично понимаете! Признайтесь, ведь многие из вас пожалели, что не подумали дважды, прежде чем вступить в брак?

Завьер понял, что эта женщина ему очень даже по душе.

— …покуда Сонтейн еще раздумывает, воспользуйтесь щедростью губернатора Интиасара сегодня, слышите меня? Я призываю вас: ешьте от пуза и пейте до упаду!

И тут он услышал то, чего опасался.

— Но берегитесь радетеля! Только представьте себе: этот милашка-мужчинка совершает сегодня древний ритуал обхода! Дамы, что вам об этом известно? Скоро он придет в ваш район!

Завьер вздохнул. Она перестала ему нравиться.

В дверь спальни постучали.

Может быть, не стоит ему совершать обход и вообще ничего не делать? Может быть, хотя бы сегодня Найя наконец придет?

— Вы сразу узнаете Завьера Редчуза, когда его увидите. Я слыхала, очень он неуживчивый парень. — Веселый смешок. — После того, как Сонтейн Интиасар слопает свадебный ужин, я вам зачитаю здесь меню празднества, чтобы вы все могли готовить не хуже нашего радетеля.

Он выключил приемник и, постучав по его корпусу, встал. Взглянул на гамак Найи.

Снова стук в дверь — еще более решительный.

Он пробормотал «да», потом повторил громче.

Дверь приотворилась. Раздалось хихиканье, потом в щелку просунулась маленькая ладошка, сжимавшая клочок бумаги. За ней быстро показалась длинная худая рука, которая вдруг вытянулась до двух метров, и лист бумаги затрепыхался в воздухе.

— Угадай, кто это, дядя Завьер!

Ей нравилась эта забава. Она принялась так дурачиться после того, как он запретил ей вбегать на кухню, когда он готовил. Он просто хотел оградить ее от опасностей. Теперь она проделывала свой фокус с растягивающейся рукой, желая его развеселить.

— Ну так кто же это? С такой красивой коричневой рукой?

Хихиканье за дверью. Она была не одна. И потом торопливо, взахлеб:

— Мы можем войти? Мама Оливианны сказала, что ей можно позавтракать прямо здесь, но сначала ты должен ее помыть!

— Входите, входите! — Он уже раньше мыл малышку.

Чсе вошла. Ее рука снова укоротилась до нормальной длины, а из-за ее спины показалась темнокожая девчушка с розовыми легкими, болтавшимися у нее на боках, точно кожистые мешочки.

— Они сегодня утром загрязнились, — объявила девчушка.

Завьер усмехнулся, и малышка с важным видом на него уставилась. Одна из неприкаянных обитателей Мертвых островов. Этих голодранцев можно было сразу узнать по скудной потрепанной одежонке и немигающему взору; многие из них утратили способность моргать и жить в домах. У них всегда был тяжелый задумчивый взгляд, как будто камень решил смотреть на тебя, помня о почве и соках земли, минералах и зное. Он не видал этой малышки уже несколько недель; за это не столь продолжительное время она еще больше отощала. Впалая грудь, торчащие ключицы.

Она шагнула к нему, и он нахмурился. У нее, похоже, вспух животик. Он помог девчушке помыть легкие над раковиной в ванной, но под ее безжалостным взглядом руки плохо слушались. Может быть, она голодает? На Попишо? Старики рассказывали, что очень-очень давно, когда их предки напрочь позабыли, как нужно ухаживать за землей, такая смешная небывальщина была в порядке вещей. И земля им отомстила: сотрясением и смертоносной засухой. Сотни людей тогда умерли. Во всяком случае, так говорили. Но как эта нищая девчушка могла голодать сейчас, когда ее родичи могли обрабатывать бескрайние плодородные земли?

Но сам он готов же ежедневно потрафлять людским прихотям, тратя свое время на ерунду?

Оливианна взмахнула мокрыми легкими, напомнив ему, что неплохо бы высушить их феном.

Наверное, она ела слишком много отравы. Дети из бедных семей ели фрукты, овощи, корнеплоды, насекомых, иногда мясо — и отраву. У их потомства постепенно выработался иммунитет оттого, что в их пищу добавляли растворенную в речной воде чешую ядовитых рыб, кусочки ядовитых ягод манцинеллы, крошечные стружки зеленого аки. Он как-то спросил у Дез’ре зачем.

— Никто не знает, — ответила она.

А он знал, чем накормить этого ребенка. Всегда знал. Магический дар был подарком богов, и он им обладал. Ему всегда было так странно думать об этом, говорить и чувствовать это.

Он не помнил, кто первый шепнул в его присутствии «радетель», но зато помнил, чего стоило его матери начать продавать приготовленную им еду. Слава о его кулинарных инстинктах сразу разнеслась по архипелагу. Ему было всего десять лет, когда мисс Милость-с-большой-дороги смогла избавиться от головных болей — только благодаря его кокосовому пирогу с яблочным повидлом, и двенадцать, когда безумная Анастасия Браун перестала испражняться под соседскими дверями, съев дюжину его финиковых конфеток. Ничто так не пойдет тебе на пользу, как еда, приготовленная мальчуганом Редчузом, в один голос уверяли местные. При условии, что тебя не покоробит его вид, когда он заходит в кухню. Вид у него всегда такой, словно он хочет своей стряпней не пробудить ваш аппетит, а напомнить о ваших неудачах.

* * *

Он отвел девочек вниз и выхватил из печки одну из сладких картофелин, которые пекла на открытом огне Му. Потом усадил Чсе за стол, выдав ей половинку печеной картофелины, украшенную кусочками авокадо, толченым миндалем, резаным свежим помидором и мелко порубленными хрустящими соцветиями брокколи. Другую половинку картофелины он растолок с семенами кардамона и добавил ландышевого масла — очень полезного средства против расстройства желудка — с ложкой свежего арахисового масла, которое он сбил только вчера.

Затем усадил Оливианну себе на колени и сам покормил. Он ее не торопил. Ей нужно было чувствовать себя спокойно, в безопасности. Ее легкие колыхались по бокам. Чсе подняла ногу и, жуя, вытянула ее так, что подошва практически дотронулась до потолка, попутно едва не развалив высокую горку вымытого ямса и чищеной моркови. Завьер похлопал непокорную ногу, и Чсе ее опустила.

— Дядя Завьер… Вчера Оливианна помогла мне подбирать гостей на следующую неделю!

Это было еженедельное задание Чсе, которым она очень гордилась: для тренировки выписывать каллиграфическим почерком двенадцать имен наугад из хранившегося в мэрии списка обладателей того или иного магического дара, чтобы потом пригласить их отведать блюда, приготовленные радетелем.

Завьер улыбнулся.

— Да?

Оливианна, должно быть, и впрямь ее самая особенная подруга. Ведь больше никто не удостаивался такой чести.

Оливианна хлопнула легкими.

— Я выбрала имя-я-я!

Ее возглас вызвал восторг у Чсе, и рука девочки моментально вытянулась. При этом она взмахнула мешочком, в котором хранились выписанные на бумажке имена. Мешочек чиркнул по горке овощей, та опасно покачнулась.

— Чсе, веди себя прилично!

Племянница обиженно надула губки, и он погрозил ей пальцем. Она опустила мешок, на сей раз ничего не задев.

— И что это за имя? Прочитай!

Маленькая ручка достала из мешочка смятый листок бумаги и гордо его разгладила.

— Джеремайя Джейсон Хоакин Джеймисон, тридцать два года, из Плюи, — прочитала Оливианна первое имя. — Дар разжигать пламя.

— Очень хорошо. Значит, мы пошлем приглашение брату Джеймисону в надежде, что ему понравится наша стряпня и он не сожжет наши цветы. Чсе, запиши мне это имя, пожалуйста.

— Я разрешила Оливианне выбрать еще, потому что она — гость.

— Ну и отлично. Выбрала?

— Луиза Сидони Херон, пятьдесят пять. Она очень старая, дядя.

— Не такая уж и старая. И каким она обладает даром?

— …пятьдесят пять, из Лукии, и ее дар в том, что она умеет изменять свой рост… максимум до пяти с половиной метров в момент измерения… до минимбум тридцати пяти с половиной сантиметров.

— Минимум. Надеюсь, мы сможем уместить ее под нашим потолком, а может, она уменьшится, и тогда мы сможем сэкономить на еде.

Чсе весело взмахнула удлинившейся рукой. Из горки овощей выкатились три темно-красные морковки.

— Он же попросил тебя не дергаться, — с укором заметила Оливианна. — Сонтейн Мелоди Игнобл Интиасар, девятнадцать лет, никакого дара у нее нет.

Он почувствовал, как по коже побежали мурашки. И откашлялся.

— Тебя кто-то подучил назвать ее имя, Оливианна?

— Пришел один дядя и сказал, что это особенное имя, — радостно произнесла девчушка.

— Это я дала ей особенное имя, — призналась Чсе и обняла подружку, при этом ее руки стремительно вытянулись через всю кухню, словно две удочки, походя развалив аккуратную пирамиду из ямса и морковок, превратив ее в желто-красную овощную россыпь.

Чудесные руки.

Что ж. Интиасар сегодня был настроен весьма серьезно. На случай, если у Завьера возникнет искушение попытаться, как сказали бы старики, сломать кукольный домик мисс Сонтейн.

— Я понял. Понял, кто для тебя особенный.

Завьер отправил маленькую оборванку восвояси, дав ей записку для матери, в которой приглашал заглянуть к радетелю, когда ей будет удобно, и поговорить с ним о еде.

* * *

Он не знал, с какой целью боги создают таких поваров, как он. И как-то решил обсудить это с Дез’ре. Если наша миссия — приносить людям радость, то мы могли бы быть кем угодно. Скульпторами. Музыкантами. Кукольниками.

— Не говори глупости, — возразила Дез’ре. — Первое, что сделала ведунья после твоего рождения — обмыла тебе рот, чтобы ты мог взять мамину сиську. Так что в нашей жизни еда — самое главное!

— А танцы?

— Ну ты скажешь! Я не умею танцевать, да и ты тоже.

Но она умела танцевать. Она умела делать многое, почти все. Он был взрослый мужчина, а до сих пор иногда испытывал трепет под ее взглядом.

Все, что он умел — это готовить еду.

Большинство посетителей наведывались к нему в ресторан в одиночку и, затаив дыхание, входили внутрь. Он поднимался на чердак и оттуда наблюдал за наполнявшими зал гостями. Он угадывал, что они хотят. Каждый гость мог привести с собой одного спутника, но люди предпочитали дождаться назначенного им часа, поэтому обычно ели в одиночестве или подсаживались поближе к другим избранным в зале. У него на глазах завязывались дружбы, страстные романы, доверительные беседы, когда женщины не таясь хватали друг друга за руки и выбалтывали старые секреты. Любовь! О, смеху было! Случалось, кто-то падал в обморок прямо в дверях ресторана или топал ногами и артачился, отказываясь садиться за стол, пока его не утихомиривали. Он не обращал внимания на подобные глупости, хотя иногда по вечерам выходил из кухни и прохаживался вдоль балкона под потолком, слушая восторженный шепот из зала. Он ненавидел эти ритуалы, но понимал, что толика театральности в его деле необходима. Люди должны были видеть, с каким тщанием он относится к своей миссии, — и он регулярно проверял, не увял ли белый гибискус в цветочном горшке на каждом столике и не погасла ли лампа с цитрусовым маслом, отгоняющая назойливых москитов.

В этом году один мужчина приводил сюда в качестве гостя трех разных женщин, надменно оглядывался и подмигивал его официанткам, а Айо стоял в дверях кухни, изо всех сил стараясь не рассмеяться.

— Этот наглый сукин сын опять здесь, Зав!

Завьер был уверен, что удача рано или поздно оставит наглеца-бабника. Предполагалось, что трапеза у избранного богами радетеля могла быть лишь раз в жизни. Ты мог долго мечтать о блюде, приготовленном для тебя радетелем. Потом наконец съедал свою мечту. После чего мог мечтать оказаться здесь еще раз. Завьер восхищался вкусом этого бонвивана: к жизни, к любви. Женщины рядом с ним казались счастливыми.

Но когда тот заявился к нему в четвертый раз, Завьер его выставил.

Он мог заниматься своим делом в любое время, но предпочитал готовить по ночам, в тишине и покое, много-много перемен блюд, которые подавались неспешно, с расчетом на то, чтобы они хорошо переваривались. Щедрые порции в глубоких тарелках, где густой соус лениво плескался, точно море в лагуне, а в следующий час он подавал нечто в форме небольшого кубика, и официантки, принося эти миниатюрные блюда, шикали на едоков, предлагая им умолкнуть и целиком сосредоточиться на вкусовых ощущениях. В его заведении превыше всего ценилась интимная атмосфера покоя. В углу зала бренчал женский инструментальный дуэт: ситар и настенный барабан, едва слышные, как жужжащие насекомые, которым Завьер позволял залетать в зал. Он всегда нанимал только музыкантов-любовников. Их чувства придавали инструментам особенно выразительное звучание.

А под потолком ресторана раскинуло крону стихотворное древо, и его яркие синие плоды болтались на ветках, точно сочные аквамарины. Стоя у себя на балконе, он видел, как в конце вечера официантки жестами указывали на дерево, и в их притихших голосах слышалась почтительность.

— А теперь мы всех приглашаем сорвать стихотворение.

Посетители встречали эти слова смехом и восклицаниями — это была его самая любимая часть вечера.

Он нашел плоские коричневые семена как-то во время прогулки по западной части Баттизьена на небольшом каменистом пляже, где никто не купался из-за крупной гальки, — как раз перед тем, как они с Найей переехали в этот дом. Он не понял, что это за семена, но по привычке принес их домой и посадил в землю рядом со старым кустом помидора, да и забыл. Но Найя их заметила.

— Завьер, на огороде выросло дерево, оно быстро растет, и на его ветках распускаются стихи. Выйди, посмотри!

Он пошел посмотреть только после ее третьего напоминания. Синие плоды, когда с них сняли кожуру, оказались на удивление сухими, а в сердцевине обнаружился обрывок фразы:

Ешь мед богиня сырая

— И что это значит?

— Понятия не имею. — В глазах Найи заплясали огоньки.

— И что, в каждом плоде прячутся слова?

— Ну да! Ты когда-нибудь видал такое?

Они сели рядышком и принялись разламывать плоды, читать бессмысленные словосочетания, которые были одно страннее другого, и хохотали до тех пор, пока у нее не опустились уголки рта.

— Ни одна строчка не закончена.

Она вдруг стала безутешна.

— Такое впечатление, что боги попытались сочинить стихотворение, но потом порвали написанное и выбросили обрывки на ветер.

— И что?

— Ты не понимаешь, что я имею в виду?

А он и рад был понять.

После этого он вырыл дерево и посадил в середине зала в надежде позабавить жену. Но когда сообщил ей название будущего ресторана, она только вздохнула.

— Мне его изменить?

— Делай как хочешь.

— Я думал, тебе понравится.

Вздох.

Иногда он замечал, как она срывала плод, снимала кожуру и пыталась дописать незаконченное стихотворение.

* * *

Он стоял в кухне и смотрел, как в саду бегают и щебечут официантки, и в последних влажных рассветных лучах их руки и плечи казались сероватыми. К ним присоединилось несколько местных парней, и все они носились по саду и перекликались на разные лады. Ему нравился этот веселый гомон. Ведущая к пляжу тропа сегодня казалась длиннее обычного. До его слуха доносился стук топора: кто-то позади дома рубил дрова.

— Ты полюбишь кого-то, Зав, — уверял его Айо, когда тот начал снова появляться на публике.

Но, думая о предстоящем пешем путешествии по архипелагу, он не был так в этом уверен. Ну какой скорбящий радетель прятался от людей и трясся под открытым небом?

Он обернулся посмотреть, как Му, нащупав кособокую луковицу, принялась исправлять ошибку природы, шинкуя ее ровными полукольцами, чтобы сделать похожей на прочих собратьев. Он знал, что она мысленно прикидывает, как лучше все упаковать для отправки в резиденцию Интиасара, с учетом количества лярда, объема печей и времени приготовления ингредиентов блюд, чего она не могла знать заранее.

Приготовление пищи для людей было священнодействием, и он без проблем этим занимался, но Интиасар сделал заказ, намереваясь его унизить.

Му, наверное, принялась бы утирать пот с его злобно нахмуренного лба — уж он-то хорошо знал ее повадки!

События сегодняшнего дня были неизбежны. Он не мог больше им противиться.

Завьер включил кухонный радиоприемник. Му выключала его, когда он приходил на кухню.

— …сэр, вы только не беспокойтесь. — В эфире все еще хозяйничала Ха. — Губернатор Интиасар обещал поговорить со мной в нашем шоу, это произойдет очень скоро, и я обязательно задам ему ваш вопрос о налоге на коз.

— Наша мерзопакостная власть не желает даже принимать авансовые платежи! — ругнулся слушатель.

— Сэ-э-эр, прошу вас, воздержитесь от сквернословия в прямом эфире! — простонала Ха.

Вот теперь она вела себя как нормальная радиоведущая. Призывала людей быть вежливыми.

— И еще я хочу знать, что власть намерена делать с раками в реке позади моего дома. Куснешь их — будто сахар полизал. Может, Интиасар придет ко мне домой и сам попробует этих раков? А? Вы когда-нибудь слыхали такое, мисс Ха? Раки не могут быть сладкими!

— Да, это очень странно, вы правы…

— Мне нужно еще жгучего перца, — объявила Му. Она обтерла мокрые руки о передник и кивнула на завернутый в бумагу сверток, лежавший около раковины. — И еще мальчишка-рыбак вернулся. Просил передать вам это, в знак уважения.

Завьер подхватил сверток, который оказался на удивление увесистым.

— Думаю, он ждет снаружи. Он все еще испытывает печаль по Найе, радетель.

— Ты считаешь, мне не все равно, что он там испытывает, Му?

Она опустила голову и стремительно выбежала прочь, так что двустворчатая дверь на шарнирах еще некоторое время продолжала ходить ходуном.

Под бумагой оказался еще один сверток, весь измятый и измызганный жирными следами от пальцев. Он развернул сухие банановые листья и вытащил предмет, который мгновенно вызвал у него изумление. Это был большой выщербленный камень. А может быть, это было нечто такое, чего он раньше никогда не пробовал, — нечто интересное и печальное. Такое редко, но случалось: он знал, что существуют съедобные камни и даже бывает съедобная грязь. Но этот камень не вызывал желания его съесть.

Завьер нахмурился.

Из бананового листа на пол выпал небольшой плоский конверт. Он нагнулся и поднял его одной рукой, а другой потянулся к джутовой сумке, висевшей на вбитом в стену гвозде, снял ее и надел через плечо. Эта сумка могла ему понадобиться во время обхода. Люди с радостью будут отдавать ему любые выращенные ими плоды, которые ему приглянутся.

Молю вас, боги, пусть это будут не только камни и прочая ерунда.

Завьер высыпал содержимое конверта себе на ладонь, тихо ругнувшись, выронил на пол и попятился к выходу из кухни.

Мальчик-рыбак подарил ему мотылька.

Он видел мотыльков всюду и всегда, вечерами они роились среди москитов, сверчков, летающих тараканов, болтавшихся на ветках ящериц — словом, вперемежку со всей ночной живностью архипелага Попишо. Он старался их не замечать.

Надо взять себя в руки и отправиться на поиски мотылька, который тебе понравится. Дурманящего мотылька вроде этого.

Он сделал шаг к мотыльку, присел, вгляделся. Размах крыльев сантиметра двадцать три, толстое тельце. Бабочки, когда присаживались для отдыха, складывали крылышки, а мотыльки, наоборот, распускали их, словно приглашая восхититься их причудливой красотой. Он поднял мотылька. Желто-коричневые чешуйки с крылышек заблестели у него на пальцах. Это была медвяная падь: вероятно, мотылек питался сладкой росой, выделяемой листьями некоторых растений. Интересно, долго ли мальчишка копил деньги, чтобы приобрести этого мотылька? А его отец был в курсе? Он положил насекомое на кухонную стойку. Десять лет он не притрагивался к этим мерзким тварям, а люди до сих пор считали его рабом вредной привычки.

Он слизнул с нижней губы капельку. У него началось обильное слюноотделение.

Это был щедрый подарок: королевский мотылек.

Он заторопился. Толстая потрепанная записная книжка, четыре остро заточенных карандаша и красный кожаный мешочек на длинном шнурке, который он выудил из глубины комода. Он сунул записную книжку и карандаши в сумку, а затем с ловкостью курильщика, скручивающего себе сигарку, свернул желтого мотылька и положил его в мешочек. А мешочек опустил в правый карман.

Он выпрямил спину, отчего стал выше ростом.

— Завьер! — позвал его Айо.

* * *

Почти вся молодежь уже ушла из сада. Только одна официантка сидела на лавке и отколупывала кусочки плоти с плеча мальчишки-рыбака — другая таким же образом могла бы попытаться совратить юнца. Завьер заметил белую косточку и услышал легкий стук, когда официантка щелкнула по косточке указательным и большим пальцами. Мальчишка схватил ее за талию, заметил, что Завьер за ними наблюдает, и оттолкнул девицу так сильно, что та вскрикнула.

— Радетель!

Завьер шагал прочь, не оборачиваясь. Он услыхал, как за его спиной Айо пробормотал: «Не сейчас!», но мальчишка преградил им путь.

— Радетель!

Инстинктивно он вдруг почуял присутствие Му, которая, вытаращив глаза и махая руками, пыталась остановить мальчишку. Топот ног, взмахи рук, взволнованное дыхание. Если бы он только вслушался в море, ничего бы не случилось. Куда ни пойди на Попишо, повсюду можно услыхать шум прибоя.

— Радетель, вы получили то, что я вам оставил? Леди, вы обещали передать ему… Мне очень жаль… Вот и все. Мне так жаль, радетель!

Возможно, он ощутил, как пальцы мальчишки стали тереть его собственное плечо, впиваясь в кожу, проникая почти до самой кости.

Он вспомнил, как его теща дубасила в дверь в этот день ровно год назад. Она звала его, и в ее голосе сквозило такое отчаяние и горе, какого ему не доводилось слышать, когда она рассказывала, как мальчишка, сын рыбака, нашел тело Найи на глубоководье, и как из ее ушей выплывали маленькие белые рыбки, и как вокруг нее плавали печальные водоросли и… о, Завьер, она говорила с тобой, она говорила с тобой перед тем, как?..

Они с Айо спустились по ступенькам, высеченным в склоне утеса, к бормочущему океану. Завьер замедлил шаг, чтобы дать возможность прихрамывающему Айо не отстать. Они встали перед водой. Рассвет наконец-то запылал, как свежий кровоподтек. Осиянный желто-багровым светом белый песок теперь искрился всеми цветами радуги. Высоко над ними на краю утеса стоял мальчишка-рыбак, чьи ноги и руки отсюда казались угольными палочками.

Сумочка. Глубоко в кармане, чтобы ее не увидел Айо. В ней лежит. Мотылек. Да.

В общем, он вернулся к прежней жизни.

* * *

Ему было шестнадцать, когда он решился пройти проверку, главным образом потому, что ему надоело выслушивать подколки. Никакие доводы не могли убедить его мать в том, что никакой он не будущий радетель. И если бы сама Дез’ре не признала в нем такового, Трейя Редчуз ворвалась бы к ней в дом и обвинила во лжи.

— Ты пойди у нее спроси, — говорил Айо. — Порадуй ее.

Жить под одной крышей с безрадостной матерью — удовольствие небольшое, в этом они были единодушны.

Словом, он отправился в ресторан Дез’ре на Дукуйайе и спросил, где она, — сначала у пекарей в пекарне, а потом вернулся в ресторан и спросил там работников, которые подняли его на смех. За Дез’ре вечно бегают юнцы да ищут ее повсюду!

Он ушам своим не поверил — как они могут говорить о ней так непочтительно! Ведь всем было известно, что Дез’ре Де-Бернар-Мас обладала магическими чарами, благодаря которым повелевала всеми ароматами радуги и могла заставить акулу выпрыгнуть из океана, и что ее исподнее было украшено вшитыми в ткань осколками янтаря.

Он нашел ее в тот день, когда не искал, а покупал мармелад из гуавы и высасывал воду из мешка со льдом, как уличный сорванец. Она потянулась за той же самой мармеладной пластиной, что приглянулась ему, а он, увидев ее, так опешил, что выронил ледяной мешок.

Она внимательно оглядела юношу. Торговец мармеладом, почуяв важность момента, скроил такую гримасу, словно его сейчас могло вырвать от переживаний за мальчишку.

Завьер откашлялся. Все, обращаясь к радетелю с просьбой взять их в ученики, говорили одно и то же: это было милостью богов.

— О радетельница, можно мне сесть рядом с вами?

Дез’ре положила пластину темного мармелада, взяла белую луковицу и понюхала торчащие корешки.

— Ммм, — с удовольствием протянула она, словно собиралась поцеловать луковицу.

— О боги, — заметил торговец мармеладом и стал энергично обмахиваться веером.

Завьер и подумать не мог, что у взрослой женщины могут быть такие гладкие руки и такие ласковые глаза, особенно у такой, как эта, которая пугала взрослых мужчин. Дез’ре откусила от луковицы большой кусок и стала его спокойно жевать. Завьер и торговец мармеладом поморщились. И Дез’ре бросила на Завьера такой взгляд, точно он был выброшенным на берег морским мусором.

— У меня есть все, что мне надо, мальчик. Тебя опередили.

Он развернулся, собравшись уйти. Его щеки пылали от смущения, мысленно он ругал себя. Ну что, полегчало? Или ты удивлен? Ему даже в голову не пришло, что у него ничего не выйдет. По крайней мере, пройти проверку. Ведь все это говорили. Он не верил тому, что все говорили. Но по крайней мере попробовать можно было?

Она крикнула вслед:

— А ты спроси меня еще раз.

Сердце бешено заколотилось.

— Что?

— Он еще и глухой, да? — И она подмигнула торговцу мармеладом, вовсю обмахивавшемуся веером.

Он не мог. Он и так дал ей все, что у него было. Но она ждала.

— Можно… мне сесть рядом с тобой?

— Ишь ты! Парень, да ты сам не понимаешь, о чем просишь!

«Ишь ты» — так говорили в старину. Этот возглас использовали, когда хотели похвалить, или поиздеваться, или прогнать, или проявить нежность, когда уговаривали малыша поесть или мужчину лечь в постель. Да она над ним насмехалась!

— Можно мне сесть рядом, радетельница?

Она хрумкала луковицей и смеялась ему в лицо.

Он снова развернулся от нее; ему захотелось писать и что-нибудь разбить.

— Значит, ты вот так легко сдаешься? И ты не хочешь похозяйничать у меня на кухне, у тебя для этого кишка тонка?

Она вдруг посерьезнела, даже разозлилась.

— Снова спроси меня, мальчик. И на сей раз подумай о том, какая я молодчина, а ты бегаешь вокруг меня да обнюхиваешь, как щенок, напоминая мне, как быстро бежит время. Спроси еще раз. И будь умницей!

А он не понял. Он молча уставился на темные веснушки на ее шее. В верхней части ее грудей виднелись тонкие морщинки, и он подумал, видел ли их еще кто-нибудь, кроме него.

— Я…

— Да?

— Я не понимаю, чего ты хочешь.

Она вздохнула с досадой, махнула на него рукой и выбросила огрызок луковицы в кусты.

— Сядь рядом со мной, мальчик, или не садись. Мне все равно.

— Да?

— Да.

Он, пошатываясь, зашагал прочь. Обернулся на ходу:

— Но вы же сами сказали…

Она пожала плечами:

— Я соврала. Ты первый щенок, который может сам набраться храбрости.

Ходили слухи, будто Дез’ре выбрала себе на островах архипелага шестнадцать аколитов-учеников первой степени — куда больше обычного. Пятеро были с Мертвых островов — пятеро! Это было неслыханно — даже неприкаянным предлагалась возможность быть учеником. Люди недовольно роптали.

Но они стали избранными. Ведь решения были продиктованы ей богами.

Аколиты год жили рядом с ведуньями, овладевая основными поварскими навыками, прежде чем начать работать на кухнях в разных местах архипелага. Потом еще четыре года они мыли посуду, скребли полы, обслуживали столики, ухаживали за животными, им доверялось готовить еду — сначала из залежалых, а затем и из свежих продуктов. И никто не сообщал посетителям, что им приносили воду и убирали со стола молоденькие помощники радетельницы, которым она устроила проверку. Да и ресторанные повара, у кого они были на побегушках, едва ли об этом догадывались.

Как утверждали ведуньи, унижение — важная часть обучения.

За все время обучения он встретил не больше семи своих соперников, а работал бок о бок с четырьмя. Из них он подружился только с Энтали, родившейся с тремя ягодицами, с ней его не раз назначали на одни и те же кухни. Он был всем доволен: юный, сильный, смирный. Буду хранить спокойствие, решил он, что бы ни вышло. В ресторане он всегда чувствовал себя на месте, лавируя между столиками, наблюдая за тем, как едоки отправляли в рот первый кусок или первую ложку, улыбаясь, видя, что они счастливы и чувствуют себя как дома.

Он не забыл Дез’ре — да и как он мог, если все вокруг только о ней и шептались, но старался не думать ни о радетельнице, ни о том будущем дне, когда она вклинится в их дуэт и прогонит большеглазую оборвашку, которая все это время трудилась наравне с ним. И однажды днем она пришла: без помпы, без предупреждения. Он оторвал взгляд от сковородки со шкварчавшим чесноком и заметил ее: она стояла, облокотившись о кухонную стойку, и наблюдала, а у нее за спиной замерли трясшаяся от страха Энтали и шеф-повар Моррис с льстивой улыбкой. Этот Моррис, когда Завьер впервые вошел в ресторан, насмешливо бросил: «Ты? Слишком тощий и тихий, чтобы стать радетелем, мальчик!»

Дез’ре поманила его пальцем.

— Подойди-ка!

Он услышал, как судорожно вздохнула Энтали и мочки ее ушей встревоженно зазвенели.

Дез’ре взглянула на нее.

— И ты тоже. Ты великолепна!

— Я? — пискнула Энтали.

— Мы сейчас совершим обход.

Все трое стремительно вышли, миновав вспотевшего Морриса. Завьер ликовал, его не смущали даже липкие от чеснока пальцы. Когда они вышли наружу, Дез’ре настояла, чтобы он обтер пальцы о ее юбку. Энтали округлила глаза. Завьер попытался было возразить.

— Зачем?

— Затем, что я так сказала, мальчик! — Она словно помолодела. Она даже имени его не знала.

Ему запомнился удивительный знойный день, когда она собрала шестерых, у кого, по ее мнению, был шанс. Трое юношей, три девушки. Завьер и Энтали. Доминик и Персемони. Мартин и Сиси. Ночью он громко произносил эти имена, точно короткую считалку. Кто же из них? Кому было суждено, кто был особенным, кому удастся выделиться и по каким причинам? Они вступили в эту проверку, зная, что любой из их поколения может стать избранным. И теперь избранным мог стать один из шестерых.

Может быть, это он? Но он не считал себя исключительным, как бы им ни восторгалась мать.

Дез’ре заставила их бродить по архипелагу целый день.

— Мы должны быть в гуще людей, — объясняла она. — Должны стать для них песней. Напоминанием о том, что боги их не оставили, что они не спят.

Они заходили в небольшие поселки Баттизьена, церемонно шествовали по улицам — Радетельница пришла к нам! — Дез’ре хватала женщин за локти и врывалась в их дома: «ПОКАЖИТЕ МНЕ ВАШИХ ЖЕНЩИН!» Она отпихивала в сторону мужчин, которые кичливо выпячивали грудь и прикрывали промежность, а она им: «Нечего тыкать в меня грудью, парень, ты же знаешь, моя-то получше будет. ПОКАЖИТЕ МНЕ ВАШИХ ЖЕНЩИН!» С этими словами она расшвыривала детишек и коз и внезапно останавливалась в дверях какой-нибудь убогой кухни.

— Ну, сестрица, что ты тут готовишь вкусненькое?

Потом она стирала с губ крошки банановой запеканки — что-то вроде маисового пудинга, совала ложку в кипящую кастрюльку, проделывая все это с бесстыдными ужимками и улюлюканьем. Но как же домохозяйки ее обожали! Они обменивались с ней шуточками и поддакивали. А он безмятежно стоял позади толпы, возвышаясь над всеми и наблюдая, как люди возбужденно взмахивали кулаками и радовались визиту радетельницы. Энтали наконец-то отошла от первоначального шока и даже осмелилась весело хлопнуть его по спине. А он попытался улыбнуться в ответ, хотя на душе у него было совсем невесело. И вот таким тебе придется когда-нибудь стать? Как Дез’ре, которая раздавала указания направо и налево, а потом поманила бородатого красавчика Доминика, который не забыл захватить свои ножи, и представила его всем: «Вот глядите, это мой аколит, у него уверенная рука!» При этом блудливо подмигнула. А Доминик игриво осклабился. И с чего это он так осмелел?

Дез’ре кокетливо прошептала:

— Сестрица, покажи-ка мне, как ты умудряешься так мелко размалывать перец, да как быстро ты это делаешь, а, девочка?

И все это время ее юркие пальцы залезали то в одну кастрюлю, то в другую, и — опля! — в мгновение ока в меню Дез’ре появлялся новый вкус или новое блюдо.

Она была искусной воровкой.

Люди прекрасно знали все эти байки. О радетелях, которые готовили еду не из любви или ради славы, а ради выгоды и из гордыни. Каждый приносил свои грехи к себе на кухню.

Только не он.

Когда много лет спустя его стали называть радетелем, он каждый месяц совершал обход, выбираясь из дома по наущению Найи, чувствуя, будто слово «радетель» выбито на его спине как тавро, как свербящая рана. Но теперь, конечно, он был куда увереннее в себе. Старше. Но он не мог заявлять об этом во всеуслышанье. «Выпендрежник» — так отзывались о нем деревенские жители. Его «Стихотворное древо» и еду, что там подавали, они считали «выпендрежем», имея в виду, что и в заведении, и в меню все чересчур шикарно и затейливо. Его восхищала их спесивость.

— Вам доводилось есть блюда Завьера Редчуза? Боги всемилостивые, да этот парень умеет готовить!

— Хочу попробовать приготовить так же, как ты, брат, можно? — обратился он к мужчине в придорожной хижине, который подал ему пышную маисовую булочку, плававшую в чашке густого горького шоколада. — Можно?

Полез в карман за деньгами. Так было принято.

— Можно! — ответил мужчина. — Попробуй.

Он уже и не помнил, когда в последний раз совершал обход.

5

Анис задержалась у ворот и провела пальцами по деревянной изгороди, отделявшей ее усадьбу от дороги. Лукиа-таун раскинулся перед ней, взметаясь на холмах, как ковер под ударами выбивалки.

После того, как старуха-соседка ушла в дом, унеся с собой ароматы свежих лаймов и пьяных бабочек, Анис тщательно выбрила себе голову, как делала каждое утро, и натянула на обе руки тяжелые браслеты. Ее голова сверкала под лучами рассветного солнца.

Ей хотелось задать Тан-Тану этот вопрос, глядя прямо в глаза.

— Соседка спятила, считая меня мулицей, или ты и правда мне изменяешь, Тан-Тан?

Она вцепилась в изгородь, глядя на блестящие голые плечи и руки женщин, по двое или по трое направлявшихся мимо их дома к центру города. Женщины острова Дукуйайе славились длинными и гибкими руками и ногами. Остров был холмистый, и им с детства приходилось преодолевать большие расстояния, то взбираясь по склону, то сбегая под гору, потому-то ноги у них и вырастали такие длинные. Но жительницы Баттизьена уверяли, что уроженку Дукуйайе можно было определить вовсе не по длине ног и рук, а по особому запаху рыбы и денег. А женщины с Дукуйайе говорили, что баттизьенки вечно несут какую-то чушь.

Это было правдой, но не совсем, если принять во внимание все обстоятельства.

А может быть, сплетня нарушит наконец повисшее между ними молчание? Тан-Тан ответит: «Нет, ну как ты могла подумать обо мне такое?» А она ему скажет: «Ты же не хочешь со мной говорить, и что же я еще могу подумать?» И они заведут разговор о детях. Он будет с ней ласков. Возьмет ее за руку, будет трогать ее тело.

Сегодня все еще может быть хорошо.

Она была не ревнивая. В первые годы их совместной жизни, когда Анис ловила взгляд Тан-Тана, устремленный из-под густых ресниц на симпатичную девчонку, и при этом он как ни в чем не бывало подносил к губам кружку с ромом, она мысленно хвалила его хороший вкус.

— Все нормально, — замечала она миролюбиво. — На людей надо смотреть.

— А ты смотришь?

В ней шевельнулось инстинктивное желание увильнуть. Мать говорила ей, что в браке всегда возникает необходимость в безобидной лжи.

— У меня есть ты, и я смотрю на тебя, — отвечала она.

Анис почесала свою бритую голову и, выйдя за изгородь, слилась с толпой. Теперь к женщинам присоединились мужчины, и все обсуждали события дня. Дети веселились и орали, радуясь окончанию уроков в школе. Изгородь за ее спиной слегка колыхалась, как неспешная река. Люди приветствовали ее, криками выражая любовь и почтение. Она улыбалась в ответ, высоко держа бритую голову. Сегодня она не будет участвовать ни в каких пропагандистских мероприятиях губернатора Интиасара; он же просто пытался склонить бедных граждан проголосовать за себя, и очень жаль, что они этого не понимали. Она сегодня планировала поработать как обычно. Но сообщение старухи-соседки смешало ее планы. Так что теперь она придет на работу, отменит все встречи и отправится к Тан-Тану на игрушечную фабрику. Есть вещи, которые нельзя откладывать на потом, и ей было наплевать, что он рассердится, если она придет к нему на работу и его побеспокоит.

* * *

Ее дар проявился, только когда ей исполнилось шесть лет, настолько яростно отец ограждал ее от общения с незнакомцами. Улыбчивая темноглазая девочка росла общительной и любознательной, она любила, чтобы ее обнимали, частенько торчала у папиной церкви, радуясь, когда прихожане гладили ее по волосам и трепали по щеке, и все говорили, что у преподобного Лати симпатичная и сообразительная дочурка. «Обожает приставать к людям», — сетовала мать, но даже у нее вызывал улыбку веселый нрав малютки.

А потом у ее дочери проклюнулся дар — и это стало проблемой.

Отец перестал брать Анис с собой на долгие прогулки, не давал тянуть ручки к другим и гнал с глаз долой, когда она бесцеремонно вмешивалась в его беседы с людьми — так он теперь к ней относился: шикал, прогонял, хмурился. Это новое отношение ее поначалу озадачило, а потом стало печалить. Потому как что плохого в том, что она рассказывала людям все, что знала? Она умудрялась видеть плод в животе незамужней девушки, смеялась над мужчинами, страдавшими от чесотки ног и анусов, приставала на улице к незнакомцам с вопросом, могут ли они пробежать две мили за минуту. Заурядные недуги она распознавала с легкостью. Жуткую головную боль у смуглолицего шарманщика, привычно щипавшего ее за щеку, менструальные спазмы у церковной хормейстерши, которая при встрече заключала ее в объятия, а также приступы несварения желудка, солнечные удары, крапивницу, грипп, круп, насморк, повышенный сахар в крови…

Стоило вам только до нее дотронуться, как она уже знала все ваши хвори.

Разумеется, она не знала названий этих расстройств, но ей нравилось доверительное общение с телами других людей, как и понимание собственного тела, внутри которого бурлила серебристая энергия, изливавшаяся из ее пальцев. Ей очень нравился ее дар, так смущавший отца. Он говорил, что она родилась неотесанной грубиянкой, с этими ее беспардонными вопросами, строптивостью и кощунственными суждениями о вере, которые она позволяла себе отпускать. «Но почему ты веришь в одного бога, папа? Многие не верят». Став старше, она взрывалась и топала ногами: «Ну почему никто не сказал мне о моем божественном хранителе? У всех в школе есть свое божество! Я уверена, что мое божество — женщина, а тебе это не нравится, папа, правда?» Она насмехалась над его христианскими правилами, отказывалась изучать Библию, вечно спорила и за семейным ужином стучала кулачком по столу, а преподобный Латибодар поднимал брови и руку: «Ты зашла слишком далеко, Анис. Сиди спокойно, уважь мать».

Она поняла, что ей нужен наставник, причем чем скорее, тем лучше. Кто-то достаточно смелый, кто имел близкие контакты с богами. В четырнадцать она наконец набралась храбрости и с бьющимся сердцем вошла под прохладные своды ближайшего храма ведуний судьбы, поднявшись по древним ступеням; и когда услыхала песнопения, доносившиеся из-за боковой дверцы, ощутила, что поступает правильно, и остаток пути буквально пробежала, влетев в зал, где пели ведуньи, облаченные в мягкие одеяния, и промчавшись мимо выщербленных статуй богов с именами Ганзи, Бунунухнус и Баксид. Ее остановила на бегу маленькая девчушка, ухватив за талию, и, прежде чем Анис успела задать вопрос, заявила, что ее богиня-хранительница — Джай. Анис сразу понравилось это имя: краткое и четкое, и она вдруг против своей воли залепетала: мол, больше всего на свете ей хочется исцелять людей и быть свободной.

— Джай очень свободна, идем, я покажу тебе ее статую, — сказала Ингрид Дуранде. — Но ты должна научиться дышать.

— Как ты здесь оказалась? — изумилась Анис. — Ты же еще совсем ребенок.

— Мне восемь лет. Но не обращай внимания на возраст. Я состою в Совете вещуний судьбы. А это значит, я в этом храме распоряжаюсь. Вместе с другими. — Ингрид высунула язык. — Хочешь сесть рядом со мной?

Анис расхохоталась. Как будто девушка предлагала парню выйти за него замуж. Так не делают!

— Это же я должна у тебя спрашивать.

Ингрид закатила глаза.

— Ну так спрашивай побыстрее! Тебе же хочется!

Ингрид родилась с числом 29 на теле. На ее ключице виднелся изгиб цифры 2, а нижняя часть цифры 9 появлялась из-под задравшейся туники. Обе цифры были чуть темнее остальной кожи.

— Мама говорит, когда принявшая меня ведунья увидела эти цифры, она начала браниться. С этими словами Ингрид воздела ручки к небу и скроила смешную гримасу: «Проклятье, и что же это значит?»

Но дар малютки Ингрид оказалось не так сложно определить, как опасалась ведунья-повитуха. Малышке просто надо было выучить все цифры.

«Семьдесят пять», — могла сказать двухлетняя Ингрид, сидя у мамы на руках и тыча пальцем в торговку свинины с Мертвых островов.

Торговка улыбалась в ответ и тыкала в ребенка вымазанным свиным жиром пальцем:

— А ты умеешь считать!

— Семьдесят пять, — повторила Ингрид и перевела взгляд на мужа старухи. — Шестьдесят четыре!

— Да, мне шестьдесят четыре, — подтвердил мужчина. — Умненький ребенок.

— Мило! — удивилась торговка свининой. — Не слишком ли рано она познала свой дар?

— И правда рано, — согласилась мать Ингрид. Она потерлась своим носом о носик дочки и притворилась, будто кусает ее за животик. — Ей бы еще немного побыть ребенком.

— Девяносто один, — усмехнулась Ингрид и схватила мать за нос.

Муж торговки свининой той же ночью умер в своем гамаке.

Спустя несколько месяцев после этого случая мать отнесла Ингрид в ближайший храм, чтобы срочно проконсультироваться с тамошними ведуньями судьбы. Люди все умирали и умирали и указывали на ее единственное дитя, но ведь не такого магического дара они ожидали от богов!

После долгого терпеливого наблюдения за ребенком совет ведуний сошелся во мнении, что Ингрид просто-напросто озвучивает неизбежное, а вовсе не является причиной смертей. «Не давайте ей проводить слишком много времени со стариками, — сказала ведунья, которая пришла сообщить матери вердикт совета. — Скорее всего, их расстраивают числа, которые она им называет».

— Очень может быть, — сказала мать Ингрид.

— Что-нибудь еще?

Она указала на странное родимое пятно. Обе женщины поглядели на девочку, игравшую в грязи на дворе и пробовавшую ее на вкус.

— Сколько ей сейчас?

— Почти три.

Ведунья еще раз пристально посмотрела на ребенка и сочувственно пожала плечами. Так они обе и стояли, кивая головами, не в силах скрыть слез. Ничего не поделаешь, иногда дар бывает печальным.

— Очень может быть, что ей суждено быть в совете ведуний судьбы, — сказала ведунья. — Те, кто жертвует, прекрасно сидят рядом с нами. Приходите с ней на следующей неделе. Мы ее обучим.

Теперь мать рыдала, не скрывая слез. Ведунья подняла к небу ладони.

— Она пришла, чтобы понять магию, мамочка. И это хорошо.

— Я приду завтра, наставница!

* * *

Анис в жизни не встречала никого, кто бы так часто попадал в беду, как они с Ингрид, когда награждали незнакомых прохожих на улице всякими обзывательствами и тут же улепетывали. Особенно они любили поиздеваться над выпендрежниками, строившими из себя невесть что. Вместе они научились плавать в океане и в речках, что было далеко не одно и то же, и много времени проводили в обществе ведуний — странных, блаженных, ласковых, веселых, забавных женщин, в чьих теплых объятиях им было покойно и чьи волосы были густые и жесткие, как листва деревьев, вовсе не таинственных, как уверяли многие.

Но надо было еще и работать над собой. Надо было развивать свой дар. Ингрид учила ее быть терпеливой. Она снабжала Анис длинными списками симптомов болезней, и они заучивали их вместе, потому что запоминать все эти симптомы было задачей не из легких. Навыки быстрой и точной диагностики совершенствовались. Повышенное давление Анис ощущала как гулкий удар деревенского барабана; при сифилисе мочки ушей покрывались слизью, перед сердечным приступом пальцы ног пахли вареной кукурузой, а старческое косоглазие сопровождалось попискиванием глазных мышц, похожим на писк полевых мышей в траве. Она уделяла куда больше внимания клиентам, которые приходили к ней в храм, и пожилые ведуньи стояли чуть поодаль, но достаточно близко, чтобы при необходимости прийти к ней на помощь и унять острые эмоциональные реакции на плохой или неожиданный диагноз.

Отец негодовал, что она принялась искать себе аколита без его ведома, но теперь ее опекала ведунья судьбы, и никто не мог этому воспротивиться, даже он.

— Ты способна на большее, — говорила Ингрид, цокая языком.

Семь месяцев спустя после того, как Ингрид объявила Анис своим аколитом, ее любимый дядя Кура, отец Бонами, прибыл на семейный праздник с жутким насморком, виновато отогнал родственников рукой, шумно высморкался, и его лицо покрылось испариной и покраснело.

У Анис возникло неодолимое желание крепко обнять дядю немедля — что она и сделала.

Дядя Кура поздоровался и тоже ее обнял, кашляя и сетуя, что она может от него заразиться, хотя знал, что это обычная простуда. Анис в этом не сомневалась и только крепче его сжимала, ощутив внезапный прилив энергии. Серебристые пузырьки, посверкивая на солнце, заструились по ее коричневой коже и влетали во встревоженного дядю, которому, впрочем, хватило благоразумия стоять, не шевелясь, и довериться магическому дару племянницы.

Пузырьки парили вокруг них. Вся семья издала вздох изумления и молча смотрела на происходящее, даже ее непоседливый кузен Ксалам, который и секунды не мог посидеть спокойно. Пузырьки впитали в себя солнечные лучи и порозовели. И тут на дяде носоглотка прочистилась, кашель унялся, боль в горле сменилась приятным пощипыванием, и жар прошел.

Дядя Кура расхохотался.

— Ну и чудодейственный же у нее дар!

Прежде чем она ответила, преподобный Латибодар изрек:

— Желательно, чтобы дар сопровождался более приличным поведением!

Дядя поцеловал ее в щеку — «Спасибо тебе, племяшка, и не обращай внимания на папины слова!» — а она была вне себя от радости: ведь она исцелила его простуду! Анис понятия не имела, что способна на такое! Это было как откровение свыше: так художник превосходит ожидания публики. По мере взросления она часто о таком слышала: люди жили со своим магическим даром и просто свыкались с ним.

— Ого! А я даже не знала, что так могу.

Она смотрела, как дядя танцевал с женой, ел ромовую запеканку, не сморкался и не кашлял, а только улыбался. И по своему обыкновению дразнил Бонами. А она гордилась собой.

— Ты источаешь пузырьки! — заметила Ингрид и высунула язык. — Какой показушный дар!

И они принялись экспериментировать со способами исцеления людей: самое верное — направлять пузырьки энергии сквозь руки. Обнимать незнакомцев, как заметил отец, было не слишком вежливо, если не сказать неприлично. Но тут все дело было в практике. Безудержные серебристые и розовые пузырьки в мгновение ока наполняли комнату, отчего люди начинали чихать, или пузырьки вылетали из нее слишком быстро, отчего ее одежда становилась мокрая от влаги или из чего они состояли. Кроме того, практически все в конце сеанса магического исцеления весело хихикали, если не испытывали сильных болей, и такое веселое настроение побуждало кое-кого из взрослых делиться с ней личными секретами, которые ребенку в ее возрасте лучше не слышать.

— Фу-ты, — говорила Ингрид. — Взрослые ничем не отличаются от детей.

Сама мысль о применении ею дара вызывала у отца сильнейшие головные боли, которые она безропотно исцеляла.

Несмотря на высокую репутацию, несмотря на заработанные деньги, несмотря на сотни — да-да, теперь их были сотни — клиентов, которые ее обнимали и, испытывая облегчение, рыдали, несмотря на спасенные десятки жизней, отец не гордился дочерью. Ее дар ему казался простонародным суеверием, от которого он сам так и не избавился. Людские тела внушали ему отвращение.

Анис стала брить себе голову; волосы мешали ей работать, кроме того, ей нравилось собственное лицо. Она следила за своим дыханием. Она научилась сидеть молча и наблюдать. Бывали дни, когда ее дар оказывался ей без надобности. Сочувствие сродни магическому дару, и умение слушать было не менее важным навыком.

— Просто расчисти для себя пространство, — посоветовала Ингрид.

— Как ты?

— Угу.

* * *

Анис споткнулась о камень и заскакала на одной ноге, натягивая на ногу слетевшую сандалию. Если бы сплетню о беременной любовнице поведала ей не старуха-соседка, чудесная женщина, которая, наевшись пьяных бабочек, брякнула эти обидные слова, она бы пропустила все мимо ушей как обычную трепотню обывателей Попишо, известных любовью почесать языком. Но этой старушке она была небезразлична.

«Иногда старики видят то, чего ты видеть не желаешь».

Мимо нее спешили люди, узнавая на ходу и приветливо кивая:

— Доброе утро, мисс Анис!

— Доброе утро, матушка Бегиндорт!

Ее пронзила пугающая мысль и застряла где-то в районе солнечного сплетения.

«Они все знают!»

Известия о ее мертворожденных младенцах разносились стремительно. Когда, едва оправившись от схваток, она пошла на рынок, со всех сторон шептали ее имя. Все выражали сочувствие. Сочувствующие приходили к ней в дом с горшочками жаркого и добрыми советами. Тан-Тан стоял в дальнем углу комнаты, а между ними толпились люди, мужчины играли в домино на веранде, словно их пригласили на вечеринку. Но как все изменилось! Когда их третий ребенок родился мертвым, соболезнующие перестали к ним приходить, как будто их пара — она! — была проклята. Она потеряла клиентов. Не слишком много, но порядочно. Она могла рассчитывать только на Ингрид, на свою мать и на Бонами. Однако даже и они теперь поглядывали с опаской. Нет, не Ингрид, которая знала ее лучше прочих. Но прочие считали ее ходячей трагедией. И вот теперь еще и сладкий десерт для любителей сплетен: у грустной мулицы неверный муж!

И очень может быть, что она последняя, кто об этом узнал. Неужели Тан-Тан и впрямь мог так ее предать? Нет. Это просто не укладывалось в сознании.

Она шла с высоко поднятой головой, покрытой мшистой порослью.

Дойдя до подножия горы, она свернула в квартал одежды и врезалась в шумную толпу продавцов и покупателей. Девушки пришли на последнюю примерку перед конкурсом красоты, который должен был состояться сегодня вечером в Притти-тауне. Мимо нее прошмыгнула группка девчонок в желтых и зеленых карнавальных костюмах и заторопилась в гору: перья, причудливые шляпы с бахромой, еще детские волосы обильно смазаны маслом, косички болтаются. Некоторые размахивали плакатиками с оранжевыми надписями. Голубые и белые бабочки порхали над их головами, точно кто-то сыпал с неба стружки. Солнце жарило вовсю, так что Анис пришлось щуриться.

На всех плакатиках было написано одно и то же:

АЛЬТЕРНАТИВА ЕСТЬ

Этот оранжевый лозунг восхищал ее многие месяцы. Тан-Тан поначалу не хотел обсуждать Оранжевого художника, автора оранжевых граффити, а вот она считала таинственного активиста самым ярким из местных бунтарей. «Ишь ты, да это просто озорник», — говорил Тан-Тан, но и он в конце концов им заинтересовался и даже попросил ее помолчать, когда городской глашатай ходил по городку и выкрикивал последние новости:

— Оранжевый художник говорит, что цены на бананы скакнут вверх, друзья мои!

Так оно и вышло, как будто у граффити был свой особый дар предсказывать события.

— Как этому сукину сыну удается так долго прятаться? — говорил Тан-Тан. — И знаешь, он даже женщинам не признался, кто он такой.

Ее обогнала, извинившись, группа улыбающихся девчонок в блестящих одеяниях из тончайшей ткани золотого, пурпурного и голубого цвета. Поглядев им вслед, она увидела, как девочки смешались с толпой, тряся друг перед другом юбками и демонстрируя узоры на набедренных обручах, словно длинноногие цапли. Любая из них могла быть любовницей Тан-Тана, перебежавшей ей дорогу.

«Ты узнала последней!» — прокаркал тонкий голосок в ее голове.

Мимо нее прошмыгнула, держась за руки, парочка лучших подружек, что-то возбужденно обсуждавших, на вид лет девяти-десяти. Анис заметила, как они чиркнули взглядами по ее белой траурной юбке.

— Ты видела, какая красивая невеста?

— Я слыхала, у них брак по любви.

Анис фыркнула. Сонтейн Интиасар было всего лишь девятнадцать лет, еще совсем ребенок. Что она могла знать о семейной жизни? Завтра вечером все будут похохатывать, глядя, как они целуются на ступенях большого храма, и проводят их к брачному ложу, распевая неприличные песни, но кто же им расскажет, что такое семейная жизнь и… какая она длинная.

И все глазом не успеют моргнуть, как молоденькая девушка забеременеет и ее живот вздуется, как спелая слива.

Она невольно ухватилась за стену, удивленная, что ее накрыла холодная волна ярости.

— Не плачь!

— Да не плачу я!

Она рассталась с подругами, порвала с теми немногими, кто у нее был. Стала одной из тех, кого сама недолюбливала: для общения ей вполне хватало мужа. Впрочем, у нее не было ни минуты свободной, многие люди нуждались в ее помощи. И она с удовольствием считала себя доброй.

«Нужной, ты хочешь сказать?»

Может быть, ей стоило повидаться с Бонами. В последний раз, когда они приходили в гости — она уж и забыла, когда это было, — ее кузина была с ней безжалостно откровенна. Сказала, что в ее характере ощущается ожесточение. И словно задала ей хорошенькую взбучку — так Анис восприняла сказанное. С тех пор они больше не разговаривали, хотя Бонами писала ей письма.

Боги, боги, неужели она и впрямь ожесточилась?

— Я слыхала, что этот проклятый бордель начал предлагать бесплатные услуги женатым мужчинам, можешь себе представить? Им надо только снимать обручальные кольца и оставлять при входе!

Анис узнала голос Нелли Агнес Нейл, служившей дьяконом в церкви у ее отца; та беседовала со своей сестрой Шеррон в голубой шляпке, которая — какое позорище! — в свои сорок четыре года не была замужем. Анис подумала, что на фоне голубой шляпки ноги Шеррон все еще выглядят потрясающе, и кому какое дело, замужем она или нет?

— Маршалл все никак не скроется с глаз, все вертится вокруг меня, вот и сегодня вечером придет, — заявила Нелли. — Привет, Анис! Ты слышишь во мне эту вялость, а, целительница?

— Привет! — Ее голос позвучал сдавленно и недобро. Она откашлялась и добавила чуть громче: — Никакой вялости у тебя нет, не приставай ко мне, Нелл!

И ощутила на себе их любопытные взгляды.

* * *

Они с Тан-Таном познакомились на причале Зутупенг в Суане десять лет назад. Анис с друзьями слонялась по пирсу туда-обратно в ожидании, когда за ней приедет отцовский катер и отвезет домой; она ощущала приятное утомление, и последние лучи заходящего солнца грели голову. Кто-то громко рассказывал про театральный фестиваль, кто-то прижимался к ней, впиваясь в бок острым локтем. Они смеялись — все, кроме Бонами, которая обиженно насупилась из-за того, что мужчины в толпе дразнили ее: «Ты чего такая худющая, боги, просто кожа да кости!»

Анис обхватила ее за плечи и напомнила про мальчишек в Притти-тауне, которые из кожи вон лезли, чтобы поглазеть на ее тонкую талию и аккуратные ступни. И Бонами облегченно вздыхала. И тут до слуха Анис донесся новый взрыв хохота, смешавшегося с голосом отца. Смеялся мужчина. Она обернулась посмотреть, кто смеется. Мускулы Тан-Тана рельефно проступали под его одеждой, и вообще он был крепко сбит; повернувшись к ней, приветливо улыбнулся. Преподобный Латибодар поймал ее взгляд и распахнул объятия.

— Погляди, кого я тебе привез! — Его лицо сияло.

— Девочка, если ты его не хочешь, отдай его мне! — шепнула одна из подружек.

— Привет! — улыбнулся Тан-Тан, взял ее за руки и помог запрыгнуть в катер.

Ей понравилась спокойная страсть в его глазах, и, боги мои, он обладал отменным здоровьем, отличаясь этим от многих, до кого ей доводилось дотрагиваться!

К тому моменту, как в ее жизни появился Тан-Тан, мать вроде бы уже махнула на нее рукой, но в глубине души не оставляла надежд, отец упивался собственным великолепием, а она сама стала чувствовать себя обузой для семьи. Родители были уже немолоды, и она была их единственным ребенком. Отец не настаивал, чтобы ее избранник служил в церкви, и она знала, чего это ему стоило. Тан-Тан был многообещающим трезвомыслящим парнем с хорошей профессией и обладал удивительно соблазнительной способностью замедлять бег времени в пределах небольшого пространства: эта способность помогала ему наполнять теплом даже холодные вещи и оказывала потрясающий эффект на их занятия любовью. О, этот мужчина мог хорошо заработать на пчелином укусе и окружить заботой клиента, ребенка, женщину и любого, кто встречался ему на пути. У вас будет самый гостеприимный дом в мире, говорили ей подружки.

Замечательно, да, но ей всегда казалось, что встреча с будущим мужем останется в ее памяти более несомненной, более основательной.

Конечно, это твой выбор, сказала мать и решительно положила руку на запястье мужа, словно не желая слышать никаких возражений.

А ей хотелось почувствовать радость от своей покорности, проявить любовь к родителям, перестать прекословить хоть в чем-то.

— Хм, — произнесла Ингрид.

Анис долгое время гадала, не ревность ли это говорила, ведь подруга была старше и вскоре должна была выйти замуж, но Ингрид потом говорила «хм» на все, что ни делал Тан-Тан. Он ей не нравился, и больше, чем «хм», она не могла из себя выдавить. Несмотря на ворчание Ингрид, Тан-Тан ужасно смешил Анис, которая хохотала до колик в животе. В компании он был рассудителен и внимателен, хотя и имел склонность к картам и спиртному. В постели ласкал каждый уголок ее тела, его пенис был велик и тверд, и он неизменно доводил ее до оргазма. После занятий любовью она лежала вспотевшая и возбужденная, всегда физически удовлетворенная, а напоследок он крепко ее целовал, будто ставил жирную точку в конце длинного предложения.

Он был скуп на слова, но никогда не забывал пожелать ей доброй ночи или доброго утра таким тоном, что она ощущала себя особенной женщиной в его судьбе.

Даже сейчас.

Ее отец суетился, планируя расстановку свадебных тентов и количество порций тушеной рыбы и фруктово-ромовых запеканок с толстой сахарной глазурью и фасон голубого платья с длинным шлейфом. А ей претила вся эта суматоха. Под тенты слетались москиты, тушеная рыба заветривалась на открытом воздухе, а ромовые запеканки оказывались прогорклыми. Но преподобный Лати и его новоиспеченный зять все тщательно спланировали, притом что мужчины редко уделяли внимание деталям.

Она усердно старалась любить мужа и преуспела в этом. Но ее патетическое, выстраданное «нет» — Нет, Тан-Тан, я не могу опять на это пойти — изменило в их жизни все. И она сочла, что отсутствие между ними близости вызвано его печалью и что со временем он ее простит. Ей даже в голову не могло прийти, что он может волочиться за другой юбкой. Этого мужчину выбрал для нее отец, а ее отец был умный.

«Но ты же не думала, что он может быть счастлив, живя в браке с мулицей?»

Она отбросила полу длинной белой юбки и быстрым шагом двинулась по хрустящему песку.

* * *

Некоторое время назад кто-то прикрепил к доске объявлений рядом с ее рабочим помещением постер международного конкурса красоты. Анис задумчиво разглядывала разноцветные буквы и плохонькие фотографии. Это был уже второй конкурс, который она пропустит. Обычно они с Ингрид ходили туда вместе, а пойти одной было немыслимо. Конкурсантки, разодетые по последнему слову моды в наряды, пошитые местными дизайнерами, выглядели великолепно. Все как на подбор были ужасно соблазнительные милашки — просто загляденье! Ингрид как-то рассказала, что на свете есть страны, где женщины не хотят, чтобы ими восхищались. Эта новость их обеих жутко насмешила.

Она перевесила дурацкий постер на стену своего дома, освободив от него доску объявлений на работе. Оказавшись сейчас в узком коридоре, она провела руками по своему алтарю и его содержимому: небольшая бледно-голубая статуя Джай, державшая в руках священный огонь и ароматическое масло; тяжелая чаша с водой, которую она поспешила сменить, крошечный переливающийся кошелек старой подруги, письмо от родителей, написанное корявым маминым почерком; все еще свежий рододендрон, круглые пирамидки с ароматом медового чая. Она зажгла одну пирамидку, разогнала дым по коридору и сама вдохнула успокаивающий аромат. Здесь был ее первый дом до замужества, ее первый алтарь.

Времени до прихода клиентов оставалось не так много. Ей надо было успеть написать сообщение на доске снаружи, как она и прежде делала. После того, как она поговорит с Тан-Таном, они помирятся и все у них снова будет хорошо, она лично обойдет всех клиентов и извинится.

Она стала искать мел. Но что написать? «Ушла по делу» — слишком кратко и непонятно. «По семейным обстоятельствам». Нет, не годится, а не то обеспокоенные люди прибегут к ней среди ночи. «Сегодня закрыто, извините». Может быть, так. Надо было поторопиться. Ей не хотелось, чтобы кто-то увидел ее расстроенное лицо или начал задавать вопросы. Она не умела врать. Анис нашла мел и принялась писать. Но белая палочка раскрошилась в ее нервных пальцах. Она выругалась, нашла другой кусок, но и он сломался. В горле застряло рыдание. Она его подавила.

«Девочка, только не плачь!»

Она присела на подушку и сделала несколько размеренных вдохов, уперев кончик языка в нёбо. Потом закрыла глаза, приложила ватную руку к груди и ощутила, как грудь поднимается и опускается.

«Успокойся!»

Тихий звук заставил ее поднять глаза.

Это был секрет, спрятанный за настенной лампой.

Она встала, чтобы его разглядеть. На ощупь секрет был похож на засохшее печенье. Стеснительный молодой человек, которому он принадлежал, не мог на него нарадоваться — и на него, и на свои хронические запоры. Но в конце концов он достаточно ей наговорил, чтобы избавиться и от секрета, и от запоров.

Люди редко оставляли здесь свои секреты. И она каждый день искала у себя в волосах случайно застрявшие секреты. Очищала их от пыли и грязи и выносила на задний двор, где подбрасывала, и секреты парили в ночном воздухе. Иногда секреты были старые и увесистые — такие улетали к звездам и разбивали их вдребезги. Упавшие осколки звезд крушили садовую мебель, дырявили крыши и покрывали газон липкими каплями белого сока.

Вычищать секреты было труднее, когда она была уставшая, особенно трудно было находить секреты, которые просачивались в тело. Когда Анис за день слишком утомлялась от работы, то с тревогой замечала, что ее магическая энергия иссякала, и тогда она не могла встать с кровати и даже теряла сознание. Однажды она, мастурбируя, не могла довести себя до оргазма целых три недели, пока Ингрид не выудила из ее легких девять секретов; иногда найти секреты можно было единственным способом: прислушиваясь к их характерному хихиканью. Ингрид клала ее на теплые камни и терла ей кожу до тех пор, покуда слипшиеся в сгустки слизи секреты людей не вылетали из нее, выдавливала угри из ее носа и из спины, тыкала иголкой в ее уши, разминала узлы на ее шее, заставляла потягиваться, пить воду, принимать ванну с ромом и ловить на лету толстых пурпурных бабочек в закатном небе.

— Что это за шум? — как-то спросила в прошлом году Анис, когда на всем протяжении сеанса ее отвлекало странное жужжание.

— Да это моя опухоль, — ответила Ингрид.

— Что? — Анис встала.

Но Ингрид насильно уложила ее обратно.

— Ты помнишь, что мне в этом году исполняется двадцать девять?

Она лежала, оцепенев.

— Но почему я только сейчас услышала?

— Этот шум начался какое-то время назад.

— Но, Ингрид, почему я его раньше не слышала?

Подруга потрепала ее по спине.

— Тебе и не надо слышать, дитя!

Иногда она называла ее «дитя». Как-никак она была ее наставницей-учителем.

Она просто отказывалась верить в родимое пятно Ингрид, покуда та не умерла.

Ей нужно было подготовиться к тому, что могло произойти далее. О боги, это же могло оказаться правдой. Ведь старуха наблюдала, как ее живот набухал, когда там возникали младенцы, она угощала ее жареной саподиллой и дважды чесала ей пятки, потому что сама Анис не могла до них дотянуться. Так с чего бы старухе говорить то, в чем она не уверена?

«То, как он обращается с тобой на людях. „Иди ко мне, жена. Дай-ка я принесу тебе шаль!“ „Эй, мужик, ты видел мою жену? Красивая, правда?“ Прямо как признание вины. Если ты такая красивая, почему же он не дотрагивается до тебя с тех самых пор…».

«Семейная жизнь — дело сложное!»

«Это так?»

«Да, именно так».

«Он просто ходит на сторону потрахаться. Это совсем несложно. Неужели ты из-за этого от него уйдешь?»

— Перестань! — прикрикнула она себе.

Издалека то тише, то громче доносилось древнее храмовое песнопение.

«Ты сходишь с ума, сидишь тут и кричишь на себя».

«Где этот дурацкий мел, будь он проклят?»

«И еще одно».

«Что еще?»

«Будь я на месте других, я бы не доверила тебе исцелить даже мушку. Родила четырех мертвых младенцев — да ты себя не можешь исцелить!»

Анис соскоблила засохший секрет с настенной лампы, распахнула ногой заднюю дверь и вынесла его на солнечный свет. Проводила секрет взглядом, когда он взмыл с ее ладони и улетел в небо. Храмовое песнопение теперь звучало громче, почти истошно. Отсюда она увидела фабрику игрушек.

Голоса поющих ведуний обычно ее умиротворяли, но не сегодня.

6

Сонтейн Мелоди Игнобл Интиасар слезла с любимого дерева Романзы, пройдя через лес, минут через пятнадцать вышла на каменистый пляж Мертвого острова и призывно помахала двоим мужчинам, сидевшим на корме рыбацкой лодки. За небольшую плату они согласились перевезти ее обратно на Баттизьен.

Сонтейн залезла в лодку, громко выразив неудовольствие своими все еще скользкими от масла руками. Один из мужчин поглядел на нее с недоумением.

— Что-то не так? — огрызнулась она.

— Да нет, — отозвался он, устремив взгляд в безоблачное небо.

Лодка отплыла от берега. Сонтейн задумалась, чем бы сейчас заняться. Домой идти не хотелось. Мамуля будет суетиться и браниться, что она исчезла из дома, никого не предупредив.

А ей хотелось расспросить Романзу, как это он отважился не просто не стесняться, но даже кичиться любовной связью с Пайларом, как будто в этом не было ничего такого. И жить в лесной чаще, словно он не человек, а мангуст. И знать, что многие его презирают. Но в ее глазах он был одним из самых отважных людей, известных ей, и просто старался быть самим собой. Вот бы он мог поделиться с ней своей отвагой!

Никто не знал, сколько раз мужчины пытались ее изнасиловать. Даже Данду не знал, хотя она кое-что рассказала ему об этих происшествиях. И дело было не в том, что она сама чувствовала, просто она была уверена, что эти происшествия объясняли, почему она с таким страхом думала о первой брачной ночи. И когда настал удачный момент, чтобы спросить совета у Зазы, она не смогла осмелиться. Ей следовало все ему объяснить, но она не хотела огорчать брата.

Зато она видела и светлую сторону этих мрачных историй: ни одному из тех мужчин не удалось добиться цели.

Все началось, когда ей было десять лет. Она шла утром в школу — мимо домов, где в саду копошились садовники, а взрослые мужчины торопились на работу, — и все они обнажали пенисы и нарочно помахивали ими, так чтобы она видела. Один из папиных приятелей под столом гладил ее коленки. А после первого в жизни поцелуя — ей было двенадцать — поцеловавший ее мальчик пригрозил сильно прижать ее к полу, если она не согласится на большее. Сонтейн ударила его кулаком в лицо. А он дал сдачи — довольно ощутимо. Какие-то проходившие мимо женщины услыхали крики и отогнали мальчишку палками и проклятьями. Одна из них научила ее лягаться по-ослиному, и это был полезный совет. Но потом женщины перестали на нее смотреть, и это ее испугало.

— Тебе надо давать отпор этим дуракам, — посоветовала на прощанье та, кто научила ее лягаться.

Значит, посягали не только на нее.

После того случая она больше ни с кем не целовалась.

В четырнадцать она попыталась поведать свою тайну тогдашней лучшей подруге, думая, что и у той те же проблемы, но девочка презрительно сморщила нос, словно учуяла исходившую от нее вонь, и заявила, что у Сонтейн вряд ли много знакомых мужчин, которым она нравится, так что нечего ей выпендриваться. Теперь у нее были подруги получше, это точно, но от стыда она так и не смогла избавиться, потому что, возможно, в тех ситуациях как-то не так себя вела. Всем богам было ведомо, что у нее масса поводов для беспокойства: дочка губернатора не обладала никаким магическим даром.

Ведуньи уверяли, что ее переживания, все, что она про себя знала, — всего лишь плод воображения. По их словам, людям вообще свойственно желать дара, коего они лишены. Но, возражала Сонтейн, разве на Попишо есть люди, лишенные магического дара?

И ведуньи соглашались, что это, конечно, очень странно, но у них на сей счет не было никаких предположений. Но она не обращала на их слова внимания: мало ли что говорили ведуньи, они ошибались! У нее же были крылья. Она ощущала эти крылья в структуре костей своих рук и плеч, в изгибе своего таза. Просто надо еще подождать, чтобы они раскрылись.

Сидя в лодке, Сонтейн беспокойно шевельнулась. Ей захотелось стереть остатки миндального масла с ладоней; масло противно воняло. Мамуля выбрала его: миндальное масло, настоянное на иланг-иланге и имбире. Для ритуального массажа с участием трех женщин, которые должны были связать ее прошлое с ее будущим. Традиционно такой массаж для невесты проводили мать, домашняя ведунья и бабушка. Бабулю она ни разу в жизни не видела, та умерла задолго до рождения Романзы и Сонтейн. Вместо нее в массаже участвовала молоденькая служанка, которую ведунья обучала в течение двух недель. Она считала служанку странной заменой бабушки, ведь она жила в их семье не так уж долго. Тем не менее она уважала решение матери.

Она сегодня встала очень рано, увидела свет лампы в отцовском кабинете и тихонько прокралась на кухню попить.

Мать и служанка, слившись клином, темнели у кухонной стены. Стонущая, пыхтящая служанка между бедер матери.

Сонтейн отшатнулась; сказать, что она была смущена, — ничего не сказать. Она ужаснулась при виде их подрагивающих телодвижений, при виде этого слишком интимного действа — точно два зверя, прижавшихся друг к другу.

Она убежала к себе в комнату и долго сидела на полу, покуда у нее не занемели икры и ступни. Ей захотелось пойти к отцу, но она знала, что он потребует рассказать о причине ее печали и постарается все исправить. Она не могла обратиться с этим к Данду. Невесте запрещалось видеться с женихом в течение двух недель перед свадьбой. Подруги — это было немыслимо! У кого язык повернется такое рассказывать про собственную мать?

* * *

Позже, когда начался ритуальный массаж, она смогла выдержать его первую часть: женские руки были как ветви деревьев, они словно заботливо что-то нашептывали, ладони ведуньи мягко гладили ее по плечам, и по всему телу растекалось тяжелое тепло. Но когда она раскрыла глаза, то увидела улыбку склонившейся над ней матери. Нет, этого она уже не могла стерпеть, правда. Она вся подобралась и отползла прочь, переполненная отчаянием; их руки задрожали и потянулись за ней, а она зажала уши ладонями. «Оставьте меня!» — взмолилась она и убежала. К своему брату-близнецу, к его дереву.

* * *

Когда в прошлом году она, восемнадцатилетняя, встретила Данду на пустой автобусной остановке, она все еще была вполне приземленной и испытывала стойкое раздражение ко всем этим божествам. Зачем, ну зачем мужчины населяют нашу землю и где мои проклятые крылья? Тем не менее ей понравилось, как шевелится кожа у Данду на шее, когда он вытягивался поглядеть, не показался ли из-за поворота тарахтящий автобус. У него была тонкая нежная шея. Она сказала ему:

— Приветик.

— Приветик, Сонтейн Интиасар, — ответил Данду.

И пояснил, что знает, кто она, и что он уже однажды с ней целовался в колючей траве во дворе у своего отца Лео, когда ей было восемь и его мать еще была жива, а после ее смерти его отправили жить к бабушке.

— У дяди Лео! — удивилась Сонтейн. — Я этого не помню.

— А я помню, — сказал Данду.

Ей было приятно думать, что тот ужасный мальчишка, который ее ударил, не был первым, кто ее поцеловал, и, приглядевшись, она все же вспомнила сына Лео Брентенинтона. Тихий мальчуган с большой головой, любивший читать, и теперь она с трудом могла поверить, что это тот самый мальчик. Высокий, смуглый, с серыми глазами. Умиротворенный.

Время шло, и она была рада их знакомству. Он не произносил пустых слащавых слов и не пытался ею овладеть. Если он что-то обещал, то держал обещания или пытался их держать, а если не мог, то объяснял почему — прямо как взрослый. В тот день, когда она попросила его закрыть глаза и поцеловала во второй раз в жизни, он был спокоен, и после этого не произошло ничего пугающего. На следующий день он пригласил ее погулять, и они шли, держась за руки, а потом снова целовались, а он оставался невозмутимым. Он согласился подождать, пока она сочтет себя готовой заняться любовью, даже если это случится в их первую брачную ночь. Или даже позже.

И все же, даже несмотря на то что Сонтейн ему доверяла и уже мысленно называла «мужем», она нервничала. Даже после всех его нежных прикосновений к своей груди, к которым она уже привыкла.

Сонтейн распрямила спину.

— Я с ним сегодня увижусь!

— С кем? — спросил мужчина, помогший ей сесть в лодку.

— Неважно, — ответила она. — Вы можете сменить курс и поплыть на Дукуйайе?

* * *

В то утро у Данду не было сил вылезти из гамака, хотя солнце уже встало. Ему стоило подумать о куче вещей: сколько верных друзей собирается к нему на свадьбу (четыре), сколько бутылок его любимой водки они принесут (тридцать), сколько лекций о семейной жизни прочитал ему отец (пока что две — и обе совершенно бесполезные) и сколько раз отец говорил, как бы ему хотелось, чтобы мать Данду дожила до сегодняшнего дня (всего три раза, и он сам бы этого хотел). Он подсчитал, сколько подготовительных обрядов придется выдержать Сонтейн (до завтрашнего вечера шесть, в том числе проверку ее легких) и, для сравнения, сколько еще часов ему оставалось провести одному (несчетное количество часов!). Предполагалось, что он должен провести сегодняшний день в размышлениях, что на самом деле обычно сводилось к протрезвлению от выпитого накануне. Большинство других женихов на его месте мучилось бы от сушняка после беспробудного двухнедельного пьянства и разгула, но он оставался трезвым. Трое близких друзей отвели его вчера в галерею местного художника в Плюи, где с удовольствием осмотрели его картины и полакомились тушенными в чесноке куриными ножками, а потом вымокли до нитки под ливнем. Не слишком близкие друзья заходили к нему в гости, глотали пьяных бабочек, гуляли с ним по садам и приносили свадебные подарки — и все это делалось ради того, чтобы поцеловать в зад его папашу. Он же в основном проводил время в спокойных, если не сказать смиренных, раздумьях.

Или в сильном волнении. В зависимости от того, как посмотреть.

Дочь дяди Бертрана превратилась в упитанную девушку с крепкими бедрами, которая улыбалась ему так, будто его понимала, и никогда не причесывалась. Она смахивала ему пот со лба краешком платья, типичным для деревенской девушки жестом любви, отчего он буквально терял дар речи. Отчего он приходил в оцепенение. Он слышал у нее под кожей шелест крыльев, напоминавший шорох строительных лесов под порывами сильного ветра, и ему одинаково нравилось говорить с ней и слушать ее голос. Он понял, что она — добрейшее существо на свете.

Он почесал живот и застонал. Отчего он бурчит — от куриных ножек или от страха, — кто его знает.

Когда она сказала, что хочет повременить с занятиями любовью, он не возражал. Ему было вполне достаточно изучать ее коричневые, как выжаренное масло, груди, такие тугие и сочные, такие отзывчивые. Ее крупные соски морщили темные ареолы, ему нравилась испарина, выступающая в ложбинке меж ее грудей, и иногда, когда она закрывала глаза, он ловко выдирал зубами одинокий волосок, упрямо выраставший на ее правой груди. Узнай она, это бы ее смутило.

Но то груди. А что делать с остальными частями ее тела, он не знал.

Вообще-то ему хотелось сообщить Сонтейн, что он девственник. Он говорил ей все, что приходило в голову. Но чем больше она рассуждала о возвратно-поступательных телодвижениях, о разгоряченном интересе мужчин к ней, о мужском запахе, обдававшем ее в тот миг, когда она этого меньше всего ожидала, тем сильнее он ощущал свою ответственность за спокойствие ее души. Им обоим, детям публичных фигур, нравилось сохранять приватность существования. Их объединяла значимость их статуса. Было ясно, что она считала его многоопытным парнем и, хуже того, полагалась на это. И, несомненно, она надеялась, что когда наконец настанет нужный момент, он возьмет дело в свои руки.

Он видел, как этим занимаются свиньи, кошки, козы, бабочки, ящерицы, даже облака в небе. И что могло пойти не так, если заняться этим с любимой девушкой? Его друзья хвастались своими сексуальными похождениями, расписывая их в самых интимных и живописных подробностях, и он старался им подражать, ощущая себя полным дураком. Он понимал, что они все преувеличивают, но, по крайней мере, они хоть что-то знали. И он тоже должен был знать хоть что-то, имея дело с такой нервной девчонкой. Невестой. Женой. Ради всех богов!

Его пучило. У него случился жутчайший запор.

— Эй, малыш! — произнесла Сонтейн.

Он открыл глаза и увидел, что она сидит у окна, и ее рот напоминает влажное дупло, а на ее лице играет улыбка, какой он раньше никогда не видел.

* * *

На окраине Лукии земляной голубь — на архипелаге водилась эта коричневая птичка с надутой серой грудкой, которая выводила очень грустные и очень мелодичные пронзительные трели, — закончил выводить свою утреннюю песнь, сел на ветку и взорвался вихрем розово-серых перьев. Будь вы там в это мгновение, вы бы подумали, что от птицы ничего не осталось, но отряды черных муравьев, спешивших по песчаному пляжу, остановились и тысячью чутких усиков исследовали тысячи крошечных розовых обрывков, осыпавшихся вниз после взрыва, сладких, как кокосовые кексики.

7

Завьер и Айо стояли в тени дерева-бесстыдницы и глядели, как вереницы людей спешат взад-вперед через ворота городского рынка.

Айо был задумчив.

— Ты готов?

Завьер молча смотрел на открытую торговую галерею. Глупо было начинать обход отсюда, с рынка. Раньше он захаживал сюда каждое утро, интуитивно считая оправданным приходить в знакомые места и прибегать к привычным действиям, но он уже позабыл, как тут многолюдно и какая царит суета — даже в такую рань.

Он дотронулся до лежавшей в кармане кожаной сумочки с мотыльком, пытаясь унять нервную сдавленность в груди. Когда-то он носил такие сумочки на шее, и на глазах у людей ел лежавших там насекомых, не думая, что о нем подумают другие. Такие сумочки до сих пор висели на потолочных балках его спальни или были разбросаны в гостиной. Теперь он их почти не замечал. Все дело было в том, как считать: если он мог заставить себя не трогать сумочку один день, три дня, десять недель, два года, пять лет — значит, он делал что-то стоящее.

Но вот уже десять лет как он не дотрагивался до мотылька. Не чувствовал его кончиками пальцев.

А теперь коснулся кожаной сумочки и испытал новое ощущение: он знал, что внутри.

Сумочка запульсировала.

Он должен был чувствовать себя лучше ради Найи, стоя у входа на этот самый рынок, где они впервые встретились. Он провел по мотыльку кончиками пальцев. Что он собирался делать с этим проклятым насекомым? Если бы Найя его сейчас увидела или Айо застал за этим занятием — о, он бы умер от стыда!

Он выдернул руку из кармана.

— Зав.

Айо тронул его за плечо. Земля затряслась у него под ногами, руки тоже — нет, он не был готов войти на рынок. А что, если он упадет в обморок, согнется пополам или упадет ничком? День уже вступил в свои права, и проходившие мимо люди замечали его, перешептывались, показывали на него пальцем, обмениваясь восторженными взглядами и тыкая друг друга в бок.

— Зав, может, тебе не стоит идти?

У Чсе был такой же высокий лоб, как у отца, та же привычка слегка поворачиваться боком, когда она нервничала. Правда, Айо явно не нервничал. Он усмехался. Завьер хорошо знал этот взгляд. В детстве этот взгляд всякий раз возникал в момент опасности или во время их приключений — например, когда он упал с дерева и сломал оба запястья или когда они бродили по заброшенным водостокам и заблудились. Можно было безбоязненно пойти куда угодно, если ты видел, как улыбается Айо и говорит с тобой своим тихим и спокойным, как журчание ручья, голосом.

— Да пошел куда подальше губернатор со своим обходом, — сказал Айо. — Можно все купить на рынке для обрядовой трапезы, и пусть люди тебя видят. Это самое главное. А потом пойдем домой. Что скажешь?

Он мог рассказать Айо, что Интиасар угрожал его дочери, а потом сбежать: залечь в свой гамак. Спрятаться в «Стихотворном древе» и сказать всем: «Отстаньте, отстаньте от меня!» И пусть его старший брат все сделает за него. Но от Айо можно было ожидать только одного: он побежит в баттизьенское высокогорье, перелезет через забор имения Интиасара — и потом его обвинят в убийстве.

— Я уже закрыл ресторан на два дня, — сказал он.

— Так открой его снова!

— Посетителей не будет.

— Пригласи кого-нибудь, Зав. Или ты боишься, они откажутся?

О, опять это беспокойное выражение на благодушном лице.

— Ты так вышел из себя, что чуть не дал по морде этому красноносому, когда тот пришел. А теперь ты что же, покорно пойдешь в обход?

Ему захотелось понюхать кончики пальцев, которые он вынул из мешочка, но это была дурацкая привычка мерзких едоков мотыльков, и сделай он так, все боги на свете подняли бы его на смех.

— Я передумал, дружище.

— Да я просто так сказал. Может, надо было тебе помочь. Я же тебя дразнил. Я…

— Я это сделаю, Айо! — Твердым, не терпящим возражений голосом.

Айо удивленно поднял брови.

— Ну, разумеется. — Он нагнул голову и раскинул руки в стороны. — О, радетель!

Завьер закатил глаза и поправил полупустую сумку на плече, ощутив, как внутри болтается записная книжка. Со стороны пляжа Карнейдж порывами дул бриз. Они услышали, как оркестр настраивается для исполнения очередной песни. Солисты подзадоривали друг друга, напевая вполголоса, а барабанщик позади них выбивал дробь — ту-дум-ту-дум.

Очень громко.

Айо им разочарован. И тут уж ничего не поделаешь. Опасность, исходящую от человека, способного угрожать ребенку, нельзя недооценивать.

Появилась стайка женщин с сумками и сковородками, прошла мимо. Завьер проследил за ними взглядом: высокие женщины с кудрями и косичками, выкрашенными во все цвета радуги, в бусах и браслетах, с точеными фигурками, похожие на изваяния. Одна водрузила на макушку старую птичью клетку, внутри которой довольно квохтала домашняя перепелка. Все были разной комплекции: кто-то расширялся от талии вниз наподобие бутылей, а кто-то, наоборот, расширялся кверху, и их объемистые груди колыхались над тонкими длинными ногами, как кроны баобабов.

Машинально он поманил Айо и шагнул в стайку женщин, словно завороженный их веселым гомоном и тянущимся следом парфюмерным шлейфом.

Сначала показалось, что его овеяло волной зноя и он захвачен мощным течением, словно попав в водоворот. Женщины мельтешили вокруг, указывая на него пальцами, наперебой тараторя и обволакивая его взглядами, как сиропом. Со всех сторон его окружали коричневые выпяченные животы, испещренные золотистыми растяжками; другие же тела были худые и напоминали хрустящие поджаренные тосты. Он ощутил порыв нежности.

Так вместе с ними он и вошел на рынок.

Они двигались вместе: он — в толпе женщин, мимо торговцев, раскладывавших свой товар, учивших уму-разуму своих помощников и отсчитывавших сдачу покупателям, а женщины стреляли по сторонам темными, как изюм, глазами и привлекали его внимание к выложенной снеди.

— Смотри, радетель!

Они показывали на бананы, длинные, как мужские ноги, на маленькие зеленые дыньки, похожие на жуков. И все вокруг ему улыбались. Он купался в улыбках.

Учащенное от волнения дыхание выровнялось. Завьер зашагал быстрее, в кармане сумочка с мотыльком мягко прижималась к бедру. И он подумал, что постепенно отдаляется от Айо, который уже перестал останавливаться при виде знакомых и приветливо с ними заговаривать и просто молча шел мимо пирамид свежего шпината и куч цветов плюмерии с сахарной каемкой; мальчишка разделывал ножом клубок блестящей красной требухи, вынутой из какого-то неведомого животного, какого, даже Завьер не смог определить. Кое-кого он сразу узнавал по характерным повадкам умелых торговцев: расхваливая свой товар, они тряслись всем телом, стучали кулаком по столу, выкрикивали цены и предлагали всем попробовать «все, что на них смотрит». Он чувствовал себя как танцор, после долгого перерыва вновь обнявший бывшую партнершу: они были как старые друзья, которых объединяли почти забытые приятные воспоминания. Все продавцы были трудяги: фермеры, пекари, мясники. Он много лет потратил на то, чтобы установить с ними доверительные отношения, прежде чем в первый раз взять у них самые свежие продукты.

Завьер тихо ахнул: расстояние между торговыми рядами расширилось, плотная стайка женщин рассыпалась влево и вправо — и он оказался в пустом пространстве и почувствовал себя ребенком, так внезапно выскользнувшим из крепких объятий матери, что от неожиданности его зашатало. Как будто выбросило прибоем на берег. Силуэты женских тел мелькнули перед его глазами и исчезли, как угасшие угольки.

Заголосили радиоприемники, но они не смогли перекрыть оркестр, наигрывавший бодрую мелодию.

Он остановился и стал внимательно осматривать выложенную на прилавках еду.

Пусть люди на него пялятся, пусть убедятся, какой у него решительный вид.

Кто-то, конечно, припомнит, как долго он всех игнорировал. Кто-то скажет: ты был нам нужен, но сюда не приходил!

Он проводил пальцем по рулонам зеленой бумаги, в которую заворачивали орехи, попробовал кусочек огромного маисового пудинга из теста, щедро сдобренного кешью, сливками и корицей. Торговцы с надеждой улыбались ему и удрученно обмякали, когда он молча проходил мимо их крутобоких анон[3] и сушеного мяса ящериц. Он остановился у одного прилавка и похвалил спелый имбирь, перец, чеснок, разнообразные смеси специй, даже терку для овощей, после чего быстро ушел, качая головой, к печальному удивлению торговца приправами. Справа от него беззубый чудак громко заулюлюкал элегантной женщине, которая пристально разглядывала желтые цилиндры сливочного масла, похожие на термитник.

— Ты, похоже, очень умная, — сказал старик женщине, разглядывавшей масло. — Напиши мне любовную записку, а?

Айо растворился в рыночной толпе; Завьер больше его не видел. Ну что, понравился им его брат, который так взбодрил торговлю? Он нахмурился, раздраженный этим всплеском жалости к себе.

Мешочек с мотыльком трепыхался в кармане. Он почесал щетину на подбородке. Кому-то следовало позвонить на радиостанцию и сообщить, что радетель — избранник богов, одетый в какие-то лохмотья, сегодня утром отправился в обход; он что, не мог надеть чего-то поприличнее? Эта новость обидит Интиасара, всегда щеголеватого, всегда опрятного и ухоженного. С его стороны это был маленький бунт, но оно того стоило. «Мы щедро платим, — вот что сказал Салмони после того, как призвал его вернуться к себе в ресторан. — Но не настолько щедро, раз ты можешь расстроить Берти!» По крайней мере, старик обладал чувством юмора. При следующей встрече с Интиасаром он, пожалуй, тоже будет называть того Берти.

— Да, радетель! — раздался за его спиной голос.

Он не обернулся; молодые частенько обращались к нему, очень часто — просто на спор. А он не знал, как себя вести, как реагировать на их выпендреж. Но сейчас это было что-то совсем другое. Несколько голосов подхватили крик:

— Радетель! Да, Завьер!

Хихиканье. Аплодисменты. Он кивнул. На душе стало тепло.

— Ты пришел, радетель! Боги, как же мы рады тебя видеть!

Он приветственно помахал рукой. Пальцы сжались в кулак.

Толпа разразилась восторженными криками. Ему сразу же показалось, что все стали приветливо кивать, улыбаться и в знак уважения поднимать стаканы с выпивкой, или фрукт, или мачете. Его ноздри уловили аромат горячего травяного вина и тонкий апельсиновый запах. У него словно гора упала с плеч, более того, его переполняло торжество. Ну, где же Айо, который мог бы разделить с ним это чувство?

Торговцы уже без стеснения громко его зазывали:

— Эй, радетель, подойди к нам!

— Боги милосердные, ну не пихайтесь же вы так! Дайте ему пройти!

Ему стало совсем весело, его опьянило объявшее его облегчение. Шнурок кожаного мешочка выскочил из кармана и свесился до колена, щекоча кожу. Наверное, в кармане дырка — или мотылек его прожег насквозь? Голова шла кругом. Он испытывал огромную благодарность людям. Какая-то женщина пустилась с ним кокетничать:

— Привет, радетель! Погляди на меня! Ты сегодня такой красавчик, как и всегда!

Слегка запыхавшись, он остановился у знакомой палатки. Ему очень нравился мясник, хозяин этой палатки, невысокий желтокожий человек, учивший своих коз медитировать и бездельничавший четыре месяца в году. Завьер смотрел, как он поднял на лебедке живую козу, связав ей четыре острых копытца, и та повисла у него над головой. Это было чистенькое животное — в белых и черных подпалинах, с раздутым животом. Молча, закрыв глаза, она смиренно покачивалась на тросе.

Мясник коснулся его руки.

— Все хорошо, радетель.

Это был не вопрос, поэтому он ничего не сказал.

— Останься, благослови забой!

Завьер кивнул. Он смотрел на морду и сияющие копытца чистенькой козы. Он мог бы начать праздничную трапезу прямо здесь. Купить эту козу, отнести домой, украсить ее тушу веточками специй, погрузив их глубоко до костей и оставить медленно томиться над кострищем всю ночь, а утром проснуться от дымного аромата, который будет струиться в воздухе до самого океана. Но тут требовались любовь и большой труд. А Интиасар и ему подобные не заслуживали жизни этого животного!

Вокруг начали собираться люди. Мясник приманил своих помощников, словно дирижер, рассаживающий по местам музыкантов. Они столпились вокруг: один — с синим керамическим ведром, другой — с веером сверкающих ножей.

Смуглая женщина быстро прошагала мимо, пробормотав «простите»; ее зелено-желтая шелковая юбка развевалась при ходьбе, и голая шелковистая рука случайно чиркнула по плечу Завьера. Его поразила упругость ее мягкой, но в то же время крепкой, почти звериной, кожи и ее широкая, но гибкая талия. Женщина замерла на ходу, бросив взгляд на висевшую козу; перед собой она держала сетчатую сумку, полную голубых крабов, и медленно, точно веером, обмахивалась полой длинной юбки. Он почти отвык смотреть на женщин и на их юбки: одни завязывали их узлом на талии, чтобы ходить по воде в час прилива, другие обматывали вокруг пальцев; по морщинкам на ткани он мог рассказать, чем та или иная женщина была занята весь день.

Завьер насчитал на плече женщины три небольшие папилломы. А она была целиком поглощена подвешенной на тросе козой.

Его рука осторожно ощупала карман, ладонь вспотела, в пальцах запульсировала кровь.

Женщина взглянула на него. Кончик ее розового языка быстро облизал губы. Он опустил ладонь в карман и сжал пальцами красный мешочек с мотыльком.

Самая романтическая трапеза в мире будет приготовлена самым романтичным кулинаром в мире, так? Но чем он может накормить эту женщину с потрясающей кожей, в юбке, туго обнимавшей бедра при ходьбе? Она была такая сочная, что ее соки, казалось, струились по подбородку и шее. И, отведав приготовленные им блюда, она бы задумалась, на что еще были способны его руки и язык. Он вообразил, как она содрогается, лежа под ним; как меж ее грудей выступает испарина, а из полуоткрытого рта вырываются тихие страстные стоны. И он слушал бы, как меняется тембр ее стонов, раздающихся все громче и громче…

Завьер выпустил из пальцев красный мешочек и, вздрогнув, открыл глаза. Уже много лет его тело не ощущало подобного воспарения, столь жаркого желания. Эту самонадеянность ему внушил мотылек: мол, ты заставил весь мир броситься к твоим ногам, ты мог бы стать кем угодно. Его ногти словно превратились в обжигающие круги.

Женщина в зеленом платье отстранилась от него на несколько шагов, словно почувствовала произошедшую в его теле перемену и это ей не понравилось. На мгновение он смутился. Прошу вас, боги, только бы она не обладала даром читать мысли незнакомцев!

В толпе раздались призывы к тишине:

— Тише! Тише! Коза умирает!

Мясник встал у головы козы, что-то шепча ей на ухо, вероятно, прося прощения за то, что ей предстояло умереть. Коза задумчиво слушала, словно оба участвовали в важном совещании.

Мясник взглянул на Завьера, как бы испрашивая его дозволения.

Тот кивнул.

Женщина в зеленом платье закусила губу.

Мясник одним ловким движением вспорол козе горло, отклонившись в сторону. Тугая струя крови брызнула в голубой воздух и, описав дугу, точно попала в стоявшее наготове керамическое ведро. Козий живот содрогнулся. Всякий раз, когда Завьер наблюдал, как этот человек убивает животное, его поражало обилие вытекавшей крови и филигранная точность движений мясника.

— О-о-о-о! — вздохнула толпа.

Мясник чуть опустил мертвое животное и, деловито взрезав шкуру ножом, стал вынимать печень, почки, сердце, потом мозг; вертясь из стороны в сторону, он потел, обступившие его помощники быстро обмывали козью тушу соленой водой, а мясник попеременно орудовал то острыми лязгающими ножами, то острыми короткими, не длиннее перочинного, ножиками, отделяя определенные части туши: красное мясо разных оттенков, голубые кишки, желтый жир, потом хрящи и светлые кости, черные глаза. Один глаз упал на землю и закатился под шаткий разделочный стол, вывалявшись в песке. Шкуру, снятую целиком с козьей туши, мясник отбросил в сторону, и ее тут же подхватил юный помощник: ничего не должно пропасть! Завьер наблюдал, как помощник попятился со своей ношей, — тот невольно напомнил ему краба. Обернувшись, он посмотрел на стоявшую рядом женщину c шелковистой кожей и широкой талией: проведя пальцем от талии вниз до бедра, она на секунду распахнула полу юбки, и под тканью мелькнула кожа. Удивленный, он заметил сияние ее мягкой ониксовой плоти, а потом и набедренный обруч, когда она специально чуть нагнулась, чтобы улучшить ему обзор. Усыпанная драгоценными камушками эластичная лента напомнила ему росистую траву.

Пола юбки вернулась на положенное место. Она не собиралась показывать ему свой набедренный обруч дважды — это было вызывающе. Все, что ей требовалось сейчас сделать, забыв о смраде пролитой козьей крови, лишь ему улыбнуться, явно благословляя на дальнейшие действия. Ее податливость была словно продолжением радушных приветствий рыночной толпы и веселья женщин, увлекших его на этот рынок, а главное, она казалась искуплением красивой смерти козы.

Только улыбка — после демонстрации набедренного обруча. Он не станет ее преследовать — ему сегодня было чем заняться и о чем думать, но он дожидался окончательного приглашения.

Ее мягкие темные губы приоткрылись.

— Идешь, радетель?

У нее был нежный голос — как он и надеялся.

Он откашлялся.

— Да, сестра.

— Мы очень рады.

Она положила ладонь ему на руку. Мягкие пальцы.

— Радетель, я хочу кое-что узнать.

У него сбилось дыхание.

— Слушаю, сестра.

Она улыбнулась:

— Это правда, что ты вынудил свою жену убить себя?

Его захлестнула волна гнева. Он судорожно огляделся вокруг, точно земля была готова разверзнуться и поглотить их обоих, ища глазами кого-то, кто мог бы подтвердить, что он ослышался. Но заметил только удивленные взгляды обступивших его людей. Он медленно повернулся на пятках, изучая выражение лиц. Те, кто стоял ближе всех, могли услышать ее слова и теперь, похоже, ждали его ответа. Наверное, все они долго думали, кто из них задаст ему этот вопрос. И решили подослать к нему эту соблазнительную женщину. Кто выкажет не моральное осуждение, которого он, возможно, заслуживал, и не требование услышать правду, которого опасался, а просто обычное любопытство.

И ведь никто ему ни разу не говорил, что об этом судачили люди — почему Найя пошла к океану и утонула.

Женская рука подергала его за рукав.

— Радетель, так ты мне скажешь?

Он отмахнулся от нее, сам удивившись силе, с какой отшвырнул ее руку. Она запнулась.

— Заткнись и никогда больше не говори о моей жене, поняла меня?

Она поджалась и уже больше не казалась ему нежной, скорее, испуганной. Рассекая толпу зевак, он шагнул к желтолицему мяснику. Если они хотели именно этого, то пусть получают. Громкий выплеск гнева, отчасти показной, немного в духе Дез’ре? Пусть подавятся! Мясник поднял глаза от разделочного стола и застыл от неожиданности над горой красной требухи.

Завьер заговорил — стараясь, чтобы его голос звучал как можно громче:

— Продай мне эту козу, брат. Я уплачу тебе за нее всю кучу денег, что дал мне губернатор Интиасар.

Толпа взорвалась восторгом. Все трубы оркестра издали торжествующий визг. Мясник бухнулся на колени: слава его любимой козе! Слава свадебной трапезе! Люди пели и пританцовывали в такт оркестру. На-на-на-на! Слава-слава-слава!

Празднество уже началось.

* * *

Ему было пятнадцать. Шел сильный дождь, он решил срезать путь через пустой рынок, и деревянные прилавки торчали, как обглоданные кости ростбифа, с которых капала вода. Между прилавками стояли две девчонки в сине-белой школьной форме, они крикнули ему: «Эй, мальчик!» Дождевые струйки бежали по его лицу.

Ему больше понравилась ее подружка: обалденная грудь и широкая улыбка. Он дважды был у нее в гостях, да без толку. После этого он и думать забыл о Найе, но спустя несколько месяцев она сама к нему подошла. «Помнишь меня?» — спросила она. У нее были черные-пречерные волосы с отливом и ровные белые зубы.

И он стал видеться с ней практически каждый знойный день на протяжении нескольких недель, незаметно проскальзывая в их дом, когда родители уходили на работу, и наконец осмелился первый раз до нее дотронуться. Его сразили ее светящиеся глаза и ее страсть. Ее вагина напоминала цветочный бутон. И еще у нее были аккуратные, идеальной формы брови.

Найю это не обидело. Она дрыгала ногами в воздухе и призналась, что ей та-а-ак приятно!

Они не лишили друг друга девственности. Они еще слишком юны, подумал он тогда. Не по мнению других мальчишек, а по его мнению. А он привык все делать по-своему.

В то лето ему нравилось вести себя как другие мальчишки: он увязывался за Айо и его приятелями, если они ему позволяли. Пинать коробки в дорожной грязи — два камушка за точный удар, ставить заплаты на видавшее виды дедушкино каноэ. Выуживать омаров из кастрюль, направлять их торчащие клешни на девчонок и следить, кто из них не испугается. При виде Найи он всегда удивлялся. И что ему делать с этой загадкой — девчонкой, которая разрешала ему смотреть на свое нагое тело? Тут было наверняка какое-то особое правило. Он чувствовал, когда она смотрела на него, навострив уши и чего-то ожидая. А он не знал, как поступить правильно, поэтому в отчаянии ее игнорировал.

А потом наступали еще более жаркие дни.

Лена Делзиль была девушкой иного склада. Высокая, с жесткими, точно щетина, волосами, похожая на длинную мышку. С ребрами, торчащими под одеждой. Лена не любила бороться понарошку или болтать о серьезном. Ей нравилось держаться за руки и целоваться, плотно сжав губы. Она перевязывала волосы широкой лентой. Он ходил к ней в гости, и там его угощали тушеными почками со свиными хвостами, и он терпеливо отвечал на вопросы ее отца о своем отце. Девчонки-школьницы пели им песни. Все это было совсем не похоже на юркие руки Найи, трогавшие его все более настойчиво и умело.

«Не по годам зрелая», — говорили старухи про Найю. А ведь она еще даже не носила набедренный обруч.

Все рухнуло в тот день, когда Найя застигла его на городском рынке, где он угощал Лену лимонным пирогом между невинными поцелуями под насмешки торговцев. Боковым зрением он заметил, что кто-то за ним наблюдает, и когда отвлекся от Лены, мельком увидел озадаченную Найю. Боги не спустились с небес, чтобы язвительно освистать его и забить в барабаны, но Найя с окаменевшим лицом развернулась на каблуках и ушла.

* * *

Он встретил ее в следующий раз, когда уже считал себя мужчиной. Девятнадцать лет. Важная персона. Ученик Дез’ре. Уставший после шестнадцатичасовой смены. Уже не девственник, но ставший мужчиной не с Леной, а с симпатичной водительницей автобуса, у которой кровь пылала огнем, и она опалила его не раз и не два. Люди сразу узнавали его, когда он шел через город. Незнакомые, глядя на него, бились об заклад, что именно он-то и станет новым радетелем.

Так что он был вполне уверен в себе, чтобы подойти к Найе, когда увидел, как она ловко спрыгнула с заднего сиденья автобуса на остановке между Плежер-гроу и пляжем Карнейдж. Он надеялся, что она уже простила его детские шалости.

— Привет, Найя!

Она внимательно поглядела на него.

Другое лицо. Невинность пропала. Они смотрели друг на друга и издавали невнятные звуки, и где-то внутри у обоих шевельнулось желание, отвлекая их и заглушая слова, которые они хотели произнести. Они ведь когда-то встречались тайком, по темным углам, и сейчас, стоя в открытую, лицом к лицу, на ярком солнце, смущались и казались себе незнакомцами: он — высоченный, она — низкорослая. Когда же они наконец вошли в пустой дом одного из его приятелей, она уже была целиком поглощена романтичными фантазиями, а он боялся ее напугать. Он налил ей дрянного красного вина в найденную на кухне чашку. Ни слова не говоря, она выпила, хотя терпеть не могла алкоголь, и присела на край кровати, поскольку больше сесть было некуда. В душном доме пахло псиной. Оба вспотели от жары, и внутри ее едва слышно билось желание, и собачья шерсть, покрывавшая все поверхности в доме, прилипла к ее голым рукам и к его лицу; и когда он опустил ее на кровать и поцеловал, ему почудилось, что голова сейчас лопнет. Он целовал все ее тело, не зная, что еще с ней делать, пытаясь вернуть давно угасшие нежность и доверительность, но осколки ее сердца торчали у нее из груди и впивались в его кожу.

Он знал, что она родилась с пятью сердцами: одно билось в груди, еще по одному — в запястьях, одно малюсенькое — за левым ухом, и самое крошечное таилось в третьем пальце на ноге. Но, ощутив ее крепкие объятия и исходивший из нее поток энергии, он изумился и задохнулся.

* * *

Когда пришел Айо, Завьер обследовал висевшую на тросе козью тушу, с помощью мясника поворачивая ее то в одну сторону, то в другую, все еще пытаясь успокоиться после стычки с тихой шелковистой женщиной. На спине у брата болталась дюжина курочек, истекавших кровью, на боку висела яркая пузатая бутыль.

— Хочешь, чтобы я отвез козу к Му? — Айо одной рукой снял тушу с крюка и сунул под мышку. Увидев злобное нахмуренное лицо Завьера, замер. — Чем ты недоволен?

— Не важно.

— Тебя кто-то обидел, Зав?

— Я же говорю: не важно.

Они молча уставились друг на друга. Айо покрепче зажал под мышкой козу.

Мясник поморщился:

— Я бы мог послать двух парней, чтобы они ее вам доставили, это не проблема.

Айо хохотнул:

— Да я сам в состоянии донести до ресторана Интиасарову козу.

— Замолчи, Айо!

Тот насупился.

— Да нет, правда, что с тобой такое?

— Одна девчонка тут сказала, что он повинен в смерти жены, — брякнул мясник.

Завьер бросил на него свирепый взгляд. Ну почему люди не могут держать язык за зубами?

— Ты бы только посмотрел на эту мерзкую стерву! — продолжал мясник. — От одного ее вида в кровать тянет!

— Какая еще девчонка? Где?

— В платье цвета зеленого лайма! — заметил наблюдательный мясник.

— Забудь об этом, Айо!

Айо громко всосал воздух через зубы, швырнул козью тушу на окровавленный стол, пропустив мимо ушей приглушенное проклятье желтолицего торговца, и нырнул в палатку мясника, строгим жестом приглашая Завьера за собой.

Завьер со вздохом повиновался. Айо весь этот год был терпелив и добр к нему.

Стоя за брезентовой стенкой в окружении ведер с красной жижей и требухой, Айо внимательно осмотрел его ноги.

— Что? — вполголоса спросил Завьер.

Связка мертвых курочек на спине у Айо затряслась.

— У меня есть женщина, — сообщил старший брат.

— Я рад за тебя! — с удивлением произнес Завьер.

Это и впрямь стало хорошим известием. У Айо был неудачный брак.

Глаза Айо нервно забегали, но потом он уставился прямо на Завьера.

— Да. Эта женщина… — Он чуть улыбнулся. — Я уже староват, чтобы сходить с ума из-за женщин. Сам знаешь. Но эта… — Он помотал головой, выражая этим движением одновременно смущение и удовольствие.

Завьер усмехнулся и хлопнул брата по спине. Весь его гнев улетучился. Они затрясли головами, их лица просияли. Курочки за спиной у Айо тоже затряслись. Давно у него не было так хорошо на душе. Айо всем своим видом показывал, что уверен в своих чувствах.

— И когда ты приведешь ее в дом?

— Не сейчас.

— Пропустим по стаканчику после того, как уляжется вся эта свадебная кутерьма.

Айо схватил его за плечо — больно! Завьер попытался было вырваться, но стальные пальцы брата крепко впились ему в кожу. Айо медленно заговорил, словно изучал каждое произнесенное слово:

— Я знаю эту женщину вот уже несколько месяцев и все думаю: почему я не привожу ее в семью? Сначала я думаю о тебе, потом о Чсе. Но о себе никогда. — Он кивнул своим мыслям и сильнее сжал его плечо. Завьер поморщился. Но Айо, похоже, этого не заметил. — Моя женщина озабочена. Она, знаешь ли, сильная. Но она думает, что, может быть, я не готов к ней, хотя я с ней не согласен. Потому мне и приходится спрашивать у себя самого: что же делать?

Казалось, их разговор слышат все на рынке. Вокруг них сгустился запах мертвых животных.

— От тебя несет, Зав.

Завьер недоуменно нахмурился, обидевшись.

— Я… дурно пахну?

— Нет, нет, не в этом смысле. Я хочу сказать, что от тебя разит печалью, Зав. Я не могу подпустить к тебе людей. Что с тобой такое?

От клокотавшего в его душе гнева белый брезент палатки заходил ходуном у них над головой. Завьер смутился: неужели он дал повод неправильно истолковать его состояние, и кому — Айо!

— Ну а чего ты от меня ждал? В этот день ровно год назад умерла Найя! — Он повысил голос. — А тут еще эта женщина заговорила про самоубийство. Люди считают, что я виноват? Это же был несчастный случай, Айо!

— Да, Зав. И мы скорбим вместе с тобой. Это очень-очень печально. — Айо разжал пальцы. Он снова подобрел. Может, он всегда был добрым, даже в минуты гнева, даже по-женски проявляя нежность. — Но ты сегодня печален точно так же, как и год назад.

Хотя как он мог быть по-настоящему добрым и при этом говорить такие глупости?

— Но почему ты так безутешно скорбишь по женщине, которую никогда не любил?

Завьер открыл рот и сразу закрыл. Он почувствовал себя полным дураком из-за того, что выдал себя.

— В тот день, когда Найя ушла, мы все знали, куда она отправилась. Но ты целых два дня ничего не замечал, Завьер. Ты торчал у себя на кухне. Ты ведь это понимаешь, правда?

— Я был занят.

— Но ведь все, кроме тебя, знали, что у нее есть мужчина. Ладно, никакой мужчина не признается себе в том, что его жена шалит на стороне, даже если он ее не любит, но она вернулась и сама тебе все рассказала. И чем же ты ей после этого обязан?

Он пытался выбрать из роя сумбурных мыслей в голове точные слова. Что он не знал, как все подружки его возненавидели или как ее отец умолял не выходить за него. Она рассказала ему об этом много лет спустя, не просто рассказала, а выкрикнула в лицо…

Айо качал головой.

— И пусть ее призрак является ее мужчине! Зачем тебе такая забота? Ты все еще не успокоился. Ведь так?

Завьер ощутил аромат мотылька в кармане, словно им пропиталось все тело и этот едкий запах перекрывал смрад крови в ведрах. У него слегка болела голова, волна боли началась в левой глазнице. Он присел на табуретку рядом с горкой коровьих и козьих зобных желез.

— Отнеси козу Му, прошу тебя, Айо.

— Ты должен объяснять это мне, брат. Хоть кому-то.

— Я тебя очень прошу.

Он отвернулся, услышал, как вздохнул Айо и вышел из палатки. Тронул записную книжку в сумке.

Он всю жизнь приносил ей одни печали.

* * *

Найя пропадала в течение двух недель. Ни взятки полицейским, ни циркулировавшие по острову слухи не давали ни намека на то, куда она делась. Он только дивился: как она ушла, так ни слуху ни духу — а она ведь была женой радетеля. Может быть, сбежала тайком на одном из торговых кораблей. Иногда местные так делали, но он не мог поверить, что она на это решилась.

И в один прекрасный день она вернулась, когда он, стоя в саду, думал о ней. Он смотрел на лягушек в пруду и на серых птиц в небе.

Услышав голос за спиной, он резко качнулся назад.

— Завьер!

Ни у одной живой души не было такого поэтичного голоса.

— Да!

— Это Найя!

— Да. — У него разболелась голова.

— Это же я.

— Знаю.

Молчание. Потом ее голос:

— Ты послал за мной полицию.

— Все хорошо?

Ему хотелось еще что-нибудь сказать, но он не смог.

— Нет.

Он привалился к истекавшему древесным соком стволу и стал глядеть на детишек, что играли на песке внизу под скалой. Он боялся обернуться. У него возникла нелепая мысль, что, если он обернется, она исчезнет. И в повисшей тишине он подумал, что именно так и случится.

— Я не вернусь, Зав.

— Знаю.

И вдруг ему почудилось, что он и впрямь это знал.

Она заплакала.

— Ты даже не посмотришь на меня?

— Что ты хочешь, чтобы я сказал?

Его голос звучал холодно, и Завьеру не понравилось даже его звучание.

— Что-нибудь! — В ее голосе слышалось разочарование, но он не знал, о чем она говорит или что ей нужно, отчего почувствовал себя дураком и ему стало очень грустно. — Что-нибудь! Завьер! Я ухожу от тебя!

Он ждал. Потом раздался крик: «Найя!» Голос прозвучал не громче, чем вздох после смешка, но он отчетливо услышал ее имя и понял, что это значит. Он услыхал ее шепот: ухожу, ухожу, ухожу! — точно порыв ветра, свистящего сквозь пустую ракушку.

— И к кому ты уходишь, Найя?

— Ни к кому, — ответила она. А потом ее словно подхватил порыв свистящего сквозь ракушку ветра. — К тому, кто любит меня, кто заботится обо мне, для кого я в жизни на первом месте. Ты же знаешь, каково мне было все эти годы, ведь я понимала, что ты меня не выбрал?

— Но… — Он уже ничего не понимал. Она была явно не в себе. — Я же выбрал тебя!

Она обхватила его сзади обеими руками. Прижалась к нему жарким телом. Он поразился, насколько это тело показалось ему незнакомым.

— Умоляю тебя, Зав. Скажи мне правду, когда я спрошу. Даже если эта правда тебя обожжет. Умоляю тебя.

Он чувствовал, как она прижалась носом и губами к его позвоночнику.

— Да, да, — ответил он, ощущая сковавший его ужас и ощущая, как неумолимо надвигается нечто, что даст ответы на все вопросы. — Да!

— Я не знаю, что ты называешь любовью. Но что бы ты ни понимал под этим словом, Завьер, все эти годы… Ты когда-нибудь любил меня?

— Найя!

— Ты знаешь, что я имею в виду, Завьер!

Она рыдала. Он знал.

— Нет, — произнес он.

Он женился на ней, потому что ей этого хотелось больше всего на свете. А любил он Анис Латибодар.

8

«Скоро вернусь» — вот что в конце концов написала Анис мелом на доске объявлений рядом со своим рабочим помещением. Эта короткая фраза часто употреблялась, причем с разным смыслом, и могла означать что угодно. Она надеялась, что никто не рассердится и не сотрет надпись.

Она стояла, уперев руки в боки, и глядела на фабрику, где работал Тан-Тан. Закрыто, плотно, как двустворчатая ракушка.

Она еще ни разу не видела, чтобы фабрика игрушек на Дукуйайе — эта торчащая над землей зеленая бегемотоподобная туша — была закрыта или не работала. Ей ужасно захотелось изо всех сил заорать: «Придержите соба-а-а-а-а-ку!» — так орали старики-торговцы ювелирными украшениями, бродившие от дома к дому и стучавшие в калитки, которые боялись, что на их стук выбегут дворовые псы, заходясь возбужденным лаем.

Губернатор Интиасар и Лео Брентенинтон годами красили свои фабрики белой, синей, даже розовой краской, пока не появилось это зеленое чудовище, призванное слиться с лесистыми горами острова. Но в какой бы цвет ни красили фабричные здания, ничего не помогало: фабрики все равно торчали над горизонтом, привлекая внимание школьников, работяг и рыбаков. Когда она была маленькой, на острове располагалась только одна игрушечная фабрика, занимавшая небольшое здание у пляжа Карнейдж, и управляли ею Лео с женой. По утрам дважды в неделю игрушки выставляли на переносных стеллажах к радости всех детишек Попишо.

Вытянув шею, она пыталась заглянуть в слепые окна. Когда-то это был оживленный жилой район, симпатичное место, где во дворах гомонили отцы семейств, домохозяйки и детвора. Но когда здесь открыли фабрику, большинство жителей съехало. Поговаривали, что они получили от правительства откупные.

По обеим сторонам дороги до сих пор стояли, поскрипывая на ветру, заброшенные дома, где шуршали мыши и торчали сорняки, как волосы в ноздрях. И какими же тихими и пустынными казались здешние улочки на фоне закрытой фабрики! Если бы она подумала хорошенько, то догадалась бы, что по случаю торжеств в день свадьбы дочери Интиасара фабрику закроют, как и вообще все заведения в городе, хотя утром она могла бы и засомневаться, увидев, как Тан-Тан деловито забросил за плечо рабочую сумку. С его стороны это был хитроумный обман. Раньше она никогда сюда не приходила. Да и он никогда ее не обманывал.

«Как ты догадалась?»

А куда же еще он мог пойти, а?

«Пошел к своей женщине на завтрак».

Готовила Анис плохо. Ведь она продолжала род женщин, которые всегда были слишком заняты. Если верить семейной легенде, когда ее бабушке Ама Тете исполнилось сорок, она вообще перестала готовить — р-раз и все! Она заявила, что чем скорее жены научатся жить, питаясь одним воздухом да слюнями, тем скорее их зауважают мужья. Анис никогда не чувствовала себя на кухне у Тан-Тана комфортно. Может быть, если бы она была хорошей стряпухой, хорошей женой…

«Если мужчине нужна кухарка в доме, пусть наймет, да? Или пусть сам готовит, если уж ему так хочется».

Кто же ей такое сказал? Ответ вертелся где-то в глубинах памяти.

Она вошла в фабричные ворота, сама не зная, чего хочет добиться. Закрыто значит закрыто. А что, если Тан-Тан сейчас подойдет к дверям и ее увидит? Спросит, что она тут делает и почему отвлекает от сверхурочной работы. «А почему бы нам снова не попробовать сделать ребенка, а, Анис? Ты же сможешь, если захочешь».

Анис стукнула кулаком по зеленой двери. Дверь распахнулась внутрь так мягко, что она едва не потеряла равновесие. Браслеты на ее руках зазвенели: тяжелые кольца, инкрустированные камушками, кусочками кости, ракушками и железками, сделанные из старых резиновых колесиков и высушенных на солнце стручков с черными семенами. Однажды она сильно шваркнула правой рукой в браслетах мужчину, который попытался потереться о ее бедро.

— Эй, кто-нибудь?

В начале длинного коридора стоял письменный стол, как безмолвный часовой. Она прошла мимо него чуть ли не на цыпочках.

— Здесь есть кто-нибудь?

Если Тан-Тан и в самом деле окаянный обманщик, здесь должны были обнаружиться улики. Признаки его обмана. Здесь находился его рабочий кабинет, а там ведь должны найтись комод с вещами, вешалка, какие-то приметы его тайной жизни. Она может застукать их вдвоем. За его, так сказать, сверхурочной работой.

Но это же фабрика игрушек. От волнения у нее свело челюсть.

Она шла мимо комнат с коричневыми столами и стульями. Никаких личных вещей, пол с дешевеньким покрытием сиял чистотой, гулким эхом отзываясь на ее шаги. Может быть, она наткнется на охранника, дремлющего под грейпфрутовым деревом на заднем дворе. На Попишо люди обычно не запирали двери, — но это же владения Интиасара и Брентенинтона, да и вообще все здесь давно было не так, как раньше. Кто бы посмел вторгнуться в святая святых островной индустрии?

«Я вот посмела», — подумала она.

«Ты в своем праве», — проговорил тихий голосок.

Дальше коридор раздваивался. Недолго думая, она свернула направо, вполголоса повторяя старую считалку. Налево пойдешь — любовь найдешь, направо — беду накличешь. Ей не хотелось искать проклятую любовь.

«Так говоришь, ты больше не любишь Тан-Тана?»

«Не говори глупостей».

«Ты это сама говоришь».

«Я? Никогда!»

Если мужчине нужна кухарка, пусть наймет! Или сам себе готовит. Теперь эта короткая фраза вертелась в ее голове круг за кругом. Бабушка бы одобрила.

Она чуяла запахи краски, масла, дерева и металла, горячего стекла и мужского и женского пота.

Когда ей было одиннадцать, она пришла из школы домой, и отец сказал, что пропали игрушки Лео, большое чучело вороны улетело, а ее кукла треснула. Она мрачно поглядела на отца, почувствовала, как из живота подступила тошнота, как будто отец отобрал у нее пупок, и сказала, что он ей больше не нужен. А зачем отец разговаривал с ней как с дурочкой?

Не лги, так указано в его Библии.

А подружки шепотом рассказали, что пришли люди Интиасара и забрали все игрушки. И одна маленькая фабрика Лео разрослась сначала до четырех, а потом до шести, как будто игрушки, которые забрали люди Интиасара, заполнили фабричные здания, и те стали множиться, словно надуваемые ветром, но никто не объяснил, почему игрушки больше не предназначались для детей Попишо. Но зато много говорили про партнера Лео — Бертрана Интиасара, вернувшегося из дальних стран, женившегося, имевшего многообещающие деловые бизнес-планы, которые могли пойти на пользу всему обществу. И выдвинувшегося на должность губернатора. Говорили, что он еще очень молод, но она уже тогда знала, что это был тип, который всегда получал что хотел, потому как что он мог такое внушить преподобному Латибодару, чтобы тот солгал?

Она дошла до двери в конце правого коридора, обещавшего накликать беду, распахнула ее и обмерла.

Перед ней, словно церковный зал, зияло пустотой огромное складское помещение. Стены были ровно выкрашены голубой краской. Прямо как небо, даже лучше. Высокие и широкие окна от пола до потолка. Она увидела над головой пухлые белые облака, кожей ощутив жару за стеклами, покрытыми испариной. Повсюду валялись пилы и прочие режущие инструменты, конвейерные ленты, молотки, клеевые пистолеты, мешки с материалом и разнообразные вещи, с помощью которых делали другие вещи. Но все это не шло ни в какое сравнение с представшим ее взору великолепием.

Аккуратно лежавшие на полу игрушки ждали, когда их упакуют в коробки. Бесчисленные ряды игрушек, похожих на цветочные поля.

— Здесь есть кто-нибудь? — прошептала Анис.

Она двинулась по гигантскому цеху. Сколько же тут было всего — глаза разбегались! Виртуозно вырезанные бриги с красными и синими шелковыми парусами, которые не утонут и не порвутся под порывами ветра, большие желтые игрушечные сундучки, набитые вязаными мышками и попугайчиками, со смешными скрипучими петлями, пахшие сандалом, отчего у нее защекотало в носу, и она невольно чихнула. Она остановилась и поднесла к губам искусно сплетенный детский гамак, прошептав тайные пожелания, которые она не могла даже про себя выговорить, тем более осознать. Наборы деревянной азбуки, каждая буковка которых была так изящно вырезана, что это нельзя было назвать иначе как ювелирной работой. И крутящиеся колеса с подвесками в виде резных солнц и груш, свисавших толстыми пучками. Куклы с мягкими животами, издававшими жалкие всхлипы, когда она их стала поднимать. Кукольные столики и стульчики в форме живых существ: не котов или собак, а коз, и ос, и еще каких-то диковинных зверушек, каких она никогда раньше не видела, с мягкими мордочками, кучерявой шерстью и двумя хвостами. Длинноногие марионетки с огромными ногтями, черными глазами и деревянной кожей, пускавшиеся в скрипучий танец, в котором трясли всеми конечностями, когда их дергали за проволочку сверху. Коробки с фейерверком — она тотчас вспомнила, что в ее детстве фейерверки были обычной забавой, их устраивали по любому поводу, — о, боги, боги, куда же пропали все фейерверки на Попишо? Бешеная круговерть серебристо-голубых молний в небе и алых искр. Небо, полное тающих желтых лун, капавших на волосы и лица и превращавшихся в карамельные потеки. Фейерверковый кит — она однажды видела в океане настоящего кита, но очень далеко, — этот фейерверк тяжело падал сквозь кроны деревьев высоко над головой, изрыгая струи огня, похожего на воду. Мужчины, запускавшие фейерверки в небо, были в восторге и пахли гарью и сахарной водой.

Ее детям — ее дочерям — понравилось бы глазеть на фейерверк, взяв ее за руки.

Пурпурно-черные вороны сидели рядком на полке у нее над головой, словно готовые взлететь.

Она схватила одну из них за шею, ощутив ее шелковистые перья, крепко прижала к груди и заморгала, силясь не расплакаться, потому что у нее на глазах уже выступили слезы. Потом она постучала в звонкий барабан. Она вспомнила, что у нее когда-то был точно такой же, на нем можно было играть, или на нем тебе играли, когда ты куксилась, или злилась, или грустила. Ее барабан обычно выбивал дробь перед ужином, словно уставал от тишины и решал устроить веселую вечеринку. Этот барабан поразил дядю Кура — и тогда он взрезал его, но не нашел внутри ничего, кроме воздуха.

Магический дар, насмешливо фыркала ее мать, повернув голову на сто восемьдесят градусов, точно сова, как она всегда делала, когда злилась. Чересчур много дара в моем доме, выметайте его отсюда!

Анис остановилась перед подносом с детскими погремушками, смахивавшими на гору апельсинов, и взяла синюю шкатулку, умостившуюся между ними. Дно шкатулки было разбито на несколько отделений, покрытых тонкими слоями душистой ваты. Она осторожно их отодрала. В шкатулке хранились игрушечные бабочки! Она вертела шкатулку в разные стороны, любуясь мягкими контурами крылатых существ: мясистые тельца, крылышки в полоску и в крапинку, ярко-изумрудные, пурпурные и шоколадно-коричневые. На филигранных крылышках виднелись прожилки, тоненькие вены и пятна лазури, настолько ядовито-яркой, что лизни их, она бы обожгла кончик языка; эти бабочки казались такими необычными, что даже не верилось, что они никогда не были живыми.

Она сняла лист бумаги, которым была накрыта одна из приготовленных к отправке пустых коробок. Накладная груза, который после упаковки по коробкам должен был отправиться на склад на Мертвых островах. Двести таких игрушек и сто других. Завизировано: Тан-Тан Жозеф. Она провела пальцем по подписи мужа. Тан-Тан любил повторять, что все взрослые жители архипелага должны в ножки кланяться работникам фабрики, потому что благодаря их труду страна живет и процветает. «Ты хоть знаешь, сколько игрушек продается за границей, Анис?» И когда она спрашивала сколько, он только мотал головой и закатывал глаза.

Представив себе его среди этой мельтешащей красоты, она смягчилась. И как она могла забыть, что ей нравилось в нем больше всего? Он умел делать вещи своими руками. Это же не просто игрушки. Это произведения искусства, создаваемого на острове, и она знала, как он гордился тем, что вносил в это и свою посильную лепту. Она погладила мягкую шелковую спину черного краба, ощутив каждую деталь его рубиновых глаз и небольших клешней. Она вторглась в частную собственность, как взбесившаяся хутия, прорывшая лаз под стеной, о боги! По ее локтю чиркнула кукольная юбка, и она поежилась.

Ама Тете обычно пожимала плечами и говорила, что мужчина, когда садится, раздвигает ноги, потому как там ему кое-что мешает. И как мужчины стеснялись признаться, что им больно, если они случайно зажимали тестикулы. Они с Тан-Таном были не в лучшей форме. Но обрюхатить другую женщину и этим гордиться, — как такое может быть? Нет, он ответственный мужчина, который умеет не распускать свои сокровища, он бы с ней так не поступил. Он же своими руками смастерил зеркала для их спальни. «Это чтобы ты любовалась собой, красотулечка моя!» — вот что он тогда сказал, прижавшись к ее шее.

Она стояла в смущении. И что ей теперь делать? Вернуться домой, сесть за кухонный стол и ждать… чего? Новой лжи? Как покорная женушка? Она не знала, где он сейчас и как долго будет отсутствовать.

«Если мужчине нужна кухарка, пусть…»

За окном стояла женщина и красила.

Анис присмотрелась к ней. Женщине с виду было лет тридцать с небольшим, босая, в коричневой мужской рубахе с открытым воротом, доходившей до голых сияющих бедер. Она была так поглощена работой — окунала большую кисть в банку с краской и что-то писала на стене здания, — что даже не заметила наблюдавшую за ней Анис.

Завьер Редчуз, вот кто это сказал! Стоял и улыбался ей во весь рот. Господин радетель. Смотри-ка, сколько времени прошло, а она все еще помнила слова того долговязого парня.

Она бы позволила мыслям о том парне подольше ее отвлечь, если бы краска на кисти, которую держала в руке женщина, не была такой ярко-оранжевой и если бы ее набедренный обруч — даже издали — не выглядел столь изысканным и дорогим украшением. Неужели это золотая вставка в причудливом орнаменте?

Было бы здорово узнать побольше об Оранжевом художнике, который на самом деле оказался Оранжевой художницей с золотым набедренным обручем.

9

Романза бежал рысцой по многоцветным зарослям, потом через иссохшую равнину. Мимо мелькали листья: желтые, голубые, оранжевые, красные, с серебристой изнанкой — он замечал каждый листок. Горечь вчерашнего вечера рассеялась, сменившись шумной суетой нового дня.

Очередная возможность для нелживых поступков, а значит, трудностей. Для моментов честности и риска. Для сопереживаний. Когда люди не могли громко высказать то, что у них глубоко внутри — а многие и не смогли, — он всегда искал проявления истинных чувств. Мужчина, согнувшись в три погибели, плетет из тростника стул. Ребенок напевает себе под нос. Животные сосут материнское вымя, испражняются, чистятся. Или кто-то плетет кружева или бренчит на гитаре. Утренний поцелуй на крыльце в знак извинения. Даже рукоприкладство.

У него была потребность познавать смысл вещей, поэтому он и беспокоился о Сонтейн. Возможно, хмуриться и врать накануне свадьбы — это нормально, у него же сроду не было невесты. Любовники-неприкаянные с Мертвых островов росли вместе, точно растрепанные ветром сорняки, не говоря лишних слов, их союз не был скреплен формальным обрядом. Ему были ведомы лишь чувства подобных ему самому и Пайлару. Но он не мог отделаться от ощущения, что Сонтейн приходила поведать ему нечто очень важное, но ей просто не хватило смелости. Может, она решила, что это ее девичьи проблемы и он их не поймет, и ему оставалось лишь надеяться, что она нашла подружку, которой смогла довериться. Их мать для такого дела совсем не годилась.

Он побежал быстрее, и заросли превратились в калейдоскопический танец разноцветья. Отсюда ни одна игрушечная фабрика Мертвых островов не была видна, но сегодня ночью он обязательно найдет ближайшую и заберется туда в поисках оранжевой краски. Ему нравилось воровать имущество отца, чтобы воспользоваться более качественной краской, чем у другого граффити-художника.

Когда кто-то начал исписывать оранжевыми словами местные заборы и стены, он поначалу смутился, а потом разозлился. Люди верили его сообщениям, и незнакомый подражатель, этот шелудивый кот, беззастенчиво воспользовался его репутацией. Но постепенно это стало его забавлять. Чужие надписи были нарочито озорными и бравировали остроумным ехидством, которого не хватало его сообщениям, — их автор щеголял простонародными словечками и высмеивал старомодные идеи. И это ему нравилось. Действовал явно его товарищ по духу, а он слишком долго ощущал себя одиноким.

Но месяца три назад тон сообщений изменился. Объектом критики стала система. Внимание приковывалось к обветшавшим домам. К планам урезать финансирование социальных программ. К нескончаемым проблемам с водо- и энергоснабжением целых районов, к незатихающим протестам по поводу низкой заработной платы. Романза нутром чуял, что таинственный художник метит в его отца, хотя Берти пока еще был неуязвим. Отец действовал быстро, прежде чем предъявленные обвинения могли получить подтверждение, и вел себя так, будто граффити вызывали у него озабоченность, и якобы был благодарен анонимному критику. Летели головы. Люди теряли работу. Он без утайки ссылался на протестные граффити в своих радиовыступлениях, которые некому было оспорить по причине отсутствия политических конкурентов, уверял, как это хорошо, что люди не боятся говорить о проблемах открыто, хотя лично он и не одобрял избранный дорогостоящий и деструктивный способ политической коммуникации.

Никто с ним не спорил, было достаточно и того, что граффити его бесили.

А потом внезапно один пропал, другой пропал — и так по всему архипелагу.

КАКОЙ ТВОЙ АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ВАРИАНТ?

Он, как и многие, с нетерпением ждал, когда же таинственный бузотер раскроет себя. А может быть, это женщина? Да, ему нравился и такой вариант. А что, если он наткнется на нее как-нибудь ночью на узкой тихой улочке, когда она танцующей походкой будет бежать ему навстречу? И что они сделают, чтобы выдать друг другу свою тайну? Кивнут, улыбнутся и пройдут мимо? Или она поймет, кто он, и поведет себя иначе? Написала бы она на стене то, что его тревожило, чтобы кое о чем напомнить его отцу?

* * *

Накануне его пятнадцатого дня рождения родители, как и все семьи, задумались, какую роль в жизни сына сыграет его дар. Как быть с ребенком, который умел распознавать ложь? Ему требовалась особая наставница, полагала мать. Та, у кого есть время и страсть для наставничества, а также безупречная репутация.

«Самое главное, — говорил отец, — ребенок должен быть полезен. Вы же сами знаете, наставница, что это за люди, будь они неладны! — пристально глядя на семейную ведунью. — Если люди считают, что от тебя никакой пользы, твоя жизнь превращается в ад!» Романза знал, что отец уже отвалил этой женщине кучу денег, рассовывая по ее карманам бумажки, вкладывая их в руки и даже не пытаясь этого скрыть. Деньги — за то, чтобы она во всеуслышанье объявила, что его сын силен и в один прекрасный день сможет взять бразды правления в свои руки. И сколько же стоила эта ложь?

Ведунья была женщиной практичной: деньги она взяла. И сказала правду. Его дар — глубоко внутри. Нам может потребоваться немало времени, чтобы определить для него правильное место в жизни. Но он может стать помощником начальника полиции. Ни один дурак мимо него не проскользнет.

И он расположился в кабинете начальника полиции. А тот сажал перед ним на стул мужчин и женщин и задавал вопросы. А когда начальник полиции бросал на него взгляд, Романза говорил только «нет» или «да».

— Это ты ограбил дом, ты, вонючий грязный врун?

— Не я.

— Он врет?

— Да!

Начальник полиции улыбался, зажимал ладони у себя под мышками и, глядя на вора, произносил:

— Я знал! Ишь, как лицо наморщил.

После чего брал длинную металлическую линейку и колотил вора по плечам, приговаривая между ударами:

— Это… тебе… за вранье… пес ты… негодный… пойдешь… под суд… но это… тебе… за вранье!

Или еще:

— Это ты схватил женщину и трогал ее за грудь?

— Нет, сэр.

— Он врет?

— Он говорит правду.

— Парень, а тебе не хотелось схватить женщину и потрогать ее за грудь?

— Нет!

— Он врет?

— Да!

И снова в ход шла тяжелая линейка.

По вечерам отец брал его с собой в местное казино. Отца всегда сопровождали два здоровяка, он там садился с незнакомыми людьми и до утра вел с ними беседы, они выпивали, чокались, кричали. А Романза дремал, сидя в уголке. Отец тряс его за плечо и шептал что-то на ухо, не давая ему заснуть.

— Мне нужно, чтобы ты запоминал, кто жульничает.

А громогласный оживленный мужчина с неприятным взглядом орал:

— Дай ты мальчишке поспать в гамаке, Интиасар! У него еще в паху волосы не выросли, а ты его уже сюда водишь!

— Я могу им доверять, Романза?

— Только не вон тому в голубой рубахе, папа. Он лжец.

— Хорошо. Кто еще?

— Тот голосистый мужчина.

— Почему?

— Он говорит, что у него покладистая жена.

— И?

— Он так не считает.

Отец потрепал сына по голове и провел пальцем по морщинке между своих глаз.

— Все будет хорошо, не волнуйся.

— Я и не волнуюсь, — сказал Романза.

Он знал себе цену.

Свою работу он ненавидел. Ведунья допустила ошибку: начальник полиции не стал ему наставником-учителем, и Романза использовал свой дар не по назначению. Эта работа была грязная и связана с насилием. И еще она была бесчестная.

А потом он встретил Пайлара Томаша. Его приволокли в полицейский участок и обвинили в том, что он навел порчу на чье-то поле сахарного тростника. Пайлару тогда было не больше восемнадцати, он носил лохмотья, едва прикрывавшие его нагое тело. Он был чумазый, но с ослепительно-белыми зубами. Днем его кожа была горячей, а по ночам прохладной. Он был крестьянский сын, но оба мальчишки были похожи как родственники.

— Это ты проклял поле сахарного тростника, парень?

Пайлар молчал, и тогда начальник полиции попытался его разговорить с помощью кулака.

Лежа на полу, Пайлар сплевывал кровь и стонал.

— Ты проклял поле сахарного тростника?

— Я…

— Говори громче!

— Я… — Парень стал жестикулировать. Начальник полиции нагнулся над ним. — Я… проклинаю… тебя!

— Отлично! — Начальник полиции развеселился. — Чую, сегодня у меня будет хороший побивочный день. Ты полежи тут, парень. Что-то я не вижу свидетелей. Лежи, где лежишь, схожу отрежу кусок веревки и вымочу ее в соленой воде.

Когда начальник полиции ушел, мальчики стали глядеть друг на друга.

— Это ты проклял поле сахарного тростника? — спрашивает Романза.

— Нет.

— Тогда почему ты ему не сказал?

— Потому что он идиот.

— Это не ответ.

— Я не стану отвечать на вопросы, как будто я преступник.

Романза поморщился:

— Ты не преступник.

— Я гордый, как моя мать.

— Нет.

— Я ненавижу жестоких людей.

— Нет.

Романза уже видел таких, как этот мальчишка: с жгучим желанием поверить в ложь, которую он бессознательно говорил о себе. От этой лжи у него на деснах возникали тонкие болезненные трещинки.

Пайлар смотрит на него так, словно он ему интересен, и мурлычет себе под нос. Они слышат плеск воды за дверью. Впитавшаяся в веревку соленая вода высохнет на коже, проникнув глубоко в рубцы от ударов, которые потом будут гореть огнем.

Романза наливает в стакан воды из кувшина начальника полиции, и Пайлар жадно пьет, лежа на полу нога на ногу.

— Почему ты не сказал ему правду?

— Я хочу казаться сильным.

— Да, ты хочешь казаться сильным, но это не ответ на вопрос, почему ты не сказал ему.

Пайлар мурлычет.

Романза говорит:

— Это же кроличья песня.

— Да? — удивляется Пайлар. — Меня научила ящерица.

— Если ты решил, почему ты не хочешь ему сказать, тогда ты просто скажи, а я подтвержу твои слова, и он не станет тебя бить.

— Нет смысла говорить.

— Но почему ты не хочешь сказать ему правду?

— Потому что побои — это ерунда.

Он поднимает рубаху и показывает Романзе шрамы, избороздившие ему кожу на лопатках, тянущиеся к талии и убегающие вниз между ягодицами.

У Романзы перехватывает дыхание.

— Если он изобьет тебя, мне будет больно.

Слышны шаги начальника полиции, поднимающегося по лестнице.

Пайлар обдумывает ситуацию. Они переглядываются, осознавая, что у них много общего.

— Я скажу, что не имею никакого отношения к полю сахарного тростника.

Романза трогает спину Пайлара — в первый, но далеко не в последний раз: таких моментов затем будет много.

— Наставник…

Пайлар улыбается.

— …можно я сяду рядом?

Родители встретили новость криком. Чему может научить этот мальчишка, этот грязный оборванец, который дружит лишь с луной да лесными зарослями? В дом снова зовут ведунью и еще трех, ибо родители не намерены ни молчать, ни смириться и не могут поверить решению Романзы. Аколит неприкаянного? Да никогда в жизни! Он не сможет приносить пользу, он не будет полезен, вопил Интиасар. Но в конце концов решение было принято: самый главный вопрос заключался в том, способен ли Пайлар чему-то научить Романзу. И он научил.

Он знал местную природу, а она никогда не лгала.

Романза попрощался с начальником полиции и поблагодарил его. Он попрощался с матерью и пообещал вернуться домой к пудингу. Он пообещал Сонтейн писать письма. Он попрощался с отцом, который стоял с налитыми кровью глазами, сжав кулаки. Когда за ним зашел Пайлар, отец встал в дверях, умоляя и крича:

— Ты никуда не пойдешь, мальчик, ты понял меня?

И впервые в жизни он позволил себе разгневаться на отца — за все, а может быть, даже за то, чего тот вовсе не заслуживал. Пайлар ждал, ждал его рот, ждали его руки и его грациозное, испещренное шрамами тело, а его отец был уже стар — и не понимал любви. А Романза мечтал сидеть под деревьями, быть поближе к воде, лазать по горам, покуда все тело не покрывалось кровоподтеками и ссадинами и жутко болело, трогать все деревья на Попишо и никогда больше не лгать! И добиться того, чтобы люди смотрели на него во все глаза.

Он протиснулся мимо отца и зашагал к Пайлару, дожидавшемуся его во дворе.

— Нет, Заза! — крикнула ему вслед Сонтейн. О, сестра-близнец прекрасно его знает. — Нет, Заза, не надо!

Но он уже ушел слишком далеко, чтобы остановиться.

Он поцеловал Пайлара в губы, голова чуть кружилась от проявленной им строптивости.

Лишь Сонтейн, преградившая путь отцу, смогла заставить того не погнаться за сыном, чем выиграла время для Романзы, который крепко схватил Пайлара за руку. И они бегут, бегут, сплетя пальцы, бегут, подгоняемые удивлением и виной, влюбленные и перепуганные, и каждый их шаг кажется бунтом. И когда они уже отбежали довольно далеко от дома, ему все еще казалось, что он слышит отцовские вопли: «Мой сын не может быть гомиком! Мой сын…»

10

Завьер много лет отгонял любую мысль об Анис Латибодар. И решение перестать о ней думать было сродни срочной операции по иссечению больного органа, благотворной для всех: для нее, для Найи и для него самого.

Пьютер Редчуз предупреждал сыновей: есть женщины, которые сводят мужчин с ума, даже не делая никаких попыток.

Он встретил Анис в поворотный момент своей жизни: три месяца спустя после окончания проверки перед посвящением. Дез’ре дала ему ровно год — и ни минуты больше! — после чего его должны были посвятить в радетели, а она уходила на покой. Прошло несколько дней, а Завьер еще не мог до конца поверить, что он все-таки добился этого звания. Местные обычаи предполагали, что он должен провести какое-то время в осмыслении нового предназначения, в поисках мудрых советов, в обустройстве своего ресторана и своего дома. Ничего себе задача! Он чувствовал только одно: смертельное утомление; он чувствовал себя непривычно, куда старше своих двадцати четырех лет, безумно благодарный за то, что все закончилось. Что позади остались долгие годы обучения. И ожидания. Он скучал по другим аколитам, ставшим ему братьями и сестрами. Все они теперь отказывались с ним разговаривать — даже Энтали.

— Они это переживут, — успокаивала его Дез’ре.

Мать три года как умерла, и дом детства опустел, поэтому, выехав из похожего на пещеру жилища Дез’ре, он расположился на старом родительском тюфяке, хотя спать на нем было неудобно и у него потом долго болела спина. Люди не знали, как к нему подступиться, как вести себя в его обществе, но, возможно, так всегда и было. Он искал уединения около холодных водопадов, в лесных чащах и старался ни о чем не думать.

Как-то ночью к нему пришла Найя. Он был рад ее приходу: она словно резким поворотом штурвала вернула его на курс привычной жизни, хотя ничего уже не могло быть привычным теперь, когда все знали, кем он стал. Он напоил ее имбирным чаем, испек три вида печенья: с инжиром, с лимоном и с саподиллой — расспросил о семье, а потом без лишних слов занялся с ней любовью, после чего они уснули. Какое же это было облегчение — дотрагиваться до кого-то кроме Дез’ре.

Найя никогда не оставалась у него надолго, она вечно куда-то спешила. Он не задавал вопросов о ее занятиях и просто ждал, когда она решит ему что-то рассказать. Это было не его дело.

Пожалуй, проведенное с ней время нравилось ему больше всего. Жители архипелага были по-прежнему преданы Дез’ре, с удовольствием ели ее стряпню, когда она их приглашала, при встрече на улице трогали ее за руку, одаривая более чем щедрыми подарками. Ее грядущий уход на покой многим, включая его самого, казался преждевременным. Те немногие, кто, сталкиваясь с ним в городе, узнавали его в лицо, смотрели на него сначала раздраженно и злобно, а потом угодливо — когда он вглядывался в них.

Они это переживут, сказала Дез’ре.

Так прошло несколько недель, которые он прожил как пришибленный, не придумав ничего путного; тогда решил попробовать себя в преподавании кулинарной науки. Не в первый раз он обдумал для себя такой вариант — делиться с людьми своей страстью могло стать одной из его новых обязанностей, так что обучение показалось ему хорошим началом. Он мог бы давать бесплатные уроки кулинарии любому желающему. Дез’ре сказала, что отныне в его распоряжении будет собственный бюджет, но до сих пор безоговорочное соглашение с офисом губернатора о финансировании вызывало у него недоумение — ведь все, особенно политики из горных районов, выражали по этому поводу недовольство. В те дни он был благодарен Интиасару за его безоговорочную поддержку, за, как ему тогда казалось, духовное лидерство губернатора.

После нервозного начала новой деятельности он обнаружил, что вполне готов следовать всем наставлениям: быть терпеливым, преисполненным энтузиазма и неожиданно красноречивым. А когда-нибудь он сможет даже стать вдохновителем. Он много ездил по островам архипелага, откликаясь на просьбы жителей, нуждавшихся в нем, и из каждой такой поездки возвращался воодушевленным, а его записная книжка постоянно пополнялась списками продуктов и рецептов и карандашными рисунками блюд. И в душе крепло ощущение его растущего влияния.

Он ел мотыльков каждое утро и каждый вечер. Его влечение было сродни их крылышкам — темным и обманчивым. Он оставлял на людях пятна мотыльковой пыльцы, которая тенями ложилась им на скулы, оседала на волосах у женщин. Он ощущал себя неуязвимым, словно одетым в броню. Его дар был неукоснительный, мощный. Пространство вокруг его тела целиком принадлежало ему. И он снова начал ощущать свою духовную силу.

* * *

Его четвертый кулинарный курс на дому проходил в Лукиа-тауне на Дукуйайе. Он приплыл туда на каноэ, и от причала его препроводила к себе крикливая хозяйка, местная благотворительница, которая и пригласила его к себе; вцепившись ему в рукав, она без умолку тараторила, как облагодетельствована. Он слушал и кивал, отвечал тихим голосом в надежде ее утихомирить.

Он попросил оставить его на кухне в одиночестве; она ушла, а он оглядел огромный зев печи и заменил хозяйкины ножи своими, привычными. До него доносилось жужжание длиннохвостых колибри под окном и шорох персиковых деревьев на ветру. И, услышав, как кто-то громко произнес: «Мне так жаль!», поднял взгляд с тем ленивым интересом, с каким обращаешь внимание на громкий незнакомый голос.

Она была бритая налысо, и это ей невероятно шло. Так легче было оценить ее загадочные глаза. Что они скрывали? Вежливое любопытство? Веселое недоумение? Он ощутил на душе невероятную легкость и сглотнул ее, чтобы она наполнила его тело. Она стояла и смотрела: ни признаков явного внимания или интереса, ни даже намека на улыбку. Браслеты на ее сильных руках зашуршали и зазвенели. Он не раз слышал, как мужчины говорили, что они, мол, всегда точно знали, когда им встречалась будущая жена, но у него это суеверие всегда вызывало насмешку.

— Ты отвлекаешь нашего почетного гостя? — Хозяйка вернулась на кухню.

— Нет, — ответила женщина с браслетами. — Я его не отвлекаю.

Завьер отвернулся, чтобы успокоиться. Мельком снова взглянул на нее. Да, такая же неотразимая, как и секунду назад. Голова покрыта темной мшистой порослью, как живот у котенка. Хозяйка увела ее прочь — так уносят корзину с бельем. У него упало сердце. А через несколько минут его пригласили на обшитый пурпурной тканью подиум выступить с речью перед любителями-кулинарами и местным начальством. Он решил до выступления не глотать мотыльков. Иногда нужно было твердо помнить, кто он такой. Но при виде ее ему нестерпимо захотелось оказаться у себя в комнате и залезть рукой в заветный мешочек. Без мотылька он то и дело запинался, не в состоянии закончить фразу, и совсем утратил чувство юмора.

Она стояла с серьезным видом и внимательно слушала. Он едва осознавал, о чем говорит. Ему пришлось вцепиться в перильца дурацкого подиума. Он с трудом продрался сквозь лабиринт слов к вопросам и лицемерным благодарностям аудитории. Женщина с красивыми глазами не задала ни одного вопроса; и он подумал, что лекция ее разочаровала. Он поблагодарил всех и по своему обыкновению посоветовал начинать стряпать пораньше и заготовить побольше репчатого лука. Его ремарка вызвала взрыв смеха, слушатели вышли и растворились в сгустившихся теплых сумерках, кто-то отправился домой, кто-то пошел ловить пьяных бабочек и выпить в саду холодного лимонада. Женщина исчезла. Мысль, что она могла быть женой местного чиновника или толстосума, причиняла ему физическую боль.

Да нет. Вот же она: стоит задумчиво у входа во двор.

Может быть, она… его ждет?

От волнения свело желудок.

Обернувшись, она посмотрела на него в упор.

Дотронься до меня, подумал он. И ни о чем другом не мог думать, кроме «люби меня», — и еще вот о чем: ну почему я не подготовился получше к такому моменту? Смотри: у меня были годы и годы жизни, чтобы подготовиться к твоему появлению, и на что я их извел? Впустую потратил на других женщин, на мечты о других, — и вот ты здесь, а я не оказался готов. Ему захотелось сесть рядом с ней, чтобы она рассказала все-все, что было в ее жизни до их встречи.

Он поздоровался. Она сказала, что ее зовут Анис Латибодар. И он пошел с ней и несколькими слушателями к столику в персиковом саду, глядя, как она шагает по высокой траве. У нее была удивительно красивая задница, он таких раньше не видел. Она была умна, обо всем имела собственное мнение и начинала фразы с вводных оборотов вроде «а как насчет», или «вам не кажется», или «вам это понравится», словно все собеседники ходили у нее в закадычных друзьях. Он был несказанно благодарен ей за то, что она поделилась с ним своими соображениями, и готов был стереть из памяти все, что когда-то знал, лишь для того, чтобы как можно внимательнее изучить ее взгляды. В течение первого часа беседы он старался не дотрагиваться до нее и не пасть перед ней на колени, кое-как пытаясь подключить к их разговору других женщин, чьих имен он не расслышал. Ему хотелось уложить Анис в постель, но в то же время ничего с ней не делать — просто смотреть на ее лицо. Ее смех по непонятной причине его возбуждал: наверное, оттого, что как будто смеялись сразу трое. Это было одновременно хихиканье, фырканье и ржание.

Ее взгляд был открытый, пристальный, честный.

Потом пришла хозяйка и, уводя женщин на задний двор, где стояла кухонная утварь, сказала громко: «Вы уже утомили радетеля болтовней, пойдемте!» — и Анис уставилась на него удивленно, словно забыла, кто он такой, или просто не вполне осознавала важность его статуса.

Он смотрел им вслед, откинувшись на спинку стула, в изумлении от мысли, что никогда не верил в любовь.

* * *

На следующий день он встал пораньше, проглотил жменю мотыльков и направился на кухню, ощущая, как поют ладони. Меньше чем через час дом стали наполнять ароматы специй. Тушились овощи для супа, с ложек капал свежий бульон, липкие кусочки имбиря соскальзывали с его ладоней в тесто для пирога. Еда сияла, шкварчала, переливалась разноцветьем. Дегустационные тарелочки с небольшими ломтиками влажного пудинга, украшенные завитушками сахарной глазури. Бархатисто-зеленые хрустящие листья салата; кроваво-красные тушки хутий, вымытые и порезанные на куски; кулинарные композиции, выстроившиеся на рабочем столе. Отмеряя на весах порции трав, сливочного и растительного масла и муки для каждого сегодняшнего слушателя, он тихонько напевал себе под нос, потом скрутил в рулетики розовые и пурпурные вареные сладости и приготовил жаренные во фритюре дольки хурмы, карамельные нитки и напитки, загущенные мякотью авокадо, толченым сорго и сиропом из сахарного тростника. Сегодня ему хотелось устроить для нее шоу.

И когда слушатели его курса, робея, вошли в кухню, он с удовольствием отметил, что Анис захлопала в ладоши.

— Пробуйте все, что есть! — пригласил он.

Он был потрясен, узнав, что она совершенно не умеет готовить. Это было не просто неумение от отсутствия опыта, у нее на самом деле отсутствовали способности к приготовлению пищи. Она не могла отличить по запаху красный перец от черного, виновато хихикала, порезавшись при попытке нашинковать корнеплоды, сожгла сковороду и ошпарила соседку — и все это в первые десять минут самостоятельной стряпни. Весь класс роптал и вздыхал, дожидаясь, когда она закончит выполнять свои несложные задания. А ему хотелось наорать на них за невежливость, а потом пришлось быстро придумывать для нее такие задания, чтобы она не заставляла всех ждать. Он поставил ее промывать рис, а остальных отрядил на выпечку, и потом все время чувствовал на себе ее взгляд. Конечно, думал он, она смотрела на него не просто как внимательная ученица. Он преисполнился самомнения и надежд, покуда не увидел, что с точно таким же сосредоточенным выражением лица она глазирует морковь. На ней в тот день было надето темно-пурпурное, с желтыми пятнами, платье без рукавов, браслеты исчезли, и вместо них голые руки опоясывали тонкие красные цепочки на манер туземных украшений. Он старался отводить глаза от то и дело распахивающейся юбки: а вдруг там мелькнет соблазнительный набедренный обруч?

Подойдя к ней, он пробормотал, что при работе на кухне украшения с рук лучше на всякий случай снять. Это замечание ее вроде как смутило.

— Прошу прощения, радетель!

Он ощутил спазм в груди. Видно, кто-то провел с ней беседу и научил этикету общения.

— Завьер, — поправил он.

— Завьер, — повторила она.

На них все смотрели.

* * *

В тот вечер его слушатели собрались за столиками во дворе, прихватив ромовые запеканки, пьяных бабочек и лаймы. Вокруг него толпились люди. Анис болтала с двумя женщинами, время от времени поглядывая на него, точно проверяла, на месте ли он. Когда на остров упала ночная мгла, многие разошлись. А он сидел и бессознательно молил богов, чтобы она не исчезла. «Не уходи. Останься». Интересно, подумал он, все собравшиеся слышали, как он их про себя проклинает, желая, чтобы мужчин посадили на кол, а женщины испытали невыносимые муки при родовых схватках? Но вот наконец они остались в саду одни; все ее подруги понятливо улетучились как дым, а она сидела, оробев, как в первый день их знакомства.

— Привет! — сказал он.

Опять та самая улыбка.

Они провели вместе девять бесценных вечеров, сидя босые и рассказывая друг другу про себя, а с деревьев время от времени падали перезревшие персики и лопались на земле. Ему нравились тонкие коричневые шрамики на ее коленях, заметные, когда она наклонялась, поднимала плоды с земли и облизывала пальцы. Он всегда был довольно неуклюжим, вечно все задевал или с грохотом сбрасывал, и только на кухне передвигался уверенно и цепко, но рядом с ней возвращалась гибкость и ловкость, присущие ему в детстве. Он мог сидеть на траве, скрестив ноги, и быстро, без помощи рук, подниматься, потому что целиком полагался на силу ног.

Они полуночничали, покуда их глаза не стали закрываться сами собой, и краснобородые пчелоеды в дворе устало не защебетали, мечтая о сне. Ему невыносимо захотелось проглотить мотылька. Он послал за деревенским торговцем мотыльками и перед рассветом выбрался из кровати, чтобы встретиться с ним во дворе.

«Птицы кричат, когда встречают любовь», — шептали слушатели, проходя мимо них.

В последний вечер он решил признаться в своих чувствах. Мужчина должен быть смелым, чтобы воспользоваться возможностью, даже если он не слишком в себе уверен. Но Анис, похоже, переела ромовой запеканки, и ей вдруг захотелось попрыгать через стулья; свежевыбритая голова блестела и чуть ли не пела. При виде ее потрясающего зада он сразу возбудился, и его разбирал нервный смех. Он подумал, что было бы хорошо втереть мотылька ей в кожу головы и потом слизать языком. Какие тайны они могли бы раскрыть друг другу, примостившись в углу темного тюфяка и трогая друг друга за лицо?

— Я думаю, ты тихоня, который притворяется громогласным, — сказала она, наконец садясь рядом.

— Ладно. Это хорошо?

Она захихикала и щелкнула пальцами. Он полюбовался на серебряную искру, пробежавшую по тыльной стороне ее ладони. У нее был замечательный дар; с тех пор, как она появилась, он много раз видел, как она безмолвно исцеляла людей. Она накладывала прохладную руку ему на больную спину и впервые за долгое время боль уходила. Он не мог даже вообразить, каково это заниматься любовью с женщиной, наделенной таким даром.

— Некоторые женщины любят мужчин-тихонь, — осторожно сказал он.

— Я слышала, у тебя много женщин.

Он опешил.

— Нет!

— О, а я слышала: много!

Ему не хотелось с ней спорить. Ему хотелось сказать ей что-то уместное, достойное ее. Над их головами в небе повисла луна. Она откинулась, обнажив мускулистые ноги, которые поблескивали в лунном сиянии. Он представил себе, какой она была в детстве: лазала по деревьям, выскакивала из автобусов, играла в пятнашки, а еще были походы в горы и своенравная родня. Она уже ему кое-что рассказала. А ему хотелось обхватить ее бедра обеими руками — так чтобы от этого неожиданного движения весь мир содрогнулся. Он вонзил ногти себе в ляжки, чтобы охолонуть. От нее еще не последовало никакого приглашения, хуже того, она все еще была под хмельком. От этого он чувствовал себя неуютно: она была словно сама не своя, как будто нервничала и то и дело трогала себя за горло. Из-за него, конечно? А потом она пожелала ему доброй ночи. Она всегда уходила до того, как он успевал на нее наглядеться. Он раскрыл рот, желая рассказать ей все, что чувствовал, но нет — это нужно было сделать безукоризненно, не в спешке.

— Скажи мне одну вещь, — умоляющим тоном произнес он, пытаясь выиграть время.

Она выпрямилась и улыбнулась. И провела пальцем по краю чаши, смазывая остатки ромовой запеканки.

— Мне не нравится мое имя.

— Почему?

Она церемонно зажестикулировала.

— Оно больше подходит для женщин с одной грудью. Ты же знаешь таких, Завьер: колени сдвинуты, губы сложены куриной гузкой, а груди так туго перевязаны, что кажется, их не две, а одна.

Такой портрет вызвал у него решительный протест.

— Я не лес! — заявила она. — Знаешь, есть женщины, подобные лесу — полные разных секретов. Я не такая. Я цельная. И это, между прочим, хорошо. — Ее голос дрогнул.

— Анис…

— Завьер Редчуз… — Она наклонилась к нему, помахивая своими искрящимися пальцами, и похлопала его по руке. — Думаю, нам нужно лечь в постель.

Он решил, что сейчас грохнется в обморок. Она улыбнулась. Ему сдавило грудь. Он подался к ней, чтобы обхватить руками ее милое лицо и поцеловать, но она уже выпрямилась во весь рост, потянулась, зевнула и похлопала его по плечу, и в это мгновение он, наэлектризованный мгновенным возбуждением и устыдившись своих мыслей, осознал, что этим жестом она не приглашала его, а просто сообщала, что вечер подошел к концу. Он тронул себя за плечо — там, где остались следы от ее ногтей.

— И кто тебе сказал эту глупость про женщину-лес? — проскрипел он, глядя на ее удаляющуюся спину.

— А, мой жених! — ответила она и икнула в ладонь.

Ничто не ранит так больно, как необоснованное предвкушение.

* * *

Вернувшись домой после кулинарного курса, он застал Найю на заднем крыльце родительского дома. В волосах у нее был цветок гибискуса чайного цвета, а сами волосы заплетены в косички, как он любил, — так чтобы он мог покусывать ее за шею. Он беспокойно походил перед дверью, не приглашая ее войти. Он был раздражен, даже разгневан. Анис собиралась замуж, с чего это он внушил себе какие-то надежды? С чего возомнил, будто такая красивая, смешливая, открытая девушка может быть одинокой? Она пришла к нему просто научиться готовить — она стала в его жизни лишь счастливым видением, девушкой в ожидании мужа. Она даже сообщила имя будущего супруга, но возникший вдруг шум в ушах его заглушил.

Он и Найя, а еще Дез’ре. Его отношения с обеими были несерьезными и для него несущественными. Ни хорошими, ни правильными. Особенно это касалось Найи. С ним она просто теряла время. Ей следовало порвать с ним, найти себе мужа, завести детей, пережить массу приключений, написать книгу о странствиях своей души. Надо бы ей это предложить. И она должна согласиться. А он будет приходить к ней в гости, видеться с ее семьей. Ее успех доставит ему немало радости. Он присел на крыльце. Найя водила пальцами вверх-вниз по его бедрам. Они лениво, словно сквозь сон, разговаривали ни о чем. Найя подалась к нему в ожидании поцелуя. Он хотел с ней заговорить, но не успел. Уткнувшись во влажную впадинку на его шее, где бывала не раз, она уловила присутствие новой любви. Эта новая любовь изменила форму его рук и его запах — так, как это могла заметить только любящая.

Найя молча отодвинулась и стала изучать его лицо. Завьер попытался ее удержать, напуганный ее взглядом, но она медленно поднялась на ноги, пошла через двор, прямая, с негнущимся позвоночником, и все ее пять сердец бешено забились, грозя взорваться. Замерев от ужаса, он смотрел ей вслед. При лунном свете он отчетливо видел, что их руки и лица стали почти одинаковыми; теперь, когда он был влюблен, он узнал те же признаки любви и в ней. Всю жизнь она ждала его.

Каким же глупцом иногда может быть мужчина.

* * *

Когда сердцебиение слишком усилилось, он пошел к ведунье. За годы проверки он пришел к выводу, что ведуньи — особые существа, претерпевавшие медленную трансформацию, как будто те, кем они пытались казаться — повитухами, ворожеями при беременных, поедающими то, что им готовили, советчицами Дез’ре в неторопливых напряженных беседах, — были не более чем этапом в благотворном процессе, чтобы любой мог глядеть на них без опасений выжечь себе глаза. А вот навещать их в собственном жилище — это нечто совсем иное: это был риск, ибо кто мог знать, как ведунья проводит свободное время?

Молодые ведуньи были наперечет, и эта не была исключением: вся узловатая, в бородавках, она лежала на синем коврике, расстеленном на траве во дворе, нежась на солнышке. Ее тело вблизи напомнило ему ворох запятых. Не успел он углубиться на несколько шагов на ее территорию, как оказался пронзен взглядом. Он глоткой ощущал оба острия глаз. Ему оставалось лишь надеяться на ее скрытность.

— Приветствую! — сказал он.

Она молча лежала на боку, свесив голову набок и выставив локти в шрамах, и он чуть испугался. Но приходилось соблюдать правила учтивости.

— Доброе утро, наставница. Я могу с вами поговорить?

Она лежала на коврике, напоминая большого жука, и он даже подумал, не мертвая ли она. Но потом наставница поднялась на ноги и засеменила к дому. Он последовал за ней.

В доме все поверхности были чем-то заставлены: кусками ваты, крошечными керамическими птичками, вазами с гниющими фруктами, заморскими пластиковыми статуэтками, длинными свечами и золотыми рождественскими шариками. Помимо этого, там стояли изваяния богов, некоторые настолько старые и исцарапанные, что он даже не узнал их в лицо. Пахло оливками и чесноком. Он чихнул, подумав, зачем ведунье такое множество дешевеньких заграничных безделушек. И только когда она обернулась к нему и гневно оглядела с ног до головы, он понял, что пришел зря. Ее маленькие горящие глаза округлились. Она взметнула черные руки.

— Нет! — отрезала она.

Он в ужасе попятился. Запах чеснока, изваяния богов, тишина в доме и собственное безрассудство привели его в замешательство, но тяжесть в сердце заставила остановиться в дверях.

— Мне нужна помощь, наставница!

— Ничего не могу для тебя сделать!

Она хлопнула ладонями по ляжкам. И успокоилась так же быстро, как разволновалась. Говорила она отрывисто, и голос у нее был старый.

— Почему?

— Сегодня я не могу ничем тебе помочь. Но надеюсь, ты найдешь ответы.

— Но… ты даже не спросила, что меня тревожит.

— Мне и не надо спрашивать. Мой ответ: нет!

— Но почему?

Он надеялся, что ведунья что-то ему предложит: заклинание, магический порошок, какое-нибудь масло мира и процветания. Устроит ему красочное представление. В конце концов, она же с Попишо!

Он хотел получить от нее любовный приворот.

Его предупреждали, насколько это опасно. Он знал, что об этом говорили люди. Любовь, полученная таким образом, никогда не была сладкой, она не была честной и длилась недолго. Это было злодейством: к любви нельзя принуждать. Их дети родятся уродами, под их окнами по ночам будут выть собаки, и ее поцелуи вызовут у него расстройство желудка.

Но ему было все равно.

Ведунья прошмыгнула мимо него и, усевшись в кресло на веранде, повторяла: «Я ничем не могу тебе помочь», — и с каждым разом эта фраза звучала в его ушах все более оскорбительно. Знала ли она, что ему нужно? Или просто валяла дурака? Она не возразила, когда он присел рядом. Они препирались весь день, сидя коленка к коленке, и со стороны можно было подумать, что они старые друзья.

— Ничем?

— Ничем.

— Тогда что я тут делаю?

— Не знаю. Я ничего не могу для тебя сделать.

— Прошу, позволь мне спросить.

— Иди спрашивай кого-нибудь другого. Я тебя не знаю.

Ему не хотелось говорить, возможно, это и не имело значения.

— Так ты не позволишь мне спросить?

— Ты хочешь задать неправильный вопрос.

— Откуда тебе знать?

— Спроси у своего сердца. Ты кто?

Он попытался ответить:

— Я повар.

— Неужели? Ну что ж… — Она пососала нижнюю губу, словно уловила в его словах какой-то смысл. — Радетель?

Он кивнул.

— От тебя исходит этот запах. Но сегодня я тебе ничем не могу помочь.

— Наставница…

— Не называй меня так.

— А как мне тебя называть?

— Моим именем. Оно ведь для этого и нужно.

— И как тебя зовут?

— Ты приходишь в мой дом, задаешь вопросы, но не знаешь моего имени! Кто ты?

— Я же сказал, кто я. И я еще ничего не спросил.

— В сердце своем ты меня уже спросил.

— Прошу, назови свое имя, и я смогу тебя уважать.

— А какая разница?

Прошел час. Он открыл рот, желая продолжить разговор. Ведунья вздохнула, потом схватила его за уши и сложила, как складной стул. Он не успел даже удивиться. С громким хрустом и безболезненно она переломила ему лодыжки и рывком отделила их от пяток, так что покрасневшие пальцы ног оказались прижаты к голеням, потом сломала ему тазовые кости, сильно хлопнув по ним ладонями. Таз сложился, как створки ракушки, зажав пенис между ягодицами. Она встала с кресла и, склонившись над ним, принялась ломать позвонки по всей длине хребта, при этом тихо цокая языком, словно подвергала его тело осмотру, в ходе которого получала ответы на безмолвно заданные ею вопросы.

В следующее мгновение он со стоном очнулся на пляже и начал с трудом раскладывать себя, как расправляют сложенный лист бумаги; набегающие волны замочили ему ноги, а в ушах звучало только одно имя.

Анис, Анис, Анис…

Не получив любовного приворота, он проглотил одиннадцать мотыльков, сидя на песке и поедая их одного за другим, едва осознавая, что делает, покуда его дыхание не участилось настолько, что он уже перестал осознавать свои действия; тогда он встал и снова сел, потому что после того, как ведунья его сложила, он продолжал ощущать свое тело сложенным; на его губах выступила кровь, и он возненавидел всех ведуний, которые умели наводить чары на детей, задававших слишком много вопросов, и от их колдовства детям чудилось, будто их сложили пополам вроде складных стульев.

* * *

Люди говорили, что земля вокруг угодий отца Найи проклята, что бананы гнили на корню, а кусты коки пересыхали на темной коросте, которая некогда была плодородной почвой. Тетушки находили ее невыплаканные слезы, просочившиеся в щели между кафельными плитками на кухонном полу. Но более всего его печалили известия, что Найя не могла написать ни строчки стихов без того, чтобы снять верхний слой с листа бумаги, и чернила при этом растекались по линиям разрыва. Еще говорили, что у нее изменился голос оттого, что она полоскала горло, и ее пять сердец разбухли от скопившейся в них воды. Она стала проявлять интерес к насекомым и пристрастилась дышать через нос.

Когда Завьер добрался до ее семейного дома, с трудом преодолев чавкающее месиво грязи, ее кровь уже почти полностью превратилась в воду. Но она увидела, как он шел к ней, почувствовала, как он ее обнял и прижал к себе, услышала, как он задышал ей в ухо, — и это было дыхание мужчины, принявшего окончательное решение. Она отчетливо услышала его вскрик, нарушивший тишину ее комнаты и сотрясший ее тело, когда он испытал оргазм, — и это он, кто всегда занимался с ней любовью беззвучно, и потом, когда они лежали рядом и отдыхали, а комната была затоплена ее слезами, она услышала его вопрос.

— Ты хочешь?

— Что? — выдохнула она.

— Хочешь, Найя?

И всю оставшуюся жизнь она помнила, что он так и не сумел выговорить эти слова: выйти за меня замуж.

Солнце встало поздно; Завьер посмотрел на спящую Найю. На свадьбе Анис будут исполнять старинные песнопения, подавать тушеную рыбу и ромовый кекс — так она сказала. Он не станет приманивать ее любовным приворотом. Он решил просто порадоваться за нее. Он хотел, чтобы магический приворот оказал воздействие на его сердце, чтобы оно устремилось к Найе, но ему придется как следует постараться, чтобы повлиять на свое сердце, не прибегая к помощи чар.

В конце концов, любовь требует усилий.

* * *

После того как Айо вышел с городского рынка с козой на плечах, Завьер положил мешочек с мотыльком на стол мясника — рядом с легкими, хвостами и почками. Некоторое время он смотрел на него, потом схватил и, повесив себе на шею, аккуратно спрятал под вырез рубахи. Мешочек болтался между сосками и приятно щекотал кожу. Завьер зашагал по рынку, отмахиваясь от громких предложений торговцев, а те, почувствовав перемену его настроения, пожимали плечами и перешептывались.

— Выходит, ему, кроме козы, ничего больше не нужно.

— Похоже на то.

Он прошел короткой тропой по пляжу в направлении пристани Карнейдж и присел на доски поодаль от людей, столпившихся в ожидании маршруток-каноэ: свесив ноги, он болтал ими над океанской гладью. Бросил взгляд на «Стихотворное древо»: ресторан на вершине скалы был виден из любой точки Притти-тауна.

Он не знал, куда направиться, хотя само собой, ему надо было бы куда-то пойти.

Мысли об Анис обессиливали его и причиняли беспокойство. Возникшие к ней тогда глубокие чувства стали для него неожиданностью, и какой же непривычной теперь казалась ему та беззаботная легкость на душе, которую он испытывал. Он мог говорить ей все, о чем думал, и не надо было кривить душой и словами. И не было нужды притворяться кем-то другим, хотя ему очень хотелось ради нее стать лучше. И вдруг этот внезапный резкий конец… чего? Он не знал, как это назвать. А сама Анис — она не забыла место и время их встречи?

Конечно, не забыла. Но была ли она счастлива?

Впервые после смерти Найи ему захотелось оказаться среди незнакомых людей, слушать их рассказы о самих себе, стать не более чем сторонним наблюдателем. Как жучок на коре дерева. Хватит с него чужих забот, морщинистых лиц, людей, вечно цепляющихся за его локоть, словно оберегая сустав от перелома. Ему захотелось стать человеком, вырванным из контекста, без надежд и упований. Боги, боги, пусть люди перестанут ждать от него чудес.

Он смотрел, как рыбаки выгружают из лодок четвертый улов, потел и подпевал под мелодии, доносившиеся из чьего-то радиоприемника. Интересно, скольких усилий стоило сыну рыбака достать для него мотылька, который сейчас бился крылышками у него в мешочке на груди? И у кого он его приобрел — у уличного торговца? У мужчины? У женщины? С длинными пальцами? Или со сгорбленной спиной, пробиравшегося по темной улице крадучись, как кошка в незнакомом доме? Долго ли мальчик копил на эту покупку?

…спасибо за рыбье брюшко,

что рыба нам дает…

Громогласный ведущий оборвал песню:

— Привет-привет вам! Приходите все, кому не лень! Эта песенка така-а-я милая, и мы снова запустим ее для вас!

Песня и в самом деле началась снова, и ведущий радиошоу стал невпопад подпевать. Завьер закатил глаза. Он ненавидел радио именно из-за таких вот дураков. Ведущего звали Джонс-как-то-так, но сам он называл себя Папик-Женолюб. Папиками называли мужчин, которые считали, что девушки созданы доставлять им удовольствие, и этот ведущий был громогласный, хамоватый и беззастенчиво обрывал звонящих в студию. Особенно женщин. Папик-Женолюб любил называть их истеричными дурами и не сомневался, что с его стороны очень умно к ним так обращаться.

А его поклонники частенько звонили в студию с просьбами об интервью.

Завьер раздраженно цыкнул зубом и стал смотреть на голубую воду. В этой части Баттизьена море волновалось. Люди целыми семьями бродили по пристани и махали руками, призывая проплывавшие мимо каноэ причалить и взять их на борт; шумно вспарывая веслами воду, лодки потом направлялись в порты на Дукуйайе и дальше вдоль побережья Баттизьена, и пассажиры набивались в них как сельди в бочку. Кто-то воздевал руки к небу и жаловался на тесноту. Кто-то, отчаявшись, бросался в воду и плыл по своим делам, сложив по старинке пожитки на голове. Лодочники, извиняясь, разводили руками.

Он мог стоять тут часами, дожидаясь места в лодке-маршрутке. Возможно, и ему придется плыть. Для этого он чувствовал себя достаточно сильным. Тело сегодня было не бодрым, но крепким. Правда, водрузи он сумку на голову, его записная книжка могла промокнуть. И мотылек.

Из радиоприемника неслась песня, и Папик-Женолюб милостиво молчал.

…спасибо за акулий хвост,

что акула нам дает…

Он оглядел пристань. Что-то пошло не так на Попишо, покуда он лежал в гамаке и горевал, как мальчишка. Люди казались грубее. Он вспомнил любопытные лица зевак на рынке, взбудораженных гладкокожей бесцеремонной женщиной и ее вопросами. Надо бы на всех вроде нее наслать чары, чтобы они сложились, словно складные стулья, — только так на них найдется управа. Он и не знал, насколько жестоки его соплеменники. Или, может быть, бесчувственны. Скорые на зычные выводы, торопливо сующие нос в чужие дела. Но радоваться несчастьям других — это совсем не в их натуре. Возможно, смехотворный обход во исполнение каприза Интиасара и будет иметь какую-то пользу. Он сможет снова услышать и увидеть архипелаг. Жители Баттизьена и некоторых кварталов Лукиа-тауна, безусловно, знали его в лицо, но в большинстве мест с ним мало кто был знаком, или не узнавали, пока он не представлялся. Он усмехнулся. Легенды о том, будто он был трехметрового роста, тоже нередко помогали ему сохранить инкогнито.

Взъерошенный мужчина в грязной рубахе помахал толстопузому рыбаку, тащившему из моря на берег сети с бьющейся в них рыбой. Завьер любовался яростью рвущихся на свободу рыбин: с синей и кроваво-желтой чешуей, разевающих рты.

— Отвези радетеля куда нужно, ладно? — крикнул рыбаку взъерошенный. — Негоже, что ему приходится так долго ждать.

Прежде чем Завьер успел возразить, рыбак с виноватым видом повернулся:

— Я возьму тебя, о радетель, в свое каноэ после того, как отвезу рыбу на городской рынок.

Взъерошенный сердито нахмурился.

— Отвези его сейчас! Я сам доставлю на рынок твою рыбу.

По лицу рыбака пробежала волна эмоций: негодование, испуг, потом обреченность.

— Брат, ты знаешь свой интерес, да? — Завьер заговорил тихо, чтобы его мог услышать только взъерошенный. — Не стоит использовать меня для воровства!

Мужчина в знак протеста взмахнул пальцами, как когтями.

Завьер нагнулся к нему и шепнул:

— Я же сказал: иди своей дорогой!

Губы мужчины злобно зашевелились. Его глаза налились кровью: с таким лучше бы не встречаться на темной улице. Он уже собрался уйти, но вдруг резко обернулся и дерзко отрезал:

— Трудное время, радетель. Не у всех имеется то, что есть у тебя!

— Я понимаю. Но мы же сразу примечаем вора, так, брат? Везде найдется незапертая дверь.

— Да кто ты такой, чтобы меня осуждать?

— Я готов осудить вора в любой момент!

— Ты же не местный! Ты поваришка, который готовит всякие вкусняшки.

Он это знал. Люди считали, что радетель занимается ерундой. Он постарался сменить тон на чуть более миролюбивый.

— А ты приходил ко мне поесть? Что-то я не помню твоего лица.

— Нет, брат.

Завьер протянул руку.

— Скажи мне, как тебя зовут, и приходи.

Но мужчина проигнорировал протянутую руку.

— Я, конечно, приду и поем, но ты готов еще покормить мою малышку?

Он подумал об увиденной утром Оливианне и ее вздутом животике.

— Хочешь сказать, что твое дитя голодает?

Мужчина опустил глаза.

— Ей все хуже.

Рыбак крякнул и шагнул поближе.

— Налог на коз, налог на рыбу, цены на ламповое масло растут, и школьная форма для ребенка стала дороже. Говорят, в этом году доходы игрушечных фабрик упали, потому все и дорожает.

Он плохо знал статистику продаж игрушек за границу в этом году, потому как вообще мало на что обращал внимание и, как говорится, видел не дальше своего носа.

— На Интиасара поглядеть, так не скажешь, что у него какие-то проблемы с деньгами, — брякнул взъерошенный.

— Человек пытается помочь, — возразил рыбак. — Кто бы еще дал людям два дня выходных ради свадьбы своей дочери?

— Ну и дурак же ты.

— Да никто бы из вас не жил припеваючи, если бы не наш губернатор и мас’ Брентенинтон! Нам просто надо покрепче держать свое, как он говорит, и жизнь наладится! — Рыбак тянул сеть и краем глаза поглядывал на взъерошенного, который сжимал и разжимал кулаки, словно его что-то грызло внутри. — Я только отвезу эту рыбу, радетель.

Взъерошенный резко развернулся и заспешил вдоль пляжа, взрывая голыми пятками желтый песок.

Завьер задумчиво поднял лицо к голубому небу.

…спасибо за панцирь морского ежа

он кричит…

Наконец мелодия сменилась. Он послушал, как Папик-Женолюб вопит о двух новых песнях, которые он сегодня даст послушать, и смахнул застрявшие между пальцами песчинки. Песни Попишо могли звучать неделями без перерыва. От пристани раздался разочарованный вой: мимо проплыла очередная набитая пассажирами лодка. Ватага мальчишек махала ему с розовой кормы. Он помахал им в ответ.

— Понюхай меня, Завьер.

Говоря это, Анис стояла на одной голой ноге, сдвигая по другой набедренный обруч. Он не мог вспомнить цвет любимого обруча Найи, но зато отчетливо представлял себе Анис и ее обруч — свадебную шелковую ленту, украшенную красными камнями. Тогда он с трудом удержался от того, чтобы не стянуть зубами этот обруч с ее бедра и не вторгнуться в нее, — и тем самым обезопасил их обоих.

Мужчина кто мягкотел

Нам не нужен мужчина кто мягкотел

— Радетель! Какой стыд и позор!

Он взглянул вверх, ладонью прикрывая глаза от палящего солнца. Над ним стояла женщина и исступленно жестикулировала; в первый момент ему показалось, что у нее множество лиц и рук.

— Все в порядке, сестра. Я просто жду вместе с остальными.

— Да нет! Вы это слышите? — Она ткнула пальцем в сторону радиоприемника.

Он смиренно кивнул.

Это был популярный озорной стишок, какой могли придумать только на Попишо. Небольшая христианская община архипелага постоянно выказывала неудовольствие, осуждая его кощунственный смысл, но ему такие песенки нравились, даже на фоне развязного похохатывания Папика-Женолюба.

Мужчина кто мягкотел

Нам не нужен мужчина кто мягкотел

Мужчина кто мягкотел

Нам не нужен мужчина кто мягкотел

Мягок головой (тому работать не надо)

Мягок в постели (проклятье ада)

Женщины льют слезы от горя

И бросают мягкотелых мужчин в море

Эти строки казались ему достаточно резонными.

Есть один мужчина

Его поваром называют

Ты его знаешь, все его знают

Но в спальне он жарить не может

Тогда зачем он тебе

Скажи ай-яй-яй ему

Мягкотелый предложит женщине вино

Но мяса он ей не дает…

Он оцепенел.

Стоявшая над ним женщина крикнула, обращаясь к толпе:

— Слышите, этот парень поет песню про нашего радетеля?

И со всех сторон раздались голоса, преимущественно женские:

— С мясом у него все в порядке! Вы поглядите, какой он высокий!

— Высокий, да с коротким мясцом — это нехорошо! Я согласна и на коротышку, если он в постели умел и силен!

— Да он же не про размер поет! Он говорит, что у радетеля ритм не тот! Разве может большой мужчина глубоко проникнуть и хорошенько взбить твое нутро?

Женщина рядом с ним уперла руки в боки.

— Он врет! Радетель, ты танцевать умеешь?

Мужчина кто мягкотел

Нам не нужен мужчина кто мягкотел

К ним стали подходить женщины со всех сторон. Они цокали языками, ахали и препирались друг с другом. Сначала он захотел вскочить, а потом подумал: ну и чего он этим добьется, — и в конце концов жутко смутился.

— Готова поспорить, этот певун просто ревнует, его женщина хочет радетеля, вот и все! Всем известно, что Завьер Редчуз, сын Пьютера, прекрасный и благопристойный человек. Времена, когда он блудил напропалую, уже давно позади.

Проклятье, да он никогда в жизни не блудил!

— Он до сих пор глубоко скорбит о покойной жене!

— Да кто говорит, что это песня про радетеля? Он же не единственный повар на Попишо!

Мягок головой (тому работать не надо)

Мягок в постели (проклятье ада)

— Вы разве не слышите, что он поет: что мы его знаем? Радетель, тебя не раздражает этот певун?

Женщины льют слезы от горя

Он не мог говорить. Слова застряли у него в горле. Он был бы и рад что-то сказать. Он поднес к носу мешочек с мотыльком. Что произойдет, заплачут ли боги, если он поднесет мешочек ко рту, проглотит мотылька целиком и проклянет их всех?

И бросают мягкотелых мужчин в море

— Боги! Ну и гадкая же песенка!

Любимая, подойди ко мне

— Радетель! У меня есть отвар из орехов колы для исцеления всех постельных недугов, он живо тебя поставит по стойке «смирно»!

И бросают мягкотелых мужчин в море

подойди ко мне

подойди ко мне

— Радетель, а это правда, о чем он поет?

И бросают мягкотелых мужчин в море

Завьер едва мог пошевелить головой; та словно окаменела, а в ушах что-то скрипело.

Мужчины пялились на него, ухмылялись и тыкали друг друга в бок.

— Мас’ Редчуз, сам скажи! Ты правда такой вялый и никудышный?

Кто-то выключил радиоприемник, прервав песню на полуслове. Бум! Тишина.

Смешки умолкли. Женщины смотрели на него. У него пересохло в горле.

Подойди, Завьер. Понюхай меня.

Молодой парень с золотыми прядями в темных волосах, тот самый, кто выключил радио, присел на доски рядом с Завьером. Ноги длиннющие, такие, что пальцы касались воды.

— В этой песне все вранье, — пробормотал он.

Как будто они были знакомы всю жизнь.

11

Анис стремительно вышла из задних ворот фабрики и остановилась, судорожно вдыхая воздух и ища взглядом женщину с оранжевой краской. Да вот же она: шагает, размахивая банкой с краской, по дороге к двухэтажному ярко-розовому зданию. Здание напомнило Анис огромный арбуз без кожуры, она буквально могла пересчитать темные косточки.

Затем Анис оглянулась на фабрику и расхохоталась. Здание поблескивало под солнцем, и его зеленые стены были испещрены оранжевыми словами: еще не высохшие аккуратные надписи тянулись через двери по диагонали, как текст диктанта в школьной тетрадке.

КАКОЙ ТВОЙ АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ВАРИАНТ?

КАКОЙ ТВОЙ АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ВАРИАНТ?

КАКОЙ ТВОЙ АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ВАРИАНТ?

КАКОЙ ТВОЙ АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ВАРИАНТ?

КАКОЙ ТВОЙ АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ВАРИАНТ?

КАКОЙ ТВОЙ АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ВАРИАНТ?

КАКОЙ ТВОЙ АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ВАРИАНТ?

Эта женщина была такая же отважная, как Ингрид. И это обрадовало.

Анис пересекла дорогу и вбежала в калитку участка, на котором стояло арбузное здание. Вдоль низкой стенки, огораживающей участок, тянулись густые заросли бугенвиллей, амборелловых и аноновых деревьев. Кусты темно-красной антурии: влажные бутоны, словно выдернутые из утробы какого-то зверька. В зарослях шуршали ящерицы и мыши-полевки. Она услышала клекот неведомой птицы и журчание ручья за домом. В воздухе висел едкий звериный запах. Из травы торчали густые кусты стыдливой мимозы, ее зеленые бутончики съеживались, когда она, проходя мимо, случайно их задевала.

Банка с краской стояла на крыльце веранды; а на банке лежала влажная чистая кисть. Крупная босая ступня, изящная и умащенная маслом, свисала через край потрепанного белого гамака, другую ногу женщина-художница поджала под ягодицы. Она лежала, распахнув длинную рубаху, ее груди были горделиво устремлены в небо, а набедренный обруч, как Анис и предполагала, оказался красивым и дорогим.

— Ты принесла деньги? — Нога дернулась.

— Какие деньги? — спросила Анис.

Женщина подняла голову и поглядела на Анис в упор.

— Ты же не приходишь в бордель от нечего делать!

Рубаха задралась совсем высоко, так что Анис невольно отвела глаза.

Она могла бы догадаться, что это бордель, уж больно уединенное и тихое было место, да и фабрика с мужчинами-работниками рядом. Анис была одной из очень немногих целительниц, кто пользовал здешних женщин. Тан-Тан любил порассуждать об их безнравственности и склонности к безделью, поэтому она никогда не рассказывала ему про них. Скорее всего, этот дом вызывал у него гадливое чувство, и он никогда о нем не рассказывал. Но ее раздражало, когда он пытался оградить ее от реальности, словно она постоянно не сталкивалась с мерзостями жизни. По правде сказать, она бы могла лечить куда больше шлюх, сейчас все больше людей умоляли лечить их в кредит или предлагали оплату натурой, принося мешки с авокадо, чищеными голубиными орехами или жареными плодами хлебного дерева. Шлюхи же всегда оплачивали все счета без задержки, наличными. Ведь соски всегда востребованы, вне зависимости от экономического положения в стране.

— Ну так что? — спросила обладательница красивой ноги.

— У вас тут так много женщин, что услуги оплачиваются?

— Есть малость, — пожала плечами женщина. — Не так много, как хотелось бы, а?

— Ну, женщины надеются найти кого-то особенного.

— Это мужчины дурят им голову.

— А я вот замужем. — И как только у нее вырвались эти слова, она поняла, какую глупость сморозила.

Женщина развеселилась.

— Значит, тем более есть резон сюда приходить, а?

Она говорила в нос, с говорком жителей горных районов, и все ее фразы оканчивались на мягкое «а?». Анис удивилась. Большинство шлюх были деревенскими девчонками, но этот говорок говорил о том, что эта женщина из состоятельной семьи. Уж точно куда богаче, чем ее собственная.

— Так зачем ты пришла? — спросила женщина.

Анис махнула рукой на банку с оранжевой краской.

— Ты что-то красишь, сестра?

Женщина улыбнулась:

— Не называй меня сестрой, как будто мы знакомы. Ты пришла в мой дом, а я даже не знаю, как тебя зовут.

— Э-э… Мариэлла, — выпалила она первое, что пришло в голову.

— Ага, просто Мариэлла. Ни фамилии, ни имени матери? Очень неформально. Думаешь, я обычная уличная девчонка? Поэтому ты не называешь мне свое имя?

— А как тебя зовут?

— Ишь ты! Чтобы ты побежала в полицию и доложила, что нашла Оранжевого художника? Скажи, что тебя послала Горячая Щель — им это имя знакомо! — И ее губы расплылись в красивую белозубую улыбку от уха до уха — хитрую и плутоватую. — Но ты… гм… Мариэлла… можешь называть меня мадам Миксиэлин Второе Заведение, дочь Эстер.

— То есть коротко Микси. — Ей было неловко подкалывать эту спокойную язвительную шлюху. На крыше дома шумно хлопали крыльями земляные горлицы.

— Но ты так и не сказала, какую услугу я могу тебе оказать, миссис Замужняя Дама.

— Я пришла спросить, что ты написала краской на стене фабрики.

— Знаешь, я изменяю свое первоначальное предположение. — Микси с важным видом погрозила ей пальцем: — Сюда приходят особого рода женщины, чтобы за деньги потрахаться с мужчинами, а ты не из таких.

— Но ты не отвечаешь на мой вопрос.

— Думаю, у тебя есть мужчина… о, извини, муж… мы привыкли, что к нам приходят сюда помиловаться с пусечками, а ты просто вынюхиваешь.

— Я? Нет… Что?

Улыбка Микси стала еще шире, еще нахальнее.

— Угу. Я же знала! И какой у него пенис? Если, конечно, ты еще не забыла, как он выглядит. Сюда джентльмены приходят толпами, потому что их жены воротят носы от их пенисов. — Микси радостно захихикала. — Нет, забудь, что я сказала! Ты — совсем другого сорта!

— Какого сорта?

— Тебе подавай инструкции! Ты пришла сюда узнать, к кому он ходит и что говорит. Ты хочешь посидеть с нами и выпить вина. А потом рассказать подругам, как ты целый час проболтала со шлюхой! — Микси стала раскачиваться в гамаке, хлопая в ладоши. — Ты хочешь, чтобы я научила тебя ублажить мужчину, да, Мариэлла? Это тебе будет стоить пары звонких монет.

— Да что вы такое говорите? — воскликнула она с нескрываемым гневом, чего с ней давно уже не случалось.

— Нечего стыдиться, если тебе нужно узнать, как это делается, моя дорогая. Может, ты ему наскучила, вот он тебя и не трахает. Это не значит, что он тебя больше не любит.

— Мне не нужны инструкции! — Анис почти кричала. И почему сегодня такая ужасная жарища, и почему эти проклятые горлицы на крыше и мыши в траве так расшумелись! — Мне не нужны… твои… инструкции!

— Знаешь, время идет. — Микси грациозно, словно мангуст, выскользнула из гамака — шшшух! Она все еще улыбалась и умоляюще сложила ладони перед своим лицом. — Все в порядке. Все просто чудесно. Можешь потрахаться.

— Я никогда не жаловалась! Я…

— Ты не должна мне ничего доказывать, миссис Мариэлла. Все отлично.

— Меня зовут не Мариэлла.

— Молчи! Я не хотела тебя расстроить. Если хочешь сделать пожертвование на покупку краски, оставь монетку вот здесь, на банке.

Прежде чем Анис смогла вымолвить хоть слово, Микси распахнула розовую дверь и, войдя в дом, захлопнула дверь за собой. Анис осталась одна, удивленно глядя вслед и вдруг осознав, что стоит с открытым ртом. Из открытого окна донесся певучий женский смех.

Ну нет, не думай, что ты захлопнула эту проклятую дверь прямо перед моим носом!

— Микси! — Она резко отворила дверь и заглянула внутрь. — Микси! Если ты не вернешься, клянусь, я позвоню на радио и сообщу, что ты разрисовала фабрику Интиасара!

В ответ откуда-то из глубины дома прозвенел смех.

Анис закрыла рот. У нее в ушах все еще гремел собственный голос.

Между стропилами крутились лопасти трех потолочных вентиляторов.

Она еще ни разу не бывала в публичном доме.

Она не увидела ни откровенных картин или скульптур, ни фотографий голых женщин, бесстыдно выставивших свои выпуклости: только новые бамбуковые кресла и пухлые синие подушки. Вокруг все сияло чистотой. Полы были недавно навощены. Витал запах полироля.

Где-то слева она услыхала шарканье ног и скрип лестничных ступеней.

— Микси?

Шарканье стихло. Она прислушалась к свистящему шуршанию вентиляторов. А где другие женщины? Может быть, у них выходные по случаю предстоящей свадьбы? А может быть, они работали только по ночам.

Она вошла в смежную комнату: там все было, как она и ожидала. Восемь бархатных шезлонгов, расставленных возле трех больших складных ширм с изысканными узорами. В окна виднелись вдалеке горы острова в знойном мареве. По склону одной из гор стекал красноватый ручей, петляя между деревьями; его русло покраснело из-за бокситов? Она дотронулась до ширмы. Затейливый узор был выдержан в пурпурных и синих оттенках: рыбки плавали в деревьях, птички сидели под землей, крылатые ящерицы ползали по траве. Она решила, что женщины прячутся за ширмами, и их предлагали на выбор, как конфеты в кондитерской лавке.

Ей не хватало секса.

До Тан-Тана у нее были серьезные отношения с тремя мужчинами. Она была хорошая любовница, что бы там ни говорила Микси: изобретательная, чувственная, даже умелая. Ее исцеляющие руки помогали мужчине замедлить темп движений, помогали особенно прытким, кончавшим слишком быстро. Ей нравились замысловатые ритуалы, предваряющие секс с самого первого шага. Это было не просто приятно или интимно, это было увлекательно!

Она скучала по телу мужа. Чем дольше она обходилась без него, тем меньше представляла себе, что бы с ним можно было сделать.

То, что она вот так ворвалась к Микси, было смешно. Эта внезапно обуявшая ее потребность доказать, что все эти чувства ей хорошо знакомы и она может все это проделывать, удивила ее.

«У тебя было вполне достаточно мужчин, прежде чем горькая скука не проникла в тебя до мозга костей».

Серьезные отношения с четырьмя мужчинами, если считать Завьера Лоуренса Редчуза.

Нет-нет, его она исключила.

Она остановилась, ощутив сомнения, потом заглянула за складную ширму. Она положила подбородок на деревянную раму, ища взглядом шезлонг, который ожидала встретить. Потом провела пальцем вниз по краю ширмы. Подумала, что сейчас на нее смотрят мужчины. Тан-Тан смотрит.

Завьер смотрит.

Его имя возникло у нее на губах. Произнесла его медленно: Завь-ер.

Она вильнула задом, присела на корточки, покрутила головой вправо-влево, улыбнулась воображаемым зрителям, с удовольствием наблюдавшим за ней, помахала им рукой. Потом качнулась на одной ноге, слегка потеряв равновесие, и, подняв руку, понюхала свою подмышку. Разумеется, она бы никогда не стала продавать свое тело. Кто бы мог назначить за него цену?

Она выпятила нижнюю губу и вздохнула.

Что, Тан-Тан ее так наказывал? Какой мужчина отказался бы от женского тела, распластавшегося перед ним в ожидании?

Ублюдок!

Прекрати!

Почему ты не злишься?

Неужели все шлюхи спят так тихо? Как младенцы в кроватке?

Этот бордель был весь какой-то чересчур аккуратный. И какой мужчина здесь мог бы облапить женщину, тискать ее и грубо трахать?

Анис скинула сандалии и, высунув лодыжку из-за ширмы, повертела ею в воздухе. Потом высунула руку и помахала ею.

— Приветствую тебя, радетель!

Она старалась вести себя терпеливо. Мужчина ведь не женщина. Но в конце концов она спросила Тан-Тана напрямик. Стоя в дверях комнаты, где он ткал, среди иголок и мягких ворохов ткани, валявшихся под его ногами.

— Я хочу спросить, что с нами происходит, Тан-Тан? Ты рассердился, что я сказала «нет»? Тебе плохо? Ты расстроен? Ты… больше не хочешь меня? Потому что я так долго не выдержу.

Он оторвал взгляд от ткацкого станка и спокойно взглянул на нее: в его глазах была бездонная пустота. Прошло три минуты, и он ни слова не произнес, а лишь смотрел сквозь ее голову, и эти минуты показались ей вечностью, — и она закричала и, дрожа всем телом, медленно ушла.

После того раза любой ее вопрос мог показаться мольбой. И теперь она бы ни за что в жизни не стала снова молить мужчину о сексе.

Она разглядела себя в одном из зеркал. В свои тридцать семь она выглядела очень неплохо. Чистая здоровая кожа, небольшие мешки под глазами.

— Значит, ты не думаешь, что он тебе изменяет.

— Да откуда мне знать, черт возьми?

— Но сама-то ты что думаешь?

— Это возможно.

— И если он ходит на сторону, ты готова с таким спать?

— Нет, если он ходит на сторону, я уйду…

Она состроила гримасу отражению в зеркале и высунула язык. Пусть Микси войдет прямо сейчас и увидит, как она кривляется, словно маленькая девочка. Отвернувшись от зеркала, она стала разглядывать лестницу и лестничную площадку наверху. Шагнула. И тут же услышала стук, как будто что-то упало.

Она взглянула себе под ноги и увидела, что из нее на пол выкатилась вагина.

— О, Иисус милостивый!

Потом, когда первый шок прошел, ее позабавило, что в минуту опасности она помянула папиного единственного бога.

— О боже, боже, помилосердствуй!

Итак, ее пуся выпала целиком, как увесистая батарейка вываливается из фонаря, когда разболтается запор. Компактное самодостаточное устройство. Ни кровотечения, ни фрагментов плоти. Просто округлый кусок ее тела лежит себе и едва заметно покачивается.

Анис закричала. Но потом, когда ничего не произошло, она перестала кричать. Склонилась и вгляделась, недоверчиво тряся головой.

— О боги! О боги мои! Боги!

Пуся пялилась на нее, словно мясистый ломоть пирога. Да, зрение ее не обманывало: кто-то влез в ее недра и вырезал вагину целиком. Анис смогла взять ее в пригоршню. Она вся была в веснушках. Анис даже не подозревала о себе такое.

— О боги, боги мои! Ну, сделайте же что-нибудь…

Завитки волос, зияющие отверстия и еще завитки — под таким углом зрения она напоминала странное лицо.

«Моя пуся смеется надо мной!»

«Проверь, не умерла ли ты!»

«Что?»

«Просто проверь!»

Она нащупала пульс на запястье, похлопала себя по щеке, дернула за волосы, ущипнула за руку, попрыгала. Все эти телодвижения сопровождались болевыми ощущениями.

— Значит, ты не умерла?

— Нет, дурочка!

Она не осмелилась ощупать себя между ляжками — мысль, что рука провалится в пустоту, ее ужаснула. Острые осколки тазовых костей, свисающие фаллопиевы трубы… Неужели она дотронется до своих внутренностей? Она сглотнула слюну, стараясь не паниковать. Надо что-то предпринять, но что?

— Разве тебя не называют целительницей? Исцели себя!

Голос в ее голове кричал уже просто истерически.

Даже если ей удастся вставить вагину обратно, будет ли она такой же, как прежде?

— О, Господь мой, будь милостивым! Кто знает, что станет с моей пуськой, если она будет бродить по свету сама по себе?

Анис сделала глубокий вдох, схватила с пола вагину, расставила колени, присела и вставила ее на место. Раздался громкий «чмок!», словно сомкнулась бездна. Или вход в космос. Ей стало щекотно, и она глупо захихикала.

Не больно.

Она стала медленно выпрямляться, медленно задрала юбку и взглянула себе между ног. Под таким углом вагина казалась безликой, и она не смогла разглядеть ни одной характерной детали. Любовнику все видно гораздо лучше. Она прикрыла ее рукой. Магический дар заструился по ее бедрам, отчего они затрепетали.

Не торопись! Не торопись!

Она опасливо встала во весь рост и расставила ноги пошире. Потрясла бедрами и подождала.

Вагина держалась крепко.

Она запрыгала на месте: если пуся выпадет хотя бы наполовину, она будет свисать между ног, как полный подгузник у ребенка. Ужасно… Она попрыгала еще. Вверх-вниз. На одной ноге, потом на другой.

Вроде все закреплено. Водворенная на место пуся завлекательно содрогалась.

И тут где-то в глубине дома раздался крик. Анис от испуга вздрогнула.

Ба-бах!

Проклятье!

Ее вагина опять выпала на сияющие половицы и лежала, покачиваясь из стороны в сторону.

Она нагнулась за ней, в нерешительности замерла и торопливо сунула в карман юбки.

Крик доносился сверху, наполняя весь арбузный дом и сотрясая его стены. Она помчалась к лестнице, остановилась, а потом взбежала наверх, перемахивая сразу через две ступеньки и сжимая мягкое содержимое кармана юбки, которое билось о ее бедро; краем глаза заметила Микси, бежавшую из другого конца дома, но слишком поздно — они столкнулись наверху, на лестничной площадке.

Обе едва не потеряли равновесие, Микси чуть не упала, но Анис подхватила ее за руки, и они, тяжело дыша, застыли как вкопанные. У Микси, по всей видимости, с детства была склонность к ангинам, а в подростковом возрасте ей досаждали угри.

Микси отдернула руку. Пронзительный крик продолжался.

— Что случилось? — спросила Анис.

Микси злобно на нее зыркнула.

— Я не знаю почему, но у меня только что вывалилась пуся! — Она замолчала, словно в ожидании, что от такого известия Анис упадет в обморок. — Я дважды пыталась засунуть ее обратно, но она вставала как-то косо. Какой у тебя дар, леди? Я у тебя даже не спросила. Ты что, принесла в мой дом дурные флюиды, а?

— Я? Ко мне это не имеет никакого отношения. Я — целительница.

Крик становился все громче и жалобнее.

Анис вцепилась в рукав Микси.

— А где… другие женщины? Если это случилось с нами, то могло произойти и с другими!

— Твоя тоже выпала? — Микси явно удовлетворило услышанное.

Крик на долю секунды прервался, но потом раздался с новой силой — так отшлепанный ребенок после приступа рева замолкает перед новой порцией воплей. Микси цокнула языком и бросилась к закрытой двери. Решительно настроенная Анис, выпрямив спину, двинулась следом. Ее руки до запястий были покрыты серебристой пленкой, словно она окунула их в серебряную краску.

12

Три минуты потребовалось Данду и Сонтейн на оживленный обмен любезностями и еще семь — чтобы незаметно забраться на чердак. Чумазые и улыбающиеся, они оказались в духоте, среди всякого хлама, — но там было самое подходящее место, чтобы подержаться за руки и поразмыслить о предстоящем им завтра Великом Событии.

Они. Поженятся.

После того как они подержались за руки, Данду нежно уткнулся носом в шею Сонтейн. Хихикая и ежась от щекотки, она села между старыми лампами и винными бочонками, удовлетворенно вздыхая, когда он осторожно раздвинул на ней платье. Эта часть доставила им особое удовольствие: он прикасался губами к ее соскам и поглядывал на ее лицо — удостовериться, что его язык делает ей приятно, он терся о нее и в последний момент отшатнулся, не желая запятнать ее платье. «Ты можешь это сделать, Данду, — сказала она ему месяца два назад тихим голоском, когда их любовная игра стала невыносимо мучительной. — Тебе же так больно!» Но он помотал головой; его ужасала сама мысль — взять то, что она еще не была готова ему отдать. Ему не хотелось уподобляться тем ужасным мужикам.

Да и в любом случае он не знал, что делать.

Он взглянул на нее. Пухлые губы, нежный доверчивый взгляд, легкая улыбка, которую на лице другой женщины можно было бы счесть насмешливой, но ее улыбка светилась любовью. Сегодня она и сама терлась о него, прижимаясь промежностью к его бедру. Это было что-то новенькое. Он любовался ее темным сияющим телом, уже не довольствуясь давно знакомыми ему чудесными грудями. И ему вдруг в этот последний момент нестерпимо захотелось чего-то большего. Можно ли ему потрогать ее немного иначе, чем ей нравилось? Можно ли ему хоть намеком получить подтверждение того, что он способен доставить ей наслаждение? Она же могла его чуть-чуть обнадежить.

Он слизал масло с ее кожи. Он целовал масло.

Ее глаза расширились.

Он втолкнул кончик языка ей в пупок и услышал, как крепко сдвинулись ее бедра. Он старался не заглядывать ей в глаза, опасаясь, как бы все не осложнить. Раньше он уже видел на ее лице такое выражение. Оно стоило ему многих ночных эрекций и являлось в кошмарных снах. Выражение панического ужаса на милом лице, когда его ласки грозили зайти слишком далеко.

— О, доверься мне, Сонте, — молил он.

Он скользнул языком по ее трепещущему животу вниз. Им обоим вдруг почудилось, что ветер за стенами дома стих, и сверчки умолкли, и даже ближняя гора затаила дыхание.

Решительным плавным и нежным движением — он будет помнить об этом всю жизнь! — Данду приподнял щиколотки Сонтейн и широко раздвинул ей ноги. Она шлепнула его ладонями по лицу. Это не было похоже ни на осмотр ведуний, ни на приставания других мужчин. Но он смотрел в нее, а она не могла наблюдать, как он смотрит. Она думала лишь об одном: что она лежит перед ним нагая, дурно пахнет, потому что у нее там все мокрое, и что он разочарован ее видом, и еще: будет ли ей больно?

Данду, нависнув над ней, целовал ее живот. Он терпеливо ждал. Ее позволения.

Медленно, медленно она разом выдохнула, слегка вздрогнув в конце. Он ждал, прижав губы к ее животу. Она сделала глубокий вдох, потом другой, а потом, раз он не предпринимал никаких пугающих действий и она ощущала на своем теле лишь его ласковые руки — не цепкие пальцы безумца, а спокойные и уверенные ладони, она успокоила себя: все в порядке.

Как только Данду почувствовал, что она расслабилась, его язык скользнул в нее.

Сонтейн обхватила его голову и, подняв высоко бедра, крепко прижала их к его лицу и затряслась, быстро ерзая вверх-вниз по его переносице, покуда у него не заболела шея и его язык не оказался зажатым в ней, а потом она перестала трястись, тяжело дыша и едва не расплакавшись от избытка переполнявших ее чувств.

Они разлепились, как два куска лейкопластыря, оба были в шоке.

У Сонтейн сердце бешено билось, до боли в груди. Она привстала на локтях, не обращая внимания на свою наготу, безмерно счастливая. Ей захотелось, чтобы он прижался к ней и обнял.

— Данду!

Он взглянул на нее, все еще лежа между ее ног. Его лицо было перекошено от ужаса.

— Сонте… это… так полагается… делать?

* * *

Вот почему отец заставил его поклясться, что он отнесется к ней с уважением.

«Не заставляй ее насильно, не пугай ее, Данду! Обращайся с ней подобающим образом. Она же дитя моего друга». Но откуда ему было знать, что его неповиновение обернется таким катастрофическим наказанием? Он ни разу в жизни о таком не слышал. Но в конце концов, ее грудь после многих месяцев любовных игр оставалась неоскверненной.

— О, нам не надо было так делать! — стонала Сонтейн. — Погляди, что я наделала, о боги!

Ее милая мягкая штучка лежала между стопкой старых газет и разбитой лампой, сохранившейся с тех давних времен, когда его мать их коллекционировала. Он протянул руку и неуверенно погладил выпавшую пусю.

Ладно. Ему надо ее поддержать.

— Я буду всегда с тобой, ты же это знаешь, правда?

— Но как же мы сможем завести… детей? — захныкала Сонтейн таким же жалобным тоном, как у ее матери. С того момента, как вагина из нее выпала, она не сводила с нее глаз.

— Вокруг полным-полно детей! — Он выпалил первое, что пришло ему на ум, потому что надо было что-то сказать. — Мы найдем себе ребенка.

Он старался ее успокоить. Она настояла, чтобы он забрал выпавшую вагину, потому что она не смела взять ее с собой. От этой мысли у нее стучали зубы. А если бы она выпала на дороге? Или кто-то бы ее украл? Она не могла припомнить никакого безопасного места, куда пусю можно было бы спрятать, особенно если учесть, какая до смешного любопытная мама и какую чистоту в доме постоянно наводила служанка. Эта шпионка обожала всюду совать нос, в этом Сонтейн не сомневалась.

Данду крепко сжал ее руки и попросил перечислять названия цветов, покуда она не успокоилась. Он взялся надежно спрятать ее пусю. И пообещал, что происшествие останется их тайной. Иногда они будут доставать пусю и любоваться ею, мечтая о другой совместной жизни, какая у них могла бы быть. Он этого ей не говорил, но сам усиленно размышлял: может быть, ему удастся найти человека, кто сможет им помочь тщательно изучить эту бесценную штуковину — и тогда удастся вставить ее на место. Но кому можно доверить пусю губернаторской дочки?

Они крадучись спустились с чердака, он помог ей вылезти в окно, потому что время поджимало и если бы их застукали вдвоем, да еще с выпавшей из Сонтейн вагиной, ситуация бы только усугубилась.

Ему следовало догадаться, что эти занятия сексом до добра не доведут. Это же просто грех и позор — его вопиющее неведение в таких делах.

— Боги, мамуля наверняка все узнает, — стонала Сонтейн, перелезая через подоконник. Она подобрала платье и зажала его между бедрами, словно хотела удержать на месте все, что там еще осталось. — Она всегда знает, когда я совершаю какую-нибудь глупость.

Данду фыркнул и поцеловал ее на прощанье. Он не был в восторге от матушки Интиасар.

После того как Сонтейн ушла, он завернул ее пусю в тряпицу и отправился с ней к речке — прогуляться и разглядеть ее получше. Речка была его излюбленным местом для размышлений. Журчание текущей воды всегда действовало на него успокаивающе, но не на этот раз. От волнения у него скрутило желудок. Он лелеял надежду, что Сонтейн не сбежит, как только у нее появится шанс хорошенько подумать о случившемся. Он еще никогда в жизни не слышал ничего такого впечатляющего, сложного и приятного, как тягучие стоны Сонтейн, когда он залез в нее языком, отчего пуся и вывалилась наружу.

Присев под деревом, Данду развернул ткань, чтобы еще разок посмотреть на нее. Красивая штучка. Он повернул ее к свету и залюбовался, едва веря, что держит ее в руке. Пуся, такая юная и такая скользкая, вырвалась из его ладони и плюхнулась в речку — и, несмотря на все его отчаянные попытки ее выловить, быстрый поток тотчас унес ее прочь.

* * *

Сонтейн, кусая губы, шагала по Притти-тауну. Ее пуся так часто пугалась и сжималась от страха, что когда сегодня она выпала из недр ее тела, девушка на мгновение почувствовала облегчение, словно кто-то излечил ее от хронической боли. Но теперь с каждым новым шагом решение доверить пусю другому казалось ей ужасной ошибкой. Было бы правильнее иметь ее при себе, как у всех. Какая же она дура!

Но что же привело к ее выпадению — неужели бешеная трясучка? Она никогда еще не испытывала такого странного ощущения. Хорошие девочки никогда не говорили о подобных вещах, хотя, конечно, шепотом все сплетничали о радостях занятий любовью. Но не о таком же! Она поежилась: ей было приятно, но в целом тревожно. Это Данду виноват в том, что раскрыл ее так широко? Что засунул в нее язык? Или она сама виновата?

Проходя под «Стихотворным древом» на вершине скалы, она задрала голову и взглянула на небо. Она частенько смотрела на ресторан Завьера, особенно когда волновалась или из-за чего-нибудь беспокоилась. С тех пор как ей исполнилось три года и она впервые услыхала про радетеля, «Стихотворное древо» в ее воображении рисовалось замком удовольствий, восхитительным воплощением легенд, слышанных перед сном. Завьер Редчуз грезился ей единственным заветным желанием, дарованным всем. Кто мог быть желаннее, великолепнее, чем мужчина, рожденный готовить еду так, как хотелось именно тебе? Он давал то, что нужно было одной лишь тебе, и не только еду: он даровал вдохновение. Все говорили, что блюда Завьера невозможно забыть, после них всякий мог следовать за своей мечтой с новой силой и видеть себя с неожиданной стороны: уверовать в недостижимое. Он был лучшим из лучших радетелей — эта мысль глубоко запала ей в душу.

Долгое время она надеялась набраться смелости, чтобы заняться любовью. И убедила себя в том, что это станет вполне возможным только после того, как Завьер Редчуз приготовит для нее особую еду.

Правда, теперь она не надеялась, что стряпня радетеля поможет ей вернуть на место расшалившуюся пуську.

* * *

Ха Женевьева Окейлиа Нейтан выдернула из ушей старенькие треснувшие наушники и кивнула инженеру. Он включил часовую музыкальную программу, и тогда она встала со стула, разогнув затекшую спину и повращав шеей. Она ему помахала. Он помахал ей в ответ. Ха вышла из кабинки и прогулялась вокруг небольшого здания радиостанции, чьи тяжелые антенны грозили продавить крышу.

Он ждал в ее крошечной комнатушке, сидя на полу у стены. Редеющие волосы окаймляли красивый высокий лоб, и от этого зрелища ее захлестнула волна нежности.

Она присела перед ним на полу и оказалась с ним нос к носу. Его тяжелая рука легла ей на колени. Она хотела попросить его убрать руку, как вдруг ее вагина скользнула по ноге и упала между ними, словно выброшенная на берег морская губка.

Запахло солью.

Айо вскочил на ноги и резким движением отстранил Ха за спину. Они молча стояли, уставившись на вагину, соблазнительно темневшую на белых половицах.

— Что за хрень! — воскликнула Ха.

— Ты в порядке? — спросил Айо.

— Не очень.

Айо поднял вагину с пола, и они вместе стали ее рассматривать. Припухлая в нужных местах, морщинистая, блестящая.

— Как будто керамическая, — заметил Айо.

— Нет, намного сочнее. Как ананас с куста. — Айо ткнул ее локтем в бок. — Она живая. На, подержи.

Она слегка хлопнула его по плечу и отшатнулась.

— Сам держи!

— Ты боишься своей пуси?

— Нет!

— Тогда подержи ее.

— Я боюсь.

Обоих разобрал хохот; они смеялись до колик в животе. Ни он, ни она даже не подумали, что не смогут вернуть выпавшую вагину обратно. Айо присел между ее ног. Ха задрала подол. Он аккуратно вставил вагину и подполз поближе — убедиться, что та вошла как надо и края не торчат.

— Айо? — произнесла Ха.

— Да? — Его губы чуть скривились.

— Думаю, раз уж ты там, то можешь туда войти.

— Ну, коли я ее вернул на место, — заметил Айо. — Уже там!

* * *

На Дукуйайе, в определенной части острова, все двери были оснащены самозапирающимися замками, что послужило причиной четырех несчастных случаев, довело семнадцать детишек до слез, и они с трудом уснули, а одного мужчину заставило рассматривать выпиравшую из декольте грудь свояченицы. И когда он попытался ухватиться за грудь, свояченица врезала ему в челюсть. У него выпал зуб и закатился под кровать, где в одну минуту превратился в комок гнилья.

13

Завьер быстро шагал по пляжу Карнейдж и громко ругался. Он ощущал тяжело нависшее над ним небо, источавшее могучую неукротимую энергию. Влажный песок лип к щиколоткам.

Вы его знаете, вы его знаете!

Да у кого, интересно, хватило дерзости, смелости, наглости петь про него по радио? Назвать его импотентом? И почему? Наверняка никто бы и слова не сказал, если бы он отправился на радиостанцию, стал бы колотить в их дверь и потребовал у Папика-Женолюба предъявить ему певца, музыкантов и автора песни. А заодно он бы и самого Папика взгрел.

Мужчина кто мягкотел. Тебе не нужен мужчина кто мягкотел.

Проклятая песня весь день теперь будет вертеться в голове.

Он дошел до небольшой бухточки, спрятавшейся под сенью разросшихся деревьев, и сел, громко отдуваясь. Пристань для лодок-маршруток осталась далеко позади, на той стороне залива, а здесь было пустынно — лишь заросли манцинеллы и морского винограда. Волны резво набегали на берег, плюясь пеной и шумно отфыркиваясь. На песке повсюду виднелись выброшенные морем сине-белые раковины морских ежей. Он вспомнил о мотыльке и полез за красным мешочком — сердце екнуло, когда он его не нащупал, но потом успокоился: мешочек так и висел на шее, просто немного сбился вбок. Он спрятал его под рубаху, вдруг устыдившись, что кто-то мог его заметить.

Наверняка написали бы про него еще одну дурацкую песню.

У него за спиной кто-то кашлянул.

Парнишка, который на пристани выключил радио, стоял в полутра метрах от него: черная коса, длинная и блестящая, переброшенная через плечо, голая грудь. Мятые штаны, грязные и мокрые от морской воды.

Неприкаянный.

Паренек смотрел на него не мигая, и Завьер, приглядевшись, невольно вздрогнул. Глаза паренька были без белков. Он слышал, что у детей неприкаянных глаза становились такими спустя много лет после рождения, однако этот был еще слишком юн. Но его глаза отличались странной красотой.

— Зачем ты идешь за мной, мальчик?

— А ты знаешь, кто поет эту песню про твой пенис?

— Нет! — рявкнул Завьер.

Неприкаянный просиял. Возникшая на его лице радостная улыбка была такой непосредственной и заразительной, что Завьер невольно улыбнулся в ответ. Эта неподдельная радость придавала парнишке особую притягательность. Непросто ему было обрести такую улыбку.

— Я еще сам не понял, что думать о людях, которые создают искусство из озорства, — заявил парнишка. — Я пытаюсь решить. На свете много вещей, которые приходится учитывать.

— А я вот знаю, что думаю о людях, которые пытаются выставить меня дураком.

— Ты чувствуешь себя дураком? — Парнишка выплюнул залетевшую ему в рот длинную черную прядь. — Но ты же не импотент. Может, эта песня — просто метафора.

— Метафора чего?

— Кто ж его знает? Люди — существа сложные. Как и искусство. — Он говорил с уверенностью, присущей юнцам, которые убеждены, будто все ими сказанное — перл житейской мудрости.

— Мне кажется, в этой песне нет ничего сложного, — отрезал Завьер.

— Люди могут говорить очень простые вещи, но довольно сложным образом.

Он не знал, как реагировать на открытое любопытное лицо парнишки. Неужели мать не научила его манерам?

— А с чего ты взял, что это тебя касается? Кстати, как тебя зовут?

— Романза. Ты мог бы со мной потолковать, Завьер Редчуз. Раздражаться на самого себя — в этом нет ничего хорошего. Знаешь, в лесу водится особая порода бычьих лягушек. Когда такая лягушка раздражена, то надувается, как пузырь.

— Что-что?

— Ты напоминаешь мне такую лягушку. Когда другая лягушка уводит его женщину, он раздувается. И если он не перестанет раздуваться, то просто лопнет.

Романза в первый раз погрустнел.

— По-твоему, я — бычья лягушка?

— Я уже пытался уговорить их не дуться, но одна все-таки лопнула, когда я к ней обращался, и потом я неделю не мог смыть с себя ее вонь.

— Романза. Ты не назвал мне свою фамилию, чтобы я понял, откуда ты родом.

Парнишка пожал плечами:

— Куда важнее место, где я живу сейчас.

«Их не стоит недооценивать», — говорила ему Дез’ре про неприкаянных. Она раз или два совершила обход по Мертвым островам, но ни один из их обитателей не согласился приготовить что-нибудь в ее присутствии. И это ее бесило.

— Как бы то ни было, — продолжал Романза, — думаю, эта песня положила доброе начало дню. — Он откашлялся и сплюнул в песок. — Ты можешь подумать о том, что сегодня с тобой может произойти что-то более неприятное, чем песня по радио, в которой описывается твой слабосильный солдатик. Все обязательно будет лучше.

Завьер рассмеялся. Его старший брат, не поверивший, что он встретил на рынке таинственную женщину, мотылек, подаренный сыном рыбака, и этот дурацкий обход, в результате которого он якобы мог гарантировать счастливое замужество молодой женщине из привилегированного класса. Если бы не все сегодняшние происшествия, он бы просто лежал на этом пляже и дожидался, когда же он лопнет, подобно обиженной бычьей лягушке.

Романза усмехнулся:

— Видишь, вот и улучшение.

Завьер уже хохотал без удержу. Он согнулся и все никак не мог побороть смех. Романза похлопал его по спине. Завьер задыхался от хохота, так что ребра горели огнем.

— Дыши! Думаешь, я хочу ходить, болтать с людьми и говорить «я тебя убью»? Эти проклятые люди и так не шибко привечают голодранцев-неприкаянных.

По щекам Завьера бежали слезы.

— Прекрати! Замолчи…

Парнишка умолк, продолжая похлопывать его по спине. Возможно, это была не слишком достойная затея — дубасить в дверь радиостанции. Последний взрыв хохота соскользнул с губ Завьера и упал, пенясь, на песок. Оба уставились на него.

Может быть, ему стоило добраться вплавь до Дукуйайе. Пройтись по кварталу художников. Творческие люди обычно имели в запасе неплохие продукты.

Айо бросил его на рынке так внезапно. Он тронул красный шнурок, обвивший шею.

Романза кашлянул в кулак и спросил:

— Все в порядке?

— Да.

Парнишка скривился и прошептал:

— Врешь, мужик!

— У тебя дар распознавать ложь? — Это была поразительная и неудачная догадка.

— Да.

Он мог сразу догадаться. Люди с особым психологическим даром обычно выказывали нестандартное отношение к жизни.

— Но люди лгут постоянно, даже не осознавая этого.

— Да, я знаю. — Романза был явно раздражен.

— Это тебя ранит?

— Зависит от лжи и от дня недели. Какая-то ложь как ожог, какая-то ложь вызывает понос.

— А блевать не хотелось? — Он понял, что это прозвучало жестоко, но иногда он задавал неудобные вопросы.

— Один или два раза было такое. Когда ложь слишком дорого стоит. Когда она мучительна для самого лгущего.

— А!

Лицо Романзы просветлело.

— Как бы то ни было, я знаю, что ты ищешь особые ингредиенты для своих блюд, вот я и пошел за тобой.

Завьер цыкнул зубом и подхватил сумку. Внутри зашуршала записная книжка.

— Все это полная хренотень, вот что я тебе скажу.

Черные глаза парнишки, похоже, еще больше потемнели.

— Почему хренотень?

— Это же тактическая уловка с целью привлечь внимание людей накануне выборов. Интиасара беспокоит лишь это, а всех остальных интересуют только возможность поблудить да бесплатная жратва…

Он резко осекся. Он, конечно, был прав, но чего можно ожидать от этого худющего оборванца — чтобы он разбирался в политических играх? Пора заткнуть свое проклятое самолюбие и просто делать, что от него требуется.

— Значит, ты с ней никогда не встречался, — тихо проговорил Романза.

— С Сонтейн Интиасар? А ты?

— Нет. — Романза уставился на море.

Что он вообще делал в Притти-тауне среди бела дня? Неприкаянные с Мертвых островов обычно прятались днем в лесной глуши.

— Она хорошая, — проговорил Романза.

— Откуда ты знаешь?

— Я не знаю.

Завьер не был расположен к разговору загадками. Романза помахал девчушке, медленно плывшей прочь от береговой линии. Местные дети с младенчества умели плавать, но для этой малышки океан был своего рода приключением, она будто проверяла, утонет она или выплывет из волн. Он подошел к кромке прибоя.

— Не заплывай слишком далеко, малышка!

Девчушка остановилась, извиваясь в воде, как рыбка. Она взглянула на Завьера, потом на горизонт.

Завьер поднял палец, тот самый, которым он всегда привлекал внимание Чсе.

— Твоей маме это не понравится!

Девчушка с досадой цокнула языком и, оттопырив нижнюю губу, вернулась на мелководье. Ему понравилось, как она всем видом демонстрировала строптивость: пухлое личико нахмурено, обрывки водорослей в волосах. Найя могла бы написать о ней стихотворение. На какой-нибудь бумажке, которые она разбрасывала по всему дому, или в одной из его записных книжек с рецептами.

— Она не поплывет на глубину, — кашлянул Романза. — Я слышал, Сонтейн Интиасар очень умная. Преданная. Очень уважает еду, приготовленную радетелем.

Какое ему дело?

— Сколько тебе лет, Романза?

— Девятнадцать.

— А выглядишь моложе.

Он вспомнил себя в этом возрасте: тогда он был убежден, что на Дез’ре свет клином сошелся, в его жизни она была начало и конец, и его как током прошибало ощущение, что все прочие аколиты-поварята отпадали, точно увядшие лепестки цветов. Его единственного она не раз приглашала в свою постель.

«А ты радетель, Завьер? С такими-то необычными руками?»

Романза подошел к кусту, который с виду ничем не отличался от других, что-то от него оторвал и вернулся, на ходу очищая трофей острым как бритва ножом.

— Вот, я хочу, чтобы ты это попробовал.

Он отскоблил длинный шип, дойдя до его светло-пурпурной плоти.

Завьер взял шип и потер между пальцами. Ему было так странно увидеть незнакомое растение. Он его понюхал, потом положил на язык. И вздрогнул, ощутив ледяной холодок.

— Хорош, да? Ты можешь пройти много миль, взбадриваясь двумя-тремя такими шипами.

Завьер языком свернул древесную плоть подковкой, слегка пососав. У нее был цитрусовый вкус, легкий и освежающий, от которого в глотке сразу стало щекотно. Знакомый вкус. Он вынул записную книжку.

— Как грейпфрут, — подсказал Романза.

Да! Но помимо грейпфрута он ощутил слабый, быстро тающий аромат, чье название не смог не вспомнить. Он закрыл глаза, пытаясь отделить вкус от запаха.

Он лежал на животе на бабушкином заднем дворе. День клонился к вечеру. Под кустами легионы жучков готовились сойтись в битве…

— Роза, — выдохнул он.

— Да! А я никогда не мог догадаться.

Завьер стал писать в книжке. Холодные розы в зной. Грейпфрут и крупный песок. Какое же это ощущение? Жаркие дни, дети возвращаются из школы, прячутся под тенистыми деревьями. Облегчение. Да. Простое ощущение: облегчение, долгожданное спасение от зноя. Прохлада речной воды. Тюфяк на полу в затемненной спальне. Холодок простыни под спиной. Он подчеркнул несколько слов, чувствуя, как дрожат его ладони. Надо хорошенько выпарить и подавать блюдо холодным.

Да, такое вполне подойдет для дочурки Интиасара.

Романза передал ему еще один шип, который он тоже пососал. И опять тот же внезапный льдистый холодок, и тот же неуловимый парфюмерный аромат. Белые цветы и хрусткий песок на тарелке. Гортензия? Он облизал полость рта, вымазанную душистым соком, не обращая внимания на Романзу, сообщившего, что он нашел еще кое-что. Одна полная ложка замороженного пурпурного сока из шипа — в завершение свадебной трапезы. Лед успокоит нервы невесты, остудит ее раскрасневшееся лицо и умерит пыл молодого мужа.

Он записал в книжке слово «невинный», потом засомневался. Интиасар, вероятно, принял все необходимые меры к тому, чтобы его дочурка до последнего оставалась безупречным товаром. Но если девушка знала себе истинную цену, тогда что? Она могла быть полной дурой с козьей башкой, но при этом умевшей использовать свое тело как оружие. Она могла быть поумнее его.

Следующая страничка в книжке была исписана почерком Найи: в задумчивости он нарисовал на странице гортензию, а потом машинально растер линии большим пальцем. «Она хорошая», — сказал Романза. Но что мог нищий оборванец из лесной глуши знать о состоятельных жителях горных районов? Все они были одинаковые. Спесивые наглецы. Дез’ре обыкновенно возвращалась с их пиршеств далеко за полночь, сильно навеселе. Иногда он ее сопровождал в качестве второго шеф-повара. Мужчины делали ставки и пили воду литрами, а потом, напузырившись водой до одурения, нанимали целительницу, которая приводила их в чувство. Он как-то видел паренька, который на спор ел банкноты, пока его ими не вырвало. «И как ты можешь в этом участвовать?» — укорял он Дез’ре. «А тебе лучше научиться с ними дружить, — огрызалась она. — Думаешь, они считают тебя пупом земли?»

Но все же они пришли на церемонию посвящения его в радетели. Его новый дом наполнился самыми богатыми людьми архипелага, он со всеми ними общался. Тогда он представил себе, как они его освежевывают, отделяют мясо от костей, едят части его лица, высасывают костный мозг. Заходи к нам в гости, дорогой Завьер. На обед, в наш лучший дом. Познакомишься с моей племянницей и с моей дочкой. И такие разговоры велись, когда Найя стояла рядом. И как прикажете кормить такого наглеца? Он и не кормил.

Лучше он потратит время на расспросы, отчего два разных человека сегодня утром рассказывали ему про голодающих детей.

Романза, стоя на коленях, рылся в песке.

Завьер постукивал карандашом по записной книжке, сначала медленно, потом быстрее — и тут ему в голову пришла изумительная идея. Он мог бы устроить для Сонтейн Интиасар свадебную трапезу в кулинарных традициях неприкаянных.

Интиасар сказал, что на свадебном столе его дочери пища должна быть лучше той, к которой привыкли беднейшие, самые презренные члены общества? Те, у кого не было ни гроша, но кто в деньгах и не нуждался. Благороднейшие, понимающие музыку диких животных. Пища тех, кто никогда не участвовал в выборах и жил не в домах, а в лесу. Горькая улыбка обожгла ему губы. Пища детей солнца.

Да, да. Это был идеальный ответ на все.

Если бы он только смог заставить их поговорить с ним. Даже торговцы мотыльками, распродав свой товар, со всех ног бежали прятаться в зарослях.

Он принялся обдирать шипы с кустов, то и дело царапая себе пальцы, и бросать их в сумку. Подошел Романза и стал ему помогать. Скоро сумка наполнилась до краев.

— Я не нашел траву, которую хотел тебе показать, — сказал Романза. — Ну да ладно.

— А ее можно еще где-нибудь найти?

— На Мертвых островах, когда солнце в небе поднимется на нужную высоту.

— Ну, пойдем. Покажешь мне.

Романза сначала удивился, потом обрадовался.

— Ты хочешь пойти в заросли?

Завьер улыбнулся:

— Почему бы и нет, если ты считаешь, что Сонтейн Интиасар понравятся растения из зарослей.

Лицо парнишки озарилось весельем.

— О да, я так думаю. Но, наверное, ее папе они не очень понравятся.

Завьер закинул за спину сумку, наполненную шипами. Они пошли по пляжу. Малолетняя искательница морских приключений уже сидела на песке, что-то мурлыча себе под нос и снимая кусочки ила с платья. Завьер вспомнил Оливианну с ее розовыми легкими и потешным животиком. Он помахал рукой, и мешочек с мотыльком чиркнул по его груди.

Девчушка махнула ему в ответ. Она пела, что ей не нужен мягкий мужчина и что всех мягких мужчин нужно закинуть на дерево.

Романза взглянул на него.

Завьер пожал плечами:

— И что мягкий мужчина может найти на дереве?

— Много чего, — усмехнулся Романза.

Им было видно «Стихотворное древо» с его крепкой красной крышей.

Они направились в сторону песчаных дюн и Мертвых островов.

* * *

О том, чтобы проглотить дурманящего мотылька, он впервые подумал после смерти Найи и, конечно, осуществил замысел. Он перестал этим заниматься из-за нее, а теперь ее не было. Он слышал легенды о подземных туннелях на Мертвых островах, прорытых насекомыми, но сомневался в их достоверности — зачем они там? Ловля мотыльков была занятием, требовавшим немалых затрат и ловкости. Бизнес хоть и скромный, но выгодный. Торговец мотыльками приносил свой товар в большущих разукрашенных коробках с подробным прейскурантом. Мотыльки-сфинксы, сухие и с внушительной мускулатурой, натруженной в полетах со скоростью тридцать миль в час. Мотыльки-сестры, прокладывавшие маршруты, ориентируясь по луне и звездам. Желтые горные мотыльки хорошо шли с отваром адами. Они рождались без ротового отверстия и никогда не ели. Он прекрасно знал, что торговцы мотыльками выдумали все эти броские названия, чтобы распалить воображение потенциальных покупателей и развести тех на деньги. Но он ценил время, потраченное ими на поимку крылатых насекомых.

— Чистенький, — уверял его торговец, раздвигая ленточки на коробке. — Очень чистенький мотылек.

Если бы он захотел, он мог запомнить имя продавца, чтобы потом его найти, но он никогда не приносил мотыльков в свой ресторан.

Только Анис, когда он, умостив голову у нее на коленях, лежал на полу в ее желтом домике, задавала ему вопросы про это.

— А когда ты начал, Зав?

— Не помню.

Он помнил, время от времени у него возникали обрывки воспоминаний, но было стыдно даже думать об этом. На добром лице Анис, склонившемся над ним так близко, застыла тревога. Из его рта на ее серебряные руки заструилась кровь.

— Я… — Голос осекся. — Я всегда этим занимался.

— А в самый первый раз — когда?

Он вспомнил, как лежал под розовым кустом в бабушкином саду с мотыльком в кармане, но даже тогда это не было ему в новинку. Когда он встретил Найю, в его школьной сумке лежало несколько. Во вторую ночь, проведенную в доме Дез’ре, она обнаружила в его вещах мотылька — сворованный где-то дешевенький вид. Дез’ре расхохоталась. «Тебе для начала нужен специальный мешочек, — сказала она. — Я тебе дам».

Как-то ночью они сидели в саду у Дез’ре, он держал в руках прейскурант мотыльков, из которого выбирал для них обоих, а она в темноте оглаживала свои груди. У нее, похоже, был неограниченный бюджет на покупку мотыльков разных видов. Сумеречные индиго. Хвостатки. Стеклокрылые. В тот день, когда он покинул ее дом, она вложила в его чемоданчик редких мотыльков: Рассветных мстителей и Красных литейщиков. Прощальный подарок, пояснила она.

— Наверное, лет в десять, — сказал он.

— О, Завьер! — воскликнула Анис.

Ему нравилось, как ее губы произносили его имя. Он представлял себе, как оно выползает из илистого укрытия, словно устрица из раковины. Он помнил, сколько лет ему было, когда и где это произошло. Но о тех временах у него остались лишь отрывочные воспоминания, и бывали дни, когда он и в них сомневался.

* * *

Только после того, как Айо получил работу, ушел из дома и начал присылать семье львиную долю своего заработка, о чем его никто не просил, безработный Пьютер, подавив стыд, нанялся сменным рабочим; ночами таскал верши для ловли омаров и крабов, когда же он возвращался домой, его красивый хвост был мокрым и вонял рыбой. Крабы его жутко злили. А Завьер не понимал почему.

Ему было десять лет, и мать стала таскать его с собой по барам.

Ее любимое заведение располагалось под рифленой железной крышей, которую подпирали неструганые доски, а у стойки стояли три колченогих табурета. Бармен разливал черпаком дешевое банановое пойло, от которого сводило зубы. За столиком в углу похрапывал спящий завсегдатай.

Трейя поднесла ко рту Завьера чашку с острыми краями.

— Ну-ка глотай! Мой радетель… — Она не стеснялась признаваться в своей тщеславной мечте, только когда бывала пьяна. — Мы разбогатеем, а все благодаря тебе. Красавчик мой!

Он откидывал голову, и алкоголь из чашки тек по его рубахе. Она внезапно отступала от него, выпрямлялась, и под ее весом петуха табурет со скрипом припадал на одну ногу. На ней были дорогущие синие сандалии с множеством ремешков, и хотя на ее платье не было ни пятнышка, свой набедренный обруч она давно потеряла в другом баре. Она приподняла платье c двух сторон, отчего ткань застряла в ее трусиках и на бедрах собрались бугристые валики. Ее груди колыхались под платьем; ему хотелось прикрыть рукой глаза, чтобы загородиться и от нее, и от таких вечеров. Он видел, как беззвучно движутся ее губы: она начала подсчитывать. Десять минут — это пристойный интервал между порцией выпивки и следующей? Или семь?

Сандалии были подарком от Пьютера, который покупал ей приличную одежду, чтобы она не выглядела женой ловца крабов.

Они сидели в сумрачном баре, освещенном двумя синими лампами, которые висели на стене над стойкой. Трейя заплатила за выпивку. Спящий мужчина в углу лежал плашмя на столике, свесив руки почти до замызганного пола. Он тихо похрапывал, скорее, насвистывал. Бармен предложил матери тарелку морских черенков. Трейя жадно вцепилась в нее: она не ела весь день. Ночное небо окрасилось в пурпур. Бармен молчал. Завьер молчал. Мужчина в углу посвистывал. Мать пила и ела моллюсков. Он видел поры на ее лице и движения ее горла. Спертый воздух в баре можно было ножом резать. Она разрывала створки ракушек и бросала их на пол, а когда тарелка опустела, схватила Завьера за локоть и поволокла к выходу. Он поглядел на мать в надежде, что их ночные похождения закончились.

— Чего уставился? — прикрикнула она.

У нее дурно пахло изо рта. А потом они вернутся на кухню, она будет отстирывать его провонявшую спиртным рубаху, извиняться и говорить, что папа не любит этот запах.

Завьер обернулся. Освещенный синим сиянием спящий поднял голову. Мальчик не мог оторвать глаз от удивительно знакомого лица мужчины, точно смотрелся в зеркало.

Его сердце запорошило грустью.

Похожий на него мужчина рыгнул.

А Завьер все смотрел и смотрел на него, сколько мог, покуда мать волокла его по освещенной луной улице. Мысленно он все еще видел мужчину — тот моргал и хихикал, и замызганный пол вокруг него синел, и отблески синих ламп над барной стойкой плясали на рифленой железной крыше, и на шеренгах бутылок рома, и на его лице. Блестящие синие блики парили в темноте, точно волны на море.

— Эй, мамочка! — крикнул им вслед мужчина с синим лицом. — Подари мне свою обувку!

* * *

Когда он тайком вернулся в бар, дождь, ливший всю ночь, прекратился.

В воздухе веяло прохладой и свежестью, ощущавшейся даже внутри этой жуткой таверны, где синелицый мужчина уже не спал, а танцевал вокруг какой-то женщины.

Завьер замер у входа, глядя на хищно извивавшиеся запястья мужчины и ощерившийся рот с двумя длинными резцами, на раздраженно отмахивавшуюся от него женщину, и на орущего бармена. Он смотрел, как мужчина шатался, переступая с носков на пятки, и монотонно тянул песню, видом своим напоминая поющую крысу: «Поймай королеву — где же королева — кто поймает королеву? — и размахивал при этом руками. — Никогда не видел тетку с такой мерзкой внешностью!»

Позже, в юности, из глубин памяти всплывали только лоскуты синелицего мужчины: змеящиеся пальцы, еле удерживающие его от падения крепкие щиколотки, скошенные назад крысиные темные зубы и глаза навыкате. Его настоящий отец наконец-то оставил раздраженную женщину в покое и ковылял нетвердой походкой по темной дороге, трижды помочившись за время своего похода и, метнувшись на обочину, мучительно извергнув содержимое желудка в дрожащие придорожные тени.

Ему стало стыдно идти за ним, размышляя: неужели ты — это я? Ну, разумеется, да. Они были очень похожи, причем сходство было настолько очевидным, что могло заставить благопристойных пожилых дам покраснеть, если бы они вспомнили старое суеверие: есть только один способ заставить ребенка по-настоящему тебя уважать. Если твоя мать занималась анальным сексом и мужское семя проникло в ее чрево из заднего прохода. Вот что она делала, если хотела родить ребенка, от которого отец ни за что бы не отказался. Но как бы то ни было, его мать и синелицый мужчина не посмотрели друг на друга в баре и двух раз. Может, забыли, как делали его. И он старался не думать о том, как эти двое, вспотев и прижавшись друг к другу, замерли в оцепенении, Трейя — выпятив зад.

Двое пьянчуг в момент спаривания.

Он проследил за синелицым мужчиной до самых Мертвых островов. О, это заняло немало времени. Мужчина топал, принюхивался, чесал рожу, рыгал, сплевывал, присаживался под кустом испражниться, потом порезал ступню битым стеклом и стал громко проклинать все на свете.

Завьер внимательно глядел под ноги и шел на звук его голоса.

Наконец синелицый вроде как добрался до нужного места в лесу: прилег на землю, начал ее рыть, как собака, и вскоре выудил большой грязный мешок и, найдя там что-то, принялся шумно пить. К изумлению Завьера, он к тому же откопал тлеющие угольки старого костра, медленно вымыл руки в протекавшем неподалеку темном ручье и принялся готовить еду.

Синелицый вывалил из сумки гору живописных перцев: языки пламени освещали их бока — желтые, красные, зеленые, пурпурные, черные и оранжевые. Он взрезал их и выковыривал зернышки, потом одни половинки положил целиком в огонь запекаться, а другие нарезал тонкими секторами и бросил тушиться в котелок, куда влил масла и положил репчатый лук и дикий порей, извлеченные им из карманов потрепанной одежонки; затем посолил головы и спинки пяти крупных раков в панцире, которых предварительно поймал в ручье, встав на колени. В самом конце он добавил к тушившимся в котелке овощам рачье мясо, похлебал бульон и напоследок истолок панцири и головы, словно они были не хуже остальных частей и столь же съедобны и вкусны, как его жаркое.

У Завьера так громко заурчало в желудке, что он перепугался, как бы урчание не услыхал синелицый. И от мужчины, и от приготовленной им еды, казалось, исходило золотое сияние, озарявшее небо. Завершив трапезу, синелицый затоптал костер и прилег рядом. Ночь была тиха. Завьер решил, что ему пора уходить. И подумал, не стащить ли один печеный перец.

И тут синелицый заплакал.

Завьера охватил такой ужас, что, начни мужчина мастурбировать, это не устрашило бы его больше. Он и не думал, что взрослые могут плакать и с плачем уснуть. Он припал к земле и замер. Если бы он пошевелился, его новый отец мог проснуться и снова заплакать. Так прошел час. Его пустой желудок ныл. И тут Завьер, несмотря на свой страх и отвращение к синелицему, внезапно ощутил странное чувство свободы: здесь, где он оказался совсем один, и сейчас, когда родные наверняка его искали. Все было объято тишиной. Только его беспокойные руки шарили по земле, пытаясь найти хоть что-нибудь: листок, ягодку… Как же он проголодался! В отчаянии он пополз к котелку. Сунул внутрь палец, потом еще раз. Взрыв восхитительного вкуса на языке. Он залез всей рукой и стал соскребать со стенок котелка остатки жаркого. Ему казалось, что в жизни он не пробовал ничего вкуснее. Перцы, такие сладкие, да с луком и чесноком, с рачьим ароматом, и нежные темные крылышки; он не ожидал нащупать языком пенистые усики-антенны, защекотавшие ему нёбо и глотку: вот это да!

Вкус шелка.

Как же давно это случилось, он тогда был еще совсем ребенком: одурманенный, он едва не потерял сознание, луна над головой ехидно усмехалась и казалась злобным чудовищем, а заросли вокруг представлялись рычащим зверем, каким — он даже не мог себе вообразить.

Он закричал.

На его глазах тело синелицего начало плавиться.

Синяя жидкость растеклась по земле и подступила к его босым ногам, во рту ощущался тяжелый вкус рака и мотылька, в голове стучала кровь — он не хотел верить своим ощущениям. Он отшатнулся. Это все правда? Мог ли он верить своим глазам? Вокруг шелестели силуэты, освещенные лунным светом. Кто-то хлопнул его по плечу. Он услыхал недовольное шипение неприкаянных обитателей леса. Серебряные глаза и сверкающие лезвия тонких ножей. Лица разевали и смыкали рты, удлиняясь и дряхлея на глазах. Их кожа пахла скисшим молоком.

— Мальчик, где твои родители?

Он упал, пополз назад; галлюцинации, вызванные дурманящим мотыльком, мешали разглядеть добродушное лицо неприкаянного. У всех лесных обитателей были рачьи головы, и он решил, что эти чудища сбежались допить останки расплавившегося синелицего.

— Иди домой, — приказал неприкаянный. — Тебе здесь не место.

И он помчался что было духу, на бегу взмывая высоко в воздух, дважды упал, ободрав руку о торчавший из земли острый корень дерева — его словно укололи чем-то ядовитым. Подобные вещи с ним и потом случались, но он накрепко запомнил хруст ломаемых рачьих панцирей; непреложный факт супружеской неверности его матери; внезапный дождик, прогнавший луну с неба; жжение на языке и голод, который он так и не смог утолить.

14

В комнате царил полумрак. Анис прищурилась. Она различила во мгле два силуэта: худощавую женщину, тихо занятую вязанием у окна, и лежавший посреди пола тряпичный холм, из которого доносились женские вопли. Голосище у вопившей был хоть куда: она была погребена под ворохом одеял и ковриков, да еще накрыта москитной сеткой. Эти вопли напомнили Анис голосистых старух, которых нанимали оплакивать покойников во время похорон. Ей захотелось заткнуть уши пальцами.

Женщина с вязаньем выглядела как подсолнух: очень длинную золотистую шею венчала голова с торчавшими во все стороны золотисто-каштановыми волосами. Анис вгляделась в холм тряпья. Наверное, у нее была особенная сердечно-сосудистая система: всякий раз, глядя на пол, она чуть не падала в обморок.

Золотистая женщина-подсолнух откинула от лица прядь волос, не обращая внимания на ор. Лежавшая у нее в подоле пряжа плясала, нитки спутались, но пальцы двигались уверенно и плавно.

Микси присела рядом с холмиком из одеял и ткнула его.

— Что такое, Рита? — Крик лишь усилился. — У меня нет времени на эти глупости. Сегодня — нет!

Кричавшая откинула одеяла и свирепо зыркнула на Микси. Избавившись от одеял, она оказалась небольшой женщиной с холеной внешностью, но ее щеки, тыльные стороны ладоней, половину носа и обе ступни покрывал блестящий красно-коричневый мех. Сине-желтое платье украшало изысканное тяжелое жемчужное шитье. Копия Микси — но чуть постарше и не такая пышногрудая.

— Из нее выпала пуся, — объявила женщина с длинной шеей.

Рита обхватила голову обеими руками.

— Лайла Анастейша Истэблишмент! Никогда не употребляй это мерзкое простонародное словцо! Ты что, не видишь, я умираю?

— Ты не умираешь, — возразила Лайла.

Они же сестры! Анис шагнула в глубину комнаты. Там и правда было темно. В эту часть дома солнце почти не проникало, да и шторы на окнах висели плотные.

— Смотри, что случилось! Я снова пришла в этот проклятый бордель ради семьи! Тревор всегда меня предупреждал, что я подхвачу тут какую-нибудь заразу!

— Я разве тебя просила прийти? — отрезала Микси.

— Ты же моя младшая сестра! А теперь смотри! Тревор обвинит меня в бесстыдстве! Ну, какого пошиба должна быть женщина, у которой это вываливается?

Анис прикусила внутреннюю поверхность щеки. Ее собственная вагина в кармане, казалось, стала горячее.

— Но, судя по всему, никакая ты не особенная, коль скоро со всеми нами такое случилось, — заявила Микси.

— Я особенная для своего мужа! Тебе этого не понять, потому как ты не замужем.

Лицо Микси побагровело.

— Я что, похожа на ту, кому нужен дурацкий муж?

— Тебе нужен тот, кто сможет заткнуть твою задницу, чтобы из нее дым не шел!

Вязанье упало Лайле на колени. Интересно, подумала Анис, что она вяжет?

— А ты? — спросила она. — Ты за?..

— Я в порядке, — ответила Лайла.

— Ну и как, тебе удалось вмонтировать ее обратно? — спросила Микси. — Я вот не смогла ее вправить под нужным углом.

Лайла пропустила вопрос мимо ушей.

— Такое впечатление, что только у женщин промежности выпадают. Я что-то не слыхала, чтобы у мужчин отваливалось что-нибудь такое. Кто-нибудь, включите радио — вдруг там уже передают об этом новости?

Рита накинула кусок белой москитной сетки себе на голову и лицо. В сетке она стала похожа на скорбящую невесту.

— Ну что мне де-е-елать? — протяжно заныла она.

Микси щелкнула языком.

— Боги, боги, Рита! Не все так плохо! Я помогу тебе поставить ее на место.

— Да ты себе не можешь вправить, почему же я должна тебе доверить свою? Тревор…

Лайла шумно всосала ртом воздух.

— И часто ли Тревор приходит к тебе в постель? Однажды, дважды в год? Да у такого мужчины имеется по меньшей мере три любовницы, о которых его благоверной прекрасно известно — она о них и знает, и не хочет знать. С одной спит, двух держит про запас — вот он каков, твой муж.

Анис поморщилась. Неужели они не имеют дел с одинокими холостяками?

— Потому ты и сидишь в этом жалком борделе вместе с несчастными шлюшками! — завизжала Рита. — Я до сих пор интересую своего мужа.

Лайла молча держала вязанье перед собой. С виду оно напоминало платье.

— Зачем она тебе, скажи на милость! Моя вот, хохоча, выпала из меня на пол, и я тоже захохотала и выкинула ее в окно.

Рита перестала ворчать. Все застыли и уставились на Лайлу.

— Что ты сделала? — переспросила Анис.

Она не солгала. Когда Лайла посмотрела на свою вагину, внезапно обретшую свободу и независимость, ей пришла мысль, что та очень долго причиняла ей одни неудобства. Судя по разным отзывам, это была просто замечательная штуковина: мужчины по ней с ума сходили и распускали слюни, заставляя ревновать других женщин. Пухлая, легко увлажняющаяся, оснащенная податливой мускулатурой. Она была известна в доме тем, что заставляла мужчин выть от удовольствия, и многие предпочитали ее более юным подобным экземплярам по причине ее внутренней дисциплинированности. Но рано или поздно ее время пройдет. И в конце концов от нее останется одна лишь высохшая оболочка, напоминающая о прошлом рукоблудстве. Нет, Лайла была рада от нее избавиться. Она потрепала ее, как старую собаку, и вышвырнула за окно. Может быть, ветер унесет ее куда подальше — ну и пусть!

Анис сочла, что мужество, потребовавшееся для такого поступка, свидетельствовало о ее редкостной натуре, но тем не менее она, должно быть, сбрендила, если выбросила вполне здоровый орган.

— Это же неизбежно, — фыркнула Рита. — Коли уродуешь свое тело, постепенно перестаешь его уважать.

— Выходит, ты покончила с образом жизни шлюхи, моя дорогая, — разочарованно произнесла Микси. — Ты же понимаешь, что выбросила не что-нибудь, а свой дар?

— Никто не знает, отчего и зачем они выпадают, — заметила Анис. — Она же может тебе еще понадобиться.

— Привет! — Лайла приветливо улыбнулась. — Ты опять рассказываешь о моем нижнем этаже, но никто мне тебя не представил.

— Это… Гм-Мариэлла, — произнесла Микси. — Она ищет здесь своего мужа.

— Микси, я ведь уж сказала…

— Вот что, Гм-Мариэлла, для тебя самое лучшее — распрощаться с вещами, которые больше тебе без надобности, — шутливо заговорила Лайла и потянулась за мотком бледно-розовой шерсти, лежавшим на полу около ее стула.

Микси ткнула большим пальцем в сторону Анис.

— Она называет себя целительницей. Так что для начала она могла бы починить Ритину промежность.

— О, целительница! — Рита блаженно улыбнулась.

— Меня зовут Анис Латибодар, в замужестве Жозеф, я дочь Паулины, — представилась Анис. — Думаю, я смогу помочь, хотя у меня нет опыта по имплантации женских половых органов.

— Ну, на тебя вся надежда, — заметила Микси.

Она погладила себя по обеим рукам выше локтей, словно ей стало зябко.

— А ты свою куда дела? — осведомилась Лайла у Микси.

— Положила в холодильник внизу, дорогая, — ответила та.

Все покатились со смеху, даже Рита.

— Да ты спятила, девочка моя!

Лайла опять захохотала — от души, ничуть не смущаясь. Приятно было находиться в женской компании.

— Мне это показалось разумным. Это ж сырое мясо, — пояснила Микси.

Ее замечание на всех подействовало отрезвляюще.

— А вдруг кто-то подумает, что это кусок свинины, и захочет пожарить? — предположила Лайла. — А твоя тоже выпала, целительница?

— Моя пуся, что сейчас лежит у меня в кармане, скорее похожа на лобстера.

Все снова посмеялись. Роскошные груди Микси заволновались под ее мужской рубахой. А Анис подняла руки и медленно зашевелила пальцами. Между ними вспыхивали горячие искры, словно крошечные галактики.

— Кто первая?

Лайла ойкнула и выронила вязанье на колени.

— Только не я! — издав пронзительный крик, Рита попятилась. — О нет, я не буду первой, я же ее не знаю…

Лайла отложила вязанье и встала. На ее лице появилось такое выражение, словно ей предстояло в очередной раз сыграть в пятнашки.

— Ты нас знаешь.

— Да! — Микси двинулась к сестре. — Иди сюда, целительница! Принимайся за дело!

* * *

Ингрид избегала серьезных любовных отношений, потому что, как она говорила, не хотела ни одного мужчину сделать вдовцом, — и просто разбивала им сердца. Так продолжалось до тех пор, пока она не встретила Байона. Он отнял у нее тринадцать драгоценных месяцев жизни, убеждая ее в том, что он тот самый мужчина, кому достанет силы духа стоять у ее смертного одра, потому как они с братом родились с приросшими друг к дружке мочками ушей и со сросшимися пальцами одной руки. Родились с даром терпения, а с чем же еще, шутили спаренные близнецы. Когда какая-то ведунья попыталась их разъединить, оказалось, что у них общая система кровообращения, и если их разделить, они умрут.

Байон понимал смысл смерти, и Ингрид решила рискнуть.

Она хранила в своих руках огонь любви: она предлагала его днем — на час, на мгновение. Тратила на него свои драгоценные секунды. Когда Байон бросил ее ради замужней стервы, которая уверяла, будто муж безропотно смиряется с ее любовниками, но сам не заводит подружек на стороне, Ингрид пустилась во все тяжкие. Она пригласила Анис и брата Байона в танцклуб, где брат, без устали вихляя бедрами, отплясывал вместе с ними всю ночь, и прямо в лицо называл своего близнеца дураком и продержал его там до рассвета, а Ингрид блистала неотразимой красотой, неутомимостью и равнодушием, покуда сама могла это выдержать.

По дороге домой захмелевшая от множества проглоченных пьяных бабочек Ингрид потащила Анис к морскому винограду, под стволом которого она захоронила останки ее мертворожденных дочерей, зарыдала и стала разрывать песок.

Анис глядела на дерево и думала: то ли убежать, то ли запретить старой подруге раскапывать могилки, то ли ударить ее, но ничего не предприняла, а только сидела под луной и слушала рассказы Ингрид обо всем, что наговорил Байон о ее гладких изящных локтях, мягком животе и красивых платьях, что она носила. Казалось, он только и искал повода, обняв ее за талию, провести сквозь толпы людей да прихватить булавкой оторванные оборки платья, когда на них кто-то неуклюже наступал, и ненароком погладить пальцами ее лодыжки. В жаркий день он угощал ее лимонадом и делился своими страхами: что он не так уж хорош, что вечно живет в тени брата, от которого ему в буквальном смысле некуда сбежать, и что он ненавидит его больше всех на свете. И как же странно было видеть, как навсегда спаянным братьям в самые интимные моменты жизни удавалось не вторгаться в личную жизнь друг друга: когда пальцы и пенис Байона входили в нее, глаза его брата только широко раскрывались и ничего не видели.

Как же это меня возбуждало, говорила Ингрид, пьяная и разгневанная. Она мастурбировала, по ее признанию, все время думая о широко раскрытых невидящих глазах близнеца. Анис наблюдала, как маленький секрет подруги взмыл в небо и вцепился в листву морского винограда. В этом месте, где покоились ее дети, голова казалась невесомой.

Она никогда не напоминала о той ночи Ингрид, которая либо ничего не помнила о случившемся, либо сохраняла гробовое, стыдливое молчание. С той ночи Анис ни разу не приходила к дереву и знала, что сама никогда и не придет. Ей эта могилка была не нужна. Кто знает, сколько раз волны омыли корни морского винограда, прежде чем унесли ее дочек в море? Теперь они были повсюду вокруг нее, в каждом глотке воздуха, и теперь прибой уже не мог их никуда смыть.

* * *

Озадаченная, вспотевшая, Анис села на корточки. За час ее слабые надежды сменились нескрываемым раздражением. Ни одну женщину в комнате она не смогла ничем порадовать. А ведь она помогала ведуньям-повитухам принимать роды, сделала тысячи припарок, чтобы облегчить менструальные спазмы, и мало кто повидал столько же женских тел, — но ей еще не приходилось сталкиваться с таким необычным феноменом. Она ни разу не нащупывала меж женских ляжек зияние с острыми краями.

В воздухе перед ними плясали воздушные пузырьки.

Рита держалась на удивление смело, но это было просто безумие — работать с ее телом — видеть его! — без вагины. Анис даже испугалась, как бы у нее и печень не вывалилась. Ее раздражал неутихающий сквозняк энергии, что продолжал дуть сквозь тело, как дыхание сквозь сжатые зубы. Но Рита слишком поспешно пыталась поставить на место свою пусю, и теперь та скособочилась и застряла — ни туда, ни сюда, — но Анис не могла оставить ее так!

— Ну почему ты так долго возишься? — укоризненно буркнула Микси.

Какое-то время она сохраняла терпение, поглаживая Риту по голове и шепча слова ободрения, но минут десять назад всплеснула руками, раскурила трубку и принялась нервно мерить шагами комнату, попыхивая дымом и сгибая-разгибая левый локоть, словно массировала старую рану.

Анис вздохнула и снова нырнула меж ляжек Риты, ухватила ее пусю и, осторожно расшатывая, попыталась вынуть. Ее пальцы скользнули между влажными краями пуси и бедром. Рита всхлипнула.

— Я знаю, это неприятно, — пробормотала Анис. — Прости.

Лайла пальцами раздавила пузырек над своим ухом. Микси споткнулась, ругнулась и продолжала ходить взад-вперед.

Анис переглянулась с Лайлой, которая потрепала Риту по бедру.

— Ты в порядке? — тихо спросила Лайла у Микси.

Микси недовольно цыкнула зубом.

Кончики пальцев у Анис стали липкими, поясница затекла. Она нагнулась назад и направила поток энергии к ноющим мышцам спины. Рита пахла чем-то сладковатым, вроде ванили. Она удалила все волосы на теле, поверхность которого стала как стекло. На блестящей коже Анис могла увидеть свое отражение, потолочные перекрытия, даже глаза Лайлы и ее трепещущее горло.

Она снова выпрямилась.

Рита, обнадеженная, шевельнулась.

— Ты ее поставила на место? А-а-а… Проклятье!

— Может, стоит позвать кого-то еще на подмогу?

— Кого позвать? Настоящую целительницу?

Микси лихорадочно чесалась. Виски, левая рука, лоб. Ее трубка, тлея, лежала на полу.

— Следи за собой и за трубкой! — устало проговорила Рита.

Анис втерла воздушный пузырек в тыльную сторону уставших ладоней. Дело было не в ее сноровке: чем больше она прилагала усилий, тем тяжелее и значительнее казалась ей эта вываливавшаяся пуся. Может быть, вообще не стоило пытаться им помогать? Может быть, она пересекла границы ей дозволенного? Ведунья сразу бы поняла, что это все значит, осознав происшедшее в нужном контексте, потому что лучше знала историю, знала больше заклинаний, чем она, и могла бы справиться с задачей, прибегнув к силе коллективного знания, ведь единственное предназначение ведуний — владеть магией.

«Вот еще один недуг, который тебе не под силу вылечить», — подумала она.

— Кто-нибудь, включите радио! Мне нужно знать, случилось ли нечто подобное с кем-то еще!

Лайла фыркнула:

— Ты думаешь, нашим начальничкам есть дело до женщин?

— Может быть, ведущая затронет эту тему?

— Сомневаюсь. Она же не дура.

Микси случайно наступила на горящую трубку и запрыгала по комнате, разразившись яростными проклятьями.

— Ты же сама себе наносишь увечья! — пробормотала Лайла.

— Я? А не ты, вышвырнувшая свою пусю в окно? Себе советуй!

— Ерунда, — хмыкнула Лайла. — Тело быстро приспосабливается!

Интересно, подумала Анис, она хоть чуточку сожалеет о том, что сделала?

Рита приподнялась на локте.

— Я же тебе постоянно твердила: следи за трубкой!

— Заткнитесь вы! — заорала Микси и с силой швырнула трубку об стену. Трубка разбилась вдребезги. Все вытаращились на нее. — Я хочу, чтобы вы сейчас же убрались из моего дома!

— Хочешь, чтобы на улице из меня вывалились все внутренности? — взвыла Рита. — Я не уйду, пока мисс Анис не удостоверится, что со мной все хорошо.

— Ты всегда была жуткой эгоисткой!

— Уж лучше быть эгоисткой, чем продавать свое тело любому торопыге с торчащим стручком да с мелочишкой в кармане.

— Не тебе меня судить, стерва! Твое-то тело никто не купит!

— Да с кем ты, дрянь, так разговариваешь?

— Да с тобой, косоглазая ты, ревнивая, сварливая сучонка!

Улучив момент, Анис стремительно поднесла пусю к промежности Риты, вставила и повернула. Раздался обнадеживающий щелчок.

— О-о-о-оу! — вскричала Рита. — Ты что так грубо со мной? Я… о…

Все затаили дыхание.

— Ты в норме? — только и смогла выговорить Лайла.

Рита медленно задвигала ляжками.

— Погоди. Сейчас скажу.

Ну, надо же — она снова вся стала меховой.

Анис улыбнулась. Короткий поворот против часовой стрелки и уверенное нажатие — и все одним движением руки. Боги, боги, пусть я быстрее проделаю это с Микси. Не говоря уж о самой себе. А если надо будет попросить, Лайла сможет помочь.

А зачем тебе исправлять свою, если она никому не нужна?

— У меня очень приятные ощущения. — И Рита обнажила расщелину между передними зубами — эту ее особенность многие мужчины Попишо находили привлекательной. — Ну да, боль прошла. Похоже, ты справилась!

Анис со вздохом кивнула.

— Микси, сходи принеси свою.

— Я хочу, чтобы вы все немедленно вышли вон! — раздраженно отрезала Микси.

Лайла стояла у окна, прижав нос к стеклу.

— Ищешь то, что выбросила? — спросила Анис.

— Нет, — Лайла бросила взгляд на разъяренно шагавшую взад-вперед Микси.

Рита подняла с пола одеяло и его сложила.

— Микси, ну что ты так беснуешься?

Та указала на Анис:

— Я хочу, чтобы она ушла, чтобы вы все ушли!

— Да успокойся ты! Она же здесь единственная, кто может поставить в стойло твою рабочую лошадку!

— Я сама разберусь со своим добром!

Лайла впервые за все время повысила голос, и на ее шее вздулись жилы.

— Хватит! — Все умолкли. — Микси, я не могу понять, почему ты все держишь в себе. На тебя посмотреть — так никто тебе ничем помочь не может!

Анис решила, что раздувшаяся шея Лайлы — самый обаятельный дар, который ей приходилось наблюдать.

— У нас, вероятно, не так много времени, — продолжала Лайла. — Так что лучше тебе им сообщить, что нас ожидает.

Анис посмотрела на трясшуюся всем телом Микси. И как можно спокойнее произнесла:

— В чем дело? Что с тобой?

— Ничего! — слабым голосом отозвалась Микси. — Я просто хочу, чтобы ты ушла. Ну, скажи на милость, что ты тут забыла?

— А я хочу, чтобы ты угомонилась, — сказала Лайла. — Мало что изменится, когда они придут.

— Изменится что? — спросила Рита. — Для кого?

— Тебе не стоит быть одной, — примирительно проговорила Лайла. — Разве никому из них нельзя остаться с тобой, Микси? Я бы никому не разрешила сюда вернуться и заработать свою денежку!

— Я же сказала, чтобы они убирались! Думаешь, я им позволю устроить тут тарарам?

Лайла прижала сложенное одеяло к груди.

— Я с тобой, Микси!

— Я тоже, — подхватила Анис.

Она умела почуять приближение шторма, когда видела его первые признаки.

* * *

Анис привыкла к почитанию. Даже когда она оказывалась далеко от своего рабочего места и ничто в ней не выдавало профессии, мужчины начинали высовывать язык ей вслед, и кто-нибудь из них непременно улавливал в ее осанке и повадках магический дар, словно запах. Погодите! Проявите к даме уважение, вы разве не видите, что она целительница! И к тому же дочь пастора Лати!

Но кого интересовала жизнь шлюхи?

На протяжении двух недель Микси упрямо твердила: «Нет, нет, нет!» — губернатору Интиасару и мужчинам, которых он подсылал к ней на переговоры. Нет, ей наплевать, что в других борделях так делают, но она не впустит сюда за так ни одного мужчину, который будет воровато крутить, снимать с пальца обручальное кольцо, как будто это хоть что-то значило. Нет и нет, даже ради губернатора и его свадебных прихотей — он же богатый человек, и он в состоянии хорошо заплатить за моих трудяг-девочек. «На Попишо никогда не было рабства, — говорила Микси. — И нам надо этим гордиться».

Но они, говорили люди, все равно придут, даже если им придется содрать со стен розовые обои и сжечь их. «Поставят под дверью стакан для обручальных колец» — вот о чем толковали Нелли Агнес и ее сестрица в голубой шляпке, причем Нелли при упоминании таких женщин все презрительно кривила губы.

Кого интересовала жизнь шлюхи?

Интиасар написал ей письмо. Микси его хранила.

Делай, как я говорю!

И по всему архипелагу шлюхи Микси сидят и ждут новостей. Они изучают горизонт, напрягают слух: не доносятся ли издалека крики. Они задерживают дыхание, хватают себя за лоб. Кто-то хочет вернуться и встать рядом с Миксиэлин Шэрон Истэблишмент-младшей, но она сказала им «Нет!», она сказала им, что если они попытаются помочь, она больше не будет с ними танцевать или глотать пьяных бабочек после смены; она плюнет им под ноги, и они никогда больше не получат ни монетки из ее кошелька.

Другие слишком трусят и не предложат помощи, но они о ней думают.

Четыре женщины, оставшиеся в доме арбузного цвета, переглядываются и удивленно понимают, что они пришли к согласию. Хотя это не должно их удивлять. Даже самая покорная женщина на Попишо ощущает в душе потенциал свирепой воительницы.

— Это отвратительно и неправильно, — сказала Рита. — Я не считаю это актом благотворительности. Все богатство этой семьи заключается только в их дорогом исподнем.

Анис ощущала каждый квадратик своего тела. Мышцы икр напряжены, торчащие соски трутся о ткань.

— Пусть приходят! — отрезала она. И направилась к лестнице.

— Что ты делаешь? — спросила Микси. Вид у нее был перепуганный, но одновременно и расслабленный.

— Доверься мне! — Она не забыла уроков Ингрид. Она знала, как начать.

Ей хватило нескольких минут, чтобы найти под окном выброшенную вагину Лайлы — упругую и мягкую, лежавшую под кустом крокуса. Она произнесет короткое заклинание; в ее жизни это случилось бы в седьмой раз, Ингрид посоветовала ей пользоваться заклинаниями рачительно. Произнесенное могло бы помочь Лайле связать до конца свое платье, или заплести косу, или скосить участок лужайки острым мачете. Оно не смогло сдержать натиск толпы или армии. Оно едва ли заполнило бы пустую банку или, если его съесть, пустой желудок. Оно не могло навести порядок во всем доме, если бы ее попросили. Но сейчас его вполне могло хватить.

Она поднялась по лестнице, бережно неся свой маленький трофей. Собственная вагина, лежавшая в кармане, холодила бедро. А вдруг она утратит свое тепло и умрет?

— Я боюсь, наставница, — громко произнесла она.

В мареве знойного воздуха немые стены словно подернулись рябью. Она вообразила, какое веселье охватывает Ингрид: Два-три, брысь, пуся, прицепись — этого вполне достаточно! Она бы не испугалась.

Когда Ингрид умирала, она колотила кулаками по простыням и с восторгом издавала неразборчивые восклицания.

У Анис защемило в груди.

Женщины поспешно следовали ее указаниям. Рита и Лайла драили пол на веранде, стоя на коленях, и руками вытирали его насухо, рассыпая крупицы соли и хлопья сушеного зеленого перца. Все сняли набедренные обручи и сложили их в ладони Анис: обручи из красной, желтой и коричневой кожи с золотыми вставками. Микси и Лайла выволокли во двор тяжелый обеденный стол и расставили вокруг него стулья. Трудновато нападать, когда ты сел на чужое место. Анис взяла из корзины Лайлы моток белой пряжи и перекинула ее через выступ крыши, как бельевую веревку. Потом подвесила на ней рядышком две пуси губами наружу. Одну — свою, другую — Микси. А Лайлину, выброшенную, перевернула вверх тормашками и похлопала ладонью. Из нее выпали три красных муравья. После этого она приладила ее около первых двух. Ну и хватит.

Пуси напоминали ей маски.

Что бы сказали ее отец и муж, видя, как она готовится к встрече с мужчинами? Она не знала. У нее не было времени у них спрашивать, и ее беспокоило, что в голову не пришло ни одной мысли.

А у радетеля было время поинтересоваться жизнью шлюхи?

У него-то точно было. Самое запомнившееся ей свойство души Завьера была его доброта.

Его красивые усталые руки.

Обе сестры вышли к ней на веранду. Лайла надела только что довязанное платье. Платье, как рыбачья сеть, доходившее до голых щиколоток, обвило ее длинную шею, тонкую талию; оранжевое платье крупной вязки, с вкраплениями розового и персикового, инкрустированное блестящими ракушками. Ее кожа была влажная, а похожая на подсолнух голова блестела. Живот выступал полумесяцем. С него можно было слизать солнечные блики.

Лайла поглядела на болтавшуюся на веревке вереницу горделивой плоти; вытянув руку вверх, она потрогала свой рабочий инструмент и улыбнулась Анис.

— Может быть, стоило попрощаться более полезным образом.

Микси присела на перила веранды. Грудь у нее опала. Рита обняла ее за плечи.

— Я бы и свою вывесила с остальными, да она прилажена крепко-накрепко, просто чудо какое-то!

Микси кивнула.

— Надеюсь, когда все закончится, наши тоже прикрепятся не хуже. — Анис постаралась произнести эти слова как можно беззаботнее.

— Если они их не сдернут с веревки! — поправила ее Микси.

Но, разумеется, какой же мужчина осмелится оскорбить целительницу.

Какая же это глупость — думать. Ты не важна. Мужчина тиранит ребенка и бабушку, тебе известно множество несчастных женщин, которых ты встречаешь каждую неделю: с разбитыми сердцами, с разбитыми лицами, втоптанных в грязь. Все они приходят к тебе за исцелением, так что хватит твердить, будто ты ничего не знаешь. Когда мужчина ведет себя мерзко, они воспринимают это очень серьезно, как произведение искусства, а правительству на них наплевать.

Она не могла больше прислушиваться к своим страхам, иначе она бы убежала.

Анис всмотрелась в удивительное платье Лайлы. Со стороны можно было подумать, что она все еще вяжет: ее пальцы шевелились, как будто держали спицы. Похоже, ей не нужна была вагина, чтобы ощущать свою власть. Похоже, ей вообще ничего не было нужно. А она сама смогла бы стать такой же самодостаточной, как Лайла, и носить красивые платья?

— Вижу: они идут, — сообщила Микси.

Да, и правда. Улыбающиеся смуглые мужчины входили в ворота.

Женщины взялись за руки.

15

Романза смотрел, как Завьер, сидевший на носу длинного гладкого каноэ, зачерпнул две пригоршни морской воды и вылил себе на макушку. Капли застряли в его дредах, как прозрачные насекомые. Романзе было приятно видеть, как расслаблен радетель.

Ему с трудом верилось, что он везет Завьера Редчуза через пролив на Мертвые острова! Он все заранее спланировал. Сначала они отправятся в сады Джедже в западной части островов за травами и фруктами, о которых радетель, вероятно, никогда слыхом не слыхивал, потом на встречу с реальными людьми, чтобы приготовить еду на голой земле. Он и не надеялся сопровождать богами избранного радетеля в сегодняшнем обходе, хотя, разумеется, его всегда хотелось увидеть в действии — так тебе хочется стать свидетелем чего-то редкого и удивительного, но ты никогда даже подумать не смел, что подобное произойдет. Романза успокоился от мысли, как ему повезло; кто мог знать, что его отец настолько прогневает Завьера, что тот будет готов воздеть руки к небу и поднести Сонтейн чашку с морской водой… И разбить ей сердце!

Но сегодня этого не случится. Он знал, что, бродя по Мертвым островам и ровно дыша, способен вдохновить Завьера приготовить нечто ошеломительно-впечатляющее. Приготовить трапезу неприкаянных — это проявление высшего мастерства. Его сестра это оценит, а Интиасар будет в ярости. А как много всего он сможет узнать. И многому обучить. Что, как уверял его Пайлар, было другим способом получения знаний. Нас посетил радетель! Да уж, островная беднота была готова к визиту радетеля — тихого, честного, сердитого человека. Пайлар говорил, что они никогда особо не жаловали Дез’ре. Слишком голосистая.

И, может быть, к концу дня откроется маленькая тайна, о которой оранжевыми словами напишут на всех стенах. Изложат каракулями какую-то правду о поваре. Никогда не знаешь, когда такое может вдруг случиться.

Управляли каноэ два пожилых неприкаянных. Как только они с Завьером взошли на гребень дюн на пляже Карнейдж, лодка обогнула мыс и подплыла к берегу, точно дожидалась их появления. Романзе многое нравилось в повадках неприкаянных: например, их характерной чертой была необъяснимая способность оказываться в нужном месте в нужное время. Они обладали несравненным инстинктивным умением чуять друг друга издалека.

Солнечные лучи выгравировали на их спинах причудливые узоры. Океан казался светло-зеленым, пустая водная гладь была покрыта легкой рябью.

Романза хорошо знал одного из гребцов. У Берела, сына Арта, имелось три внучки, а у жены было цилиндрическое туловище и глаза на затылке; он греб, неотрывно глядя на Завьера, и на лбу у него блестели бисеринки пота. Завьер обернулся и встретил взгляд Берела. Романза заметил, как оба гребца напряглись и застыли. Наконец Берел опустил глаза и сосредоточился на гребле. На его руках под черной, покрытой песком кожей бугрились вены. Ого. Силен мужик, коль он заставил отвести взгляд островного старейшину.

Завьер Редчуз производил сильное впечатление на окружающих, в частности потому что сам этому вроде бы не придавал значения. Конечно, он был красив, но имелось в нем что-то еще более существенное, глубоко затаившееся. Всю жизнь ты слышал разговоры о нем, о прочих радетелях и им подобных, но только столкнувшись с ним лицом к лицу, ты мог оценить по достоинству гибкость его тела, его внушительный вес, который был ему под стать, его добрые и тревожные глаза. Он был как бы невесомым и вместе с тем крепко стоящим на земле, и это было очень странно наблюдать со стороны. Так ты просыпаешься утром и первое, что видишь — призрака, прыгающего по кронам деревьев, но воспринимаешь это спокойно, как нормальное времяпровождение тех, для кого такое занятие привычно.

Сначала Романза взял третью пару весел, немного погреб, но вскоре, вспотев, бросил их со смущенной улыбкой.

— Не так-то легко, а, парень? — поддразнил его Берел, хлопнув по плечу.

Парнишка вернулся на корму и, опустив руку за борт, взбурлил воду. Завьер последовал его примеру, рассекая своей крупной ладонью воду и оставляя пенный след.

Романза подумал о маленькой лжи, что прозвучала из уст радетеля, и о большой лжи, что висела у него на шее. Едок мотыльков решил, будто никто не заметит.

Плюх-плюх, восклицали весла, погружаясь в воду цвета лайма. Романза кашлянул.

Согласно муниципальному реестру его отца, на девяносто девяти крошечных рифах, образовавших Мертвые острова, никто не жил. На деле же все знали, что каждый световой день сотни голодранцев разбредаются по этим коралловым клочкам, многие из которых были безлюдны: неприступные скалы с висевшим над ними смрадом гниения, покрытые испражнениями наглых птиц, с множеством диковинных мест, куда не ступала нога человека. Дядя Лео держал склад на самом крупном атолле: иноземные корабли заходили туда за грузом игрушек, а обычных жителей Попишо нанимали следить за тем, чтобы ни один иноземец не стал случайным свидетелем местного магического обряда.

Берел затянул песню в такт движениям весел, ее подхватил второй гребец. Это была обычная погребальная песнь.

…пустимся в путешествие,

о, боги мои,

отправимся в путешествие,

мой брат пустился в дорогу,

вам известно, что он

отправился в путешествие…

— Какой суп местные жители едят в Храмовый день, Романза? — спросил Завьер.

Один из певцов прервался, ответил «тыквенный» — и все захохотали.

Поговаривали, что те, кто предпочитал суп из красных бобов, обладали вспыльчивым характером и поросячьими хвостиками, а любители тыквенного супа отличались тонкой душевной организацией и склонностью к размышлениям.

— У тыквы мякоть как мясо, — кивнул Романза. — Если выбрать правильную тыкву, ею можно воспользоваться как приправой, она сдабривает еду, как кровь и жир.

Завьер оторвал взгляд от воды и посмотрел на Романзу.

— Да-да, но красные бобы тоньше. Я много лет пытался сварить суп из красных бобов по рецепту моей тетушки Йайя. Пристаю к ней с вопросами, смотрю, как она это делает, а она только косит на меня глазом да сжимает ладонь, которой отмеряет продукты.

— Но ведь тебе известно, что дело не в ладони. Все они лгут! — сказал Романза.

И все сидевшие в лодке закачали головами, осуждая уловки стряпух, которые только делают вид, будто делятся своими рецептами.

Гребцы продолжили песнь.

…следом за птицами

о, мои боги,

следом за птицами

моя сестра ушла по дороге,

вы же знаете, она ушла

следом за птицами…

— А ты любишь пудинг, — предположил Завьер.

А, вот он, знаменитый инстинкт радетеля, о котором Романза так много слышал.

— Моя мать делает лучший пудинг в мире. Хлебный пудинг! Кукурузный пудинг! Ванильный. Из сладкого картофеля. Хрустящая корочка. Мягкое нутро.

Романза позволил себе взгрустнуть. Он скучал по матери. Он скучал по мангусту. В их семейной усадьбе был двор, где обитали ручные мангусты. Через несколько месяцев после ухода из дома, в тот раз, когда он пришел проведать мать, зверьки сбежались к нему, пофыркивая и поскуливая. Он еще разодрал кожу на ладони, когда карабкался по склону скалы, и потом рана загноилась. Ему хотелось поесть маминого пудинга и простить ее. Когда он вошел в дом, мать побледнела. А он, ни слова не сказав, протянул ей содранную ладонь.

— Ты все равно мой любимый мальчик, — проговорила она испуганно и радостно. — Ты же знаешь, я никогда не умела обращаться с тобой как надо.

Она забинтовала ему руку. А он больше не ходил туда. Потому что мать нервничала до дрожи.

— Если ты придешь ко мне поесть, я испеку тебе пудинг, — сказал Завьер.

— И когда такое случится? — улыбнулся Романза. — Ты же не приезжаешь сюда готовить.

— Иногда меня приглашают сюда родственники под тем предлогом, что их кузен уже много лет живет в зарослях, и таких, как он, никто годами не видит. — Завьер помолчал. — А ты придешь в «Стихотворное древо», если я попрошу?

— Не знаю, — пробормотал Романза.

Он и правда не знал. Сама идея сесть в доме за стол, поесть ресторанной еды… он давно от такого отвык. Крыши домов. Они были слишком высокими, слишком плоскими, притворялись небом. Это было бы очень странно.

Интересно, а сам он стал странным?

Завьер понизил голос:

— И долго ты тут живешь?

— С шестнадцати лет.

— Ты был совсем юный.

— Угу.

Романза кашлянул и заерзал.

— А ты ешь отраву, Романза?

— Ел немного сегодня утром.

Завьер заинтересовался:

— И как, приятно?

— Не скажу, что так уж приятно, но интересно.

Как мотылек, подумал он.

— А какая она на вкус?

— Как рис.

Завьер усмехнулся.

— У всей отравы вкус риса?

— У некоторых видов. И от нее жжет во рту. Как от корня маки.

— А почему тогда просто не есть маку?

— А мы едим. Но действие другого, хотя и похожего продукта — совсем не такое, тебе ли не знать, радетель!

Второй гребец, не Берел, услышав это слово, встрепенулся и, когда Романза стрельнул в него взглядом, сразу поник. Он не желал, чтобы кто-то лебезил перед Завьером, ведь тому явно хотелось сохранить инкогнито.

Завьер кивнул гребцу.

— Все в порядке, брат. Не обижайся, Романза просто меня оберегает.

Романза поморщился, слегка смутившись. Возможно, он слишком много о себе возомнил.

— Романза, а ты можешь соврать?

Тот пожал плечами:

— Конечно.

— Хорошо. А я-то подумал, что ты сам всегда говоришь правду.

— Многие так думают. Но мне было бы куда труднее жить, если бы я не умел врать.

Его слова заставили Завьера задуматься.

— Это помогает мне прощать многих врунов, если я знаю, что мне самому нужно вранье.

— Скажи мне: почему неприкаянные едят отраву?

Вопрос Романзу развеселил. Неужели радетель сам этого не знает?

— Да потому же, почему мы делаем все остальное. Чтобы показать земле, что мы ее любим. Что принимаем ее всю такой, как она есть.

Завьер кивнул:

— И сколько же есть разных видов отравы?

— Триста семнадцать способов отравиться и умереть, как я подсчитывал в последний раз.

— Что?

Тэйно, седьмой радетель, обладал самыми обширными познаниями в области ядов и коагулянтов. И он насчитал на Попишо всего лишь тридцать три ядовитых растения.

— Значит, тебе еще учиться и учиться, — улыбнулся Романза. — Хочешь узнать больше?

— Рассказывай!

Романза говорил довольно долго: о способах приготовления ядовитых растений, более сложных, чем люди могли себе представить, требующих растирания, обжарки и выдерживания в горячей земле; к тому же очень важна была точная дозировка. Неприкаянные обитатели Мертвых островов ели живую, в основном сырую пищу, отказ от мяса был мифом, зато большое место в их рационе занимали ферментированные и дурно пахнущие продукты. Завьер торопливо черкал карандашом в своей зеленой записной книжке: вяжущий фрукт называется вонючая пятка, у него такой запах, словно его прокляли боги; сложная ритуальная трапеза включает в себя даже падаль — гнилое мясо, когти и рога, но при условии, что животное умерло естественной смертью — от старости или в схватке с другими животными. Этот ритуал важен сам по себе и не имеет никакого практического смысла, объяснил Романза, радуясь, что дает Завьеру так много новой информации: часть трапезы — обилие сложным образом разрезанных фруктов и овощей, а сама церемония включает торжественное срыгивание поглощенной пищи в знак почитания брачных игр попугаев.

Завьер восторженно хлопнул себя по ляжкам:

— Да ты говоришь, как настоящий повар!

— Я для этого недостаточно неопрятен! — с улыбкой заметил Романза. Но похвала ему понравилась. — Правда, еда у неприкаянных может быть и не слишком мудреной. На празднестве в честь дня рождения гостям могут поднести только банан и больше ничего. Жареный, или вареный, или слегка обжаренный на вертеле, или в виде чипсов, или в виде бананового супа с авокадо. А все потому, что человек, чей день рождения мы отмечаем, терпеть не может бананы!

И над океанскими волнами прокатился громкий хохот всех четверых в лодке.

Гребцы перестали петь; лодка замедлила бег, якорь упал в теплую прозрачную воду, с глухим стуком ударился о песчаное дно, его немного протащило, и он погрузился в песок. Лодка стала медленно ползти по воде. Солнце выписывало на поверхности океана завораживающие, почти гипнотические, узоры.

— Почему мы встали на якорь? — спросил Завьер.

Романза поднялся на ноги. Вдалеке он увидел искривленные тощие деревца и густые кусты с, как он заранее знал, алой листвой, но до них еще надо было плыть и плыть.

Просто отлично!

Парнишка враскачку двинулся по каноэ, тихо переговариваясь с гребцами и прислушиваясь к плеску воды. Теперь предельная концентрация внимания была совершенно необходима. Он присел на корточки, а гребцы тем временем изучали океанскую гладь. Романза снова опустил руку в теплый океан и стал думать о Пайларе: о его волосах, о его жадных губах, о том, как он уткнулся ему в живот эрегированным членом, о том, как они занимались любовью.

— Что мы тут делаем? — спросил Завьер. У него был слегка встревоженный вид.

Романза потрепал его по плечу.

Сейчас начнется потеха.

16

Завьер осторожно продвигался по стоявшей на якоре лодке. В свое время ему довелось перевернуть не одно каноэ, выдолбленное из цельного ствола. Гребцы приспособились работать веслами в такт качке — так отдельные строки песни нанизываются на мелодию.

— Почему мы остановились?

— Дальше мы пойдем пешком, — ответил Романза.

— Как это понимать?

Романза ему нравился. Парнишка был худой, как тростинка, кожа да кости. И не такой неотесанный дикарь, как ему показалось вначале. Он обладал немалыми познаниями и рассудительностью. И его самого удивляло, какое удовольствие он получал от его энтузиазма и веселого нрава. Послушать, как Дез’ре отзывалась о неимущих обитателях Мертвых островов, так у них вошло в привычку быть угрюмыми и молчаливыми, но Романза явно был наделен воображением.

В конце концов Завьер убрал зеленую записную книжку в сумку, набитую льдистыми шипами, и просто слушал рассказы Романзы и песни гребцов, словно растворяясь в пространстве и в безмолвии, когда наступали моменты тишины. Зной действовал усыпляюще. Он почти что забыл о болтавшемся на шее мешочке с мотыльком.

Теперь, когда теплое море расстилалось перед его глазами, а каноэ покачивалось на волнах, словно коричневый стручок с семенами на безбрежной водной глади, ступать было не на что и идти некуда.

— Пошли, — сказал парнишка и, перемахнув через борт, опустил ногу прямо в океан.

Но его нога не ушла под воду, а наступила на ее поверхность, как на мокрый пол.

Завьер вытаращил глаза. Романза шел по воде.

Хлюп-хлюп — чмокала вода под его босыми ногами. Шлеп-шлеп — и эта его усмешечка.

Гребцы молча наблюдали.

— Это еще один твой дар?

Романза отбежал в сторону, словно освобождая пространство для прогулки по океану.

— Иди за мной!

— Как?

— А ты не думай! — поманил его парнишка.

Завьер поднес руку к шее. Ему нужно было обезопасить мешочек с мотыльком, но если вынуть его из-под рубахи, все сразу увидят и поймут, что это. И на кой ляд он повесил себе этот дурацкий мешочек на шею — похвастаться, что ли?

— А почему бы нам не причалить к берегу?

— Так лучше, — ответил Романза. — Но только учти: не надо нырять или прыгать. И сандалии не снимай. Просто наступай и иди.

Каноэ под его ступнями заколыхалось.

Завьер отвернулся от людей, зажал мешочек в кулак, быстро, как только смог, сорвал шнурок с шеи и сунул мешочек в сумку. Открыл было рот, чтобы как ни в чем не бывало объяснить, будто хотел спрятать украшение, но сразу его закрыл, вспомнив, что Романза сумеет распознать ложь. Он поднял наверх дреды, положил на них сумку и обвязал ремешок вокруг лба. Романза с интересом наблюдал за ним.

Ну а теперь проделаем невозможное.

— Ты уверен?

— Иди же!

Завьер поморщился и осторожно перекинул одну ногу через борт лодки — ступня зависла над водой. Романза стал шлепать по воде взад-вперед, потом высоко поднял одну пятку, подпрыгнул и приземлился. Зрелище, что и говорить, было впечатляющим.

— Иди давай!

Завьер откашлялся. Это просто смешно.

— Боги, боги, Завьер! Смелее!

Завьер зажал нос и вышел из лодки. Его правая ступня уперлась в шишковатую, твердую, мокрую поверхность. Он поморщился, усмехнулся и, уже одной ногой стоя в каноэ и другой ногой — в воде, все понял.

Это был бы очень милый сеанс магии, но Романза не делал ничего особенного, кроме того, что стоял на вершине голубого кораллового рифа, вся поверхность которого была не более квадратного дюйма под голубыми волнами и поэтому оставалась практически невидимой. Завьер еще никогда не видел сплошного массива кораллового рифа одного цвета.

— Да ты шутник!

Романза рассмеялся. Гребцы смотрели на них, и в их темных глазах плясали веселые искорки.

Завьер окончательно вылез из лодки и ощутил под ногами твердую основу. Возвышаясь над морской гладью, он оглядывал бескрайнюю искрящуюся воду, потеряв ориентацию в пространстве — словно оказался посреди неба.

— Тебе нравится? — спросил Романза.

Завьер задышал через нос. Он стоял на цыпочках.

— Сам не знаю.

— Стой смирно. Просто наслаждайся моментом.

Он опасливо опустился на пятки, перенеся весь свой вес на риф. Коралловые наросты были острые, как кривые зубы огромного морского чудища.

Романза прощально помахал гребцам. Когда каноэ отплыло, у Завьера закружилась голова, и он с трудом подавил желание позвать их обратно. Возникло инстинктивное ощущение, что ему не на что опереться, и это его испугало.

— Мы пойдем по рифу к суше?

— Какое-то время — да. — Романзу прямо распирало от гордости.

— А потом?

— Риф закончится.

— Но ты обещал, что мы не будем плыть.

— Доверься мне. Если будешь идти за мной, ты не намокнешь.

— Я тебя, парень, побью, если моя сумка наберет воды.

— Пойдем! Время уходит! Человеку нужно море. — Романза понизил голос. — Тебе нужно море, Завьер!

— Да неужто?

Он выпрямил спину и огляделся. Сколько хватало глаз, его окружала вода. Океан и горизонт смешались друг с другом. На какой-то момент ему почудилось, что вокруг вообще ничего нет. Мир больше не существовал. Вода, огонь, земля, воздух — только дурак недооценивает одну из стихий. Не так ли ощущается небо?

Он качнулся, дезориентация в пространстве усилилась. Если он утопил мотылька, он же мог приобрести другого. Но нет, ему нужен был именно этот. Он был возмездием мальчишки-рыбака, компенсацией его оплошности, когда он позволил телу Найи уплыть в одиночестве, — вот почему он так дорожил этим мотыльком. Это с ним он был призван состязаться. Мотылек принадлежал ему целиком, к добру или к худу.

— Идем! — повторил Романза, отвернулся и быстро зашагал.

Завьер последовал за ним. Он не знал, на что следует обращать внимание — то ли на коралловые зубья под ногами, то ли на частокол деревьев на далеком берегу, моля, чтобы они достигли их как можно скорее.

Крабы и креветки, бледно-розовые и белые, выползли из коралловых джунглей и глазели на них, исчезая так же стремительно, как появлялись. Время от времени с неба камнем падал буревестник, выхватывал из бескрайней водной пустыни случайную добычу, удивленно глядя на людей — редких гостей в этой глуши.

Хлюп-хлюп.

Словно ребенок, что учится ходить. Под ногами у него виднелся голубой коралловый гребень. На какую глубину уходит риф? После смерти Пьютера спальня его матери была замусорена обломками белых кораллов и раковинами морских ежей. Ей нравилось ощущать вокруг себя море. Ставни на окнах были красивого синего цвета. Всякий раз, бывая у нее в гостях, Айо красил их свежей краской.

Романза стал напевать себе под нос:

мой брат опустился на дно моря

о дети

он завершил путешествие

моего брата смыло прочь

— Смотри!

Он взглянул вниз и увидел скопление бледно-желтых актиний, приветливо махавших ему иглами, и морских огурцов, а также трех рыбок с красными и белыми полосками, зигзагами порскавших на глубине и выпрыгивавших из воды за порцией воздуха. Он вгляделся в них пристальнее. Из задней части их туловищ торчали крошечные ножки. Они повернули вверх свои красные личики, и он различил на глазках трепещущие реснички. Рыбы с ресницами! Две рыбки пересекли коралловую гряду, их тонкие ножки поблескивали в воде. С таким же успехом они могли бы приподнять над коленками края юбок. Громкий мужской хохот разорвал горизонт, по которому пробежал тонкий золотой луч, и риф под ногами, казалось, окреп.

— Бегунки. Они обитают близко к солнцу, поэтому превращаются в амфибий, — пояснил Романза. — Мне нравятся эти рыбки.

— Мне тоже.

— А ты когда-нибудь видел, как улыбается макрель?

— Не-ет…

Романза махнул на восток.

— Другой хребет кораллового рифа можно найти на западной стороне Дукуйайе. Туда плавают девчонки, раздеваются догола и купаются при луне. Они так делали с тех пор, как боги были детьми. Я сам никогда не видал, как улыбается макрель, пока не увидел там, как рыба улыбалась девчонкам, плававшим с голыми животами и голыми попками.

Романза потянулся и подставил ладони безоблачному небу.

— Я слыхал, что на земле есть места покрасивее, чем Попишо, но я что-то не верю.

— И правильно, — подтвердил Завьер. — Как такое может быть?

Романза стал медленно кружиться с закрытыми глазами, раскинув руки и запрокинув голову. Завьер вспомнил, как сегодня утром кружился в саду. Этот паренек напомнил ему его самого. Он почувствовал себя никчемным выпендрежником.

— Что ты делаешь?

— Чувствую это. — Романза продолжал кружиться. — Тише!

Но у него не было намерения довести себя до еще большего головокружения.

— Нам надо еще кое-куда пойти…

Парнишка осекся и вдохнул полной грудью. И закашлялся.

— Ты устраиваешь празднество, чтобы плюнуть губернатору в душу?

— Да, — поколебавшись, ответил Завьер.

Романза продолжал осторожно шагать по коралловым отрогам.

— Хорошо.

— Я думал, ты ищешь коренья для трапезы невесты.

— А ты хоть раз готовил плохо?

— Нет.

— Тогда только я могу тебе помочь. — Он помолчал. — Мне этот человек не нравится. Что не редкость.

Они еще немного прошли вперед по синему безмолвию. Он и не знал, что неприкаянному что-то надо в жизни, кроме одиночества. Может быть, Романза знаком с Сонтейн Интиасар? Но как и где они могли встретиться?

— Романза, сегодня ко мне приходила маленькая девочка, полуголодная, с вздутым животом. Из ваших людей. Ты когда-нибудь такое видел?

— Редко. Сейчас не сезон для некоторых фруктов. — Романза задумался. — В зарослях, конечно, живут люди, которые не заботятся о себе. Старики или у кого проблемы с головой. Некоторые по этой причине сюда и перебираются. Но чтобы ребенок? — Казалось, он встревожился. — Мы помогаем друг другу как можем. Все знают, что если не обращать внимания на себя, то можно отощать, и очень быстро. А иногда одна и та же самая еда недостаточно питательна для разных людей. Но это случается редко.

— Я попросил ее мать прийти ко мне поговорить.

— Не придет. Я заметил, что ты говоришь «ваши люди», как будто все мы не люди.

— Я совсем не это имел в виду.

— Да брось ты!

— Извини, я хочу сказать, что иногда говорю не думая.

Романза кашлянул:

— Я знаю, ты считаешь нас отличными от вас. Это так.

Хлюп-хлюп. Он уже привык к этому звуку.

— А как ты думаешь, почему женщина перед свадьбой нервничает? — спросил Романза. Он говорил тихо и задумчиво.

— Что я могу знать о девушках и свадьбах?

Ага, значит, что-то их связывает.

— Ты же был женат.

— Но это не значит, что я спец в этих делах.

А что он мог знать о настроении женщины накануне свадьбы? В ночь перед свадьбой Анис он наблюдал, как она втирала в кожу масло герани, — сидела на оранжевой подушке, соединив колени и расставив ступни к западу и к востоку, выпятив живот, как ребенок, играющий с тряпичной куклой. Она сказала, что счастлива. А Найя была счастлива, когда танцевала с ним на их свадьбе? Они оба работали на публику, и оба делали это не слишком успешно. А Сонтейн Интиасар счастлива? Оставалось только на это надеяться. А что еще можно сделать?

Романза сделал предупредительный жест рукой.

— Постой-ка. Риф кончился.

— Что это значит?

— Теперь будь очень внимателен!

Романза сошел с кораллового рифа и наступил под водой на что-то темное и мохнатое, размером не больше его ступни. Завьер присмотрелся. Что бы это ни было, оно оказалось твердым. Выступ скалы? Романза сделал еще шаг и указал на место, где только что стоял.

— Наступай сюда!

Завьер заколебался. Он вел себя как слепая старуха, которую он когда-то видел: она ковыляла по Притти-тауну, злобно шепча: «Тут ступенька? Есть тут ступенька?» Ему тогда захотелось подхватить ее под мышки и завертеться на месте, чтобы она захихикала.

— Трусишь, как котенок! — крикнул Романза. — Идем, радетель!

Завьер выдохнул через нос и шагнул. Что бы это ни было, валун или ствол дерева, его крупная ступня уперлась в твердую поверхность. Он уверенно встал на обе ноги.

А Романза перепрыгнул на очередную тень под водой.

— Быстрее! Иди за мной след в след!

Так они и двигались прыжками — с одной плоской и надежной подводной поверхности на другую. Так он в детстве перебирался по камням через реку. Он снова ощутил себя мальчишкой. Ему стало весело.

— Тайный проход! И все местные про него знают?

— Это не проход и не тайный! Этот маршрут уже завтра изменится.

— Не понимаю.

— Все меняется. — Романза вернулся на несколько шагов, почти не замочив ног. Постоял и снова зашагал вперед. — Ставь ногу сюда!

Завьер пригляделся. Под водой было что-то другое, не камень.

— Тут же водоросли. Я провалюсь под воду.

— Погоди! Погоди! Ты пропустил момент. Стой! Да. Вот сейчас!

Завьер осторожно ступил на, как ему показалось, огромный сгусток морской тины. Он резко выдохнул. Сгусток удержал его вес.

— Теперь куда?

— Я отсюда сойду — а ты вставай сюда!

— Мы же будем идти так до конца дня!

— Да что ты! Мы почти пришли!

Парень был прав. Он уже увидел небольшой пляж и заросли вьющихся растений.

Когда хочешь найти короткий путь, приходится обильно попотеть, как гласит пословица.

— Когда можно идти, нужно идти, — сказал Романза. — Плыть необязательно.

— А я люблю плавать. Но не сегодня. А что ты имел в виду, когда сказал, что все меняется?

— Все всегда меняется. Просто люди не любят обращать на это внимание. Наступи вот сюда!

Завьер нахмурился:

— Хочешь сказать, что под водой везде много твердых поверхностей и любой может здесь пройти к суше?

— Да.

— Вот проход по воде. Но если все постоянно меняется, как ты можешь гарантировать, что проход будет всегда?

— Я же сказал: я не иду ни по какому проходу. Я всегда иду по тому проходу, какой вижу в данный момент, который готов меня пропустить. Некоторые большие валуны будут тут лежать целую вечность, это правда. Коралловый риф останется на многие годы. Но некоторые… предметы, на которые ты наступаешь, навсегда исчезнут сразу после того, как ты встанешь на них. Они тут временно — были и пропали. Так что нет смысла искать их потом. Водорослей, на которые ты наступил, уже нет, их смыло течением — ты ими воспользовался, и все. И если в следующий раз ты их здесь опять увидишь, скорее всего, они тебя не смогут удержать. — Романза умолк и задумался. — Тут важен навык доверия — он помогает выбирать правильную опору при переходе.

У Завьера задрожали колени.

— То есть все зависит от чистой случайности?

— Наступи сюда.

— Романза, на что я наступаю?

Тот только замурлыкал себе под нос.

Завьер выругался — длинно и смачно.

— Остановись тут!

— Я не верю, что ты ведешь меня по воде, полагаясь на чистую случайность!

— Тебе не нравится идти? Погоди, не наступай! Уже уплыло. Ладно, теперь давай. Сюда!

Если бы не глядел себе под ноги, он мог вообразить, что снова оказался на гребне кораллового рифа, а не балансирует на шатком бревне, случайно проплывавшем мимо.

— Уплыло? Что уплыло? Боги, как же хорошо, что я умею плавать!

Он проверил, надежно ли закреплена сумка на голове. Один неверный шаг — и он плюхнется в воду. Тогда ему придется изо всех сил тянуться вверх, чтобы голова не ушла под воду.

— Ты не понимаешь — сюда наступай! Это не случайность. Это доверие.

— А если ничего не проплывет мимо, когда тебе очень нужно?

— Но что-то всегда проплывает мимо.

— Даже если я приму это и соглашусь, что твоего доверия всегда достаточно, чтобы ты всякий раз видел то, что оказывается рядом с тобой, — потому что ты накрепко связан с землей и небом, потому что тебя называют неприкаянным; я все равно не пойму, как ты можешь быть уверен, что вот эта опора по счастливой случайности выдержит твой вес. Не говоря уж обо мне.

— Погляди на меня!

И Романза внезапно метнулся по воде вперед, пробежал метра три, потом вернулся, прыгая из стороны в сторону, с левой ноги на правую. Его коса моталась, спина и плечи ходили ходуном — Романзу словно обуял приступ безумной радости. Так кошка стремительно мечется по дому, в котором живет. Такого в высшей степени необычного зрелища Завьер в жизни не видел.

Парнишка остановился, тяжело дыша.

— Но ты даже не искал глазами ничего, на что наступить!

— А я и не искал. Единственная причина, по которой мы смотрим, куда идти, в том, что мы не можем не смотреть, потому что у нас нет навыка.

— То есть ты хочешь сказать, что если ты сейчас повторишь эту пробежку, ты будешь ступать на совсем другие опоры под водой?

— Возможно.

— Но, Романза, это же бессмыслица. Ты хочешь сказать, что у тебя тут никогда не возникало препятствий? Ты никогда не падал в воду? Ты никогда не застревал посреди океана, дожидаясь, когда что-нибудь проплывет мимо?

— Конечно! Всякий раз, когда я теряю доверие и начинаю обращать слишком пристальное внимание… Наступи вон туда! А, нет, погоди! Уже уплыло. Теперь наступай! Верно. Нет, все верно…

Завьер замер с поднятой ногой, покачиваясь, сыпля проклятьями, и поставил ногу обратно, туда, где он раньше стоял.

— Что за глупость! Я уж лучше поплыву. А потом убью тебя!

— Ты разве не видишь, что мы уже совсем близко? Скажи, ты же не думаешь о каждом следующем вдохе после того, как вдохнешь?

— Только если чувствую, что не могу вдохнуть.

— А разве ты не дышишь снова и снова?

— Ну… дышу.

— И ты ведь никогда об этом не думаешь или не обращаешь внимания. Здесь осторожнее! Теперь тебе будет полегче.

Они шагнули вперед и встали рядом на большой гладкой и белой площадке под плещущейся водой. Бледная поверхность была скользкой, и, чтобы не упасть, требовалась немалая сноровка.

— Напряги живот и чуть согни ноги в коленях, — посоветовал Романза.

Завьер присел на полусогнутых.

— Что это? — Сегодня он довольно часто задавал этот вопрос.

Огромный глаз лениво подплыл к его ступне, остановившись около мизинца. Бесстрастный всезнайка. Наемный соглядатай. Он ощутил, как дрожало неведомое существо, проплыв мимо его лодыжек и скользнув по ним длинным твердым хвостом.

Он снова стал вполголоса ругаться, неспешно и с расстановкой.

— Я по твоей милости наступил на проклятого ската? Парень, как только я вылезу из воды, я тебя точно прикончу!

— Да? Ему все равно!

— Ему все равно?

— Может быть, ему не понравилось, что ты вторгся в его владения. Но он красавчик. Видишь, какой он удобный? Мы можем на нем далеко уплыть!

Скат трепыхнулся, и Романзу подбросило вверх. Одна его нога съехала с морского зверя и ушла под воду, но всего лишь по щиколотку, потому как что-то удержало его ступню, и он, найдя новую опору, выпрямился, словно диковинный водяной кот. Его черные глаза забегали.

— Вот видишь? Но чтобы научиться такому, требуется время.

Какое теперь это имело значение? Им удалось устоять на морском звере, продолжавшем упрямо плыть вперед. Небо над ними набрякло, затянувшись рваными белыми облаками. Он почувствовал, как скат увеличил скорость, звенящая тишина сменилась свистом ветра. Они стояли на спине ската и дурашливо улыбались. Завьер остро почувствовал уязвимость собственного тела, покрытого мягкой кожей, и свою полную беззащитность в случае нападения: его колени легко было сломать, шею свернуть, живот проткнуть. Выжить в такой ситуации — это было как выигрыш в азартной игре, невероятное чудо. Он сдернул сумку с макушки и, тряхнув головой, высвободил дреды.

— Да! — завопил Романза. Взметнувшаяся на ветру коса хлестала его по щекам. — Ого-го, да!

— Мой отчим любил скатов, — сказал Завьер. — Он как-то повез мать в море полюбоваться скатами. И морскими коньками — их он тоже очень любил.

Он заговорил быстрее обычного, сам не понимая почему.

— Им вместе было здорово. Он был хороший человек.

Пьютеру нравилась простая красота скатов; он считал, что никакую морскую живность не следует убивать. Почему же он, зная эту его особенность, никогда не одобрял его неприятие рыбалки?

Шершавая спина ската скользила под их ногами.

— Когда я был совсем маленьким, отец водил меня в казино, — весело вспомнил Романза. — Я говорил ему, когда игроки жульничали. — Он скроил гримасу. — А он никогда не считал это плутовством. Говорил, что они просто пользуются своим преимуществом. Эти жулики умудрялись сдавать себе лучшие карты.

— Совсем маленьким — это сколько тебе было?

— Шесть или около того.

Романза вздохнул. А Завьер подумал, что если бы они сейчас не оказались здесь, он не услышал бы этот звенящий смех. Над их головами с громким криком парила чайка. Огромный косяк черных и золотистых рыб кружил вокруг ската, вытворяя яростные пируэты.

Он слышал, что близ Мертвых островов есть места — не везде, но кое-где, — где тебе кажется, что ты почти добрался до берега, потому что вода становится черной, а рыбы белыми, и волны прибоя приобретают белые шапки, а водоросли чернеют сквозь толщу воды, и по мере того, как ты подплываешь к суше, небо словно выворачивается наизнанку: облака становятся черными, а небо белым, и протянутые к тебе руки, чтобы вытащить тебя на сушу, белые, и песок белый, как и местные дети, и ты видишь лишь белые зубы, белые десна и белую одежду, и черные ноги, и белые апельсиновые деревья, из плодов которых давят белый апельсиновый сок, и белых диких свиней с черными ушками или, наоборот, черных с белыми ушками, а временами, когда тебе кажется, что ты свихнулся, ты замечаешь серебряный проблеск или пурпурный, и возникает лицо местного жителя с острыми скулами и пронзительными глазами в розовом, оранжевом или черном обрамлении.

Завьер заглянул в глубину и затаил дыхание. Вода была черная, а рыбки — белые.

— Я скучаю по отцу, — кашлянув, признался Романза.

Все менялось на глазах. Мир терял все цвета — так мука высыпается сквозь сито.

— Он умер?

— Нет.

Этого слова было достаточно.

«О боже!» — воскликнул пролетавший мимо буревестник. Его крик напоминал этот возглас.

Романза потер губы.

— Я не нравлюсь себе таким, какой я есть. Мне все в себе не нравится!

— И что именно?

— Здесь какое-то время свет будет странным, — предупредил Романза. — Надо подготовить глаза. Два раза зажмурься.

— Я уже вижу, как меняется вода…

— Давай!

Зажмурился.

— Сейчас будем на месте.

Зажмурился снова.

Они были на месте.

Вздрогнув от неожиданности, Завьер поскользнулся, свалился со ската и погрузился в черную воду по пояс. А Романза изящно сошел с рыбы на бревно, а потом перепрыгнул на белоснежный песок. Сделай он пируэт, как цирковой акробат, и крикни «Анкор!» — это было бы уместно. На его лице снова заиграла улыбка.

Завьер опять зажмурился. Краем глаза он заметил, как, блеснув спиной, скат развернулся и неспешно поплыл в открытое море. Завьер побрел по колено в странной черной воде и, прикрывая рукой глаза от сверкающей белизны суши, дошел до кромки прибоя; голова все еще слегка кружилась, а в ушах все еще звенел небесный смех.

Романза резко остановился. Завьер налетел на него и упал бы, если бы не обманчиво сильная рука худого паренька, выброшенная назад и удержавшая его от падения. Оба покачнулись, коса парня стегнула по их плечам.

Раздался кашель.

Завьер стал яростно тереть глаза, надеясь, что они привыкнут к кромешной белизне. Парнишка упал на колени.

— Романза?

Тот кашлял все быстрее, сильнее, надрывнее, словно лаял. Романза взглянул на него и вытер губы рукой.

— Я… — Кашель. — Я…

Все его тело буквально сотрясали приступы кашля.

— Я… я… не могу…

Его рука была покрыта серой землей и слюной, изо рта текла темная жидкость.

* * *

Отцы и отцы. Он рассказал Пьютеру про синелицего. Зачем рассказал? Их семья жила обычной жизнью, даже житейские невзгоды были самые обычные: после школы он носился по улицам с другими мальчишками, ел и пил в любом доме, где топили печь; получал по башке, если не мог быстро ответить на вопрос или грубил взрослым; глядел, как старики обмахивались веерами, сидя в теньке, и вскакивали, заслышав стук костяшек домино за игровым столом; мылся перед сном, держа в чистоте нижние этажи, чтобы не воняли, а вечерами все собирались за семейным столом ужинать. Зачем он ему рассказал? В конце концов, синелицый давно уже был в прошлом, и никому не следовало про него знать.

В тот ужасный вечер он пришел домой, где все казалось вроде как обычно, но нет. Его отцом был Пьютер, а другим его отцом был тот синелицый, кто расплавился в лесу на Мертвых островах. Его мать хотела, чтобы он стал радетелем, но ему этого не хотелось; для него это было слишком непомерной, недостижимой целью. Ему ведь было всего лишь десять лет. И почему ему показалось, будто кто-то его всего обжег, и почему потолок в доме хищно раззявил свою беззубую пасть?

— Да у тебя жар, — укоризненно проворчала Трейя. — Вот что бывает, если слоняешься ночами по улицам, словно дикий фазан!

В его жизни еще не бывало проблемы, с которой Пьютер не мог справиться. Сломанный палец или издевки одноклассников, правила игры с собакой в апорт, скрипучая дверь или яблоня, которая перестала плодоносить. И, может быть, Пьютер что-то знал о том, почему он увидел в баре мужчину, как две капли воды похожего на него. И не откладывал ли он решение конкретной загадки, не рассказав о ней отцу?

Если он не сделает хоть что-то, он себе этого не простит.

— Пап?

— Что, Зав?

— Ничего.

— Ладно.

— Пап?

— Что?

— Мама водит меня в бар каждый вечер, когда тебя нет.

Пьютер взглянул на него, отвлекшись от старой колыбельки, которую решил починить. Он был такой человек, которому если что-то втемяшится в голову, то он будет эту мысль обдумывать и обсасывать вопреки всякой логике. И вот он как-то решил, что в один прекрасный день его мальчики женятся и старая колыбелька пригодится их женам.

Завьер продолжал, потея от волнения:

— Я там вижу мужчину, он очень похож на меня, у него синее лицо.

Пьютер кивнул и принялся сосредоточенно чистить свой хвост, облизывая его языком.

— Пап? Он похож на меня…

— Уходи, Завьер.

Дети знают, что настоящее, а что нет. Маленькие мальчики способны испугать взрослых мужчин.

Завьер ждал, когда отец вернет в их дом обычную жизнь. Он не сомневался, что отец сможет. Только надо было набраться терпения.

* * *

В тот день, когда Пьютер принял решение, он сидел за кухонным столом и читал книжку. Все произошло в ранние утренние часы. Хвост Пьютера грозно подергивался, а Трейя стала отплевываться, словно у нее что-то застряло в горле, — сначала сплевывала за окно, а потом, к середине дня, себе в кулак, отирая его о юбку.

В восемь минут третьего пополудни они затеяли ужасный скандал. Оба говорили громко и одновременно, обрывая друг друга на полуслове, точно их безмолвная ссора продолжала уже довольно давно и только теперь оформилась в слова. Пьютер сжимал кулаки и для вящего эффекта бил ими себя в грудь: «Имей в виду, я тебя вышвырну отсюда вот этими руками, это мой дом!» Трейя схватила Завьера и прижала к себе, и он оказался между ссорящимися, как меж двух огней. «Ты жалок! — орала она. — Мои мальчики тебя обожают, а ты жалкий, никчемный развратник! От тебя воняет! Твои ноги воняют, у тебя воняет изо рта! Ты урод! Ты голодранец! Ты ничего не умеешь! Мой сын меня спасет!»

«Я выстроил этот дом!» — огрызнулся Пьютер, и Завьер подумал, что сейчас он обзовет ее пьяной шлюхой.

«Да! — сказала мать. — Ты выстроил эту вонючую хибару, но сколько раз ты от меня рожу воротил? Не дотрагивался до меня, не обнимал! Надеюсь, этот дом когда-нибудь рухнет и мы все подохнем под его обломками, — и тогда ты поймешь, что ты не смог сделать в своей жизни ничего хорошего!»

И в три минуты четвертого, когда солнце еще стояло высоко в небе, отец принялся дубасить мать, высоко взмахивая руками, словно бросал тяжелые камни, и наносил удары не глядя, как истеричный ребенок. Завьер попытался было разнять их, но раз за разом раздувшийся хлесткий хвост Пьютера нещадно его отпихивал в сторону. Айо мог бы прекратить драку, потому что был сильный, но он в тот момент оказался далеко от дома. И какой же прок от твоего магического дара, коли он не может помочь тебе защитить мать и вести себя как мужчина?

«Ты даже ударить как следует не можешь! — рыдая, воскликнула Трейя и отбежала в сторону. — Ты даже ударить не можешь!»

«А ты посмотри на меня, как когда-то смотрела!» — заорал Пьютер, и Завьер подумал: когда же ты скажешь ей истинную причину, почему ты ее бьешь? «Посмотри на меня, как когда-то смотрела!» — заплакал Пьютер и съежился на полу, как цветок олеандра.

Но в следующие два часа стало еще хуже. Не потому что правый глаз Трейи распух и стал похож на саподиллу, налившуюся темным соком, не потому что от ударов ее кости стали как-то странно двигаться под юбкой, и не потому что Пьютер лишился части уха там, куда пришелся ответный удар материнского кулака. И не потому что у него самого расплющилась косточка третьего пальца на левой ноге, когда Трейя, пытаясь увернуться от удара, наступила на него всем весом, — а потому что драка внезапно прекратилась.

«Спасибо, пожалуйста», — обменялись любезностями мистер и миссис Редчуз.

Пьютер ласково смахнул бусинку пота с виска матери. А когда она пошла в ванную, он потер мочалкой ее спину в синяках и помог надеть свежее платье. И когда Завьер, съежившись, проходил мимо отца, чтобы шмыгнуть на двор, тот потрепал его по голове. А Трейя попросила заодно срезать там несколько гибискусов, чтобы поставить в вазу на стол. Пьютер громко хвалил приготовленный ею ужин и говорил, как он рад, что Завьер хоть ненадолго отходит от плиты и хотя бы иногда может попробовать мамину стряпню.

После ужина все улеглись в большой гамак, где, по уверению матери, Пьютер однажды попытался овладеть ею силой, а поскольку Завьер не знал, что такое изнасилование, его обуял ужас — ведь он не понимал, чего именно Пьютер пытался добиться от нее силой, и не попробует ли он это снова проделать прямо сейчас, когда они все качались в гамаке?

— Не волнуйся, — сказала Трейя. — Вытри нос. И попей отвара орехов колы. А то я вижу, у тебя в легких еще клокочет.

Почему же они вдруг перестали драться? Почему отец не упомянул синелицего? Неужели они не видели, как сильно потрепали друг друга? И как Пьютер смог простить слова Трейи? И как Трейя простила ему то, что он сделал из нее сдобную лепешку? Если в любом месте ее тела надавить на кожу, могла остаться вмятина…

Супруги лежали в гамаке, держась за руки: спасибо, пожалуйста!

И когда соседка спросила у матери, что с ней, Трейя ответила, что полезла за тяжелой банкой с джемом, стоявшей высоко на полке, и та упала ей прямо на глаз, и Пьютер просто прикрыл косой окровавленное ухо. А когда приходила пора пойти в храм, или, как обычно, сыграть в стикбол[4], или попрактиковаться в домино, Пьютер отрицательно качал головой.

— Ты же сам знаешь, почему нет, Завьер.

Но после того случая он так и не смог забыть искаженные злобой лица родителей.

А когда его отчим погиб при аварии автобуса, сразу после его девятнадцатого дня рождения, у него словно камень с души свалился.

17

Ах, птичьи песни начинаются тихо-тихо. Анис смотрит на голубых и красных бабочек, танцующих над крышей борделя.

«Курру-курру-ку-ку», — закурлыкала земляная горлица.

«Ку-курру-ку», — отозвался ее кавалер.

Они стояли на веранде, держась за руки, перед ними в саду темнел стол красного дерева и расставленные вокруг стулья. Анис стояла между Микси и Ритой, Лайла — за Микси. Носки врозь, плечи развернуты, Ритин мех, казалось, стал гуще.

— Только не выпускайте руки! — предупредила Анис.

— Нет! — подтвердила Лайла.

Рита кивнула.

Ладонь Микси была горячей и потной. Анис смутно подумала над тем, что же у нее за дар. Магическая способность ее старшей сестры была ощутима физически. Анис почувствовала, как напряглась Микси, глядя на четверых мужчин, шедших по саду.

— Приветствуем, мисс Микси!

Услышав этот голос, Анис захотела сбежать. Коренастый мускулистый мужчина шел вразвалку, опираясь на трость. Трость, похоже, была ему нужна как стильный атрибут, а не как опора при ходьбе. Набалдашник трости был такой же тяжелый и блестящий, как и его лицо. Опрятно одетые мужчины за его спиной казались состоятельными и чересчур широко улыбались, тыча друг друга локтями и указывая на вагины, болтавшиеся над головами женщин.

— Я спросил тебя, Микси, как дела? — заметил мужчина с тростью.

Микси фыркнула:

— Вообще-то ты этого не говорил, Арчи Хауард.

— Да ты грубиянка, девочка!

Она не ответила.

Арчи явно хотел что-то добавить, но передумал. Он кивнул на сопровождавших его мужчин.

— До того, как на вас обрушится лавина мужей, я решил привести к вам пораньше трех досточтимых гостей губернатора Интиасара. Как мы и договорились. — Он осклабился. — Я также принес изумительную вазу, где мужчины могут оставить свои кольца. Я знаю, вы окажете им великолепный прием. Хотя, — он скользнул глазами по женщинам и остановил взгляд на нервно вздрагивавшей Рите, — я ожидал другого состава!

— Что ты хочешь этим сказать? — взвизгнула Рита, ее мех встал дыбом, отчего она словно надулась.

— Ш-ш-ш, — тихо проговорила Микси. Она смотрела на Арчи с выражением, с каким обычно разглядывают осиное гнездо. И стала формально представлять женщин, как ее и проинструктировала Анис: — Это моя сестра Рита, широко известная пожилая…

— Что? — воскликнула Рита. — Как ты меня назвала?

Анис шикнула на нее, призывая умолкнуть.

— Я знаю Риту, — заметил Арчи. — Какого хрена тут происходит?

— Она никого не будет обслуживать. С краю — моя другая сестра Лайла. Она больше не занимается этим бизнесом.

— С каких это пор? — весело спросил Арчи.

— С сегодняшнего дня, — смиренно улыбнулась Лайла. Блестящие ракушки на ее вязаном платье засверкали в солнечных лучах. — Поздравьте меня!

— Ты лучшая шлюха из всех, кого я знаю! — отрезал Арчи. Ему уже не было весело. — Мы же все обсудили.

«А знаешь, он же в какой-то момент трахал обеих, — произнес тихий голосок в голове Анис. — Для него это слишком личное!»

«Ну и что с того?»

— И последняя женщина перед вами — это Анис Жозеф, мой… мм… духовный наставник.

— Я так понимаю, сегодня тут никто не работает? — произнес мужчина, стоявший прямо за спиной Арчи. Пышные усы, тощие дряблые икры, на вид не меньше семидесяти.

Арчи аккуратно приставил трость к колену и захлопал в ладоши. Он это проделал изящным ловким движением.

— Да, очень умно, Микси. А теперь, прошу тебя, отведи джентльменов в дом и покажи им других девочек. — Мужчины зашевелились. Лицо одного из них тоскливо вытянулось. — Давай!

Голос Микси дрогнул.

— Больше никого нет.

— Что?

— Что я тебе говорил? — произнес старик с усами. — Сам видишь!

Самый молодой вышел вперед. Это был красавчик со светло-коричневой кожей, который стал рассекать воздух всеми пятнадцатью пальцами левой руки.

— Я бы хотел знать, что это за бордель, где во дворе на веревке болтаются женские пещерки! И что прикажете с ними делать? Сорвать и понюхать перед тем, как опробовать в деле?

— Это может быть даже интересно!

Анис вздрогнула. Она уже забыла лицо, но узнала эту фразу. И этот голос.

Брат Педрино Блоуснафт.

Он ремонтировал крышу их церкви, ел испеченный прихожанкой пирог и принес ей редкие книги в толстых кожаных переплетах — сборники местных мифов и легенд. Тогда ей было тринадцать. Мать сказала, что надо называть его дядей, но ее губы не обрадовались, когда она произносила это слово. Он запомнился тем, что был потный и приставучий и все время прижимался к маме, все шептал ей на ухо, как ей идет церковное облачение и как оно на ней сидит… «интересно!». Блоуснафт все теребил пояс-завязку своих черных хлопчатобумажных штанов. С тех пор он поправился, и это ему шло.

— Приветствую тебя, Анис Латибодар! — Толстогубая улыбка. — Я вижу, ты успешно продолжаешь миссию матери и обихаживаешь сирых и убогих. Глазам не верю, теперь, когда ты повзрослела, ты стала так на нее похожа!

За то, что он говорил о ее матери таким голосом, она была готова его убить.

Старик приставил ладонь к уху.

— Что она сказала? — У него были глаза грустного пса, контрастировавшие с лихими усами. — Я знаю только одного Латибодара, и это рослый христианский пастор на Баттизьене. А каким бизнесом владеет семья пастора здесь на острове?

Арчи стал чертить тростью круги в траве.

— Все нормально, мас’ Коллинз, уверяю вас.

Многопалый красавчик пожал плечами:

— Что-то это совсем неинтересно! Арчи, сегодня у меня мало времени. Я пришел только потому, что Интиасар хвастался, что здесь можно задаром получить лучшие щелки на Попишо. Но если тут такая фигня, я готов оставить все тебе.

— Мас’ Гарсон, никаких проблем.

Через сад порхнула горлица. Арчи махнул ей вслед тростью и споткнулся. Рита хихикнула. Его лицо помрачнело.

— Тебе надо просто выбрать себе какую-то другую женщину!

— Здесь нет других женщин! — сказала Микси. Теперь ее голос звучал увереннее. — И я тебя не разыгрываю, Арчи.

Арчи без лишних слов ринулся к ступеням веранды. Микси отшатнулась, выпустив руку Анис. Анис собралась с духом. Она почувствовала, как ее сильная рука непроизвольно и неотвратимо взметнулась в воздух и пальцы растопырились.

Арчи Хауард стукнулся о наведенную ее чарами защитную пелену вокруг дома. Он взлетел вверх метра на четыре и шлепнулся задницей на землю. Висевшие на веревке вагины бешено затряслись. Все замерли в шоке: мужчины и женщины оторопело глядели друг на друга.

— Видите? Да мы же имеем дело с магическим заклятием! — простонал мас’ Коллинз. — Нас одурачили!

Блоуснафт бросился на выручку Арчи, но внезапно побагровевший коротышка отстранил его. Тяжело дыша, он поднялся на ноги.

Ну, подумала Анис, сейчас обрушатся все громы и молнии. У Арчи Хауарда был вид человека, чье дерево стыда было необычайно высоким, такой даже компромисс рассматривал как поражение. Интересно, сколько атак сможет выдержать ее заклинание? С бьющимся сердцем она нащупала руку Микси, но та отшатнулась.

— Да, черт побери! — вскрикнула она торжествующе. — Видал, Арчи? Ни один из вас сюда не войдет — никаких больше игрищ!

— Заткнись! — огрызнулся Арчи.

Анис с трудом расслышала его слова — так тихо и ровно прозвучал этот жуткий знакомый голос. Но Микси уже не боялась. Она чуть ли не пританцовывала.

— Я готова была предложить вам скидку, но вы же хотите все сделать по-своему! Не будет этого!

И она, сжав кулаки, заняла оборонительную позицию, снова встав между женщинами, восстановив разрушенную линию, и, расставив руки, ободряюще хлопнула по плечам Анис и Риты.

— Давайте! Попробуйте меня заставить силой!

— Микси, — пробурчала Лайла. — Не спеши!

Выставив трость вперед, Арчи двинулся на дом, к незримой магической стене. При этом он не спускал глаз с лица Микси. Другие мужчины скучились у него за спиной. Они казались самыми обычными. Такие приходили к Анис с жалобами на боли в животе и признавались в тайных слабостях.

Арчи ткнул в нее тростью.

— И что это за духовный наставник, который вселяет слабость?

Волна гнева поднялась у нее в груди. Разве этот двор уже не часть Попишо?

— Леди же сказала «нет», а тебе наплевать? Я проклинаю твою слабость. Арчи, ты чей сын? Твоя мать, да устыдится сегодня!

— Уясни кое-что! — Арчи говорил вкрадчиво, чуть улыбаясь. — Я мог бы оттрахать собственную мать быстрее, чем разрушить твои чары, что я сейчас и сделаю, причем очень быстро!

Ее ярость приобрела радужные цвета.

— Насильник! — бросила она. И услышала, как судорожно вздохнул старик Коллинз. — Поцелуй меня в зад!

— Сначала я займусь тобой! — продолжал Арчи. — Ты первая. А потом ты заплатишь мне за эту привилегию!

О, да он говорил на полном серьезе. И надолго ли хватит ее заклятия?

— Да кому ты, на хрен, угрожаешь? — рявкнула Микси. — Она — гость моего дома.

— Тобой я тоже займусь, сука! Погоди немного!

Гарсон шагнул вперед, Блоуснафт за ним.

— Арчи, Арчи, тебе незачем так сильно из-за нас нервничать.

— Да! — каркнул мас’ Коллинз. — Дело зашло слишком далеко, раз какая-то церковная девчонка назвала меня насильником. Я — столп морали нашей общины, понятно! Я не собираюсь никого брать силой! Интиасар заверил меня, что мы просто сможем немного позабавиться.

— Тогда уходи! — отрезал Арчи.

Он подошел к дому еще ближе и попытался тростью рассеять чары.

Гарсон умоляюще сложил ладони.

— Мисс Микси, так вас зовут? Не слушайте Арчи. Вы высказали свою позицию, и теперь я еще больше вот что хочу вам сказать. — Он ткнул пальцем в болтавшиеся на веревке вагины. — Просто покажите, которая из них ваша, и я готов назначить за нее справедливую цену.

— Гарсон, обещаю тебе сегодня бесплатное обслуживание! — прорычал Арчи.

Гарсон сделал еще шажок к ступенькам веранды.

— Похоже, ты ошибался. Микси, милая, так сколько?

Микси замурчала.

— Назови свою, дорогой, и я уступлю — только для тебя.

— Мою цену? Вы поняли? Я могу все устроить по своему хотению.

Она облизала губы.

— По вашему хотению, мас’ Гарсон.

— Моя стартовая ставка — пятьдесят монет.

Микси послала Гарсону воздушный поцелуй.

— Не меньше семидесяти пяти!

Анис смущенно наблюдала за этой сценой. Она слышала гневное ворчание Риты. Неужели Микси готова лечь с одним из этих болванов? Женщины все еще держались за руки.

— Тебе не стоит с ним разговаривать, Микси, — прошептала она. — Мы будем так стоять, пока они не устанут.

— И что потом? — Обхватив свои груди, Микси выставила их вперед.

— Семьдесят! — объявил Гарсон.

— Ставка повысилась до девяноста, малыш!

Анис отчаянно взглянула на Лайлу. Женщина-подсолнух покачала головой и с печальным лицом мягко спросила:

— Как думаешь, чем мы тут занимаемся, сестра?

— Бывших шлюх не бывает, — свирепо заметила Рита. Выпустив руку сестры, она крепче схватилась за Анис. — Микси, будь добра, остановись на секунду, позволь добропорядочным женщинам уйти. Скажи, Анис, как нам отсюда выбраться?

— Восемьдесят пять! — предложил Гарсон.

— Сто двадцать!

— Мы не уйдем.

Анис понизила голос и кивнула на ожидающих мужчин. Мас’ Коллинз переминался с ноги на ногу, Арчи буравил взглядом Микси и Гарсона. Он стоял неподвижно, как статуя. Блоуснафт не сводил с нее глаз.

— Хочешь к ним?

— Продано, — объявил Гарсон.

— Микси! — воскликнула Рита. — Не смей!

Микси протянула длинную изящную руку к белой веревке над ними, делая дразнящие движения пальцами. Женщины хором издали печальный стон. Губы Арчи беззвучно шевелились, глаза округлились, испепеляя все вокруг. Гарсон приложил щеку к стене заклятия и погладил незримую пелену магических чар. Микси тронула свою подвешенную вагину.

— Нет, Микси, — вскрикнула Анис. — Не делай этого!

— Нет, — прошептал Арчи. — Не надо!

— Она же моя! — возразила Микси.

Шшшуууп — вздохнуло силовое поле. Микси сорвала с веревки свою вагину и быстрым точным движением притянула ее к себе, заодно увлекая и Гарсона. И он пронзил силовое поле, споткнувшись и рухнув на пол веранды вместе с Микси.

Оставшиеся на веревке вагины затряслись. Анис почувствовала, как поврежденная стена заклятия, взметнувшись, точно океанская волна, снова сомкнулась. Магическая защита на миг дала сбой, но устояла.

Микси ловко оседлала Гарсона, и он уткнулся лицом в ее промежность.

— Нет! — повторил Арчи.

Он приложил ладонь к стене заклятия и ткнул вперед. Под его ногами веранда заходила ходуном.

Гарсон задрал на Микси юбку до бедер. Потом вторгся в нее и стал толчками входить и выходить. Она застонала и засмеялась, словно зарыдала. Анис зажмурилась, не в силах на это смотреть. Она слышала, как Рита жалобно и зло забормотала, дергая ее за руку, как закричала Лайла; она ощущала, как нервно вышагивал взад-вперед вдоль веранды Арчи, дубася тростью по пелене заклятия. Ее затошнило, и она открыла глаза.

Блоуснафт с мерзкой улыбкой семенил за Арчи. Ее желудок взбунтовался. Веранда тряслась. Мас’ Коллинз, тряся головой, торопливо шагал к калитке.

Пошли сюда кого-нибудь, подумала она. Если ты так возмущен, помоги нам!

Трость Арчи била по воздуху. Хватит! Хватит! Она пыталась превозмочь тошноту, швыряя пригоршни энергии себе на живот и на грудь.

— Пошли, Анис! — хрипло проговорила Рита. — Я не намерена на это смотреть!

— Но если мы уйдем, защитные чары рухнут!

— Я тоже хочу поторговаться! — крикнул Блоуснафт. — Тысяча — ровным счетом! — Он держал в руке тяжелый кошелек с монетами и с улыбкой разглядывал болтавшиеся на веревке две вагины.

— Сегодня больше тут никто не работает!

Рита задыхалась от волнения. Но Блоуснафт на нее не смотрел.

Она завертелась на месте, даже еще не увидев, но сразу все поняв.

Казалось, на Лайле вспыхнуло платье — так она вдруг вся засияла, и у нее изо рта вырывалось пламя, талия вытянулась, все тело задрожало и раскрылось, повернувшись к Блоуснафту.

— О, Лайла… Ты же сказала, что с тебя хватит!

Это пробудился ее магический дар.

Микси подняла голову. Гарсон впился губами ей в горло и сжал выпроставшуюся из-под платья грудь. На лице у нее появилось игривое выражение: она смотрела на пылавшую Лайлу. Она снова засмеялась, ткнув кулаком в небо. Анис удивилась, отчего поначалу приняла ее смех за скорбное рыдание, — на самом деле звук был похож на ликующий трубный глас.

— Да, Лайла! Я же знала, что ты не устоишь!

Лайла тянулась все выше и выше, простирая свои тлеющие длинные пальцы к крыше и к висевшим на веревке вагинам. Была ли это их победа, о которой они все так мечтали? Деньги — и много! Был ли это единственный известный им способ победить?

Шшшшшуппп — снова вздохнуло устоявшее магическое заклятие, и вагины продолжили плясать на веревке.

Тонкая магическая пелена трепетала вокруг них, как паутина.

Лайла увлекла Блоуснафта в свои сверкающие объятия, и его потная рубаха прижалась к ее пламенеющему вязаному платью.

— Пошли, Анис, — повторила Рита. — Сними свои чары и больше не смотри!

Но она плохо расслышала слова Риты. Она не могла разглядеть ни лица Арчи, ни чем он был занят; ей мешало присутствие Блоуснафта, исходивший от него мерзкий запах, его туловище застило ей вид, маячило у нее перед глазами, и незримая пелена заклятия вибрировала и шелестела вокруг них, еще сильнее подавляя все ее чувства.

Микси включила радиоприемник, полилась популярная танцевальная мелодия, волнами окутавшая красивое тело Гарсона. Блоуснафт обвил руками талию Лайлы, которая предложила ему свою вагину, ту, что хранила ее дар, ту, что даровали ей боги, и тряс головой, не спуская глаз с белой веревки, протягивая свои жадные ручищи и пытаясь сдернуть последнюю оставшуюся на ней пусю.

— Я не хочу эту, я хочу вон ту!

Ее.

Лайла протянула следом за его ручищей руку вверх.

Ужаснувшись, Анис метнулась вперед.

Все трое подпрыгнули в воздух одновременно, и их руки переплелись на лету.

Шшшуууппп — как только последняя вагина сорвалась с веревки, чары с хлопком пропали. Анис согнулась пополам, ощутив спазм в животе. И услыхала крик Лайлы: «Лови, Анис!» Она взглянула вверх — и вовремя. Потому что увидела, как женщина бросила ей вагину, сразу поняла, что должна ее поймать, несмотря на подступившую тошноту, и стала шарить рукой в воздухе, моля богов, чтобы успеть, словила на лету скользкое гнездо, и, чуть не выпустив его из пальцев, прижала драгоценную добычу к груди.

Наступила полная неразбериха. Блоуснафт и Лайла орали друг на друга. Микси лежала, обхватив длинными ногами талию потного Гарсона, который продолжал толчками входить в нее и выходить, а она не спускала глаз с лица Арчи.

«Значит, тебе все же удалось вставить свою пусю! Когда надо, ты можешь!»

Арчи гневно вопил. Арчи пришел в ярость.

Даже если бы Анис умудрилась двигаться проворнее, как она могла остановить Арчи, который схватил тяжеленный стол красного дерева и поднял его над головой?

Да никак. Ей оставалось просто наблюдать, как подвел ее дар.

— О, Иисусе! — простонал Гарсон, и его красивые зубы впились Микси в волосы. — О да-а-а…

— Нет! — вскричала Микси. — Арчи! Арчи!

Арчи разломал стол пополам и швырнул обломки на веранду.

Угол столешницы попал Блоуснафту в затылок. Тот свалился с веранды и упал без сознания на траву. Арчи принялся колошматить другой половинкой стола по ступенькам и по полу веранды. По его щекам струились слезы, на него падали щепки и обломки красного дерева, пальцы кровоточили.

Микси спрыгнула с Гарсона.

— Арчи, перестань! Довольно!

— Я же сказал тебе, Микси, что мне это не нравится! Я сказал, что мне не нравится! Но ты меня не послушала. А я тебе сказал: мне это не нравится…

Бодрая мелодия, доносившаяся из радиоприемника, закончилась.

— Перестань себя калечить!

Арчи замер, трясясь от возбуждения.

Анис бережно держала свою пусю, как младенца. Колени Лайлы словно подогнулись под ее весом, и она тяжело уселась на пол рядом. Рита наклонилась над ними, как заботливая мама-кошка.

Из радиоприемника донесся голос диктора, перекрывший шумное дыхание присутствующих:

— Прослушайте важное сообщение офиса губернатора Интиасара. Объявляется двадцатичетырехчасовой запрет на половые акты, запрет вступает в силу немедленно. Под страхом пожизненного заключения запрещается всякая сексуальная активность любого вида, повторяю, любого вида, вплоть до двух часов десяти минут пополудни завтрашнего дня.

18

Ладони Сонтейн скользнули по веслам. Она перестала грести, чтобы перевести дух. На верхней губе выступил пот. Она уже и забыла, когда в последний раз садилась за весла, так что отсутствие практики давало о себе знать. День был в разгаре, а она все еще ощущала на коже масляную пленку, отчего сама себе казалась липким куском обжаренного мяса под соусом. Она вытерла руки о волосы, провела пальцами по нижней части ступней, потом по передней части платья и свесила руки за борт в воду. Каноэ закачалось из стороны в сторону. Она переживала одно из самых разочаровывающих испытаний в своей жизни.

Мать сразу все поняла, как только она вернулась домой, потому что она не умела убедительно лгать о важном. «Ну и где же ты была в этот ужасный момент?» — грозно спросила мать, и Сонтейн оцепенела, потому что сначала решила, что та имеет в виду служанку, застигнутую с ней в углу кухни за срамным делом. И только когда миссис Интиасар приподняла край платья, она поняла, что не с ней одной произошло несчастье, — и уж Данду был явно ни в чем не виноват. Мать рассказала, как вскрикнула служанка, прибиравшая беседку, когда ее пуся выпала из нее, и молодая соседка, с которой они сидели в саду и пили лимонад, сказала: «Кровавая вспышка!» Мать лучше, чем кто-либо из присутствовавших женщин, сумела сохранить присутствие духа. Она пулей помчалась в дом, крича, чтобы срочно нашли Сонтейн, а сама для сохранности сунула свою… вещицу в сумочку. И только потом вспомнила, что ее единственного ребенка нет дома.

— Я не твой единственный ребенок, мамуля. Не будь смешной.

Мать пропустила замечание мимо ушей.

— А где твоя… штучка?

Вот тут-то и пришлось рассказать. Мать зажмурилась, словно от боли, и обхватила голову обеими руками; ее реакция показалась Сонтейн излишне мелодраматичной, но она давно привыкла к тому, что мама все воспринимает не так, как надо. Можно себе представить, если бы она вела себя так же драматично, когда не получала то, что хотела, как и следует вести себя здравомыслящей матери.

Об этом должен услышать губернатор! У матери была невыносимая привычка называть мужа и отца ее детей по его должности.

— Ты имеешь в виду папу?

— Тебе известно, что ты порченая, Сонтейн Игнобл?

И мамуля принялась колотить в дверь отцовского кабинета, что обыкновенно жизнерадостного отца выводило из себя. Сначала он заявил, что и слышать не хочет об этих сугубо женских делах, но когда узнал некоторые подробности происшедшего, то вышел из кабинета, буквально ловя губами воздух.

В начавшийся всеобщий ор Сонтейн внесла свою лепту, ведь, что ни говори, это она влезла в комнату к Данду — и она позволила ему заглянуть себе между ног, и по его вине ее проклятая пуся в ту же секунду вывалилась, да и к тому же теперь она поняла, что такое приключилось отнюдь не с ней одной…

— Скажи этому парню, что ты сейчас же хочешь получить назад свое сокровище! — проорал отец.

И хотя Сонтейн четко ему объяснила, что предпочитает, чтобы Данду хранил ее у себя и что называть пусю сокровищем — глупо, у отца был такой вид, что с ним вот-вот случится удар. Но ей стало его жаль, и она пошла к телефону, чувствуя себя ханжой.

Но лишь до того момента, как Данду рассказал о речке. Его зубы стучали.

— Ты ее потерял?

Она почувствовала, как спазматически сжалась мать за ее спиной — словно курица перед смертью.

— Она выскользнула, — запинаясь, проговорил Данду.

— Я тебя убью, — проговорила Сонтейн.

Первая реакция губернатора после этого признания оказалась типичной. Он захотел отправить поисковую команду, чтобы люди прочесали все кусты, перевернули все камни и обыскали все дома.

Сонтейн вспыхнула:

— Сам подумай, папа! Ты собираешься отправить сотни мужчин искать мою пусю? По-твоему, это хорошая мысль?

И от глупой затеи отказались.

— И как ты могла доверить какому-то придурку такую драгоценность? — кричал отец.

Он всегда ужасно сердился, когда не мог решить проблему деньгами. Она видела в его кабинете сейф: до отказа набит наличностью, которая, похоже, никогда не иссякает. Деньги были рассованы по лежавшим на полках мешочкам, идеально соответствовавшим взяткам нужного размера.

— Он не придурок! — кричала она в ответ, хотя сама еще никогда в жизни так не злилась ни на кого, как на Данду сейчас. — Завтра он станет моим мужем, и если вы с мамулей хотите внуков, то лучше вам поскорее что-то придумать, потому что у меня… Нет… пуси!

После чего заперлась в своей комнате и снова позвонила Данду и спросила, о чем он, на хрен, думал, когда пошел гулять в лес с ней, словно это связка бананов.

Первейшая проблема, с точки зрения ее родителей, заключалась в том, чтобы избежать… всеобщего позора. Если молодые не могли заниматься сексом и никто не знал, почему они не могли заниматься сексом, следовательно, никто не мог иметь возможность заняться сексом с ее сокровищем, если его кто-то найдет. К моменту, как она поговорила — вернее, поорала — с Данду во второй раз и бросила трубку, она уже услышала, что по радио объявили о запрете секса.

— …запрещается под страхом пожизненного заключения всякая сексуальная активность любого вида, повторяю, любого вида, вплоть до двух часов десяти минут пополудни завтра.

Сонтейн зажмурилась — в точности как ее мать. Нет, правда, ну как же глупы ее родители. Страх был сильнее здравого смысла. Правительственное распоряжение без объяснения причин только добавляло таинственности, а что могло быть сильнее, чем желание разгадать эту тайну?

А тут еще женщина с радиостанции, которая позвонила им домой. Она ей не поверила. Мамуля сказала, что папе было бы разумно выступить по радио и сказать, что все отлично, и поговорить с ведущей о вышивке на свадебном платье, о детях и о том, как ему грустно видеть, что его единственная доченька вылетает из родного гнезда, чтобы стать взрослой самостоятельной женщиной, и подробно описать убранство свадебного зала. Но она много месяцев слушала увещевания Ха — а с той шутки были плохи. Она была не из тех женщин, с кем привык иметь дело папа, таскавший мешочки денег на радиостанцию и как ни в чем не бывало обсуждавший там погоду. Все без исключения радиоведущие — даже Папик-Женолюб! — симпатизировали местным политикам. Мисс Ха им не больно-то симпатизировала. А папа не мог себя сдерживать, когда ему бросали вызов.

— Если какой-нибудь мужчина — житель архипелага — вздумает дотронуться до пуси моей дочери, я ему отрежу яйца и заставлю съесть!

Боги, боги, ну как можно произносить такие слова в прямом эфире национального радио, да еще рассказывать, что было потеряно в речке…

Она гребла что есть сил, мимо рощиц, мимо пляжей и крестьянских домишек, мимо розовых, оранжевых и зеленоватых плодов, гроздьями висевших на деревьях. Стоявший возле желтой хижины мужчина показал ей вслед неприличный жест. У Сонтейн возникло искушение встать в лодке и швырнуть в него веслом, но тогда у нее осталось бы только одно весло, и, совершив этот дурацкий поступок, она оказалась бы точно такой же дурой, как и все остальные сегодня.

Она почесала плечо. Когда она нервничала, ее крылья начинали зудеть. Куда катится мир, если женщине приходится отправиться на поиски собственной вагины? Мужчинам ничего нельзя доверить, они ни на что не способны, кроме как прихорашиваться.

Она стала это обдумывать.

Папа был все-таки прав, что ее защищал. Как-никак, важная часть ее тела оказалась в опасности. Она не сказала ему, куда направляется, но не сомневалась, что в обычный день он бы одобрил ее намерение. Люди говорили, что у ее отца были нездешние замашки и дар, потребный мальчишке-посыльному, — умение быстро бегать; но что это за низкопробная магия? Они понятия ни о чем не имели. Он был человек религиозного склада, глубоко чувствующий. И ему нравилось, когда она поступает по-своему. Она не знала, что будет делать, когда найдет свою пусю. Как подавит страх, в каком та будет состоянии и захочет ли ее Данду после всех лесных приключений. Она не была даже уверена, что Данду захочет на нее снова взглянуть, раз уж он проявил такую невероятную беспечность. Но она хотела ее вернуть. И чем дольше ее не было, тем острее она ощущала свою ущербность. Пуся принадлежала ей, и значит, она была за нее в ответе.

Если кто-то и мог знать, куда делась пуся, то это были ведуньи судьбы, — к ним она и направлялась.

Вдалеке маячил Дукуйайе — полоска шелковистого пляжа зеленовато-лимонного цвета.

* * *

В истории радио Попишо еще не было такого ток-шоу. И в конце концов все сошлись на том, что подобного успеха могла добиться только женщина-ведущая.

— Добрый день, леди и джентльмены, нам сегодня повезло приветствовать в студии губернатора — достопочтенного Бертрана Интиасара. Добрый день, господин губернатор.

— Прошу вас, мисс Ха, называйте меня Берти.

— Я предпочитаю выказывать вам должное уважение, господин губернатор. Благодарю вас, что вы сдержали обещание провести эту встречу. В последнее время было так много разговоров о…

Интиасар перебил:

— Это пустяки, Ха. Я прервал поздний обед со своей милой женой, чтобы прийти к вам в студию. Моя жена называет меня Берти. И это она настояла на том, чтобы я потратил немного своего времени на беседу с первой женщиной — ведущей ток-шоу на радио Попишо.

Ха кашлянула.

— Тема нашей беседы многим моим слушателям представляется делом исключительной важности. Час назад вы разослали свое обращение на все радиостанции Попишо. Полный запрет половых актов сроком двадцать четыре часа. По этому указу, всякое занятие любовью считается преступлением, господин губернатор. Мой первый вопрос: почему?

Повисла пауза, покуда все население острова пыталось оправиться от дерзкой прямоты, неуместной в беседе с высокопоставленным чиновником.

Но губернатор все же ответил, и его голос прозвучал веско и спокойно:

— Ух ты, мисс Ха. Какой беспощадный вопрос. Что ж, это уведомление обнародовано по согласованию с советом по здравоохранению.

Снова пауза. Губернатор не собирался больше ничего добавлять.

— И? — заметила Ха.

Жители архипелага, которые еще не слышали объявления по радио, приникли к приемникам.

«И», какого хрена! Что значит «И»?

— При всем уважении, мисс Ха, в последние несколько месяцев у нас возникла мода задавать совершенно лишние вопросы. А все от неверия в мудрость и многоопытность правительства. И я не припомню столь грубого обращения со мной.

— Губернатор, признайтесь, вы же не думали вводить законодательный акт по поводу занятий любовью вне какого-либо контекста и без каких-либо разъяснений. Неужели вы и ваш совет действительно полагали, что люди это безропотно примут?

— Конечно, — холодно заметил Интиасар.

— На основании чего?

— Милая моя, это же всего на один день! Минус восемь часов, когда большинство людей спит. Я не могу себе представить ни одно живое существо, которое не в силах сдержать в узде свои инстинкты на столь короткий срок. Я готов отвечать на разумные и уважительные вопросы, но я не дам себя сбить с толку. Стоит ли вам напомнить, что я — гость вашего ток-шоу?

— Конечно, сэр, и мы очень рады, что вы с нами. Но позвольте я задам вам другой вопрос. К нам в студию сегодня поступило немало звонков, но мы решили их не обнародовать. Наша обеспокоенность продиктована не столько тем, насколько они достоверны, сколько тем, что они могут вызвать общественное возмущение. Нам нужно больше информации, а не только слухи и паника. И мы теперь хотим обратить этот вопрос к вам: вы в курсе, что примерно три часа назад у женщин Попишо произошел некий несчастный случай с их половыми органами?

— Чт-то-что?

— У них отвалились вагины.

Гробовая тишина.

— Вам это известно, губернатор?

— Я об этом понятия не имею.

— Правда?

— Да! — твердым голосом.

— То есть вы не общались сегодня со своей дочерью и женой?

— Я же вам сказал: мы с женой обедали.

— И она не получила никакого увечья?

— Я считаю ваш вопрос совершенно неуместным и глупым.

— Прошу прощения. Но в широком контексте это честный вопрос, если учесть, сколько женщин стали жертвами данного инцидента. Нам, господин губернатор, звонили с Дукуйайе, с Баттизьена и даже с Мертвых островов. Так что момент введения советом запрета кажется довольно подозрительным.

— Но это едва ли можно назвать очевидным фактом.

— Согласна. Но это все же факт, пускай и неподтвержденный. И широко обсуждаемый.

— На Попишо странные происшествия — обычная вещь, мисс Ха. Так что прекратите!

— Верно. Но если вы игнорируете богов, они над вами только посмеются. И мы же с вами не дураки. Совершенно очевидно, что есть связь между этими происшествиями с женскими половыми органами и вашим запретом. Почему бы просто не дать простое и разумное объяснение в подтверждение этой связи?

— Интересное дело: вы тут сидите и указываете мне, какие разумные решения мне принимать.

— Да, сэр. Что совет по здравоохранению намерен предпринять в связи с этими инцидентами? Они вообще проверяют, что вагины возвращаются на место без ущерба для них? Они уверены, что вагины снова не выпадут? И что они предпринимают для обеспечения их надежности?

— Надежности? — вскричал Интиасар. — Да вы сама из тех, кто полагает, будто в мире существуют только женщины! У меня нет фактов, доказывающих, что подобные инциденты имели место!

— Сегодня утром мы насчитали триста шестьдесят семь звонков от мужчин и женщин, и они нам сообщили, что это произошло с их знакомыми и родственниками. С каждой женщиной, работающей у нас, случилось то же самое, и в каждом телефонном звонке речь шла по крайней мере о двух случаях. Вот почему мы и предали это огласке: ради тех женщин, которые пока что хранят молчание, и ради тех мужчин, которые обеспокоены здоровьем своих любимых женщин. Если бы вдруг у жителей архипелага начали отваливаться пенисы, я больше чем уверена, это мгновенно стало бы темой всеобщего обсуждения.

Долгая тишина, прерванная судорожным вдохом. Послышались громкие звуки ударов.

Много лет спустя после интервью люди продолжали судачить об этих нескольких секундах молчания в эфире. Кто-то говорил, что губернатор Интиасар достал свое мужское достоинство, дабы продемонстрировать его надежность. Или что он схватил Ха за место, важное с анатомической точки зрения. В любом случае все согласились с тем, что момент возник неловкий и что Ха проявила лучшие качества женщин Попишо и вышла из сложной ситуации с достоинством.

Ей хватило выдержки не рассмеяться дураку в лицо.

— Губернатор, мужчины звонят нам потому, что им небезразличны женщины, которых они любят. Их матери, сестры и подруги. Что вы делаете для того, чтобы успокоить этих мужчин и женщин?

— Запрет секса позволит нам трезво оценить ситуацию.

— Он позволит оценить ситуацию, о которой, как вы только что сказали, вам ничего не известно?

— Ну… я говорю гипотетически, с учетом решения совета.

— То есть вы подписали составленное ими распоряжение, ничего не зная о сути проблемы? Но вы же глава совета!

— Я не приемлю ваших наглых и грубых вопросов, милая леди! Как бы вы отреагировали, если бы я стал интересоваться состоянием вашей пуси?

Кратчайшая пауза. Интиасар, похоже, воспользовался преимуществом.

— Вы же не думаете, что ваши слушатели должны знать, страдает ли мисс Ха тем же недугом?

Она ответила элегантно:

— Моя пуся, господин губернатор, выскочила сегодня в половине двенадцатого, да! Одновременно со всеми прочими. Но теперь я в полном порядке. Эту проблему легко устранить, если знать как. Мы консультируемся с ведуньями судьбы, хотя ваша администрация запретила нам брать интервью у главы совета ведуний. Ваш совет ничего не делает без ведома ведуний, но, как нам заявили ведуньи, их заранее не предупреждали о введении запрета на секс. Однако теперь мы интервьюируем вас, сэр. Такие вещи следует обсуждать публично, ради блага народа Попишо. В особенности когда по закону вы должны вскоре проводить выборы. Итак, что вы лично и совет по здравоохранению делаете для того, чтобы снять озабоченность тысяч ваших избирателей?

— Все, что в наших силах.

— Приведите хотя бы один пример.

— Мы проводим мониторинг…

— То есть запрет секса все же имеет отношение к выпадению вагин? Этот запрет как-то помогает нашим женщинам?

— Ну… мы… вообще-то…

— Известны ли какие-то данные, свидетельствующие о том, что в дальнейшем половые акты вызовут проблемы со здоровьем? У мужчин или женщин? Что они вызовут инфекционные или хронические заболевания? Многие позвонившие нам спрашивали про конкурс красоты, намеченный на сегодняшний вечер, и говорили: может быть, стоит его отменить? Кому захочется ходить по подиуму, опасаясь, что ее пуся вывалится на глазах у всего Попишо?

— Моя дорогая, вы все утрируете. В Попишо магический дар повсюду — вы же сами это сказали! Я не могу вам передать, сколько несусветных, безумных чудес я видел в нашей прекрасной стране за всю свою жизнь, как, я уверен, и вы. И они часто вызывают у вас тревогу и беспокойство, например, когда человек внезапно пропадает, а потом снова находится, или глаз вдруг выкатывается из глазницы, или ребенок, как рыба, плавает под водой два часа, а другой ребенок выходит из чрева хутии. И тысячи прочих магических событий. Вот почему мы и не стали говорить об этом происшествии прямо. Сейчас вы вынуждаете людей паниковать. Ваша радиостанция не проявляет социальную ответственность.

— Но было ли у нас хоть одно событие, столь же широко распространенное и случившееся одновременно в разных местах?

— Да такое происходит постоянно, дорогая! Вспомните нашу историю! Вы говорите, что вам небезразличны люди, но вы же в эту самую минуту пугаете их до чертиков! Где ваша совесть?

— Я была бы вам благодарна, господин губернатор, если бы вы честно ответили хотя бы на один мой вопрос.

— Не забывай, с кем разговариваешь, наглая девчонка!

По островам прокатился вздох изумления. Вот он, момент женского триумфа! Момент, когда мужчина теряет всякую надежду, все мечты о милом общении с женщиной, когда он выкладывает на стол камень, что держал за пазухой.

— Сэр, вы — самый высокопоставленный слуга народа. Я спрашиваю вас, почему вы ввели запрет на секс. Что вы и совет по здравоохранению предпринимаете, чтобы развеять тревоги избирателей. Почему мне не разрешено взять интервью у ведуний судьбы. Почему они не стоят рядом с вами. Каким образом запрет секса поможет нашим женщинам. И еще я спросила, опасаетесь ли вы, что половые акты в будущем могут вызвать какие-либо проблемы. В год выборов. Я все еще не получила ответы на эти вопросы, Берти.

Волна ликования пронеслась по пляжам и по уличным барам. Мужчины стучали кулаками по столам и по спинам друг друга, а женщины сгибались пополам от хохота. И мужчины подбегали к ним, уперев руки в боки или обхватив ладонями голову.

— Ты в норме, дорогая? Ничего из тебя не вывалилось?

— Размажь его, мисс Ха!

— Наглый грубиян! Он назвал ее девчонкой! А ты называй его Берти, да!

— Да он не ответил ни на один резонный вопрос! И ему хватило бесстыдства спросить у нее про пусю! Вы когда-нибудь слыхали такое?

— Леди и джентльмены, боюсь, наш губернатор Бертран Интиасар покинул студию. Так. Запрет секса все еще действует, и у нас нет ответов. Но послушайте, что я вам скажу. Я не надеюсь взять интервью у ведуний судьбы. Я ищу женщин, которые поделятся с нами своими знаниями. Мы обсудим это открыто. Позвоните и расскажите мне, выпала ли ваша и как вы ее приладили обратно. И не надо мне звонить и называть наш разговор неприличным. Это слишком важная тема…

Конец интервью.

* * *

В Притти-тауне корпулентная и очень красивая бабуля, спасаясь от необычно сильных порывов ветра с моря, прилегла в гамак отдохнуть. Она даже не пошевелилась, когда крошечный мангуст пробрался сквозь складки ее половых губ и залез ей в чрево, где и нашел то, что так приятно пахло: сладкую, налитую кровью слизистую оболочку. Мангуст наелся до отвала, нечаянно убив бабулю, и когда мертвая женщина села в гамаке и ее душа выползла на простыню, мангуст сожрал и ее.

19

Завьер стоял на ступеньках веранды и смотрел на капли дождя, падавшие с веток фруктовых деревьев; потом ветер разносил дождевые капли по плоской красной земле. Они падали прямо из одноцветного куска неба над побережьем Мертвого острова, а густые тучи, нависшие над горными грядами, на фоне небесной голубизны были все такие же черно-серые.

Он смотрел, как дождевые капли отскакивали от оцинкованной крыши ему на руки. Вода действовала как успокоительный бальзам, усмиряя его страх, который все еще сковывал тело.

Тяжко дыша, он бежал, чувствуя, как пересохло в горле, а паренек мешком висел у него на плече. Глаза Романзы закатились, тело скрючилось. Местные неприкаянные повыскакивали словно из ниоткуда, выкрикивая указания: «Иди к ведунье в трех милях отсюда! Ты сразу увидишь ее дом!» Вместе с ним, покуда хватило сил, бежали несколько женщин, подгоняли его, поясняя, что им передали сообщение еще до его появления. Что они имели в виду — то ли грязь на его ногах, то ли сблевавшего кровью Романзу, которого он нес на плече? Кровь была темная и вроде солоноватая на вкус, этого он не мог сказать наверняка, зато он точно знал, как пахнет кровь. Вдали показался небольшой домишко, никакого другого здания на мили вокруг не наблюдалось; значит, это точно нужный ему дом? Из дома выбежал местный, чтобы помочь донести ношу сквозь внезапно хлынувший ливень, и наконец-то он опустился на колени и положил Романзу на землю. Из груди Завьера вырывались судорожные выдохи, в нем клокотал страх за парнишку, остававшегося недвижимым; несколько рук подхватили его, помогая подняться на ноги, и его пронзило. «Нет, я в порядке! Помогите ему!»

Ничего хорошего нельзя было ждать от обитателей Мертвых островов, ничего и никогда! Но теперь он чуть не плакал от благодарности всем, кто, похоже, знал, что делать и как лучше помочь.

— Он упал и разбил голову? Он что-то съел? Его кто-то ударил? Может быть, на него навели чары? У него сахар в крови повысился?

— Я не знаю. Я не знаю…

Он не имел никакой полезной информации — даже фамилии Романзы. Завьер нагнулся надо лбом парнишки и увидал розоватое пятно, расплывшееся по подбородку. Он облизал большой палец, чтобы стереть засохшую кровь, и тут вынесли носилки. Толстая ведунья отстранила его от двери учтивым, но властным жестом.

— Отпусти его, — сказала она.

У нее было круглое лицо и маленькие ловкие руки. Он остался стоять на грязной веранде; по стенам дома, как пот, струился нескончаемый дождь.

Завьер провел по влажному лицу ладонями вверх и вниз. На мокром столе стояла ваза с табаком, и он почуял его аромат, резкий и приторный. Все будет хорошо. Не так, как с Найей. На сей раз ему выпал шанс действовать. И он не опоздал.

Мысль о еще одной смерти сегодня была ему невыносима.

Он сошел с веранды под дождь и, чтобы отвлечься, стал перебирать в уме названия растений вокруг себя: два куста свиной сливы и несколько разновидностей манговых деревьев. В горячем влажном воздухе витали запахи специй. Он поднял взгляд на висевшие над головой бледно-оранжевые папайи, провел пальцами по связке недавно срезанных зеленых кокосов, по ананасовым кустикам, по эбеновой хурме. Потом осмотрел вьющиеся ветки растения — он его не узнал, — усыпанные загадочными золотисто-зелеными тяжелыми плодами. Небольшой поющий пруд, разлившийся от прошедшего ливня. Он всмотрелся в вылепленное из известняка женское лицо. Кровь Романзы перемазала его сумку. Если паренек умрет, кому он сообщит? Как и где найдет его отца — любителя азартных игр или мать, готовившую вкусный пудинг?

За оградой участка, насколько хватало глаз, простиралась одна красная глинистая равнина. Когда он бежал, по пути попадались мелкие речушки, поблескивавшая вода в которых доходила ему до щиколоток, и больше ничего. Казалось, что и этот домик, и буйный сад вокруг него были перенесены откуда-то исполинской рукой и выброшены здесь, на краю света.

Он поежился, вспомнив о печеных сладких перцах и раках. Синелицый мужчина, копошившийся над речными камнями.

Как же тихо. Кто-то же должен выйти и что-нибудь ему сказать.

Он сунул руку в сумку, нашарил красный мешочек и медленно надел себе на шею: кожаный шнурок слегка щекотал ему кожу, он провел ладонью по краям мешочка, потом вложил два пальца внутрь, не касаясь лежавшего там насекомого. Поднес оба пальца к носу. Пахло землей, семенами и еще чем-то знакомым, что заставило его испугаться. Он отвел руку в сторону и стал смотреть на пальцы, видя, как оставшиеся на них ржавые хлопья слюды с крылышек смываются дождем. С тех пор, как сын рыбака вручил ему этот подарок, прошло почти семь часов.

Анис советовала ему, когда приходило желание, заглядывать в себя. Ласково беседовать с самим собой, понимая, что часть его души нуждается во внимании.

Какой же он дурак, что снова пристрастился к мотылькам.

Он был уверен, что она давно позабыла и его, и его невзгоды. Одна знакомая общалась с семейством Латибодар, и какое-то время после расставания с Анис он иногда спрашивал у этой знакомой о своей бывшей подруге. Как бы невзначай. Эта знакомая, чтобы описать жизнь Анис, обычно использовала только прилагательные. Скромный дом, который она и ее муж купили после свадьбы, миленький. Она вроде бы счастливая. Преданная. Уважаемая. Спокойная. Эти слова мало ассоциировались у него с той девушкой, которая таскала его на прогулки по горам и самозабвенно верила в него. И в конце концов он перестал спрашивать. В последний раз общая знакомая сказала, что Анис ощущала себя ненужной, грустила, и ее оскорбляло, что ее услуги больше не востребованы.

Ливень стихал.

Его привлек шелест шагов. Обернулся: у садовой калитки стояла женщина и рылась в компостной куче. Ее фигура напомнила ему ржаной хлеб в форме восьмерки, и он невольно представил себе под ее платьем хрустящую солодовую корочку. Завьер прищурился. Нет, она не рылась в поисках объедков, наоборот, подкладывала туда листья, которые срывала с гуав, нависавших над оградой. Это занятие показалось ему странным.

Женщина задрала голову и, широко раскрыв рот, стала пить дождевые струйки. Ее нижняя челюсть опустилась низко, очень низко, обнажив щербатые зубы, а потом челюсть вообще отвалилась и, упав ей на грудь, соскользнула на землю.

Женщина обернулась и пристально поглядела на него.

Завьер прикрыл ладонью рот и зашагал к ней. Нет, конечно. Конечно, не здесь. Не сейчас. Внезапно он ощутил сильный прилив тошноты.

Конечно, это не Найя.

Он ощупал свою рубаху, липкую от высохшей крови Романзы. Шея сзади тоже была липкая. Он подошел поближе к куче перегноя. Она снова принялась срывать листья с гуавы. На ее изуродованном лице, на ушах, волосах и руках, словно кристаллы, блестели дождевые капли. У него перехватило дыхание, и он, не сводя с нее глаз, схватился за калитку.

Нет, не Найя.

Сердце облегченно забилось. Отлегло. На веранде бренчали колокольчики музыки ветра. Призрачная женщина по-совиному повернула на триста шестьдесят градусов то, что осталось от ее исковерканной шеи и лица. Завьер сглотнул. Что она тут делает? Кому понадобилось ее увидеть? Кому нужно ей помочь? Может быть, ему?

Призрачная женщина рыгнула.

Хорошего понемножку — иначе все это выйдет из-под контроля.

— Завьер!

Он обернулся.

На веранде стоял Романза в чистой рубахе на два размера больше, отчего казался уменьшенной копией себя. В новой одежде, с серьезным выражением лица, он выглядел совсем юным. У Завьера встал ком в горле. Он не знал, что сказать.

— Оставь призрачную в покое! — крикнул Романза. — Здесь мы позволяем им разгуливать где угодно.

Он не стал затевать спор. Изуродованная женщина приковывала его взгляд магнитом, иначе он бы взбежал на веранду и, выставляя себя дураком, стал участливо ощупывать Романзу. «Ты в порядке, парень? Тебе больно? Я испугался». Он пытался обратить свой испуг в шутку. «Ведунья выйдет и расскажет мне, почему я чуть спину не сломал, мчась сквозь заросли с тобой на плече?»

Призрачная женщина за его спиной хихикнула и зашипела. Они смотрели, как она зашагала по глинистой равнине, выставив вверх одно плечо, — небрежный штрих на фоне маслянистой земли.

Нет, не Найя.

— Приветствую тебя, радетель!

Из дома вышла та же ведунья, что отстранила его от двери. Она показалась ему еще толще, чем раньше, и совсем низкорослой. У него возникло мимолетное впечатление, что плечи ведуньи струятся, словно тело было не вылеплено из крепкой плоти, а соткано из воздуха. Она нежно положила голову Романзе на плечо и похлопала его по руке, потом выпрямилась и устремила немигающий взгляд на Завьера, поднявшегося на веранду. Темно-розовые глаза засверкали и округлились, как у осьминога. Голову покрывала тяжелая пурпурная повязка, глаза накрашены, как у ведуний судьбы: толстые черные мазки, придававшие ей сходство с кошкой, и белая полоска на нижнем веке. Романза улыбнулся и прижал ее к себе. Парнишке очень хотелось обнять хоть кого-нибудь — он этого и не скрывал.

Как же быстро можно научиться заботливой ласке.

— Наставница, — произнес Завьер, не зная, как еще к ней обратиться.

Она слегка похлопала себя по обширному животу.

— Обычно меня называют Пушечное ядро, как плод дерева[5]. — И она кивнула на шарообразные клейкие плоды на вьющихся ветвях дерева, которое он не признал. — Это прозвище мне дали в семье. Так им хотелось меня осрамить, и они до сих пор злятся, что ничего у них не вышло. — Она взглянула на него с легкой улыбкой. — Ну, видишь, мальчуган вполне здоров.

— Здоров ли?

Она была опрятная, компактная. Завьера забила нервная дрожь. Будь проклят тот, кто сказал, что он мягкотелый.

— Скажи ему, Романза, как ты себя чувствуешь, — попросила Пушечное ядро.

— Лучше, радетель. Гораздо лучше.

— Это хорошо. Очень хорошо.

Завьер тяжело опустился на ступеньки веранды, жестом пригласив Романзу сесть на единственный ротанговый стул. Пушечное ядро похлопала Романзу по спине. Он был бледен и казался уставшим.

В розовых глазах Пушечного ядра вспыхнули желтые искорки, как будто чиркнули спичкой.

— Романза хочет, чтобы ты узнал, что с ним стряслось, да, Романза?

Паренек кивнул, и она улыбнулась.

— Радетель, я понимаю, то, что случилось, тебя напугало. Романза сказал, было больно. Но он не умер.

Ее голос звучал умиротворяюще.

— Его легкие не повреждены и ничем не заражены, но в горле видны глубокие ранки и зажившие старые шрамы, все это я исцелила. Я не знаю, что вызывает першение в горле и почему Романза кашляет уже несколько месяцев, но я не думаю, что это опасно для жизни, что бы это ни было. Романза в большом количестве ел неспелые плоды аки, которые, как тебе известно, очень ядовиты. Аки помогает ненадолго подавить кашель, но от него горло воспаляется, а от кашля в глотке возникают незаживающие язвы. Так что у нас порочный круг. — Она снова похлопала себя по животу. Завьер подумал: интересно, мягкий он или твердый. — Ты согласен, Романза? Больше никакого яда, пока мы не выясним причину заболевания.

Парнишка кивнул.

Завьер нахмурился:

— А почему его тошнило… кровью?

— От натуги у него лопнуло несколько кровеносных сосудов, но вряд ли было что-то посерьезнее.

— Он потерял сознание.

— Аки снижает кровяное давление. Учитывая, как много он съел, я удивляюсь, почему он раньше не падал в обморок.

Завьер почувствовал себя глупо: и оттого, что бежал как угорелый, и оттого, как сильно испугался.

— Ты же сам понимаешь: глупо лечить одни только симптомы. Надо искать корень проблемы. Думаю, тебе, Романза, стоит снова прийти ко мне, и я проверю, не проклял ли тебя кто и нет ли у тебя магических осложнений и душевных болезней. Меня также беспокоит, что ты ослаб от недостаточного питания. И обезвоживания. Если ты не вернешься, чтобы получить курс лечения, твое состояние может ухудшиться.

Внезапно в небе засияло солнце. Дождь прекратился. Завьеру захотелось приклонить голову этой женщине на грудь и вздохнуть.

— Забавно, что парню требуется хорошее питание, притом что он дружит с радетелем.

Завьер поморщился. Пушечное ядро взмахнула рукой.

— Не обижайся! Я же пошутила.

А он вспомнил Оливианну и подумал, придет ли к нему ее мать. А еще о Чсе, о форме ее грудной клетки и о ее руках и ногах, которые обещали, что девочка вырастет довольно высокой. Ведунья Айо сказала, что ее удлиняющиеся кости уже были прочными, как сталь, а кожа — поразительно эластичной; и он вообразил, как она вытягивает свои руки между островами Суан и Плюи в виде своеобразного человеческого моста. Такое возможно? «Дядя, мне щекотно!» — вот что она бы сказала. И ей бы понравился Романза — она всегда мечтала о старшем брате.

Пушечное ядро протянула руку вверх и потрогала колокольчики музыки ветра.

— Я пойду, а вы тут поговорите. Можете оставаться сколько хотите. Но прежде, чем вы уйдете, загляни ко мне, о радетель!

И она исчезла, как масляное пятно на воде.

Они стояли в сомнении. После внезапно обнаружившейся болезни парнишки и поспешной переноски его по зарослям они вдруг сблизились. Завьер мог лишь гадать, что еще произойдет или как ему себя вести.

— Значит, тебе лучше, — сказал он.

— Ну, не совсем.

— Но ты же сказал, что лучше.

— У меня ничего не болит. Она меня исцелила пока. Но мы же не знаем, в чем причина.

— Не знаем. Вот что… — Он подался вперед. — Я за все заплачу.

Романза слабо улыбнулся:

— Ей не нужны деньги, радетель.

— Думаю, нужны.

— Она не берет плату с местных. Она же одна из нас.

— Это не значит, что она откажется их принять от меня.

— Ты придаешь деньгам слишком большое значение.

— Мне такого еще никто не говорил.

— А мне нравится, что я первый.

Ну и наглец. Это и значит быть полностью свободным?

— Парень, тебе известно, что ты грубиян?

— Все так всегда говорят. Но ты же так не считаешь. Ты считаешь, что я молодец.

«Ты молодец, Завьер. Ты всегда поступаешь правильно». Так говорила ему Анис.

Завьер вошел в сад. Сорвал с дерева две папайи и положил на стоявший на веранде столик горсть спелых коричневых тамариндов. Потом выбрал из связки кокосов, которую заметил раньше, зеленый плод, взяв мачете, что стояло у ствола дерева, вонзил лезвие и стал вращать орех в одной руке, углубляясь лезвием в кожуру до самого сока, после чего кончиком мачете проделал сверху отверстие. Он передал кокос Романзе, и тот жадно выпил содержимое.

Завьер так же разделал кокос для себя и осушил его. Потом принялся разбивать скорлупу тамариндов, вынимать из стручков семечки и уснащать их сахаром и перцем из своих ладоней. Романза с интересом наблюдал за ним. Завьер передал парнишке сладкий тамариндовый шарик, взял у него пустой кокос и отрубил от него узкий сектор, чтобы Романза мог выскрести белую студенистую мякоть.

Романза медленно ел, словно боялся вдруг испытать боль, откусывая кокосовое желе, и при этом одобрительно кивал, наслаждаясь вкусом самодельной тамариндовой конфеты-шарика. Завьер, разрезав стручок пополам, ссыпал небольшие черные семечки на перила веранды. Иногда он добавлял к плодам тамаринда жаренный кунжут или кусочки арбуза, но эти плоды были сами по себе такие сладкие и вкусные, что им — в отличие от искусственных сластей — не требовалась никакая приправа.

— У тебя когда-нибудь была собака? — Лицо Романзы стало липким от сочных плодов.

— Мой отчим говорил, что мы не можем себе позволить несъедобных животных.

Романза выплюнул тамариндовое семечко.

— Твоя семья была бедная.

— Обычная. Хотя бывали у нас и трудности.

— У тебя есть братья-сестры?

— Есть брат. — Он помолчал. — А что твоя семья?

Романза осторожно почесал грудь.

— Не хочу о них говорить.

В каком-то смысле они были похожи.

— Ты же не сможешь жить под открытым небом, пока окончательно не выздоровеешь.

— Мне лучше. И мне есть где жить.

— Я имею в виду под крышей, в доме, где о тебе могут позаботиться.

— Ты же знаешь, радетель, такие, как я, всегда могут найти себе крышу.

— Пушечное ядро сказала, тебе надо к ней снова прийти.

— А я приду. — Романза пососал сладкий плод и удовлетворенно вздохнул. — Фрукты и сладкие плоды, радетель, — и это все? Я ожидал от тебя большего. Может быть, ты по правде и готовить-то не умеешь!

— Это необходимо для твоего горла. Если бы ты мог почувствовать, ты бы знал…

— О боги, он уже раздувается, как бычья лягушка!

И они усмехнулись, глядя друг на друга. Снова пошел дождь, и дождевые потоки казались белыми, как расплескавшаяся краска. В саду совсем не было цветов.

— А как ты узнал, что я с детства люблю сладкое и кокосовый сок?

Завьер пожал плечами:

— Просто знаю.

— А я даже не вспоминал. До этого момента.

— Да.

На все еще темной веранде мелодично позванивали колокольчики, и когда Романза отвернулся, Завьер мог поклясться, что видел, как по темному лицу парнишки катятся темные слезы, похожие на чернила.

— Я скоро вернусь, — сказал Завьер и вошел в дом Пушечного ядра.

* * *

Больше всего он скучал об Энтали после проверки. В ее двадцать шестой день рождения он отправился на прогулку и наполнил корзину съедобными цветами: цветками тыквы и календулы, лаванды и апельсинового дерева, вперемешку с шалфеем и мятой — причем осмотрел каждый лепесток, нет ли на нем рваных краев, каждый стебелек — не тронут ли гнильцой, после чего отослал корзину с девчонкой-посыльной. Он ждал, меряя комнату шагами, глядя на свои пальцы, черные от пыльцы мотылька-ножниц. Он с удовольствием представлял себе, как радуется посылке старая подруга, внимательно разглядывая каждый цветок. Она, конечно же, совладает со своим разочарованием. Ему нужен был друг. И ей, возможно, тоже.

Девчонка вернулась с нетронутой корзиной и запиской.

Энтали написала, что сегодня проснулась с мыслью о нем и что цветы ей не нужны. А хотелось ей к своему дню рождения, чтобы он перестал глотать мотыльков. Пришла пора, писала она, ему измениться.

Как только он вник в смысл написанного — а для этого ему хватило первых строк, потому что подобные письма обладали собственной внутренней энергией, и письмецо лениво пульсировало в сумеречном свете раннего вечера, когда он держал его на расстоянии вытянутой руки, — взгляд заскользил по бумаге, с трудом соединяя слова в предложения. Забота. Любовь. Должен. Он не мог дышать, не мог обуздать скорость, с какой на него обрушивался жестокий смысл фраз. Это длинное письмо она наверняка многократно обдумывала. Они ни разу не обсуждали его пристрастия. Но она, должно быть, давно об этом размышляла. Причем сейчас выражалась так, словно от мотылька он поглупел, и говорила вещи, которые он себе повторял тысячи раз. В каждом абзаце она уверяла, что любит его. Признавалась, что мысли о нем тяжким грузом лежат на ее душе, и еще — о том, как она боялась, что он умрет.

Он что же, должен нести ответственность еще и за ее страдания?

Откровения не случилось. От этого письма ему стало только хуже. Он казался себе исчадием зла, глупцом и чувствовал горечь и вину острее, чем прежде. И он глотал мотыльков одного за другим, покуда не обжег себе рот и глотку, и его глаза налились кровью, ноги стали как ватные, и соседи пугались, когда видели его в саду.

Ну вот, когда он стал радетелем, это свело его с ума?

Друзья могли и не говорить, что пристрастие к мотылькам иссушало его и заставляло видеть призраки, что его одеревеневшие суставы скрипели, а из носа текло. Он просыпался от ночных кошмаров, все это и так зная, и первым делом хватался за мешочек. Он мог бы отправить точно такое же письмо матери; в конце концов, он же дал себе обещание поговорить с ней по душам, прежде чем спиртное ее свело в могилу. Но, понимая, что это мало бы на нее повлияло, держал язык за зубами.

Дайте мне жить, как я хочу, думал он.

Он знал женатого целителя — счастливо женатого, — который признавался, что не понимал своих пьяниц-родителей и не мог пропустить ни одной юбки. Или соседку, что относилась к своим детям с огромной любовью и вниманием, но вмиг впадала в ярость, если они ей дерзили. Или мужчину, что убеждал дочь во вреде курения медоцвета, а сам ел без остановки, когда болел, или испытывал страх, или впадал в уныние. Другой его знакомой, доброй женщине, требовалось непререкаемое мнение обо всем: она с криками бросалась на людей и умоляла их поделиться с ней этим мнением. Айо был не в силах бросить возлюбленную и даже под страхом смерти не мог уйти первым. Му с самой ранней юности никогда не бывала одна, без мужчины, и очень этим гордилась, а когда он как-то спросил ее, что бы она делала, оставшись вдруг в одиночестве, она ответила: я точно знаю, что цыплят надо кормить.

А что нужно нам, чтобы успокоить себя?

Он так и не ответил на то письмо, но через несколько недель встретил Энтали в Притти-тауне. Она подошла к нему, взволнованная, в слезах, а он отвернулся от нее и быстро ушел. Если бы он остался с ней, он мог бы взвыть, затопать ногами и утратить ту толику самообладания, которого еще не лишился. Ему не хотелось кричать на нее, потому что она предлагала ему любовь, любовь, которой она его хлестала, любовь, любовь, любовь…

* * *

В смотровой комнате Пушечного ядра стоял большой холодильник, на полу валялись пухлые подушки. Она встретила его в дверях с улыбкой и, передернув струящимися плечами, пригласила присесть. Завьер помотал головой, но она насильно опустила его на подушку. Когда он расположился, вытянув длинные ноги перед собой, в глубине души уверенный, что ей забавно наблюдать, как ему некомфортно, она сама уселась рядом на вышитую подушку. Груди ведуньи возлежали на куполе ее живота, и он невольно подумал, что она по-своему совершенна.

— Есть ли еще что-то такое, что ты хочешь мне рассказать про Романзу? — спросил он.

— Романза много значит для тебя, раз ты из-за него даже прервал охоту. Он твой аколит?

— Какую охоту?

— О твоем обходе по радио говорили всю неделю. — Пушечное ядро стала расправлять юбки, и в какой-то момент Завьеру показалось, что она намерена продемонстрировать ему свой набедренный обруч; впрочем, ведуньи в такие игры с мужчинами не играли. — Есть три соперника, готовых выиграть право готовить особую свадебную трапезу. Никто не утверждает, что готовить будешь ты, но это подразумевается, как будто людям неизвестно, насколько ты строг в этих вещах. — Она приняла оскорбленный вид. — Тебя видели в горах Баттизьена, где ты голыми руками убил четырнадцать свиней, а потом заплатил за них кучу денег, потом на Дукуйайе, где ты пытался соблазнить чужую жену, которая с проклятьями тебя отвергла.

Возможно, боги пытались что-то ему доказать с помощью этой незапланированной заминки. Трапеза неприкаянных разъярила бы Интиасара. Возможно, ему следует проявить покорность: собрать хорошие плоды и растения, и пусть шарада разыграется сама собой. Правда, теперь в его поле зрения оказалась Сонтейн Интиасар. Он должен накормить ее изысканной едой. Несмотря ни на что.

— Этот юноша должен съесть козлиную голову, — заявила Пушечное ядро, словно прочитав его мысли. — Суп должен быть традиционным.

Он назывался бульоном мужественности: его варили из козлиной головы, требухи и копыт. Один из рецептов радетеля Плантенитти. Люди говорили, что Плантенитти частенько сидел на центральной площади Лукиа-тауна с бульоном мужественности и раздавал ее хихикающим девушкам, чтобы те напоили им своих кавалеров. Бульон надо было разогреть в старом котелке поздно ночью, и потом мужчины зачерпывали его рукой и передавали друг другу, после чего соревновались, кто первый разобьет опустевший котелок о землю. Идея была хорошая, но он даже не думал о женихе. То, что могло понравиться Сонтейн Интиасар, понравится и Данду Брентенинтону. Почему-то он был в этом уверен, а если ошибался, то так тому и быть.

— Позволь мне посоветовать класть не слишком много перца, поскольку жгучий привкус во рту, хотя и обладает эротическим воздействием, на деле же притупляет…

— Я знаю свойства перца…

— Ну конечно.

Пушечное ядро смутилась, а он встревожился оттого, что смог ее смутить. Упершись руками в подушку, она стала вставать. С виноватым видом он бросился на помощь, но она от него отмахнулась.

— Ты что-то еще хотела узнать, наставница? Я могу заплатить за лечение Романзы?

Она вынула из холодильника белый сверток размером и формой со среднюю картофелину. И стала его перекладывать с ладони на ладонь, словно баюкала, устремив на Завьера выжидательный взгляд.

— Радетель… Есть такая песенка, которую часто передают по радио без особого энтузиазма и распевают на улицах. Многие полагают, что в песенке описываются твои… гм… таланты. Или их отсутствие.

— Я ее слышал.

— Женщины звонили на радиостанцию, чтобы обсудить эти… инсинуации, и кое-кого из них обрывали, не дав договорить, потому что они вели себя довольно… истерично. Они заявляли, что ты великолепен и им это известно по собственному опыту.

Теперь она откровенно развеселилась.

— Что?

— Другие заявляли, что ты занят поисками вовсе не еды, что ты ищешь снадобье вылечить свою импотенцию. И вот мне интересно, в чем же правда.

— Довольно!

А ведь он подумывал обратиться к ней за помощью, спросить, не наблюдала ли она голодающих среди местных, но она оказалась такой легковесной, падкой на сплетни. И что это за ведунья такая? Слишком молодая, спряталась тут на Мертвых островах, вдали от совета ведуний судьбы.

Лицо Пушечного ядра омрачилось.

— Большинство мужчин захотело бы узнать подробности порочащих их слухов. — Она уставилась в пол и сжала в руке белый сверток. — А ведь я просто хочу помочь.

— Я не нуждаюсь в помощи.

Пушечное ядро тронула свой подбородок, и в ее розовых глазах возник страдальческий взгляд.

— Нет, нет, радетель. Я уже давно хочу с тобой побеседовать. Вижу, ты меня не помнишь?

— Не помню…

— Да ты и не можешь помнить. Я была одной из первых, одной из многих, а ты был занят на кухне. Но я надеялась… ну, мы все надеемся… что ты нас заметишь. — Она закусила губу. Что бы там ее ни терзало, подумал он, ей следует держать себя в руках. — Я до сих пор вижу тебя, в кухонном окне. Ты был словно одержимый. Было так удивительно видеть тебя за работой, ты был словно безумный, это точно. Я это сразу поняла. Я многих таких лечила. — Ее голос окреп. — Я-то считала, что они все слабые, а потом увидела тебя. Тебя недавно посвятили в радетели, еще и двух лет не прошло, но эта пелена все еще на тебе ощущалась, ты ее еще не смыл с себя и был покрыт ею, точно маслом.

— О чем ты говоришь?

— Но ты обидел меня, радетель. Подошел официант и сказал: «Сегодня это для вас! Завьер Редчуз посылает вам традиционное блюдо. Тыквенный суп. Соленая треска, запеченная с шотландским перцем и луком. Сладкие томаты, он сам их вырастил в огороде. Он также посылает вам клецки, чтобы ими собрать соус. Плошка сока карамболы, видите, какой необычный цвет? И бедрышко хутии, с кровью, но не бойтесь, он знает, это вам придется по вкусу. Маис, один толстый початок, тушенный в масле; пригоршня нежных зеленых бобов, высушенных в лайме, — ешьте их напоследок». Я была оскорблена. Я подумала: «Да это же простецкая, деревенская еда!» Со мной там был красивый мужчина — рослый и широкогрудый, а я, ну, тогда я еще не была ведуньей. И у меня не было ни малейшей возможности привлечь его внимание, пока я не пригласила его к тебе в «Стихотворное древо». Само название, оно уже пробуждало буйную фантазию. Но видел бы ты лицо мужчины, когда он взглянул на мою еду! Он решил, что ты надо мной насмехаешься. А мне хотелось чуда в тарелке! Я видела эти чудеса на других столиках! Но потом мы попробовали твои блюда. О-о-о! Он облизывал пальцы, он облизывал свое запястье там, куда случайно упала капля соуса. Я не могла смотреть на него: он вдруг стал таким скучным. Потому что там… — Она то и дело хваталась руками за воздух, взволнованно пытаясь выразить эмоции. — …была не просто еда, а переживание. В этой еде сконцентрировался весь Попишо, все его ароматы и формы, в ней отразилась наша любовь, все наши потери, наша красота, борьба, история, наше детство… Это было безупречно. Эта еда была само совершенство — на мой вкус. Я знаю, каково это сидеть и тосковать по родному дому. И я не пойму, как ты мог знать… — Ее голос стал угасать. — Так вот. Я выставила себя дурой. Я прошу прощения.

Он был ошарашен. Он старался избегать людей, которые ждали его после еды. Обычно он посылал к таким Айо, чтобы тот сопроводил их из зала. Ну сколько раз он должен был говорить «Благодарю вас» и «Очень рад, что вам понравилась моя стряпня»? Зачем это говорить, если он и так потратил столько сил, чтобы дать им то, в чем они нуждались? Им вовсе не нужно было его видеть. Он видел их сам. Он дал им поесть — и все. Пусть уходят, и размышляют о пищеварении, и предаются воспоминаниям, если им было что вспоминать.

Но у Пушечного ядра дрожал подбородок. Она была целиком во власти эмоций. Ее колени — они и вправду подрагивали, когда она протянула ему сверток размером с картофелину?

— У меня здесь то, что тебе нужно. — В ее голосе звучала мольба. Нет, это никуда не годится. — Я долго ждала, чтобы отдать это тебе.

Завьер встал с подушки. Лучше сделать это сейчас. Она вроде бы этого даже не заметила, не отрываясь, глядя на подарок в своей протянутой руке. Завьер нехотя взял сверток и мягко надавил на него. Сверток был легкий, как кусок теста или жира. Он поднес его к лицу и понюхал.

— Я знаю, ты пытаешься мне помочь, наставница. Но повторяю: эта песенка — сплошной обман. Я не импотент.

Она сцепила ладони.

— Это не для твоего пениса.

Сверток задвигался, стал тереться о его щеку, меняя форму и становясь то мягче, то тверже, как будто вырвался из его ладони, и вдруг стал горячим перед тем, как он, поняв, в чем тут дело, с проклятьями отшвырнул сверток от себя. Сверток упал на пол.

— Пята призрака!

Он слыхал об этой мерзости.

— А тебе доводилось когда-нибудь есть пятку призрака, наставница?

Вот что Мартин и Сиси с хихиканьем спросили у Дез’ре.

— Конечно, — отрезала она. — А теперь прочь с глаз моих!

Неужели это обладало столь могучей властью, что заставило Дез’ре так разнервничаться?

Пушечное ядро сглотнула, подхватила шевелившийся сверток с пола и бережно прижала к себе. Похоже, она была готова расплакаться.

— Радетель, я же дала тебе это в знак уважения, глубочайшего…

— Ты, должно быть, с ума сошла, если думаешь, что я это буду есть!

— Но, радетель… о, боги! Умоляю тебя, выслушай меня…

Нет, нет и нет! Пята призрака. С таким же успехом он мог бы есть Найю.

— Я не каннибал!

— Это не каннибализм. Это величайшая форма духовного поклонения. Ты извлекаешь мертвого внутри себя…

— Нет!

— Радетель, любая ведунья нашего народа видит в этом высочайшую форму обряда. Ничто не обладает более могучей силой, чем приготовление пищи с ней. Она позволяет ощутить неповторимое богатство вкусов. Ты не можешь быть радетелем, не попробовав этого. Как Барнабас и Плантенитти до тебя. Как Жан-Шон Белга, Байо и твоя любимая Дез’ре.

— Мне наплевать!

«Это все равно что есть Найю!» — вскричал его мозг.

— Насколько болезненным стал твой голод?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь!

— Радетель, я же чувствую твой запах. — Ее величественный живот заколыхался. — Ты можешь быть благословлен всеми богами, но это тебя не спасет, и от мотыльков ты упадешь замертво прямо на улице.

Вдруг устыдившись, он шагнул прочь от нее в дальний конец комнаты, ощущая, как горит кожа. Но чего он стыдится? Он же ни в чем не виноват, он не употребляет ничего вредоносного.

— Ты опоздала на несколько лет, Пушечное ядро, — заговорил он тихим голосом. — Я с этим покончил. Я не употреблял их уже в то время, когда ты пришла в мой ресторан.

Ее печаль исчезла, как солнце за облаком. И от ее улыбки в комнате стало холоднее.

— Я слыхала, что ты перестал. Но на самом деле, никто не перестает, как бы долго им ни казалось, будто они избавились от этой привычки. В этой области я знаток, радетель. Это же дело моей жизни. Едок мотыльков всегда испытывает искушение возобновить. Я надеялась, поскольку ты — радетель, что ты обладаешь особым свойством характера, которое поможет тебе отвратиться от этой пагубы. Я даже подумывала понаблюдать за тобой, если бы ты мне позволил. Но я учуяла исходящий от тебя запах голода, как смог бы любой другой. Этот запах исходил от тебя и тогда, а сейчас он только усилился. Очень долго, на протяжении всего твоего путешествия он сопровождал тебя, как верный спутник.

Он снова ощутил себя маленьким мальчиком и даже смог уловить запах рома в ее дыхании; она умела танцевать, как его настоящий отец, может быть, у нее под юбками скрыты синие сандалии со множеством ремешков?

У него выступила слюна на губах. Он их обтер.

Пушечное ядро покачала головой:

— О! Погляди-ка! Я только немного с тобой поговорила, а твой язык уже весь обслюнявился!

— Замолчи! — Он не помнил, когда обращался к женщине так грубо. Тем более к ведунье.

— Мои знакомые едоки мотыльков описывали свое состояние так: волнующееся море в голове. А море нельзя утихомирить, рано или поздно ты снова упадешь в него. Неприкаянные… — Она осеклась и криво усмехнулась, словно вдруг вспомнила давнишнего возлюбленного. — Мы-то знаем. Мы живем среди едоков. Мы приемлем призраков, мы приемлем тление, мы приемлем смрад смерти, мы вялим мотыльков до готовности, радетель! — Она шагнула к нему, и Завьер с отвращением метнулся прочь от нее. — С чего, по-твоему, Романза так льнет к тебе? Он тоже чует этот запах. И те дураки, что помогли тебе прекратить, должны были бы предупредить об этом. Но, может быть, им просто нужны были твои деньги?

— Я же сказал: замолчи!

Анис была добрейшее существо, лучшая из всех.

Пушечное ядро развернула сверток и протянула ему пяту — голую, шевелящуюся. Она была похожа на покрытый слизью старый обмылок.

— Мне часто снилось, как я отдаю тебе это кулинарное чудо. Магическое снадобье. И как оно тебя спасает. Ты уносишь ее к себе на кухню и с ее помощью готовишь для меня блюдо. — Она вздохнула, шумно, судорожно. Ему стало неприятно. — Это священная пята. И тебе повезло, радетель, что сегодня мы встретились.

— Я же сказал. Я давно прекратил. — Но его слова прозвучали жалко и неубедительно.

Одиннадцать лет, семьдесят два дня и почти восемь часов тому назад.

Он прекратил, когда Анис, положив голову ему на колени, в упор посмотрела на него.

«Глядите, вон идет мерзкий едок мотыльков!»

Когда Пушечное ядро широко улыбалась, у нее на щеках возникали милые ямочки.

— Но, радетель, у тебя же на шее висит мешочек с мотыльком!

Она стояла вплотную к нему, приложив руки к его талии ладонями вверх, растопырив пальцы, от нее пахло чем-то сладким, и она напоминала большое насекомое — как и любая ведунья. Он даже не понял, когда она подошла. Попытался ее оттолкнуть, но его пальцы прорезали пустоту. Он пошатнулся.

— О, Завьер! — В ее мелодичном голосе послышалась мольба. — Ты должен сегодня проглотить одного. — Ее ароматное дыхание овеяло ему щеку, ее короткий палец нащупал мешочек на шнурке и вынул его из-под рубахи, и теперь мешочек болтался между ними. — Позволь, я открою тебе секрет.

Она прижалась к нему, и он на мгновение даже с готовностью уступил ее настоянию и выслушал:

— Пята куда лучше мотылька!

«Если увидишь ее призрак, убей его, Завьер! — Так наказала ему теща. — Обещай!» Но Найя не вернулась ради спасения. Она исчезла. А он остался в живых. И им овладел голод.

— Кто нас кормит? — однажды спросил он у Дез’ре.

Когда он взял пяту, та стала корчиться в его руке. Он съежился от стыда.

Пушечное ядро отступила на шаг. Ее розовые глаза широко раскрылись, и она принялась похлопывать себя ладонями по грудям. Изо рта по подбородку струилась слюна.

* * *

Он вспомнил, как поздно вечером Анис встретила его в дверях своего желтого дома и, едва он поднялся на крыльцо, обхватила и притянула к себе. Он чувствовал, как ее пятки разъезжались под тяжестью его тела, а он пытался сохранять равновесие и стоять прямо. Так они доковыляли до середины комнаты, где он встал на колени. Вокруг горели напольные лампы. В ночи, в ее присутствии, они казались живыми существами с другой планеты.

Он упал на пол, зацепив одну из ламп, услышал звон разбитого стекла, и осколки впились ему в ладони.

— Что с тобой? — спросила Анис.

Он лежал на боку, свернувшись калачиком. Самая простая и безопасная поза. Ему не хотелось разбить еще что-нибудь. Она нависла над ним, и ее юркие руки собрали осколки стекла.

— Не порежься, — пробормотал он.

Он выбросил всех мотыльков, хранившихся дома, запретил торговцу-неприкаянному заявляться со своими коробками, украшенными разноцветными лентами, и твердо решил впредь обходиться без этого. С того самого дня, как ведунья сложила его, словно складной стул, и заявила, что у нее нет для него любовного приворота. Три дня он пролежал примерно в такой позе, вцепившись в половицы. Когда же утром с трудом добрел до туалета, в его испражнениях виднелась кровь, он харкал кровью, кровь текла из носа, глаза налились кровью. Кровь запеклась в его сандалиях.

Один бы он не справился. Он раскрыл рот. Анис, конечно же, не могла не заметить воспаленное нёбо и распухший язык. Ее лицо стало серым. Или серебристым?

— Что за мотылька ты принимал последний раз?

— Какая разница?

— Скажи мне!

— Бананового мотылька. — Он хохотнул. — Но я ел его о-очень медленно.

Это же словно поел сладостей. Бледно-желтые крылышки в коричневых прожилках, как на детском рисунке цветными карандашами.

Он потянулся к лицу Анис, но она была на противоположном конце комнаты, где что-то собирала с пола, что-то переставляла.

Она вернулась к нему под локоть и спросила, в состоянии ли он сесть прямо. С третьей попытки это ему удалось. Она заставила его пососать холодную губочку, потом поила с ложки какой-то горькой жидкостью, потом втирала холодное масло ему в спину, в виски и в кожу головы. Все было холодное — даже ее руки. Он зарылся лицом в ее волосы, они тоже были ужасно холодными. Она тихо запела, разожгла огонь в чаше, воскурила благовония и вдруг спросила, кто его бог-хранитель. Он засмеялся. Бог-хранитель дня его рождения был Кинтиит, бог бракосочетания; его изображали в виде статуи, жующим свою нижнюю губу.

Она положила в пламя записку о благословении бога-хранителя и попросила Кинтиита направить его на верный путь.

— Ты молодец, — сказала она.

Он открыл рот, желая спросить, не спятила ли она, и его вырвало прямо ей на платье. Она положила ему на язык кристалл соли, чтобы унять рвотные позывы и притупить унижение.

Часы тянулись, превращаясь в дни, которые он проводил взаперти наедине с ней. Настои, мази, смена погоды — сутки напролет она хлопотала над ним, меняя ему простыни, помогая мочиться, и их постоянно окутывал серебристый туман.

— Я наблюдаю за тобой, Завьер, — шептала она снова и снова. — Ты молодец.

Да, она точно спятила. Возможно, так было нужно.

Когда он смог вставать, она отвела его в горы — прогуляться и пропотеть.

— У тебя скоро свадьба, — говорил он. — Ты же должна готовиться. Прости.

— У меня еще есть три недели в запасе. Времени полно.

— Анис…

— Мой дар призван помочь тебе, Завьер.

Так что же было между ними — всего лишь ее работа, ее призвание? Но как бы то ни было, ему было нечего ей предложить. Горы были зеленые, и она, похоже, наперечет знала все места, где царил холод.

— И я вижу, как ты стараешься!

Стараюсь? Он вдруг поймал себя на мысли, что злится на нее, обращаясь к ней голосом Энтали: «Ничего я не стараюсь! Я все еще его хочу! Посмотри на меня! Я отвратителен!»

Он захлебнулся словами и начал себя проклинать.

— Продолжай идти! — сказала она.

Они шагали вперед и вверх, задыхаясь, и он еле поспевал за ней.

Так они гуляли по горам каждый день. Его нёбо зажило. К нему вернулась нормальная речь. Он вслух описывал лес и горы, словно ее не было рядом и она ничего не видела. Листва цвета медового виски. Причудливой формы облака. Он расписывал свой сад. Гибискус — словно его выбелили в крепком чае. А лимонное дерево плодоносило круглый год. У его матери был очень красивый голос, когда она пела в кухне, и уголки ее рта как будто расщеплялись. А ты заметила, Анис, как скукожились гранаты? Когда-то одного ганата, как дети их называли, вполне хватало, чтобы в обед накормить троих, такие они были огромные — с арбуз, а теперь…

Он заплакал.

Анис слушала молча. Этот ее вещий взгляд. Она его внимательно слушала. Всегда относилась к нему с глубоким вниманием.

Второй раз, поведал он ей, было очень здорово, в доме у старшей кузины Нестер, которая прятала своего мотылька под кроватью. Она пригласила их с Айо на ужин и чем-то занялась на заднем дворе. А он, словно собака, бегал по дому и вынюхивал. Стоило тебе раз попробовать шелковистого мотылька, как ты его мог учуять, он манил тебя из любых тайников в чужих домах. Спрятав лицо в ладонях и ощущая холодный кончик большого пальца Анис у себя на шее, он признался, что все детство воровал мотыльков.

— Ты был ребенком.

— Это не оправдание! Я же все понимал!

— Нет. Ты же был ребенком, Завьер!

И когда они перестали гулять по горам, он обнаружил, что мог взять мотылька двумя пальцами и больше не сходить с ума.

— Ты меня вылечила?

— Да ты же и не был болен, мой Завьер!

Мой.

20

Анис видела, как после объявления по радио мужчины, спотыкаясь и бурча проклятия, спешно ретировались, злобные и перепуганные, словно бордель одним фактом своего существования мог ужесточить загадочный запрет секса. Гарсон на ходу подтягивал штаны, за ним, задыхаясь, с окровавленной головой, семенил Блоуснафт и опасливо кивал Анис, словно она, как обладательница попавшей под запрет вагины, могла сейчас взорваться.

Микси и Арчи обхватили друг друга, присев на корточки на полу веранды.

Арчи кулаками утер слезы, рывком поднял Микси на ноги и плюнул ей в лицо.

Женщины громко вскрикнули, словно он ударил кулаком им под дых. Лайла ринулась вперед, но Рита нагнала сестру и, обхватив за талию, оттащила прочь. Они молча яростно сцепились, причем старшей сестре удалось скрутить младшую, а Арчи высоко взмахнул своей тростью с массивным набалдашником. Если бы он пустил палку в ход, то удар, несомненно, оказался бы смертельным.

Микси упала на колени и стала тереть лицо обоими рукавами.

Арчи, высоко подняв голову и глядя прямо перед собой, решительным шагом направился к калитке, обойдя валявшиеся на земле обломки тяжелого стола. Другие куски сломанного им стола застряли в листве анонового дерева.

Анис схватила Микси. Та, сжав голову обеими руками, застыла в позе, олицетворявшей полную растерянность. Ее глаза были зажмурены. Если бы Микси их раскрыла и увидела постыдную картину учиненного разгрома, зрелище могло лишить ее рассудка. Вокруг них, точно крошечные птички или бабочки, в воздухе порхали пузырьки энергии.

Анис увела Микси в дом. Шепча слова ободрения, уложила в бархатный шезлонг. Она осторожно изливала свою энергию Микси на макушку, на лицо и наблюдала, как беззвучно шевелятся ее губы. Она исцелила небольшой порез на ее бедре, покачивая ее и убаюкивая словно ребенка. Стараясь не вспоминать содрогавшееся в похотливом экстазе тело Гарсона, она удостоверилась, что пуся Микси надежно и правильно установлена между ляжками. Легкие прикосновения ее пальцев были сродни шепоту, благословению.

Но глаза женщины были все так же плотно закрыты.

А собственная вагина беспокойно сокращалась у нее в кармане. Какой ужас она испытала при виде того, как ее хватали и перебрасывали чужие грязные пальцы. Пора вернуть ее на место. Она ощущала ее отсутствие в промежности как предвестье беды, как темный горизонт, который перед первым инфарктом ощущают сердечники.

Пузырьки. Микси сонно хихикала в полудреме.

Потом пришла Рита и сменила Анис, сжав ей руку в знак благодарности, и примостилась рядом с сестрой в шезлонге, нежно ее поглаживая.

Они действовали смело, насколько им хватило сил.

Ингрид только пожала бы плечами и напомнила о том, как умирали знакомые им женщины, которые вели домашнее хозяйство, заботились о мужьях, детях — они в буквальном смысле управляли империями, позволяя себе лишь иногда утратить самообладание.

* * *

Анис вернулась на изувеченное крыльцо веранды — Лайла изучала выбоины на кафельном полу и принюхивалась к все еще витавшему запаху мужчин.

— В какой-то момент я подумала, ты и вправду собралась воспользоваться моей пусей, чтобы потрахаться с Блоуснафтом, — заметила Анис.

— Я бы никогда! — Лайла принялась собирать осколки кафеля. — Но у меня не было времени тебя предупредить. — Она порезала ладонь об острый осколок и дернулась. Кровь хлынула ручьем, и Лайла всосала ее, отмахнувшись от Анис, предложившей помощь. — Я попалась ему в лапы, но когда поняла, чего он на самом деле хочет… — Она покачала головой. — Этот мужик пытался найти необычный способ тебя изнасиловать. Теперь, думаю, меня уже ничего не удивит.

Да, именно это и произошло. Анис поймала пузырек и приложила его себе под затылок.

— Ты должна относиться к такому серьезно, целительница, когда кто-то подвергает тебя насилию. Не пытайся об этом забыть. Помни. И расскажи всем, кто тебя услышит.

Анис не могла и помыслить о лучшем свидетеле, чем Лайла, но этого ей не сказала. Они довольно долго молчали, складывая кафельные осколки в кучу.

Лайла сунула палец в дырочку между петлями своего великолепного платья. Анис вспомнила, как она вспыхнула, какой горячей стала ее шея сзади. Магическая вагина Лайлы прилипла к стене веранды, словно гнездо из плоти и волос. Ее обладательница остановилась под ней, качая головой.

— Лайла, когда он тебя схватил, ты мне показалась такой…

— Какой?

Анис стала искать подходящее слово.

— Похотливой…

— Да, я такая. — Лайла сняла вагину со стены и принялась вертеть ее в руках.

— Ты собираешься снова ее выкинуть? — Она не сомневалась, что поползновение избавиться от пуси неправильно.

— Я ее закопаю под камнем. — Лайла положила вагину на пол. — Я начинаю новую жизнь.

— Но ты была такая…

Лайла улыбнулась:

— Ну что еще?

— Неотразимая…

Лайла тронула тонкую золотую цепочку на шее, высунув кончик языка между зубами.

— Да ты флиртуешь со мной, Анис Жозеф?!

Анис улыбнулась:

— Ну вот видишь. Ничего не могу с собой поделать.

— Тем более мне лучше от нее избавиться раз и навсегда.

— Может быть, если бы ты занялась сексом с кем-то, кого ты любишь…

— Дело не в любви, — отрезала Лайла и скрестила руки на груди. — Что ты об этом можешь знать?

Уязвленная Анис не сразу нашлась.

— Я просто не знаю, как с тобой еще говорить.

— А почему ты хочешь говорить со мной как-то по-особенному? Говори со мной так же, как со всеми.

— Я не пойму, почему ты хочешь выбросить нечто столь важное для жизни.

— Но я же и не просила твоего понимания. Пуська мне не важна. Я же сказала. Тебе просто не понравился мой ответ. Мне приятно ощущать, что ее нет. Теперь у меня будет новая жизнь. Я не хочу ощущать себя как ты. Я не хочу быть как ты. И даже если мы разные, это не значит, что я неправа.

— Но Лайла! Ты же прямо вся озарилась, когда он сдернул ее с веревки!

Лайла скривила губы.

— Да, знаю! Может, я шлюха со сложной душевной организацией, Анис. Ради всех богов, отстань!

И они, хихикая, продолжили собирать разбитый кафель.

— По крайней мере, — заметила Лайла, — тебе известно, как ведут себя мужчины, когда получают любовь такого рода. Они пытаются совершать немыслимые вещи. — Она фыркнула. — Поверь мне, я вполне проживу и без этих трудностей.

— Я с тобой никогда не соглашусь. — Анис сняла со своей икры пузырек, растерла его в ладонях и приложила руки к вискам.

Интересно, Тан-Тан делал немыслимые вещи ради своей таинственной женщины? Ей захотелось ощутить прикосновения его рук — это совсем не то, что лапы сегодняшних ублюдков, разрушающие, цепкие, наглые.

А кто тебе сказал, что он совсем не такой?

Боги, боги, да он никогда таким не был!

Она знавала женщин, убежденных, что мужчину можно укротить только до определенных пределов — и не более того. Но она в это не верила, это не могло быть правдой. Некоторые мужчины, безусловно, умели контролировать себя. Вроде Завьера.

А какой же это контроль, если мужчина тебя не хочет.

От мыслей об окаянном Завьере Редчузе у нее испортилось настроение.

Если рассказать Завьеру Редчузу, что мужчина подошел к ней с целью овладеть силой, он бы того хладнокровно убил.

— Все хорошо? — спросила Лайла.

— Угу.

Он меня даже не помнит.

Как это? Ты же вернула его к жизни!

У Лайлы был такой вид, словно она хотела снова задать тот же вопрос, но тут из дома вышла Рита и села в единственное уцелевшее кресло-качалку.

— Она все еще спит. Думаю, она поняла, что они с Арчи учудили на сей раз.

И сестры вздохнули.

— Арчи всегда был идиотом, — заметила Рита.

— Ну, это не так, — возразила Лайла. — До поры до времени он вел себя нормально.

— Да что ты? И до какой же поры?

— Когда он познакомился с Микси, она была шлюхой. Соответственно он ее и любил.

— Это не заставит меня думать о нем иначе. Хороший мужчина просит свою женщину исправиться.

— Он был ее клиентом? — спросила Анис.

— Нет, — ответила Лайла. — Они познакомились в доме у его друга или что-то вроде того. Она ему сразу открытым текстом сказала, что она проститутка. В следующем месяце они отпразднуют десять лет знакомства. Мы с ними дружили. Часто сидели вот тут вечерами и пили ром. А потом наша мать умерла. Несколько лет уже прошло, как Микси купила этот дом у женщины, ушедшей на покой.

— И поспособствовала распространению греха, — встряла Рита. — Матушка хотела, чтобы ты перестала этим заниматься.

Лайла не обратила внимания на ее слова.

— Арчи помог тут все обустроить. Он сам проводил собеседования с новыми девочками, следил, чтобы все проходили медосмотр, чтобы клиенты вели себя прилично. Но в этом году стал какой-то странный. Как только мы стали зарабатывать хорошие деньги, он вдруг взъелся и на шлюх, и на их ремесло. — Она сжала губы. — И о женщинах начал говорить непотребные вещи. Я поверить не могла, что мой друг произносит такое. Чтобы его усмирить, Микси стала обслуживать меньше мужчин, но проблема была не в этом, хотя он утверждал, что именно в этом. Он просто не мог смириться с ее независимостью!

— Так она его бросила? — спросила Анис.

— Вычеркнула из своей жизни, да. Ей не нравилось, как он обращался с ее девочками. Он потом неделями подходил к ее окнам и выл, как мартовский кот. Она и водой его обливала, и делала вид, что вытье ей безразлично. А несколько дней назад он приперся и объявил, что договорился с Интиасаром об увеселении в честь свадьбы его дочери и что это поможет поднять бизнес на новый уровень. Микси была в восторге и все шутила, что раз мы получили одобрение от правительства, все наши клиенты разбогатеют. Думаю, так он надеялся вернуть ее обратно.

— Что-то не понимаю.

— Арчи умолчал о том, что сказал ему Интиасар: что, мол, мы получим широкую известность — и этого нам с лихвой хватит. Возможно, он был прав, но я же знаю Микси. Она ничего не делает бесплатно. И всегда неукоснительно следовала этому принципу. И ей наплевать, что другой бордель сегодня устроил день открытых дверей, а Арчи не хотелось терять лицо. — У нее задрожала жилка на шее. — А мне этот ублюдок даже не полизал!

— Ублюдок! — усмехнулась Рита.

Микси опасливо выскользнула на веранду. Она села в свой гамак и обвела взглядом следы побоища.

— Какой же он гад! — произнесла она. — Все тут разгромил.

Женщины закивали.

Толстая хутия с миленькой мордочкой неторопливо пробежала по двору, остановилась под саподилловым деревом, привстала на задние лапы и навострила ушки. Лайла и Рита поймали на лету зеленых бабочек и, запустив их в рот, стали задумчиво жевать. Хутия сорвала с ветки незрелую саподиллу и съела, всем своим видом излучая удовольствие.

— Значит, губернатор объявил трахти-трахти вне закона! — проговорила Микси.

Лайла кивнула:

— Этот мужик явно ненавидит шлюх.

— Не пойму его, — заявила Рита. — Сначала он собирается устроить бесплатную развлекуху со шлюхами для женатого дружка, а потом объявляет запрет на секс?

Микси передала Анис желтую бабочку.

— Хороший вид, молодая, крылышки на вкус с вяжущей кислинкой.

— В этом саду полно бабочек, — уточнила Микси, — с хрустящими крылышками.

Она ловко поймала указательным пальцем пролетающую бабочку с оранжево-красными полосками на крылышках и быстро отправила в рот. Она проделала это так изящно, что все не могли скрыть восхищения.

— Ты всегда так здорово управляешься с бабочками, даже когда пьянеешь от них, — ехидно заметила Лайла.

— А я думаю, запрет на секс объявили из-за того, что у всех пуси стали вываливаться, — сказала Рита. — Микси! Ты должна рассказать Оранжевому художнику о том, что тут сегодня стряслось. Как Интиасар послал к нам мужиков, чтобы те нас изнасиловали. Это сорвет их дурацкую свадьбу.

— Но я не знаю, где его найти, дорогая моя!

— То есть не ты — Оранжевый художник? — спросила Анис.

Микси усмехнулась:

— Нет, мэм. Я — всего лишь помощница.

— И ты меня столько мурыжила и ничего не говорила!

Впрочем, это же логично. Один человек много что в силах сделать, но если за ним стоит группа поддержки из преданных единомышленников, он может добиться успеха — как Оранжевый художник. Она раньше думала, что все дело в магическом даре, а оказалось, просто важна работа всего сообщества.

— Несколько месяцев назад, — пояснила Микси, — Оранжевый художник оставил нам на аноновом дереве сообщение, где говорилось, что если мы готовы участвовать, он будет только рад. А если мы сможем украсть краску с фабрики, тем лучше.

Застрявший в ветвях обломок стола из красного дерева качнулся.

— Когда ему нужна моя помощь, он оставляет записки. Я его еще ни разу не видела, хотя иногда я допоздна не сплю и караулю его. У меня не всегда есть время бродить по двору, но я горжусь этой краской с фабрики, правда!

— Это и впрямь хорошо!

И они улыбнулись друг другу.

— Я вот думаю: а что, если он один из наших постоянных клиентов? — произнесла Лайла.

— А я думаю, у Оранжевого художника мозгов будет побольше, чем у них, — возразила Рита.

— Интересно, Оранжевый художник в курсе, что конкурс красоты сегодня вечером пока не отменен, несмотря на то, что сегодня происходит с нашими женщинами, — сказала Микси. — Я обычно каждый год, когда мы туда ходим, отбираю из участниц двух-трех новых девочек.

— Они не могут его отменить, иначе люди поднимут бунт, — заметила Лайла. — Надо бы снять с дерева этот кусок стола.

Рита сощурилась, вглядываясь в листву.

— Накинь на него веревку и стащи вниз!

— Не боишься, что он грохнется прямо тебе на голову?

От выжатой из тельца бабочки пены у Анис защипало язык. Как приятно!

— Это зависит от длины веревки!

— То есть ты уже так делала?

Рита закатила глаза.

— Ну конечно! Много раз!

— Лучше швырять в него камнями, — посоветовала Микси.

— Ну нет, он слишком большой, его камнями не собьешь. — Лайла тоже внимательно посмотрела на дерево.

— Большими камнями можно.

День был жарким, и становилось все жарче. Лайла ушла в дом и вскоре вернулась с кувшином ледяного морковного сока, гроздью черных перцев, авокадо размером с голову Анис и несколькими кукурузными лепешками.

Все с жадностью накинулись на еду.

— Можно дождаться урагана.

— Или высокого парня.

Рита захихикала.

— Дамы, давайте рассмотрим ситуацию с разных сторон. Хотите, чтобы этот обломок упал? Но пока он там крепко застрял.

— И рано или поздно кому-нибудь раскроит голову до крови. У меня тут ни для кого нет медстраховки.

— Надо потрясти ствол, — предложила Лайла, чем вызвала новый взрыв смеха.

— Нужно позвать ведунью с курицей и свечкой.

— Ни одна ведунья не согласится идти сюда ради такой ерунды, — сказала Микси. — У тебя больше не осталось заклинаний, Анис?

— Ты уже испортила одно из моих заклинаний. Но если хочешь, я могу поджечь это дурацкое дерево.

Микси показала ей язык.

И тут Рита взмахнула руками.

— Я знаю! Знаю! Нам нужно подпереть этот кусок стола несколькими длинными ветками, потом кто-то из нас заберется на дерево, высвободит стол из листвы, и мы медленно опустим его на землю.

— Ты уверена, что у нас получится?

— Ну, я себе это очень наглядно представляю.

— Динамит! — мрачно изрекла Лайла.

— Кто-то может залезть на дерево и просто его столкнуть, — сказала Анис. — Нам только надо отойти подальше.

— И кто полезет?

— Проклятый Арчи должен все компенсировать и принести тебе новый стол, — ворчливо пробурчала Лайла. — Мне не понравилось, что сюда ворвался мужик, все тут поломал, зашвырнул обломки стола на дерево и ушел по своим делам.

Микси расплакалась.

— Боги… — пробормотала Рита. Она уселась в гамак и начала яростно раскачивать сестру взад-вперед. — Тихо, тихо, тихо.

— Он никогда меня не простит, — причитала Микси. — Прекрати, Рита, мне больно.

— Простить тебя? — Лайла закатила глаза. — Да этот мужчина плюнул тебе в лицо!

— Ты должна от него избавиться! — твердо заявила Рита.

— Он лю-лю-любит меня…

— Ждешь, когда он возьмет эту свою любовь и размозжит тебе голову?

Анис сцепила пальцы. Как же давно мужчина ласкал эти пальцы, проводил языком по этим ладоням, нежно гладил эти запястья… Она стала кусать ноготь; отодрала кутикулу и исцелила ее. Ее магический дар истощался.

— Не надо на нее давить, — заметила она. — Тут все непросто.

— Это я виновата! — пробормотала Микси.

— Нет, ты не виновата. Склонность к насилию может выглядеть как страсть, — возразила Анис. — Страсть — она как одержимость.

Микси пристально на нее посмотрела.

— Это моя вина.

— Но почему?

— Я ему это сказала. — Голос дрогнул. — Вот он и плюнул. — Микси уставилась в пустоту.

Анис погладила ее по руке.

Микси подобралась и виновато поглядела на женщин.

— Я этого раньше не говорила… — Все ждали продолжения. — Он разозлился из-за того, что я трахалась с Гарсоном в его присутствии. Все эти годы я ни разу ему этого не говорила, а он всегда хотел от меня это услышать.

— Да что не говорила? — Рита была озадачена. Лайла шикнула на нее.

— Я никогда этого не говорила ни одному мужчине.

Руки Анис запели; кожа тихонько запела.

— Все эти годы он лежал со мной в постели и умолял сказать ему это. Говорил, что смирился бы с тем, что я провожу время с клиентами, если бы только я ему сказала. Он бы ни о чем больше не беспокоился. Но это последнее, что у меня осталось, и думаю, это не купить ни за какие деньги, потому что какова цена? — Ее душили слезы, она, казалось, была сбита с толку и в отчаянье разрубала ребром ладони воздух, словно подчеркивая смысл каждого слова. — И я не могла назвать этому цену, вот и не говорила. Потому что если бы я ему сказала, то с чем бы я осталась? Потому что это последнее, что у меня есть, и он не может получить это задаром! Но он заплакал, а мы все здесь подняли такой тарарам! И я это сказала! — И она махнула рукой на расколоченный кафельный пол. Вид у нее был растерянный. — Прямо здесь. «Ялюблютебя».

В ее устах эти слова прозвучали грубовато и непривычно, как будто она заговорила на неведомом мертвом языке.

— Вот тогда-то он и… плюнул.

Лайла шумно вздохнула.

Все обомлели, размышляя над секретом Микси, который корчился как беспокойный младенец, запутавшиcь в сетке белого гамака. Анис попыталась было его схватить, но в голове у нее шумело, и рука оказалась нетверда: в такой день ей вполне хватило трех пьяных бабочек.

Секрет с жужжанием вырвался из ее пальцев словно неопознанное насекомое, и пустился в пляс на солнцепеке. Когда он чиркнул по листве анонового дерева, обломок стола рухнул на землю, да с таким грохотом, что соседи повыбегали из домов и стали расспрашивать у женщин, не случилось ли чего.

— Вы только сейчас пришли! — злобно поинтересовалась Микси. — А раньше вы не заметили, как мужчина плюнул мне в лицо?

* * *

Ее секреты. Никто не знал, что многие годы ее слух фиксировал присутствие Завьера Редчуза. Раз или два Анис могла бы поклясться, что слышала его смешок, и оглядывалась с мыслью: ну вот, наконец я снова его увижу! Но это был не Завьер, а кто-то другой, — ну и хорошо, быть может, оно и к лучшему!

Ведь так и должно быть, разве нет, она же замужняя женщина.

Она знала, конечно, где его найти, все это знали, но это было исключено. Высоченный: она представляла себе, как он тыкался головой в потолок, хотя сама такого ни разу не видела. Когда он заходил к ней в дом, ему приходилось нагибаться. Она представляла себе, как волоски с его головы прилипают к ее потолку, как пахнет его улыбка. Он ходил как большой робкий зверь, изящно поднимая одну ногу и осторожно наступая на другую. И такой добряк! Он показывал ей, как варить, отбивать, запекать; подробно рассказывал о каждой специи, о строении плодов и фруктов. А она была нерадивая ученица. У нее ничего не пригорало и не переваривалось, но ее стряпня получалась ужасной, и она не раз видела его недоуменный взгляд. Как-то он попросил ее сломать суставы куриных ножек и крылышек, чтобы она прониклась сочувствием к птице, но от вида куриного жира ее затошнило.

— Боги мои, какая же ты недотепа! — воскликнул он, разочарованно подняв брови и ткнув ее локтем в бок.

Секрет улыбался.

Она и есть-то толком не умела, пока он ее не научил. Он вывел учеников на воздух, рассадил на траве и объяснил, что они едят слишком торопливо. День был пасмурный, солнце пряталось в густых тучах.

— Наши предки ели медленно, так учат есть радетелей. Медленно и…

— Долго? — предположила одна студентка, разглаживая свои волосы. Накануне вечером она призналась в намерении к концу года родить ребенка от радетеля.

Завьер тогда ей улыбнулся, словно она высказала какую-то мудрую мысль.

— Именно. А еще сосредоточенно. Я вас научу.

Девушка горделиво просияла. Анис захотелось дать ей затрещину.

Завьер указал на поднос, заваленный их изделиями, изготовленными на прошедшем уроке. Она погрустнела, глядя на свои куриные шашлычки, с избытком уснащенные чесноком и перцем, пересоленные и слегка резиновые.

— Для начала поприветствуем нашу еду!

Студенты издали нестройные возгласы и что-то невпопад пробормотали, но она видела, как для него это важно.

— А теперь понюхайте! — Он сделал глубокий вдох. — Представьте себе, откуда все это. Подумайте о мужчинах и женщинах, которые трудились, чтобы доставить это вам. О животных, которые отдали жизнь ради вашего полноценного питания.

Он попросил их как можно дольше подержать пищу на языке, а потом покатать во рту.

— Жуйте медленно, крепко сжимая зубы, чтобы сохранить вкус на языке. Заткните уши, чтобы вы могли слышать себя в процессе еды. И снова вспомните, где выращены эти продукты. Возблагодарите!

— Зачем? — спросил какой-то парень.

Завьер удивился. Подумал.

— Чтобы увидеть, что произойдет с вами потом.

Больше он ничего не сказал. Он попросил их делать так за едой хотя бы раз в день, и она попробовала. Ей хотелось его порадовать. Она была уверена, что он мудр и всегда прав. И, разумеется, ее кишечник теперь стал здоровее и регулярно опорожнялся, а кожа стала сияющей как никогда. Но ее мысли улетали далеко-далеко. Ингрид всегда сердилась на нее за неспособность сосредоточиться.

— Ингрид, ты же сама медитировала с пяти лет!

— Ну да, что правда, то правда.

Она слыхала все сплетни про них, она же не была дурой! Она была обручена, готовилась к свадьбе, а все вечера проводила в обществе радетеля! А он, как все знали, был такой бабник! Но она решила, что Завьеру просто нужен друг — кто-то, кто не будет льстиво ему петь: о, радетель, да ты такой, ты сякой…

— Ешь! — заявил он, когда окончательно стало ясно, что даже он не сможет научить ее чему-нибудь. — Стряпня не имеет значения, если ты умеешь правильно есть.

— Какого черта, Завьер! Я должна научиться.

— Зачем тратить время на то, что ты не любишь?

В его голосе прозвучала печаль, но она постаралась об этом не думать. Это был их последний, завершающий вечер, и она твердо решила наконец собраться с духом и рассказать ему о Тан-Тане, потому что, как ни крути, этот рассказ должен был прояснить их отношения.

«Боги, боги, дорогая моя, ты разве когда-нибудь хотела их прояснить?»

Когда Завьер впервые спросил у нее про семью и еду, она рассказала о подносах и свертках, оставленных под дверями церкви на Пасху и Рождество, и о том, как родители брезгливо в них копались. Многие продукты снова упаковывали и раздавали неприкаянным, что было правильно, но она до сих пор с сожалением вспоминала о не доставшемся ей потрясающем кокосовом пироге, который отправился набить брюхо потенциальных христиан. А ей так хотелось хотя бы кусочек!

— Тебе же известно, что неприкаянные не едят выпечку, да?

— Но… Папа раздавал им все подряд!

— А я гарантирую, что они не едят сахар — только сырой сахарный тростник. — Он придвинулся к ней поближе. Теплый вечерний воздух благоухал ароматами. — Так что ты думаешь о медленном поглощении пищи?

Она хихикнула, закрыла глаза и приоткрыла рот, как птенец, передразнивая его, и неожиданно ощутила прикосновение его руки под подбородком. Она сидела не шелохнувшись, он приподнял ее лицо. Мысли крутились в ее голове со скоростью света; пошевелись она, упала бы со стула.

«Я собираюсь поцеловать радетеля!»

Но он не стал ее целовать. Он принялся класть ей в рот целые креветки, покрытые стружками лаймовой цедры и листиками тимьяна. Потом обжаренные красные луковицы, сладкие, как спелые фрукты. Потом достал из холодильника апельсины и сначала угостил ее холодной мякотью, после чего вымочил апельсиновую кожуру в роме и опалил на открытом огне до горьковатой хрусткости. Потом мягкие зубчики чеснока. Она поймала себя на том, что все еще быстро-быстро жевала и глотала; и поняла, что, если медленно жевать баклажан, ей совсем не нравится его вкус. Он попросил ее открыть глаза и поприветствовать ямсовый салат, чтобы, словно ребенок, кончиком пальца ощутить строение и плотность ингредиентов и увидеть разнообразие их цветов. Она почти чувствовала, как кусочки еды проваливаются ей в пищевод, — и это ощущение было настолько восхитительным, что немного пугало.

И только когда он большим пальцем чуть-чуть сдвинул вырез ее платья от ключицы, она прекратила то, что оказалось на тонкой грани от дальнейших событий.

— Завьер!

Он заглянул ей в лицо.

Все всё знали про радетелей. Все шлюхи знали. Большой аппетит во всем! Женщины после его уроков шутили: «А как думаешь, он у него большой?» Угроза избыточного размера ее пугала. Какой ей прок от безумца, разрубающего мясо, певучим голосом отдающего распоряжения на кухне, пополам рассекающего лаймы и жадно высасывающего их сок? Пробует, добавляет, одобряет, выдавливает, пользуясь своими ладонями как полочкой для специй. Женщины потешались над его довольными стонами у плиты. Какой ей прок от того, что этот жгучий плод из глубин земли и из высоты неба приблизился к ней?

Такими уж они уродились, говорили люди, несмотря на благословение богов.

Льстецы слетались к нему как мухи. Она прекрасно знала таких субъектов: слишком много зубов впивались в сутану ее отца. «Преподобный Латибодар, можно вас на одно слово, только на одно слово…» Вокруг них возникала неприятная аура, как и вокруг ее отца в их компании: его щеки обвисали, словно они вызывали у него раздражение и одновременно жалость. Матушка Лати утешала разочарованных, когда он опять поворачивался к амвону и кадильнице, чей аромат пропитал его облачение. Она не желала мириться с этим. С подобострастием.

Анис встала со стула, шагнула прочь от Завьера, его нежных пальцев и его потрясающей еды и стала благодарить за потраченное на нее время, словно они были незнакомы, стараясь не замечать замешательство — может, даже обиду? — на его лице. Правда, она, конечно же, не могла обидеть человека, получившего благословение богов. Но она не была готова влиться в когорту его преданных обожателей. Стоило ей хотя раз ему поклониться, она бы пропала. Обратной дороги для нее уже не было бы.

Он бы съел ее — медленно.

Разве тебе не было бы приятно снова его увидеть после стольких лет разлуки? Не хочешь посмотреть, такой ли он высокий?

Конечно, такой же высокий.

Когда она узнала о смерти его жены и до нее дошли слухи, что та покончила с собой, Анис перенесла свой алтарь на веранду и целый вечер молилась вместе с цикадами, желая ему пребывать в печали.

И когда ей хотелось, чтобы ее тело вновь обрело цельность ощущений, ей достаточно было найти себе укромный уголок и с нежностью подумать о Завьере Редчузе.

21

Романза стоял во дворе за домом Пушечного ядра, закрыв глаза. Подняв лицо к небу. Внюхиваясь в капли дождя.

Он учуял сладковатое дрожание земли, как только они сошли со спины ската на черно-белый пляж, но ему казалось, что дрожание исходило от него самого. Оно смешалось со сладковатым привкусом крови в глотке и напоминало вкус того кашля, что терзал его много недель, когда вкус крови и ее запах вставали волна за волной, а потом уже стало слишком поздно думать о чем бы то ни было.

Его смущало, насколько крепко он вдруг прикипел к радетелю. Он просто упал в его объятия. И какое же он производил впечатление — беспомощного инвалида, ребенка, не способного позаботиться о себе? Разнюнившегося над тамариндовой конфеткой?

Теперь, когда кровотечение остановилось, он мог точно сказать, что странное сладковатое дрожание исходило не от него. Он ощущал, как дрожала стена дома, он видел это дрожание в яростных взмахах коричневых крыльев козодоя и на поверхности дождевых луж. И сладковатый запах становился все сильнее.

Не о том ли предупреждал его Пайлар? И не было ли это тем, о чем он подумал?

Он почти не вспоминал слышанные еще в школы рассказы, их было так много, но помнил, как учительница рассказывала классу легенду об освобожденных.

Это случилось много лет назад, говорила она, в 1838 году, если точнее, сюда издалека на лодках приплыли двести три освобожденных раба, чьи тела были самых разнообразных оттенков черного, какие только можно себе представить. Их лидер, именовавший себя Папа Индиго, предъявил жителям архипелага бумагу, которую он назвал свидетельством о праве собственности, выданным ему белым отцом, который сделал их своими рабами, а затем был вынужден всех освободить. Папа Индиго заявил, что эта земля отныне принадлежит ему. Эти острова, оказывается, долгое время находились в собственности семьи его отца, хотя никто из хозяев никогда здесь не жил, потому что эти земли находились слишком далеко от цивилизации.

Краснокожие туземцы вернули ему документ. Подобное просто невозможно, объяснили они, так как эта земля не принадлежала никому, кроме самой себя, у нее даже названия не было. На что освобожденные возразили, что после многих веков правления плохих людей и очень плохих событий настало время процветания. Между ними начались стычки, продолжала учительница. Освобожденных было слишком мало, и они совершенно не владели магией, но они привезли с собой новое оружие, новые болезни, несгибаемую веру в одного-единственного бога и обладали невиданной решимостью, которая, казалось, выковалась в результате пережитых ими тяжких испытаний.

— Назад пути нет, — заявил Папа Индиго. — Дни рабства позади.

Противоборствующие стороны совершали ужасные вещи, но уже много лет спустя после воцарения мира все согласились, что кашу заварили освобожденные — когда отстрелили туземцу руку, а затем разгневались, что она отросла снова, словно хвост у ящерицы.

В конечном счете, когда гражданская война чересчур затянулась, утратив всякий разумный смысл, земля и небо, взбаламученные вечно шаловливыми богами, сказали свое грозное слово. Общими усилиями они внезапно вызвали неистовый ураган, который разразился в три часа семь минут пополудни среди ясного неба. И какой это был ураган, со сладким ливнем и завывающим красным ветром! Бывшие враги попрятались в укрытия и сидели там все вместе целых три недели, покуда ураган свирепствовал снаружи, учинив на земле такое опустошение, какое никто из живых не смог бы. Некогда враждовавшие люди были вынуждены слушать друг друга и совместно трудиться, дабы выжить.

«Кое у кого даже родились совместные дети», — заметила учительница, и класс захихикал.

Когда ураган стих, все пришли к выводу, что война была глупостью — форменным маковым помутнением, как выразились освобожденные. И уж кто-кто, а они, после сотен лет рабства, знали, что говорили, имея в виду нелепость вражды.

Это были ваши предки, сказала, улыбаясь, учительница взволнованным детям. Из многих людей возник один народ.

На шестилетнего Романзу рассказ учительницы произвел сильное впечатление, но потом один мальчик поднял руку и спросил, что делать, если сладкий ураган разразится снова. Он ожидал, что учительница скажет, что это было очень давно и беспокоиться не о чем, но вместо этого она похвалила ученика за умный вопрос, потому что сладкие ураганы — это не выдумка, и, как уверяли ведуньи, их следует ожидать и в будущем. Обычные ураганы представляли немалую опасность, но сладкий ураган служил знаком того, что в мироздании что-то сломалось. В любом случае надо помнить главное: быстро найти укрытие и верить, что ты попал в надежную компанию. Вот в чем предназначение сладких ураганов: чему-то тебя научить.

Романза захихикал. Учительница спросила, не хочет ли он что-то сказать. Он хотел, но у него в голове роилось слишком много вопросов. Например, что, если он окажется в укрытии вместе со своим бывшим лучшим другом, который ударил его по лицу, потому что он сказал, что обожает лаванду? А что, если спрячется в укрытии вместе с лучшей подругой мамы матушкой Брайер, которая пахла, как протухшая рыба, и хотела обмазать его горчицей, чтобы сделать ему непробиваемый панцирь? А потом, когда дети болтали, сидя под деревом в школьном дворе, один мальчик заметил, что никогда-никогда не хотел бы оказаться в укрытии со своим папой, и, произнеся эти слова, свесил голову на грудь. Когда к ним подошел отец мальчика, чтобы забрать его домой, у Романзы екнуло в груди — но что могло быть в этом плохого?

Когда он вернулся домой и рассказал обо всем отцу, Интиасар повел его на стикбол, а потом они сидели на берегу океана, и отец откалывал сальные шуточки, и Романза хохотал так, что у него чуть не отвалился нос.

Учительница сказала, что тогда погибло шестьдесят шесть человек. В основном освобожденные, потому что их дома были полностью разрушены ураганом. На следующий день в школе весь класс разыграл небольшую сценку, и в конце зачитали имена погибших. Каждый ученик должен быть зачитать пять имен, но Романзе досталось шесть, которые было довольно трудно запомнить.

— Линден Просперти Хьюз, музыкант из Туку, умер, — бормотал Романза. — Дэвид Уилсон, строитель с Дукуйайе, умер. Кейанни Френсис Тубероуз, бригадир с Дукуйайе, умерла. Сесили Аннемария Сибелл, жена и мать с Баттизьена, умерла. Айзек Бреймар Мейсон…

Он забыл, чем зарабатывал на жизнь Айзек Мейсон, как и имя последней жертвы, и очень хотел вспомнить.

Если это не предвестье сладкого урагана, то он не знал, что это может быть. Он так нуждался в совете Пайлара, в прикосновении его руки.

Он мерил шагами мокрую веранду и для успокоения жевал последний тамариндовый шарик. Может, стоит рассказать Завьеру о дрожи со сладким запахом? Он наверняка знает, с кем поговорить об этом. Или Пушечное ядро: она не занимала высокого положения в иерархии ведуний, но все ведуньи так или иначе связаны с советом. По крайней мере, она могла бы спросить их, не учуяли ли они этот сладкий запах. И почему никто ничего не говорил?

Возможно, ему следовало поступить так, как он поступал в других столь же важных ситуациях: предупредить людей.

ВЫ ТОЖЕ ЧУВСТВУЕТЕ ЭТОТ ЗАПАХ?

Да, это было бы правильно. Но его еще заботила свадьба Сонтейн, и ему надо было помочь Завьеру с подготовкой трапезы. Он не мог сейчас все бросить и искать, где бы своровать краску.

Засвербело в глотке, он раскашлялся. Мокрота на вкус была как сахар. Ему даже почудилось, что на зубах захрустели сахарные кристаллики. Он отхаркнул и сплюнул.

Внутри дома раздался грохот. Входная дверь распахнулась, и Завьер выбежал на веранду, Пушечное ядро — за ним. Вид у него был разъяренный, волосы у нее растрепаны, подбородок подрагивал. И что странно — оба хранили молчание.

— Завьер, что стряслось? — воскликнул Романза.

Завьер швырнул на пол белый сверток. Он сделал это с картинным отвращением, глядя ведунье прямо в лицо.

Пушечное ядро решительно застыла в дверном проеме, скрестив руки на груди.

Завьер поднял ногу и растоптал сверток. Сверток лопнул как резиновый пузырь, и его содержимое разлетелось по мокрой от дождя веранде. Завьер еще раз с силой наступил на него и растер подошвой, покуда под ней не осталась клейкая клякса. Белая краска. Или сперма. Или что это было?

— Завьер! — завопил Романза.

Пушечное ядро заколыхалась на ветру. Не только ее волосы, но и плечи, живот и голова стали мотаться взад и вперед. Ливневые потоки, занесенные ветром на крыльцо веранды, вымочили ее насквозь. Романза с тревогой приблизился к ведунье. Ее ступни стали таять под дождем. Зачем жить в таком дождливом месте, если под дождем ты можешь растаять, как кусок сахара?

— Романза, я должен отсюда уйти, — резко заявил Завьер.

— Несомненно, радетель! — отозвалась ведунья. — Прошу тебя, уходи прочь из моего дома, как только будешь готов.

— Куда? — спросил Романза. Он надеялся помирить их, но теперь понял, что это невозможно.

— На Дукуйайе.

Романза попытался поймать взгляд Пушечного ядра, но та неотрывно смотрела на Завьера, будто ненавидела и любила его одновременно. Дукуйайе? Неужели Завьер передумал приготовить для свадьбы типичные блюда неприкаянных?

— Я покажу тебе кратчайший… — начал он, но Завьер уже пересек сад и толкнул калитку. Его плечи дрожали. Но почему все остальное тоже дрожало?

Романза побежал за ним, и ливень тотчас вымочил его волосы. Он оглянулся на дом ведуньи. Пушечное ядро лежала ничком на веранде.

И лизала пол.

Романза повернул голову в сторону Завьера и жестами попытался привлечь его внимание, но тот уже ушел слишком далеко. Что же, ради всех богов, между ними произошло?

Он побежал быстрее, нагнал Завьера и затрусил рядом. Завьер, ссутулившись, молчал.

— Почему мы…

— Просто покажи мне.

— Ты можешь бежать?

Завьер зло сверкнул глазами.

— А ты?

— Бежим!

И они помчались вперед через бескрайние заросли черных, красных и белых кустов, всклокоченных и редких, как борода старика. Порывистый ветер усилился и свистел у них в ушах. Романза ощущал, что его волосы прилипли ко лбу и щекам. Мышцы обмякли, сфинктер ослаб, в груди заломило, но он не обращал на это внимания. Ему хотелось, чтобы Завьер тоже расслабился, и он молился про себя, чтобы его плечи опустились, а руки повисли плетьми вдоль тела. Ведь нельзя все время злиться, покуда бежишь по Мертвым островам.

Сторонние наблюдатели могли принять их за смазанное пятно в пейзаже: они бежали быстрее ветра. Горизонт впереди окрасился пурпуром. Под ногами хрустела серая земля. Они старались бежать синхронно. С одинаковой скоростью, в одном ритме.

Ровно дыша.

Это было легко.

И в какой-то момент они полетели.

— Пушечное ядро что-то говорила про меня? — спросил Романза.

— О чем именно?

— О моей болезни?

Оба вымокли до нитки.

— С тобой все именно так, как она и сказала.

Что ж, это не было ложью.

— Тогда почему ты рассердился?

Молчание.

Они добежали до вершины горы и, согнувшись в поясе, остановились передохнуть. Под ними виднелся длинный пляж, порывы ветра теребили песчаные наносы, засыпая кромку моря золотой пылью. Романза заметил два черных каноэ, привязанных к стволам курупиты. Одна лодка отвязалась и теперь дрейфовала вдоль берега; в ней виднелся трап и забытые ходики с большим циферблатом.

Завьер споткнулся в песке, не смог удержать равновесия, хотя отчаянно пытался, и тяжело упал, придавив лодыжку и взвыв от боли. Из его сумки вывалились пурпурные шипы, за ними выпала зеленая записная книжечка, раскрылась, странички зашелестели и, подхваченную порывом ветра, книжку понесло по пляжу. Они нагнали ее одновременно, стукнувшись лбами.

Завьер от удара пошатнулся и, громко ругаясь, стал потирать то голову, то лодыжку. Записная книжка упала в лужу и промокла.

Романза потирал ушибленный лоб, который жутко болел. Он выудил записную книжку из воды. Она вроде не сильно пострадала. Обложка казалась прочной.

Завьер выхватил у него книжку.

— Ты только посмотри! — Он стал смахивать с нее воду и листать страницы, огорчившись не на шутку. — Посмотри, Романза!

— Да не все так плохо…

Завьер запрыгал на одной ноге, прижимая записную книжку к груди.

— Испорчена! Я так и знал!

— Зав, она не испорчена!

— Когда это мы с тобой стали на равных? Я разве позволил тебе называть меня Зав?

Смертельный испуг.

— Я…

— Парень, это вещь моей жены. Ты понял? Моей жены! Это проклятое место с ума меня сведет! Эта стерва, наверное, думает, что я не приволоку ее в совет ведуний судьбы? И куда подевалась лодка? Мне что, прикажешь, скакать по этим дюнам, как какому-то сраному гомику?

Романза подумал, что сейчас его грудь лопнет.

— Что ты сейчас сказал?

Завьер сунул записную книжку себе в штаны.

— Моя лодыжка, парень, я…

— Гомику? Ты хотел сказать: жопотраху?

Ярость заклокотала в нем сильнее ветра.

— Пайлар всегда меня предупреждал, что нельзя верить таким, как ты! Почему, как думаешь, мы живем в лесу, а? Из-за мужчин вроде тебя и моего отца! — Его лицо исказила гримаса страдания, но Романза не мог остановиться. — Играет в карты — он должен выиграть! Участвует в выборах — он должен выиграть. Вы оба сделаны из одного вонючего материала. Он захотел, чтобы ты совершил обход. Но ты не хочешь совершать этот обход! Вы оба думаете только о себе! А кто-нибудь спросил у Сонтейн, чего хочет она?

— Так ты — сын Интиасара?

Голова Романзы прояснилась. Этот мужчина был куда выше его. Крупнее. Сильнее. Пугающе взрывной.

— Ты… я… ты…

Завьер повторил свой вопрос, отчетливо проговаривая каждое слово:

— Так. Ты. Его. Сын?

Что сказать? Весь его боевой настрой выветрился так же внезапно, как вспыхнул.

«Двигай отсюда. Он же тебя сейчас убьет».

И Романза Интиасар попятился от Завьера Редчуза.

Он смотрел, как Завьер, пошатываясь, побрел вдоль дюн, падая на колени, снова вставая и снова падая.

* * *

Служанки миссис Интиасар частенько по утрам ублажали ее ласками, доводя до оргазма. Она не обсуждала это ни с кем, тем более с ними. По правде говоря, она вообще об этом не думала.

Губернатор частенько вылезал из своего гамака и приходил к ней на тюфяк поболтать — он прислушивался к ее мнению об обществе, политике и о том, какой костюм надеть на ту или иную встречу, — но секс между ними был редкостью. Она полагала, что муж заводил любовниц, посещал шлюх, против чего она и не возражала. Она подарила ему двух детей, как он и хотел, что далось ей тяжело. В последнее время она воспринимала этот зеленый тюфяк посреди комнаты как мирный уголок, своего рода оазис между ними.

Она не любила смотреть на лица служанок во время таких занятий, это ее отвлекало. Преданных служанок найти трудно, домашняя прислуга вообще как сыр или молоко, у каждой имеется срок годности. Когда служанки портились, ее старый дворецкий Салмони их увольнял. Он был по-настоящему предан их семейству: начал работать еще на ее отца, бывшего губернатора, которому служил верой и правдой до самой его смерти.

Нынешняя служанка, как ей казалось, изо всех сил старалась сохранить место; она приохотилась набрасываться на хозяйку в самых неожиданных уголках дома, словно обеих объединяла взаимная страсть. Несколько раз миссис Интиасар пришлось даже оттолкнуть ее от себя. Если служанка будет продолжать в том же духе, придется звать на подмогу Салмони. Так что был повод для беспокойства.

После объявления о предстоящих выборах муж стал раздражительным, нервно бродил по дому, проводил тайные совещания на задней веранде, жаловался на скрытых врагов, хотя прекрасно знал, что она терпеть не может обсуждать политику после ужина. Ее мать обожала участвовать в спорах и драмах политической жизни в любое время дня и ночи, а она — нет. Еще когда они женихались, она заявила Бертрану, что если тот хочет иметь счастливую семью, то должен пообещать, что он на пушечный выстрел не подпустит их детей к политическим интригам.

Она удачно выбрала себе мужа, несмотря на его вульгарный дар. Поспешность. Если бы ей в молодости сказали, что она выйдет замуж за такого, она бы пришла в ужас. Пойти на такие жертвы! Но он был хороший человек — и вполне ее устраивал.

После скандала во время радиоинтервью она вошла к мужу в кабинет, уверенная, что ему необходимы две вещи — успокаивающий массаж плеч и возможность выругаться от души. И застала его за пересчитыванием денег — такой кучи она в жизни не видела. Он было велел ей выйти, но она стиснула зубы и, сев рядом, стала рассматривать мешочки с монетами. Своенравный мужчина, торопливо пересчитывающий свои деньги, ни на что не годится. Теперь ему понадобится скормить другим радиостанциям еще больше денег, чтобы дискредитировать эту грязную девчонку Ха.

Губернатор прервался, ожидая услышать от жены очередную нотацию. Она молча смотрела на него. Вот чем ты все время занимался, стремясь к процветанию. Но ему не надо жалеть, что он играл в эту игру.

— Ладно, мамочка, — сказал он и вытащил небольшой ножик. — В конце концов, я же обычный мужлан.

Она смотрела, как он отрезает от своей руки кусочки кожи и волоски. Потом он вонзил лезвие поглубже в руку и иссек кусочек, так что кровь потекла на деньги. Она помогла ему перевязать рану и отвернулась, когда он, широко расставив ноги, сел на мешочки с деньгами, чтобы проделать финальную часть экзекуции; совершив задуманное, громко застонал. Взятка, скрепленная всеми выделениями его тела. Она уже давно не слышала этого сладострастного возгласа. Он слабо ей улыбнулся.

Им бы следовало понять, что у них возникли серьезные проблемы, когда совет ведуний судьбы три месяца назад отказался навести порчу на Пони Брейди. А ведь раньше они проделывали это со всеми прочими соперниками: в последние десять лет они регулярно сотрясали землю и воздух ради губернатора и за его деньги. Когда же Пони принялся нападать на него, ясно дав понять, что намерен выступить на выборах против Бертрана, последние сомнения Интиасара развеялись: он-то и есть Оранжевый художник — чьи окаянные граффити появились в прошлом сезоне даже на стене их дома! Однако ходили упорные слухи, что отношение руководства совета ведуний к нему переменилось, и его денежные подношения были отвергнуты. Отвергнуты?! Губернатор вернулся к себе таким разъяренным, что служанки и их похотливая хозяйка сочли за лучшее спрятаться на техническом этаже под домом.

Но, как выяснилось, они опасались Пони напрасно. Рано утром все стены Попишо были исписаны надписями, уличавшими Брейди в мерзопакостных поступках. Значит, не Пони был Оранжевым художником. Но миссис Интиасар и так это знала. У Пони хватало смелости лишь на то, чтобы приставать к девочкам-подросткам.

А стервы, которые когда-то верховодили в кругу ведуний, делали вид, будто на короткой ноге с богами, и всячески привечали Бертрана — какие же они гнусные твари. Предательницы. Губернатору было удобно производить впечатление удачливого бизнесмена — не более того, но она же наблюдала его в кругу ведуний: глаза закатил, одежду сбросил, беседует с богами, схватившись за руки с ведуньями, впав в транс под барабанный бой. Она и вышла-то за него из-за его любви к этим традициям. Мало кто знал, что он мог спеть весь годовой репертуар храмовых песнопений, которые выучил из любви к ним и глубокой веры в богов.

Миссис Интиасар отпила холодного шоколада из кружечки, стоявшей у ее локтя, сплюнула и сердито нахмурилась. Эта проклятая служанка, быть может, и навострилась оглаживать ее пусю, но заваривать шоколад не умела! Слишком много перца! Она поставила голубую кружечку на косметический столик и недовольно шикнула на нее. Кружечка исчезла с довольно громким хлопком. Она снова шикнула — и ложка тоже исчезла. В детстве она часто воображала себе другую реальность, своего рода бесплотный склад на полпути к небесам, набитый массой вещей, которые она заставила исчезнуть. Странно, но она ни разу не заставляла исчезнуть человека.

* * *

В миле от Мертвых островов некий человек, вдохновленный печалью, ловит за руку призрак, ранее бывший женщиной. Он уносит ее подальше от пляжа, с солнцепека, к себе в дом. Когда он кладет ее на пол, его внимание привлекает сладковатый запах, заполнивший весь его дом, с бальзамическими нотками жасмина и лимона, труб ангелов и анютиных глазок, а еще приторного нектара из цветов розового гибискуса и вьющегося олеандра. Но вскоре он обо всем забывает, потому что сливочная вязкость ее пятки напоминает ему гусиную печенку и вкус ее слез ни с чем не сравним, а люди всегда говорят, что нужно избавить призраки от мучений.

22

Завьер стоял в обихоженном дворе и смотрел на дом. Над его головой кремовые здания лепились к горному склону, между ними извивалась гладкая дорога, похожая на темный пояс. Он вздрогнул: мимо промчался автобус, урчание которого внезапно вспороло тишину. Ему показалось, что он простоял там целую вечность, покуда мешочек с мотыльком трепыхался глубоко в сумке, а перед мысленным взором маячило все то же видение. Это видение возникало под всем, что ни попадалось на глаза на протяжении всего этого долгого дня ясного неба.

Запусти два пальца в мешочек с мотыльком. Откинь голову, словно пьющая птица. Этот хруст и одновременно вдох. Горло трепещет и переливается всеми цветами радуги. Оно проникло в твои уши, в твое горло, твой нос, твои глаза.

Пропал, он вконец пропал.

С чего, по-твоему, Романза так льнет к тебе? Он этот запах тоже чует. Выходит, Романза такой красивый в мать…

Он позволил парнишке себя вдохновить, и пробудь он рядом с ним минутой больше, мог отколошматить парня так, что от его красоты и следа не осталось.

Вы оба сделаны из одного вонючего материала.

Романза, наверное, сейчас сильно злится, но мальчишки всегда злятся на отцов; кто знает, когда он спокойно сядет рядом с Интиасаром за бокалом вина и заведет разговор о радетеле? Знаешь, пап, он весь день возбухал на тебя, с чего это он так вызверился?

На земле валялись розовые грейпфруты и танжерины. Кешью сушились на пластиковой скатерти рядом с большим алтарем под открытым небом, окруженным статуями богинь полутораметрового роста, и от коралловых кирпичиков алтаря, согретых послеполуденным жарким солнцем, струилось тепло. Три длинные тощие оранжево-черные кошки растянулись на траве, как огромные полосатые насекомые, и вылизывали себе бока. Одна из них вдруг громко замурчала и сразу прекратила, словно сконфузилась.

Многие были убеждены, что сын Интиасара много лет назад удрал в другую страну — как некогда его отец, который проявил себя отчасти авантюристом, отчасти предателем. И заставил его вернуться лишь его чудесный единственный сын: позорник, неприкаянный, ложившийся в одну постель с мужчинами. Дурная кровь, говорили о нем. Проклятье богов. Никто не проголосует за человека, который не совладал с собственным сыном. Он теперь явственно увидел характерные черты Интиасара в Романзе — он так же лукаво кривил губы.

Старые деревья во дворе пялились на него и шуршали клейкими разноцветными листьями. У тебя же есть мотылек, как будто шептали они, он же так и просится в рот!

Он вымыл сандалии в бурном море, но ему все еще чудилось, что он трогал желеобразную пяту призрака. Пята еще корчилась в его ладонях, прежде чем он швырнул ее на веранду, как слизняка.

Она извивалась, когда он придавил ее подошвой, выскальзывая и подскакивая, словно зловонный глаз. Он сразу вспомнил призрака во дворе у Пушечного ядра: какой это был малорослый, беспомощный уродец. А Пушечное ядро вела себя как простая торговка дурманом. «У меня таких пят еще много», — прошептала она. С таким же успехом она могла бы сказать, что пята была…

Чистая!

Кошка подняла лапу вверх и, изогнувшись, принялась вылизывать свой зад.

Повинуясь импульсу, Завьер встал на колени перед кошками и алтарем и положил десять пальцев на край святилища. Взглянул в лицо Эхе, богини сюрпризов.

Глядя в ее пустые глаза, Завьер произнес молитву во спасение души человека, чью пяту он растоптал.

Стайка оливковых попугайчиков шуршала в листве кокосового дерева.

Вот какое было видение: два пальца засунуты в мешочек, голова откинута назад.

Но ему надо было постучать в дверь.

* * *

По ее плечам рассыпались десятки тонких серебристо-белых косичек. Такая прическа очень ей шла. Она уменьшилась ростом, а может быть, просто он вырос за несколько минут, понадобившихся, чтобы открыть ему дверь; он стоял перед ней, опустив руки и кусая нижнюю губу словно школьник. В глазу у нее красовался тяжелый рубиновый монокль, плечи прикрывала оранжевая хлопчатобумажная шаль, она начала осматривать его туловище с промежности, куда поначалу уткнулся ее взгляд, затем оглядела ноги и только потом лицо. Узнав его, она тронула ладонью щеку и улыбнулась.

— Привет, Дез’ре, — произнес он.

Она отошла на шаг, схватила его и втащила в большой, старомодно обставленный приемный зал. Сняла с его плеча сумку, привстала на цыпочки и, усмехнувшись, поцеловала в уголок рта. У нее были теплые губы. Она проделала это так естественно, что он невольно изумился ее непринужденности и охватившей его радости.

Дез’ре взглянула на потолок.

— Дом!

И зал тотчас распух, вытянулся и изверг из стены изящную вешалку. Дез’ре повесила сумку на крючок. В сумке лежал его мотылек. Интересно, подумал он, станет ли он извиваться и дрожать. Она сняла шаль, обнажив сверкавшие плечи и шею. Ее кожа была мягкая и гладкая.

— Ну что, Завьер Лоуренс Редчуз. Тебе нравится то, что ты видишь?

Он смущенно пожал плечами:

— Выглядишь хорошо.

— Сама знаю. Я спрашивала, нравится ли тебе, как я хорошо выгляжу.

Она протянула руку и потрепала его по щеке. Он позволил ей потрогать себя. Она улыбнулась и кивнула. Похоже, она была удовлетворена тем, что увидела или ощутила. У нее были белые сильные зубы.

— Завьер Редчуз, кто бы мог подумать! Иди-ка, посиди со мной.

Она отвернулась, а его охватили сомнения.

В целом день его посвящения прошел хорошо. Дети исполнили танец, потом разыграли сценки, звучали поздравительные речи, лились слезы, играла музыка. Все было мило. Весело. Найя надела платье в горошек, в котором стала похожа на бабочку, и ему хотелось гладить ее по волосам. Дез’ре танцевала. Айо тогда еще не расстался с женой, и после тихой ссоры они сидели в уголке и целовались. Собравшиеся восторженно рукоплескали, когда на сцену вышел Интиасар. Он вроде как был немного под хмельком, и все сочли, что для него это большая редкость.

Губернатор поздравил его. Сказал, что это особый день. Поднял бокал. Он говорил о своей безмерной радости оттого, что Попишо снова вернулось на путь истинный и отныне находилось в полной безопасности. И жизнь на архипелаге вновь стала обильной и стабильной. Любил он рифмованные лозунги. «Вы ведь знаете, о чем я, господа! И дамы, я уверен, вы думаете так же, по правде сказать. Мы возвращаемся к нашим первоосновам».

Завьер с трудом скрывал негодование. Смысл сказанного был ясен: народ снова обрел радетеля мужского пола, а в его лице — надежного женатого мужчину.

Дез’ре фыркнула, встала и ушла. В толпе поднялся ропот. Завьер тоже поднялся и пошел за ней. Позволить наставнице покинуть торжество в одиночестве было с его стороны проявлением вопиющего неуважения, к тому же он считал, что она права. Вот тогда-то он и почувствовал, как ногти Найи впились ему в руку. Он взглянул на нее: она буравила его свирепым взглядом. И он сел обратно на стул в недоумении, но потом понял, в чем проблема. Он не мог бросить жену и побежать за женщиной, которая раньше была его любовницей. Об этом все знали.

— Он неправ, Найя, — прошептал Завьер. — Пойдем со мной.

Но на ее лице застыл гнев, а Интиасар уже пригласил его подняться на сцену, и почетные гости захлопали, а толпа собравшихся начала скандировать его имя и еще что-то, отчего его наполнила радость и одновременно замутило от волнения. Восторженные крики звучали у дверей его ресторана и доносились с пляжа под горой, и перекатывались от дома к дому, отлетали от гор, волнами бежали через весь архипелаг, подобно первобытному песнопению.

Завьер, Завьер, Завьер!

Потом у него три месяца болела голова. Внутри черепа словно клокотал голод людей, громогласный и бессловесный. Понадобилось немало усилий, чтобы сосредоточиться, чтобы готовить еду из их эмоций: понять, включив раскалывавшуюся от волнения и тревоги голову, что вон та женщина за столиком в углу хочет рвать зубами и обсасывать кусок мягкого сочного мяса; а мужчина рядом с ней удовольствуется крошечными элегантными сооружениями на тарелке, а третьему по вкусу острые обжигающие напитки. Его первая повариха уволилась после нескольких дней работы, и вторая, и третья. Возможно, их отпугивал запах его беспокойных дымящихся рук — они пахли жженым чесноком, жженым сассафрасом, жженой солью — раньше он никогда не терял контроля над своим магическим даром. Очень часто он работал на кухне один. Он ждал, когда же Дез’ре вернется к нему и поможет. Хотя бы на день — этого будет вполне достаточно. Она подбодрит его словом, внушит ему уверенность. «Все нормально, — могла бы она сказать. — Это пройдет».

— Ты, как всегда, слишком много думаешь, Зав.

Дез’ре наблюдала за ним. У нее все еще были нежные груди.

Он открыл было рот, чтобы ответить, но тут лестница под ее маленькими ногами изогнулась. Она взяла его за руку и сжала.

Он оттолкнул ее, натужно улыбнувшись.

— У тебя же дом гибкий! — Он был рад отвлечь ее внимание.

— Это очень полезно. — Она указала на лестницу. — Пошли!

Он снова засомневался.

— Так много времени прошло, Дез’ре…

Она бросила взгляд через голое плечо. Он не забыл этот взгляд.

— Но сейчас же ты здесь.

Он смотрел, как она поднималась по ступенькам: юбки шуршали по ее бедрам и ягодицам. Пошел следом. Как ей удалось делать так, чтобы всякий, кто ее слышал, решал, что она оскорблена до глубины души и ждет возвращения своего строптивого ребенка? Но он пришел к ней не для того, чтобы покаяться.

Он и сам не понимал, зачем пришел.

В конце концов, он поведал ведунье о своей головной боли и ощущении покинутости. Она предложила почитать дневники прошлых радетелей, хранившихся в главном храме ведуний судьбы. А он и сам давно этого хотел, поэтому приступил к чтению незамедлительно. Дневники стали для него спасением. Сорой писал о внезапных судорогах ножных мышц. Байо — о рвотных позывах, которые донимали его вплоть до того момента, как он научился тушить сочную дичь в мочевом пузыре. Жан-Шон Белга — о необычных аллергических реакциях. Но со временем, по мере того как радетели кормили все больше народу и обучались новым тайнам своего ремесла, все их недуги исчезали.

Почему же Дез’ре его не предупреждала об этом? Ее беспечность его разозлила.

А когда Найя умерла, она никак не отреагировала.

Ступеньки шелестели и дышали.

— Все женщины должны жить в гибких домах, — говорила Дез’ре. — Ведуньи уверяют, что в каждом районе есть хотя бы один такой, но их замечают только фантазеры и писатели. — Она засмеялась — или это смеялся дом? — Смотри под ноги, дом все еще привыкает к тебе.

Они опять пошли вверх по лестнице.

Он кое-что знал о гибких домах — они подстраивались под тебя, двигаясь, как дикие звери, изучая твои повадки. Две комнаты могли в мгновение ока превратиться в шесть, а потом еще расшириться по мере прибытия новых посетителей. Причем очень быстро: для этого требовалось столько же времени, сколько чтобы войти в комнату или выйти, и стоило подумать: где же мои чистые трусы или где моя трость, как эти предметы тотчас появлялись. Считалось, что в гибких домах, где балконы перемещались, а рабочие кабинеты становились оранжереями, не стоило жить старикам.

Он вообразил, что комоды в этом доме превратились в пасти и заглотили его окровавленную сумку, сорвав ее с крючка вешалки и сжевав своими зубами его драгоценную записную книжечку.

Дез’ре снова усмехнулась. Это точно она?

Поднявшись на второй этаж, они остановились, чтобы полюбоваться висевшим на стене метровым птичьим пером девятнадцатого века, его старинный деревянный футляр был изглодан временем; там же висели ярко раскрашенные маски из камня, железа, дерева, инкрустированные завитками человеческих волос. Дез’ре погладила отполированный до стеклянного блеска огромный черный камень, лежавший на лестничной площадке.

— Это подарил мне скульптор с Суана. Он приезжает его проведать. Говорит, что ждет, когда проявится узор, таящийся внутри.

Завьер положил ладонь на гладкую поверхность камня — рядом с ее пальцами. Она сразу отодвинула руку.

— А может быть, ему нужна моя пуся, — предположила она. — Мог бы получить, если бы осмелился попросить.

Камень под рукой Завьера вздулся, и он отпрянул.

— Не ревнуй, Зав! Дом начинает волноваться, если чувствует враждебность по отношению ко мне. Дом!

Камень опал.

— Я не ревную. — Он постарался говорить как можно спокойнее.

Опять этот взгляд через плечо. Она пересекла лестничную площадку, энергично двигая бедрами под юбками. Все та же Дез’ре: не слышит других, не ждет реакции на свои слова.

Чем же она занималась все эти долгие годы молчания? Он вспомнил, как усадил ее себе на плечи, чтобы она могла вытереть пыль с карнизов своего ресторана, и ее ляжки, прижатые к его вискам, потели. Как-то она дала своим ученикам сложное задание: за двадцать минут приготовить четыре блюда, используя один и тот же ингредиент, и Мартин его победил, потому что Дез’ре то и дело опускала руку под стол и поглаживала очень чувствительное место между его тестикулами.

У него появилась эрекция. Он удивился и, ошеломленный, даже замер на ступеньке.

На четвертом этаже она провела его в прохладную комнату отдыха с мягкими кушетками, белыми орхидеями на подоконнике и искусственным прудиком, где среди камней мелькали юркие рыбки платинового оттенка. С пола скользнул вверх стакан апельсинового сока. На буфете сияла ваза с желтыми яблоками.

Она села на кушетку, провела ладонью по обивке и опустила голые ноги в прудик.

— Присядь где-нибудь!

Из вспучившейся кушетки около нее возникла дымящаяся кружка. Он подхватил кружку и, усевшись рядом, чуть подался вперед, чтобы скрыть поднявшийся в промежности холмик, и понюхал идеально настоянный травяной отвар. Теперь он мог уйти, направиться в ближайшее питейное заведение и махать там своим членом направо и налево, опровергая дурацкую песенку. Интересно, она еще увлекается мотыльками?

Дез’ре издала тихий звук, и кушетка удлинилась на метр, чтобы вместить ее тело.

— Это и впрямь очень хороший гибкий дом, — пробормотал он.

— Да. Он помог с бородой.

— С какой бородой?

— Мои мальчики одновременно обнаружили у себя мужские члены, а я отрастила бороду. И мой дом наполнился мужскими флюидами.

— Дез’ре, о чем ты говоришь?

— Когда они выросли, мне пришлось их выгонять. Они же не превратили меня в мужчину.

— Какие мальчики?

Она щелкнула языком.

— Ты разве не знал, что я родила?

Он вытаращил глаза, не зная, что сказать.

— Но ты же…

— Да, знаю, я старуха. И знаю, я часто повторяла, что не хочу детей. Но куда деваться! Жизнь взяла свое! Шесть чудных мальчишек.

— У тебя было шесть беременностей?

— Я кажусь тебе безумной? Нет, только одна.

Она рассказала, что была беременна четырнадцать месяцев, и ей не помогла ни одна ведунья, потому что они никогда не имели дела с брюхатой радетельницей и не знали, как у нее могла протекать нормальная беременность. Она в точности не знала, кто отец, но у нее было семь возможных кандидатов. Конечно, для нее это стало шоком. Но, как и со многими новыми явлениями, она в конце концов сочла случившееся с ней чудесным феноменом.

— Никогда не видела, чтобы в мой дом сбежалась такая толпа обеспокоенных ведуний. И все попытались мной командовать. Мной! И я им говорю: кыш отсюда! — Ее глаза засверкали. — Когда приходит срок, это совсем не больно, но такой запах — большая редкость в наших краях, надо отправиться в дальнее путешествие, чтобы его найти. Вышла одна пуповина, толстая, как мое запястье, а потом все они выскочили сразу, как гроздь. И шесть последов. Вот такая сцена!

— Ты рожала одна?

— Кошки помогали.

Иногда он забывал, что ее магический дар заключался в умении говорить с кошками.

— Но почему ты никогда не… — Он осекся.

— Как гроздь! — задумчиво повторила Дез’ре. — Что почему я?

Он пожал плечами.

Меня не позвала.

Ей не было нужды обращаться к ведунье, чтобы определить дар своих детей: она знала, какой у них дар, когда они еще сидели у нее во чреве. Когда ее запястья и зубы устали от нескончаемых какофоний, доносившихся из живота, она отправилась к соседу-музыканту, и тот обучил ее эмбрионов старомодным серенадам, священным гимнам, шуточным песенкам и похабным куплетам из варьете. Люди стали называть ее мальчиков Певунами. В те дни она сдавала их в аренду за деньги. Благодаря этому у них появилась возможность выходить из дома и радовать старушек.

— Ты обучила своих детей похабным песенкам еще до их рождения? Дез’ре!

— Все считали их одним ребенком, — улыбнулась она. — Бедные мальчики. Энтони, Сайрус и Роберт. Джордж и Гидеон. Патрик де Бернар-Мас.

— И сколько им лет?

— Восемь.

Он вдруг почувствовал себя неблагодарным глупцом. Шесть младенцев на руках — серьезный повод, чтобы оставить своего аколита, ведь так? Особенно когда этот аколит — радетель. Вполне взрослый, чтобы управлять собственным рестораном, собственной жизнью. И ублажать жену. Она же научила его всему, что знала сама, — чего же еще он мог от нее требовать? Но все же, ее мальчикам уже восемь… За эти годы она могла хотя бы написать ему письмо. Если он был ей небезразличен. Он отхлебнул травяного отвара, надеясь, что тот прочистит ему голову. Или гибкий дом так воздействовал ему на мозги, что его мысли доставляли ей удовольствие. Конечно, это было не слишком подходящее место для детей — дом, столь чутко реагировавший на смену ее настроений и на возникавшие у нее желания.

А он отлично знал, какое у нее переменчивое настроение.

Завьер откинул голову на спинку кушетки. Его своенравный пенис грозил прорвать ткань одежды. Она вытащила ноги из прудика, тоже прилегла на спинку и, прикрыв глаза, стала за ним наблюдать. Ему захотелось побренчать большим пальцем на ее губах, как на струнах.

— Кажется, я слышала по радио песенку про то, что твой дружок больше не отличается активностью. — Она указала пальцем на его промежность. — Но я ясно вижу, что это ложь.

Когда она первый раз позвала его к себе в постель, он очень разволновался. Он привык к Найе, к череде молодых девушек. Он был уверен, что она продемонстрирует ему нечто грубое и неистовое: разорвет его на мелкие кусочки. Но Дез’ре сидела у окна в своей комнате и смотрела на вечерние сумерки, маша работницам, шагавшим по длинной дороге под гору и грызшим мягкие яблоки.

— Говори, — сказала она.

При этих воспоминаниях у него вспыхнули уши.

Дез’ре поднялась, по-кошачьи потянулась всем телом, потом пересекла комнату и подошла к тюфяку, который словно по команде сдвинулся к середине пола, на ходу стянула платье через голову, обнажив блестящие спину и ягодицы.

— Подойди, малыш, и ляг со мной.

Он попытался снять возникшее между глаз напряжение. Она все еще вовсю пользовалась сексапильностью по собственному усмотрению — как козырем в рукаве или тараном, ради забавы или ради любви. Что же делало ее столь неотразимой? Не лицо или бедра, он никогда не выделял в женском теле составные части: все части женского тела гармонично сочленялись со всем остальным, как ингредиенты сложного блюда. Может, дело было в ее поразительной легкости в обращении с людьми. Она настаивала, чтобы он быстро обучался всему, что ей нравилось. Никаких поползновений спрятаться под покровом тайны или невинности. Обращай внимание, говорила она. В нашей жизни самое главное — внимание. Ее тело не было совершенным. Но она надеялась, что он будет любить его таким, каким оно было. В тот их первый раз у нее было кровотечение, но, когда он это обнаружил, она только пожала плечами. Ну и что с того? Я же женщина!

Он учился, он был прилежным учеником. Ее оргазмы длились долго, он отсаживался подальше и смотрел на нее, извивавшуюся в вечернем сумраке, и она казалась ему обыкновенным чудом.

— Отсюда я тебя не вижу, — тихо произнесла Дез’ре. — Ты можешь придвинуться ближе.

Вокруг нее из половиц стала прорастать яркая трава. Она водила ладонями по влажному от росы телу, по плоским грудям, темным отвердевшим соскам. Он и не знал, что ему очень нравилось, когда роса увлажняла ему колени и бедра, но это знал дом — потому, что знала она.

— А скоро твои дети?..

— Еще не скоро.

Он упал на тюфяк рядом с ней. Трава стала гуще. Она внимательно наблюдала за ним, теребя пальцами паховые волосы. Что-то упало со стропил ей на живот. Это были резные серьги из кремовой кости и красного коралла. Старинные туземные украшения.

— Спасибо!

— Но я же ничего…

— Это мне дом подарил, потому что ты думаешь о приятном. Они очень красивые. — Она поцеловала его в лоб. — Почти такие же красивые, как и ты. Мой Завьер.

Он застонал. Он мог бы нанести ей увечья, куснуть ее слишком сильно, не в силах больше терпеть.

Она положила руку ему на грудь.

— Ты знаешь, я могу.

— Можешь что?

Ее лицо посерьезнело.

— Взять. Тебя.

Он зарылся лицом в ее плечо. Ему давно пора было избавиться от дурных привычек. Ему давно пора было позабыть о Найе. Ему давно следовало прекратить обсасывать усики мотылька, забившиеся ему под ногти. И ему следовало перестать думать об Анис. Он стал поглаживать пальцами живот Дез’ре, чтобы отвлечься от своих мыслей.

Ему пришло в голову, что он рассовывал женщин по карманам, чтобы было легче их оттуда извлечь.

От эрекции у него заболели бедра, от напряжения заломило затылок. Ему захотелось потереться о Дез’ре, но она, дразня, отодвинулась и одновременно стащила с него рубаху, с удовольствием оглядывая его живот, руки и кожу.

Он стянул штаны. Это было все равно что съесть мотылька. Раз начав, невозможно остановиться. Интересно, она еще употребляла мотыльков? Он понятия не имел.

Дез’ре втащила его на себя, и его неуверенные ладони ощутили ее горячее порывистое тело. От нее пахло бамбуком и потом, а на вкус она была кисловатая, но не противная, как анона, — и он почувствовал благодарность к ней, и даже больше, после того как она приложила палец к кончику его эрегированного члена и, выдавив капельку, слизала ее кончиком языка, после чего его способность мыслить полностью улетучилась.

— М-м-м, — протянула она, и от этого тихого сладострастного стона у него перехватило дыхание.

Она обхватила его пенис изумительными мягкими губами и вобрала в рот по самый корень. Она любила пользоваться ртом. Ее юркий язык спиралью обвился вокруг него, и он почувствовал, что она улыбалась. Когда ешь, всегда нужно улыбаться, повторяла она. Она выпустила его изо рта и оседлала, приподнялась, чтобы позволить ему войти внутрь, с досадой коротко хмыкнула, промахнувшись, попыталась еще раз, минуя препятствия, направила его нужным курсом и наконец ловко попала в цель, как будто они занимались этим только вчера. Она была мокрая, но не так обильно, как он ее запомнил. Он смотрел на орхидеи на подоконнике, чтобы не взорваться в ней слишком рано, потом прижал палец к ее клитору и немного подвинул ее тело, чтобы она смогла о него тереться.

— Как же хорошо! — прошептала Дез’ре.

У нее на лопатках блестели капельки пота; мышцы живота затрепетали, и кожа пошла складками. Струйки пота стекали по ее лбу и рукам и исчезали под мышками и в волосах; она мотала головой, и соленые капли летели во все стороны, на лице застыла умиротворенная улыбка. Она приподнималась и падала на него; ладонями он умастил ее шею пикантным ароматом вроде розмарина и подсластил волоски на ее сосках. А еще стал добавлять в нее перец, довольно долго, чтобы дать ей ощутить остроту, и этот старый трюк произвел на нее впечатление: она сжала обе его руки, рывком подняла их вверх, прижалась к ним и стала вращать бедрами плавными круговыми движениями. Секс в ее исполнении был наукой. Сливки с сахаром. Точная дозировка. И на огонь!

— Я по тебе скучала! — пробормотала она.

Он тяжело дышал. Она, застонав, обвила руками его шею. Он цепко обхватил ее бедра и стал быстро двигать ее телом.

Он ей не верил.

Через несколько минут Завьер пришел в себя, ощутив, что его тестикулы обмякли, ляжки увлажнились, ей на груди стекает слюна, а ее руки сжимают ему голову. Он давно позабыл и ее тело, и ее манеру после оргазма сонно сворачиваться калачиком и ровно дышать. Ему почудилось, что их тела внезапно вновь обрели упругость и запах тех, кем были когда-то, словно они снова помолодели. В животе зашебуршилась та же противная тревога. Старая опасливость. Как когда-то он едва сдерживался, чтобы не дать деру.

Ее взрывы ярости. Ее сволочной характер. Как-то раз, после того как она минут десять орала на Персемони, когда девушка ей возразила. Дез’ре обозвала ее мать шлюхой. Тогда Персемони щелкнула пальцами, и кипевший на плите горшок с апельсиновым мармеладом подскочил и опрокинулся Дез’ре на грудь, забрызгав платье и шею раскаленным сиропом. Все присутствовавшие оторопело замерли. Дез’ре отодрала горячую ткань от кожи, не обращая внимания на боль. После чего схватила обожженной рукой дрожавшую от ярости Персемони за подбородок. «Сегодня ты пережила свой звездный час, который уже не повторится», — сказала она. И в тот вечер все блюда готовились в честь Персемони.

Он начал потихоньку отползать от уснувшей Дез’ре. Та тихо запротестовала сквозь сон, предвечерний свет окрасил пурпуром ее локти, колени и тени под подбородком. Он отполз еще дальше, трава вокруг тюфяка топорщилась и кололась. Из пола выбились стебли с красными физалисами. Он вроде бы не просил, чтобы их секс сопровождался столь слащавой мишурой. Или это для нее? Ее запах заполнил всю комнату.

Когда она объявила его своим преемником, он думал лишь о том, что отныне остался с ней один на один. Он был в восторге. И в отчаянии. Он решил стараться изо всех сил. Когда-то он ее любил. Но нет, он ошибался. «Так когда ты съедешь?» — спросила она.

Он был ошарашен, уязвлен — и почувствовал облегчение. Мысль, что он стоял у нее на пути — она туго обвила его кольцом своего тела, — была ему невыносима. Он ушел до наступления ночи. И, вернувшись в дом матери, почувствовал себя слабым и крошечным, хотя оказался слишком длинным для спального тюфяка, будто пережил долгий удивительный ураган.

Дез’ре открыла глаза и тронула его за плечо. Он силился дышать как можно ровнее.

— Завьер?

Если он бы выразился неправильно, их склеенные отношения вмиг разбились бы вдребезги.

— Малыш, что случилось?

Он впился пальцами в траву.

— Что такое?

— Почему ты заставляла всех нас так бояться?

— О чем ты говоришь?

— Ты знала, что Энтали пыталась покончить с собой? Дважды.

Дез’ре села. Ее лицо было спокойно.

— Да, — ответила она.

— И всем известно, что Сиси пьяница.

— Знаю.

Ее лицо было как каменное, непроницаемое.

Он подумал о Романзе, о том, каково это — заботиться о ком-то.

— Я не знаю, что потом случилось с Мартином, — продолжал он. — Но, как я слышал, у него семья. Девять детей, насколько я знаю. От девяти матерей.

— Это не могло остаться тайной.

— И отчего он не смог долго жить с одной женщиной, Дез’ре? Хотя бы так долго, чтобы она забеременела от него дважды. Но худшая судьба постигла Доминика. Ты слыхала, что он учудил четыре года назад?

— Не сомневаюсь, ты мне расскажешь.

Ее лицо — все такое же неподвижное.

— Он вырвал себе глаз.

Она порывисто вдохнула, и он обрадовался, что наконец-то ее уколол.

— Я виделся с ним после этого. Он сказал, что глаз, когда он его вынул из глазницы, трещал, как вареное яйцо, когда с него снимаешь скорлупу. Он сидел совсем один. Даже после того, как он лишил себя глаза, только я пришел его проведать, только я обеспокоился за него.

Сквозь траву на полу пробивалось сияние брошенного там шелкового платья. Она подняла платье и завернулась в него, застегнув на груди. Ее темные руки покрывали красно-коричневые волоски. А позади нее в окне светило закатное солнце.

— А где теперь Персемони? — ласково проговорила она певучим голосом. — Моя милая, милая Персемони. Расскажи мне, Зав.

Он смотрел на пол, из которого прямо на глазах вырастали физалисы.

— Никто не знает.

Она покачала головой:

— Как твоя жена, да? Я была опечалена, когда узнала, как она кончила.

Он не знал, правду ли она ему сказала. В горле у него пересохло до боли, и он мечтал только об одном — о мотыльке, мотыльке, мотыльке! Проглотить и упасть навзничь. Ощутить нежное горение в глотке.

— Тогда почему же ты не пришла на ее похороны?

— Ты был так на меня зол, Завьер…

Он оглядел ее изящную фигурку с серебряным нимбом над головой и испугался. Его испугала не ее власть, как в ту пору, когда он был в возрасте Романзы, но вид ее иссякающей власти: он увидел неизбежность ее ухода. На его глазах она стала прахом, лежавшим на полу вперемешку с кокосовыми стружками и хлопьями сушеного перца.

— Это твоя вина, Дез’ре.

— И в чем же моя вина?

— Мы были молоды. Мы тебе доверяли. Мы… обожали тебя. Ты была для нас всем, и ты сделала так, чтобы мы не видели никого, кроме тебя. Ты настроила нас друг против друга. Ты бравировала нашей связью, хотя их это уязвляло. Ты разве не понимала… не могла этого понять?

— Это было так давно! — Она повернулась и протянула к нему руки. — Смотри, как ты все вывернул! Ну-ка, взгляни на меня! Я тебе вправлю мозги.

Она не извинилась, это было не в ее правилах. Он встал, натянул свои выцветшие измятые штаны и стал шарить в траве в поисках сандалий. Напрасно он пришел — и как глупо, что позволил ей увидеть свои душевные терзания. Она ведь научила его готовить и не доверять ни единой душе на этой земле.

— Ты так долго шел ко мне, а теперь уходишь?

Она опечалилась. Пододвинулась, но он отпрыгнул, раздраженный сознанием того, что он снова возбудился и ему опять стало тесно в штанах.

— Не прикасайся ко мне! — Он смог это сказать.

Легкие коварные пальцы сжали его пенис.

— Прекрати! — Он схватил ее за запястье и резко отвел прочь.

Она ахнула — скорее от удивления, чем от боли.

— Да как ты смеешь так со мной обращаться!

Он отпустил ее руку и шагнул к двери. Но она произнесла: «Дом!» — и дверная ручка растаяла и стекла на деревянный пол.

— Выпусти меня!

— Да с кем ты так разговариваешь?

— Открой эту сраную дверь!

— Нет!

Решительно встала, руки в боки — и с чего он решил, будто она старая? Груди вздымались, голова поднята, заискрившись, она была вся объята светом. Величественная поза, презрительный взгляд.

— Ты не думай, что раз я подпустила тебя сегодня к своей пусе, ты не должен выказать мне уважение, Завьер Редчуз. — Он хотел возразить, но она подняла руку, заставив его умолкнуть. — Да-да, уважение!

Ему смертельно захотелось помочиться, от этого внезапного позыва у него скрутило промежность. Но он уже ее не боялся.

— Ты у меня дома. Ты только что вылез из моей постели, маленький ты засранец! До конца твоих дней я буду твоей наставницей!

— Ты не заслуживаешь этого имени.

Ее лицо исказила гримаса гнева.

— И кто же еще у тебя есть?

Он впился в нее взглядом.

— Не стой у меня на пути!

— Попробуй заставь меня.

— Дез’ре… — Теперь он заговорил, тщательно подбирая слова, как человек, готовый вот-вот выйти из себя. — Не мешай мне!

— Нет!

— Отойди!

— Нет!

Он впечатал кулак в стену над ее головой. Дез’ре вздрогнула. Дом застонал, и стены сдвинулись. Она явно испугалась.

— О, Завьер! Дом тебя покалечит.

— В жопу дом!

Он отвернулся, ругаясь на чем свет стоит, и застонал: рука после удара в стену разболелась. Она пошла за ним.

— Ты говоришь обо всем, что я сделала — об Энтали, Сиси, Доминике. Что с тобой такое, мальчик? Расскажи же мне.

— Отойди! — Он сжал кулаки.

— Завьер, если ты меня тронешь, дом тебя покалечит!

Как она могла такое подумать?

— Я тебя и пальцем не могу тронуть.

— Да ты только что цапнул меня, как цепной пес!

Ему стало нестерпимо стыдно. Она ухватила его за лицо, впившись ногтями в кожу.

— Это так я с тобой поступила, Завьер?

— Отойди от меня!

— Так что, говоришь, я сделала с твоей жизнью?

— Я женился не на той! — пронзительно выкрикнул он.

Она отшатнулась.

— А я тут при чем?

От захлестнувшей его ярости он стал заикаться.

— Она б-была т-такая же, как т-ты. К-контролировала к-каждый м-мой шаг, н-настаивала, з-заставляла все делать по-своему… и всякий раз по-другому… и я не м-мог… просто не м-мог принять собственного решения… я знаю, я был плохим мужем… — От волнения у него перехватило дыхание. — Я знаю… она всегда грустила… я пытался… я только…

Она обняла его. Он попытался ее оттолкнуть, но Дез’ре его не отпускала. Сцепившись, они стали бороться. Ему бы смахнуть ее с себя как назойливого москита. Он снова ее толкнул, на сей раз сильнее, но она сцепила пальцы у него на шее. Остекленевшие глаза, сжатый рот, длинные тонкие ресницы — все утонуло в складках отечной кожи лица. Пьет слишком много молока и испытывает дефицит рыбьего жира — кому-кому, как не ей, это знать. У нее закатились глаза. И она обмякла в его руках.

— Дез’ре…

Она уснула. Дуновение невнятного пьяняще приторного аромата. Его отяжелевшие, словно окаменевшие, веки сонно смежились, губы обвисли.

— Дез…

Он пытался побороть объявшую его сонливость, но сквозь корку, сковавшую мозг, врывались обрывки сновидений, клубились вокруг ног, кто-то хватал его за локти, сжимал виски. Тонкие зеленые стебли обвились вокруг их тел, сцепляя их за талию и лодыжки, прорастая между ног Дез’ре и вокруг ее шеи.

Ему снились красные физалисы.

23

Лайла отправила Анис наверх в свою спальню, чтобы там, вдали от посторонних глаз, поставить выпавшую вагину на место.

— Если понадоблюсь, зови! — подмигнув, сказала она.

Анис потрепала москитную сетку, висевшую в комнате, и снова подумала, какая же это глупость — ходить с собственной вагиной в руке, как с букетом цветов. А что другие женщины сделали со своими? Завтра будет хлопотный день, наверняка придется много работать.

Она покачала вагину на ладони: увесистая. Чего же она колеблется?

Анис вспомнила, как сегодня утром прижалась щекой к колену Тан-Тана. У нее практически не осталось воспоминаний о беременностях и об умерших детях — она их почти забыла. Ему следовало помочь ей помнить. У него, вероятно, оставались воспоминания, каких у нее не было. И она в них нуждалась.

Его молчание было непростительным.

«Не верь никому, кто пристает к тебе с вопросом: что с тобой такое?» — частенько поучала ее Ингрид. Накануне своей смерти она говорила все быстрее и быстрее, как будто ей хотелось сказать все, о чем она когда-либо думала, и поведать свои мысли подруге.

Не зная, чем заняться, Анис села на сверкающий пол борделя, положила свою вагину на тюфяк и стала ее внимательно разглядывать.

Темная, теплая, опрятная.

Она опасливо тронула одним пальцем выпуклый краешек и подивилась, какой он пухлый и пушистый, — и такой незнакомый, несмотря на то что всю жизнь ее трогала. Она мастурбировала с подросткового возраста, когда оставалась ночевать у Бонами, как только ее кузина засыпала на соседней кровати; идея же заниматься этим дома ее смущала. Однажды вечером, после того как к ним в комнату вошла тетя, чтобы потушить лампу, они с Бонами открыли друг другу свои интимные тайны. Она уже не помнила, кто осмелился признаться первым.

— Ты это делаешь?

— Да.

— Я тоже.

После этих слов ей сразу полегчало: она нормальная.

Но она определенно не была нормальной. Ей не давала покоя какая-то секретная проблема. Просто надо было изучить себя повнимательнее.

Целительница.

На ощупь вагина была удивительно горячей и влажной, как клочок ароматного дерна. Она осторожно надавила на большие губы и на лобковый холмик, проверяя, нет ли там капель влаги или ранок. Было так странно трогать столь интимную часть своего тела и ничего при этом не чувствовать. Она даже нащупала сквозь кожу тазовые кости там, где они соединялись. Она осторожно подвигала тазом. Ее удивило, что при этом она не испытала никакой боли, хотя кости были сломаны.

Губы разомкнулись, когда Анис их раздвинула, и она вздрогнула от удовольствия, увидев внутри цвет. Алый или розовый, она так и не поняла. А дальше виднелся анус, пульсирующий коричнево-розовый лаз. Она отпрянула, позабавившись своей стыдливости, а потом снова подалась вперед. Это же просто часть тела. Анис погладила вьющиеся темные волосы, обрамлявшие вход в пещеру, и ее стыдливое смущение улетучилось. Она приятно пахла, просто изумительно.

Анис сделала глубокий вдох и пальцами обеих рук раздвинула большие губы, чтобы получше рассмотреть цвет внутренней полости. Капюшон пухлого клитора слегка отъехал назад, отчего она вздрогнула.

Нагнулась ближе, завороженно вглядываясь под капюшон.

За несколько лет до смерти Ингрид сказала, что люди за границей окончательно установили, что клитор — скрытый орган.

Она потрогала пальцем кожу над капюшоном, ощутила внутри скользкий подвижный рог, напоминавший куриный хрящик, и этот рог крепился к кости вспомогательным сухожилием. Но наши ведуньи много веков это знали, заметила Ингрид. Представь себе птичью грудную кость, а еще подумай о сосудах, наполняемых горячей кровью, и о сокращающихся там мышцах, создающих напряжение и пульсирующих, подобно звездам. И этот дар дается только женщинам и предназначен для их наслаждения.

Она представила себе весь клитор, горячий красный хрящик под кожей, трепещущий и раздувающийся. Она еще шире раздвинула губы, обе пары, защищающие вход в деликатную зону между ними — преддверие. Ей нравилось слово, обозначавшее эту часть тела. Прихожая, ведущая в другое помещение. Приемная. Преддверие: так же называлась центральная полость внутреннего уха и пространство между щеками и зубами. А еще преддверие-предсердие находилось внутри сердца.

Дальше начинался небольшой извилистый туннель. Она представила себе там желобки с узорами, вырезанными внутри ее богами и временем, по которым можно скользить пальцем. Она почти увидела, как пищащая ящерица высунула голову из ее…

Вагины.

А она осмелится взглянуть?

Кончики пальцев увлажнились. Она даже разглядела обрывки своей девственной плевы! Крошечные кусочки сморщенной плоти: солнечная корона. Влажные стенки поглотили ее осторожные пытливые пальцы. Анис захихикала. Она никогда раньше не задумывалась, что эта плоть, источавшая жидкие выделения при трении, и впрямь настолько магическая. Ее пальцы проникли глубже. Раздался тихий серебристый треск, когда вдруг проявился ее магический дар, вероятно, пробудившийся от движения пальцев. Чем сильнее она возбуждалась, тем шире раскрывался зев ее чрева. Пусть твой мужчина не торопится — а иначе не подпускай его к своему телу: она учила этому женщин за деньги. Учила их благочестиво говорить «нет».

Дочки. Они просачивались наружу по этому туннелю.

Она сглотнула слюну.

Давай, давай!

Она не заметила и не нащупала ни малейшего признака заболевания. Ни гематом, ни инфекций. Ни деформаций, ни переломов. Ни запахов, ни звуков, которые улавливала при осмотре других людей: ни рака, ни венерических болезней, ни простудных заболеваний, ни повышенной температуры.

Она была вполне здорова. И было непонятно, отчего эмбрионы погибли. Просто так случилось…

Анис выпрямилась и открыла рот. Исторгнутый ею звук был не криком, как она предполагала, но отрыжкой, которая обычно предшествовала рвоте. Она расплакалась. По запястью потекли слезы. Ее грудь судорожно вздымалась. Если бы только ей удалось взять себя в руки, если бы только она смогла положиться на милость богов. Джай помогла бы ей обрести свободу.

А что для тебя сделали твои боги? Ты их любила всю свою жизнь, но что тебе дала эта любовь? Спасла ли она тебя?

Она сняла с запястья браслет-подкову и с силой провела его краем по левой руке. На коже осталась кровавая борозда.

Дыши, дыши.

Она проделала браслетом еще одну царапину на коже, и пришли видения. Тан-Тан склонился над чьим-то вздутым животом, приложив к выпуклости щеку. Пальцы Тан-Тана пробегали по ноге чужой женщины, оставляя сгустки тепла, которые унимали боль от родовых схваток, — точно так же он делал и ей, все четыре раза, много раз! Ее губы задрожали. Она наклонилась вперед, обхватив голову руками, так что ногти впились в кожу, по подбородку заструилась слюна. Еще. Еще: лоб прижат к полу, руки обвили ее живот, — и она, не сдерживаясь, взвыла.

Она и раньше плакала, много лет. Но в укромных углах. В перерывах между клиентами, когда перестилала простынки на массажном столе. Две-три слезинки скатывались по щекам, когда она поднималась по ступенькам в свое рабочее помещение, но потом как ни в чем не бывало приветливо улыбалась первому утреннему посетителю. Она украдкой смахивала слезинку, широко распахнув дверцу холодильника, а Тан-Тан вечно укорял ее: «Боги, Анис, ну почему ты не экономишь мое электричество?» Она даже как-то не сдержалась и всплакнула в отцовской церкви, проникнув туда поздно вечером, где ее никто не видел, но на всякий случай встала перед алтарем и преклонила колени…

Анис застонала.

Верни их мне. Прошу, прошу, прошу!

Она молила на случай, если то, что случилось с ее детьми, было карой ревнивого одинокого бога ее отца.

Да не будет у тебя других богов пред лицом Моим…

Это было выше ее сил — воспоминания о ее тайных робких слезах.

«И что же мне делать? — вопрошала она у стен. — Что же мне делать?»

На потолке застыла одинокая черно-белая бабочка.

Она плакала долго, покуда не пришла к выводу, что следующей стадией ее состояния станет безумие; но эта стадия не наступила. Она не галлюцинировала, ее сознание не раздвоилось. А ей хотелось разбиться. Если она превратится в груду осколков, то утратит способность чувствовать.

Тебе надо это почувствовать.

Она прикрыла свою вагину ладонью.

Как там сказала Микси?

Моя!

Анис встала на корточки и скорчилась, будто перед родами; палец попал в густую, как сироп, влагу, от неожиданности она ахнула, крепче ухватила пухлую плоть и вставила на место.

Крутанула до щелчка.

Серебряные струйки брызнули вверх по бедрам и — по спине.

Она упала на колени, рыдая и смеясь. Она не услышала, как в дверь постучали, но осознала, что раздался стук. Женщина. Что-то спрашивала. Назвала ее по имени. Но она не смогла говорить, и в комнате повисла тишина. Она лишь понимала, что лежала на боку с широко раскрытыми глазами, но ничего не видела, кроме стеблей физалиса, извивавшихся вокруг нее и властно втягивавших ее в сон.

24

Романза шел по рыбным рядам городского рынка. В этот послеполуденный час рынок был почти безлюден, остались только торговцы, в основном чтобы поболтать и обменяться сплетнями, попутно упаковывая заказы для отправки покупателям и предлагая остатки товара по бросовым ценам. Справа и слева от него на прилавках поблескивали весы и лежала рыба: макрели, тунцы, летяги, люцианы, морские змеи. Иногда попадались кальмары, морские коньки (самые ценные — беременные самцы) и свежевыловленные серые крабы с розовыми брюшками. Ему нравились рыбные ряды: тут никто не предлагал мороженую рыбу с застывшими глазами и тушками, никак не реагировавшими на нажатие пальцем.

В этот час над Притти-тауном витала приятная сладковатая вонь.

Он ловил на себе взгляды рыбаков и ощущал тяжесть крыши «Стихотворного древа» на вершине утеса. Нагнулся над ящиком с морской водой поглядеть на плававшую там морскую змею в золотистых крапинках. Змея была такая свежая, что, окажись она у Завьера на сковородке, ее мясо само бы отслоилось от хребта. Может быть, стоило ее купить и отнести в ресторан в знак примирения?

Но у него не было денег. И не в его привычке было вымаливать прощение.

Как же много богов имелось у людей — и для соуса карри, и для образования облаков; бог разочарования появлялся в твой первый день рождения, на который никогда не приглашали гостей, да-да, именно в тот самый день у тебя появлялся полноценный бог; боги быстрокрылых насекомых, но у мужчин, любивших себе подобных, не было личных богов. Вот почему Пайлар всегда повторял, что не верит в богов, не делает пожертвований ни богу, ни богине и не признает существования мужика на небесах с бородой или без, черной, красной, голубой, золотой или белой. Доверять можно только земле под ногами, сказал он убежденно и обеими пригоршнями набрал глины. Твоя семья может наплевать на тебя, друг — уйти, но это никуда не денется. Насколько он знал, упоминание о богах было единственным, что могло вызвать гнев у Пайлара.

Гомик.

Это словцо так легко слетело с губ Завьера. И он сразу почувствовал себя униженным: юным и разочарованным. Такие слова с издевкой произносились освобожденными в стенах их христианских церквей: гнев, с которым они вспоминали о своем рабском прошлом, заставлял их искать жертв, которых можно распять. Он никогда не наносил граффити на стены Божьих храмов; ему хотелось спалить их все дотла. И он уважал нынешнего радетеля.

— Чего надо? — спросил хозяин морской змеи.

Романза взглянул на него, и пронзительный взгляд неприкаянного сделал свое дело. Торговец рыбой отвел глаза.

Парнишка увернулся от другого торговца рыбой, поливавшего свежей водой выложенный на прилавке улов. Вода стекала с рыбьих тушек и лужами собиралась на бетонном полу. Соль поблескивала в щелях прилавка, как в морщинках ладоней Завьера. Торговец стучал кулаком по панцирю коричневой черепахи, проверяя ее на свежесть. Удары гулко отдавались внутри.

Романзу охватил приступ сладковатого кашля. Ему стало больно в груди. Захотелось поесть отравы и забраться на дерево. Внезапно нахлынуло одиночество. Он достал из кармана снадобье, что дала ему Пушечное ядро, и зачерпнул воды из лужи на бетонном полу, чтобы запить.

Теперь ему надо было побыстрее отсюда уйти, подальше от людей. Какой-то рыбак сердито на него посмотрел. Он повернулся к нему, желая казаться смелым, но в глубине его гнева всегда таилось смущение.

В душе каждого человека есть нечто жестокое, говорил Пайлар. Люди об этом даже не догадываются.

Романза вышел с рынка и свернул в тихий переулочек, тянувшийся к пляжу Карнейдж. Привалился к кирпичной стене галантерейной лавки, закрыв глаза, тяжело дыша. Теперь кашель был сухой, не такой мучительный, как прежде, но он, без сомнения, будет усиливаться по мере того как разлитая в воздухе сладость продолжит щекотать ему глотку. Ему придется найти другую ведунью; при мысли о возвращении к Пушечному ядру он занервничал. И от этого стало стыдно: ведь ему так понравилось ее пышущее здоровьем, колыхающееся толстое тело и то, как заботливо она к нему отнеслась.

КАКОЙ ТВОЙ АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ВАРИАНТ?

Надпись на стене иссохла, и буквы начали отслаиваться. Он поскреб ногтем оранжевые слова. Дешевая краска местного производства.

Сонтейн завтра будет красивая. Счастливая. С бусинками пота на верхней губе, так всегда бывало, когда она волновалась или нервничала. Свадебное платье было оранжевого цвета, что соответствовало ее натуре. Он писал свои граффити оранжевым в ее честь.

Он решил сходить завтра к храму, чтобы поглядеть, как она спустится по храмовым ступеням, после благословения, вокруг соберется толпа, все начнут кричать: поцелуй, поцелуй, поцелуй! Папа его не заметит, на площади будет слишком много народу. Хотя он уже не был уверен, что отец его узнает. Ему следовало пойти на свадьбу: ведь какие бы блюда этот мерзкий Завьер Редчуз ни собирался подавать на трапезе, в этом была его вина.

Сонтейн в жизни никому бы не простила насмешек над гомиками, вот почему он никогда ей не рассказал бы о стычке с Завьером.

Одиночество его угнетало. Он заставил себя пойти дальше. Дверь хозяйственного магазинчика распахнулась, изнутри потянуло пьянящим ароматом красного жасмина и роз, звякнул дверной колокольчик. Появившаяся на пороге пожилая дама окинула его недобрым взглядом. У нее были узкие бедра, а волосы присыпаны пудрой. В руках она держала длинную толстую трость.

— Пошел прочь от моего магазина!

Романза нахмурился:

— Я ничего не хотел…

— Я сказала: пошел прочь!

Он развел руками:

— Боги мои, матушка, я же ничего не…

— Чтобы я больше не видела твою грязную вонючую заразную задницу около моего магазина, голодранец!

Он смутился:

— Заразную?

— У меня тут две девушки. И ты не будешь их хватать своими мерзкими лапами, и не заставишь их лишиться пусей!

— Что?

— Хочешь, чтобы я мужа позвала? Он тебя отдубасит до смерти!

Романза ретировался. Люди судачили, будто неприкаянные с Мертвых островов очень странные, что когда их встретишь, надо держать ухо востро, что они продают дурманящих мотыльков, попрошайничают — и некоторые из них были именно такими. Но такого предрассудка он еще никогда не слышал.

— Матушка, кто вас потревожил?

Из магазина вышел хромой мужчина с добродушным лицом, в мягкой красной рубахе. Взгляд у него был внимательный, и сразу стало ясно, что он не пропустил в их разговоре ни слова.

— Этот противный, грязный, вонючий ворюга неприкаянный!

Ну, такого он не мог стерпеть.

— Вот что, уважаемая… — начал Романза.

Мужчина в красной длинной рубахе положил руку ему на плечо. Романза ее сбросил, но тот снова вернул руку ему на плечо, слегка надавив пальцами.

— Успокойтесь, матушка. Он уже уходит! — Он понизил голос и проговорил: — Тебе лучше уйти. Возвращайся к себе в заросли.

— Да кто ты, твою мать, такой? Ни у кого нет права указывать мне, куда идти!

— Брат, сейчас многие на взводе, с этим запретом секса и слухами, — забормотал мужчина. Вид у него был не злобный, а скорее озабоченный. — И будь внимателен на дороге, старайся не смотреть на женщин. А то, не ровен час, тебя могут поколотить.

— Уходи и больше сюда не возвращайся! — возмущенно завопила старая дама.

— Боги мои, да вы что! Обслужите меня! Я же покупатель, которому кое-что нужно купить!

Красная рубаха шагнул к ней.

Романза постарался успокоиться. Как же был прав Пайлар. Пайлар, Пайлар…

— Мерзкий неприкаянный! Ты погляди, какой он вонючий!

— Матушка, тихо! — Мужчина в последний раз взглянул на него и увел злобную женщину в магазин, ласково поддерживая под локоть. — Продайте мне пять банок вон той краски, а еще лучше дайте мне шесть банок по цене пяти. Мне нужно покрасить забор.

Романза вздрогнул. Ложь забарабанила по стене магазинчика, сделав еще несколько выбоин в кирпичной кладке и убив трех пауков. Он вдавил локти себе в грудь и сжал кулаки, почувствовав, как ложь больно отозвалась у него в копчике. Он снова прислонился к кирпичной стене, прерывисто дыша и выгоняя токсины из своего тела, они вылетали изо рта вместе с облачками выдохов. Мысли запорхали в воздухе, словно светлячки в сумерках.

Через несколько минут мужчина в красной рубахе вышел, сгибаясь под тяжестью банок с краской. Он увидел, что Романза бессильно припал к стене и сглатывал слюну.

— Ты еще здесь?

Романза поглядел на банки. Мужчина поставил на землю три.

— Я хочу знать, что имела в виду эта женщина. О какой заразе она говорила?

— Иногда я забываю, что неприкаянные не слушают радио. Ты не знал, что губернатор Интиасар сегодня объявил запрет на секс?

— Нет.

— Все думают, он это сделал из-за того, что случилось с женщинами накануне.

— А что случилось?

— Сегодня в полдень — хлоп! У всех женщин их причиндалы вывалились на пол. И все принялись гоняться за ними, как за мышами! — Он расхохотался. — Сначала все эти рассказы казались смешными. Кто-то принял валяющуюся пусю за кальмара и поджарил с перцем и лаймовым соком. Мужчины стали прятать пуси своих жен в укромных местах. А теперь стало не до шуток. — Тут его лицо посуровело. — Пошли слухи, будто неприкаянные с Мертвых островов разносят какую-то заразу, и от этого все и происходит.

— Да мы же редко выходим из лесу.

— Это все очень глупо. Но подозрения уже распространились. Еще говорят, что когда Интиасар сегодня вечером объявит о начале своей выборной кампании, кто-то попытается его убить. Все только и болтают про альтернативный вариант. И люди думают, что это плохая альтернатива. — Он пристально оглядел Романзу. — Когда наступают перемены, люди, как правило, слетают с катушек. Но это пройдет. Нам нужно, чтобы нашелся человек, который готов бросить вызов Интиасару. Добрые люди с удовольствием прислушаются к благочестивому кандидату, кто затеет с ним дебаты.

— Ты вот выглядишь человеком, способным бросить губернатору вызов.

Мужчина усмехнулся:

— Мне нужно заботиться о маленькой дочке, друг мой. Но я рад узнать, что один голос я уже получил.

— Неприкаянные не могут голосовать.

Мужчина кивнул:

— И правда.

Романза не сводил с него глаз.

Красная рубаха улыбнулся:

— Какой внимательный взгляд. И что же ты видишь?

— Краску.

Оба поглядели на банки с краской на земле.

— Мне надо кое-что покрасить во дворе.

Романза застонал.

— Умоляю, перестань врать!

Мужчина молчал, чуть заметно покачиваясь с носков на пятки и обратно.

— Тебе нечего красить во дворе.

Мужчина снял красную рубаху и кинул Романзе. А сам остался в белой майке с пятнами пота.

— Надень. В хорошей рубахе в тебе трудно будет признать неприкаянного.

Романза подумал было отказаться, но кивнул и натянул подарок на себя. Рубаха приятно пахла мужчиной, кервелем и имбирем.

— А что ты красишь этой краской?

— Какой у тебя магический дар?

— Так ты скажешь?

— Какой дар?

— Я знаю, когда ты лжешь, — отрезал Романза.

— Честно?

— Да.

— Ладно. Но это не дает тебе права интересоваться моими делами.

Это правда. Но ему было все равно.

— Ты и есть альтернативный кандидат?

Мужчина улыбнулся:

— А ты?

— Почему я должен говорить с тобой?

— Потому что… я тоже крашу.

Они молча смотрели друг на друга. Романза слышал, как гулко стучит его сердце.

Лицо мужчины разъехалось в ухмылке.

— Ну что ж. — Он почесал подбородок, поднял одну банку с краской и рассеянно взвесил на руке. Краска в банке из белой превратилась в оранжевую. — Я всегда знал, что тебя встречу, — прошептал он.

У Романзы волосы на затылке встали дыбом. Он вдохнул пряный запах кервеля, исходивший от чужой рубахи. Внезапно он ощутил упоение восторга — и это было смешно.

Мужчина подхватил все шесть банок и захромал прочь. Романза подумал, что хромота никак не умалила его силу, которая исходила из его взгляда и природной доброты.

— Подожди! — крикнул он. — Как тебя зовут? Вдруг нам понадобится… — Он не знал, что именно. — Что-нибудь.

Мужчина указал на вершину утеса, где стоял ресторан.

— Можешь найти меня в «Стихотворном древе». Меня зовут Айо. Я сын Пьютера. — Он поднял банку с краской высоко над головой, как символический кулак. — Не беспокойся ты так, Оранжевый художник! Чувствуешь в воздухе сладкий запах?

Романзу охватило восхищение. Так, значит, правду на всех стенах писал брат Завьера — это лучший из всех возможных вариантов!

— Да! Чувствую! Да!

— Из такого сладкого воздуха могут возникать только хорошие вещи.

Романза направился к дому, и от сиявшей на его лице радостной улыбки у него заболели щеки.

Останься он там на одиннадцать минут дольше, он бы испытал злое удовлетворение: этого времени ему бы хватило на то, чтобы увидеть в открытом окне хозяйственного магазина престарелую даму, которая вдруг упала на пол и мирно захрапела. Когда она проснется, у нее будет болеть голова, а стебли красного физалиса кровавыми струями прорастут сквозь оконное стекло.

* * *

Ведуньи являются к Сонтейн, пройдя сквозь желтые стены. Все слышали про этот трюк, но мало кто его видел своими глазами. Вот сейчас она стоит одна перед дверью храма ведуний судьбы, кричит и слушает эхо, а в следующий момент она уже внутри, и женщины с шуршанием просачиваются сквозь стены, толпятся вокруг нее, как рой золотых рыбок. Тянут к ней руки, но не дотрагиваются. Улыбаются сжатыми губами, их лица серьезны, и их глаза тоже серьезны. Никогда еще ее так пристально не осматривали. В считаные секунды они ее тщательно изучили и увидели, что ей здесь страшно, и еще заметили темный отпечаток пальца Данду на ее левом бедре, где он ее схватил, когда вывалилась ее пуся. Они увидели все места, в которых она побывала и где еще будет.

Низенькая ведунья положила руку на голову Сонтейн. Ее тело покачнулось. Зуд в спине, ощущение пустоты меж бедер, страх — все прошло. Сонтейн рассмеялась, но не издала ни звука. Вместе с ней засмеялись и ведуньи, словно они были желтыми кусками ее отражения в зеркале. У женщины, трогавшей ее голову, были желтые глаза. Сонтейн положила руку ей на щеку. И они положили руки на свои щеки.

Она пошевелила пальцами ног.

И ведуньи пошевелили.

Наморщила нос.

И они тоже.

Но она не забыла, зачем сюда пришла.

— Кто-то сбежал с моей пусей.

Желтые глаза окружали ее со всех сторон.

— Мы не можем сказать, где она.

— Почему? Я знаю, что вам известно!

Она и правда знала, она была ими. Но тогда и она должна знать. Она покачала головой.

Заговорила женщина с острыми розовыми рогами:

— Ты можешь получить все, что хочешь, и без нее.

Это был не упрек, но Сонтейн с издевкой цыкнула зубом, и они сделали то же самое. Вот почему она не любила ведуний. Вечно говорят загадками. Почему они не могут выражаться просто и ясно? Не переставая цыкать, они взяли ее за руки — вероятно, это означало, что она сама взяла себя за руки?

Желтое помещение наполнилось характерным для ведуний светом и ощущением странности.

25

Завьеру снится, что Найя вернулась: на ее лице одни глаза без век, глазницы растянулись до лба, рот и нос уродливо скукожились. Она возвращается к нему в погребальном саване, словно шуршащий сверток, и выглядывает из-за двери. Он стискивает зубы, протягивает руки к ее мертвому мягкому телу, но тугие жгуты развязываются слой за слоем, обнажая кожу туловища и головы, змеясь из-под языка и из глубин ее черного пищевода, трепеща под порывами сверхъестественного ветра, грозящего сбить обоих с ног. Он пытается противостоять ветру, прикрывая ладонью глаза, глядит на молочное солнце и видит, что тонкие муслиновые лоскуты привязаны к океану.

Волны влекут Найю Редчуз на глубоководье, туда, где семья его матери некогда добывала себе пропитание.

Ужаснувшись, движимый инстинктом самосохранения, он пытается ее бросить. Из огромных глаз Найи струится вода; ее цепкие руки обхватывают его, ногти впиваются ему в затылок, и в этот момент он не может отличить ее запах от запаха своей матери.

«Можешь меня положить, сынок. Все самое плохое уже произошло».

«Тогда отпусти меня, мамочка!»

Ее пальцы впились еще больнее, муслин впился в ее кожу и органы. Вдалеке киты взбивали пену на поверхности моря. Вода обернулась адом, обжигающим горизонт.

Ее кровь окропила песок, словно молотая гвоздика.

* * *

Со сдавленным криком он пробудился и увидел перед собой лицо Дез’ре. Она плакала и ползла по его телу, будто поднималась по лестнице к выходу, ломая стебельки и разбрасывая красные физалисы.

— Зав! Зав!

Он схватил ее, прижал ее руки к бокам и резко притянул к своей груди. Ее костистое незримое тело стукнулось о него.

— Что такое… что?

— Ш-ш-ш…

— Не покидай меня!

— Нет, нет. Ш-ш-ш. Дурной сон.

Ее мокрая щека прижалась к его щеке; он покачивал ее в объятиях, ощутив, что он ей нужен, и этим сразу встревожившись. Она шумно дышала.

— Мальчики… физалис их душит…

Он сжал ее крепче, в ушах гулко стучало сердце. В комнате пахло физалисом.

— Это Сайрус… и Дин… Я не смогла остановить Роберта, моего Роберта! Этот проклятый физалис их придушил…

— Ш-ш-ш…

— Как думаешь, с ними не понарошку что-то случилось?

— Нет, нет же… — пробормотал он.

«Не понарошку»? Детское выражение. Он уловил в ее дыхании запах железа, как будто у нее кровоточили десны. Его тело скрючилось и болело… Отчего? От крика? Горло сильно саднило.

Дез’ре еще поплакала. Они еще немного подремали, но уже без сновидений, их обессилевших. Он рассмотрел сломанный стебель физалиса, расцарапавший ей глотку, полузакрыв глаза, вспомнил похороны матери: родственники пели погребальные гимны над ее телом, просили прощения у ее духа и сами ей все прощали. В песнопениях участвовали все собравшиеся в комнате. А он уверил себя, что он единственный из всех являлся хранителем ее духа, снова и снова дотрагиваясь кончиками пальцев до завернутого в саван тела матери, как того требовал ритуал, и повторял: «Я отпускаю тебя, милая», — и от устремленных на него чужих взглядов у него зудела спина. Требовался лишь миг милосердия. Мог ли он его пережить, чтобы помочь ее телу обрести покой?

И наконец он настал, этот миг: черный дым стал спиралью подниматься от останков, и ее дух воспарил и растаял в воздухе. Он боялся вздохнуть, чтобы не помешать матери занять предназначенное место на небесах.

Будет ли там ее ждать синелицый мужчина?

Он представил себе, как призрак Найи нашел там его, свернувшегося в объятиях Дез’ре, и с каким презрением она отнеслась к его слабости!

«Я знаю, ты сможешь вернуться к этой старой суке!»

Найя умела быть вредной.

Физалис со стуком — тук-тук — сполз по стенам на пол, заполнив всю комнату. Завьер осознал, как глубоко в разросшихся стеблях они оказались: они опутали Дез’ре до талии. Он отвел стебли физалиса от ее лица и набрякших век и с содроганием скинул цепкие стебли с ключиц и горла. Если они останутся тут еще на какое-то время, то утонут в разросшемся растении. Он был словно в дурмане.

Тук-тук…

— Что такое? — спросила Дез’ре тихим незнакомым голосом.

— Я не знаю. — Он заставил себя сесть, привалившись спиной к стене, и усадил ее рядом. Она была очень тощая. Дом словно реагировал на ее движения, стук растаял. — А что, если твой гибкий дом испортился?

— Я ни с кем здесь не дерусь, может, ему это не понравилось?

Он чувствовал себя виноватым за то, что нарушил баланс ее жизни, ее дома. За то, что пришел и не получил того, что хотел, и не знал, что ему нужно.

Она смахнула стебли с груди и рук и прильнула к нему.

— Я решила, что умру, если немного не посплю. Так внезапно меня сморило. А тебя?

— Да, я быстро уснул.

— Мне снились физалисы, которые задушили всех детей у всех родителей. Не помню, когда в последний раз мне приснился такой правдоподобный кошмар.

— Да ты нечасто видишь сны.

— Ты это помнишь?

Он погладил ее по спине.

— А что снилось тебе? — спросила она.

— Найя.

Он кашлянул. Его снова охватил ужас, впившийся острыми шипами в затылок, вернулось жуткое ощущение, будто она подглядывает за ним из-за угла. Мокрая рука ухватила его за локоть. Он был далеко от дома и, если так будет продолжаться, вернется очень поздно.

Дез’ре похлопала его по плечу:

— Что, плохой сон?

— Да, очень похожий на реальность.

— А ты ведь никогда не рассказывал мне о своих чувствах. О семье и прочих вещах.

— Я кое о чем тебе рассказывал.

— Но только самую малость.

Он подумал над ее словами.

— Пожалуй.

— Ты мне не доверял?

— Не доверял.

Она уткнулась ему в грудь и приглушенно заговорила:

— А я старалась быть восхитительной. Таинственной. Я не хотела тебе наскучить.

— Ты и была тем самым кое-чем.

Она провела пальцем по его бровям. Он подумал об Анис. У нее все в порядке? Ей снятся кошмары?

— У тебя уже есть аколиты? — спросила Дез’ре.

— Пока нет. Но, думаю, скоро появятся.

Она закусила губу.

— Тебе надо быть лучше меня.

Как он мог быть лучше? Или хуже?

— Я была такой молодой. У Плантенитти случился сердечный приступ прежде, чем я могла… почувствовать… — Она искала нужные слова. — Совет ведуний даже не был уверен, что я его преемница.

— Что ты такое говоришь? Все знали, что Плантенитти назначил преемницей тебя.

— Он взял себе только четырех учеников. Все они были трусливые дураки и ему в подметки не годились. А я его любила, он был приятнейший, добрейшей души мужчина. Всего боялся. И умер от разрыва сердца. Мне плевать, что говорят другие. Мы сидели вдвоем, и он говорит: «Ты — радетельница! Отныне и навсегда». — Она навалилась на него. — Но он так и не сообщил этого совету ведуний. А у них не было резона мне верить.

Он беспокойно заерзал под тяжестью ее тела. Он и не знал, что ее посвящение имело такие малоубедительные основания.

— Совет стал читать его дневники в поисках мало-мальски надежного ответа, но они нашли лишь одну соответствующую запись. «Дез’ре слабая, но из нее выйдет толк». Она горестно расхохоталась. «Его дневники были бесконечным любовным письмом к упомянутой женщине, которая его никогда не любила. Вот отчего я стала такой нетерпеливой. Надо было торопиться жить!»

Еще четыре года обучения — и она была готова. Многие говорили, что ее чрево будет пагубно влиять на еду.

— Я понятия не имел, что он вел дневники. О них никто не говорил.

— Видимо, совет ведуний их припрятал. Мой статус и так был спорным.

— И что же они решили в конечном счете?

— Они нашли упоминание обо мне в старом храмовом гимне. Случайный обрывок фразы. «И придет Дез’ре» или что-то в этом роде. — Она хмыкнула. — Он оказался прав. Мне пришлось стать сильнее.

Ходил слух, будто она бросила кровавый сгусток своих месячных в суп посетителю, который в ее ресторане дурно отозвался о Плантенитти. Она случайно подслушала. «В твоей еде моя кровь, парень», — заявила она в ответ на упрек, что ему не понравился вкус приготовленного ею блюда. Когда же тот сказал, что уж лучше он будет есть этот ее суп, чем то, что готовил жирдяй, который довел себя до разрыва сердца, Дез’ре плюнула себе в ладонь и, дав ему слюнявой рукой пощечину, вышвырнула вон; в конце концов, только конченые дураки не придавали значения природе ожирения.

— А ты вела дневник, Дез’ре?

— Конечно. Кое-как. Его начинают читать после того, как ты выберешь себе учеников.

Он ласково поглаживал ее.

— А я поняла, что моим преемником будешь ты, в первый же день, когда ты пришел. — Она помолчала. — Говоришь, я тебя пугала. Но и ты меня тоже пугал.

— Мне же тогда было шестнадцать, Дез’ре. А потом всем нам было по девятнадцать. И ты уже была нездорова.

Она прошептала слова, которые он не расслышал. Он так и не мог решить, что же он чувствовал к ней. Но был рад, что говорит ей все это, хотя уже не мог ее утешить.

— Дез’ре, мне пора.

— Да-да, конечно.

Он встал. Ему стало зябко, но он старался не дрожать от холода. Она обвила руками его колени. И в доме сразу потеплело.

— Завьер…

— М-м…

— Прости меня. — Она принюхалась.

Вот оно.

— Прости меня, Завьер,

Он пробурчал что-то невнятное. Сердце бешено билось. Ему хотелось, услышать от нее еще что-нибудь, чтобы она повторила эти слова и — больше ничего не говорила, никогда. Ему хотелось остаться у нее и хотелось уйти — незамедлительно. Ему хотелось сесть у алтаря или взобраться на дерево, чтобы она стояла внизу и нараспев повторяла эти слова. Чтобы нашла Доминика и повторяла нараспев эти слова. И держала голову Сиси. Теперь, когда он услышал от нее эти слова, этого было недостаточно, но что еще она могла сделать?

Дез’ре вздохнула.

— Я как-то попытался снова собрать их вместе, — сообщил он.

Она поморщилась:

— И что они тебе на это сказали?

— Они были… единодушны.

— Мне казалось, у вас с Энтали однажды что-то могло получиться…

— Что, например?

— Не знаю. — Ее настроение постоянно менялось, и это его нервировало. Она провела пальцем по стеблю физалиса. — Мне надо пригласить специалиста, который может проверить, не испортился ли дом.

Стебли физалиса забились по углам комнаты и исчезли.

— Может быть, вы могли стать друг для друга утешением. — Она протяжно цыкнула сквозь зубы. — Но в ваши отношения вмешалась Найя, разве нет? Мне следовало сказать тебе, что на ней не надо жениться. Но ты не можешь меня за это винить. Она была неприятная девчонка.

— Дез’ре, она до сих пор является! — Для него это было невыносимо.

Она закусила губу.

— До сих пор? И как же тогда получилось, что она не приходила к тебе?

Он устало пожал плечами.

— Если я что-то понимаю в жизни, то только Найе было под силу заставить тебя покончить с привычкой глотать мотыльков.

Завьер изумился, как же она не просекла, что старое пристрастие вспыхнуло в нем с новой силой.

— А ты покончила с мотыльками? — спросил он.

— Да ладно! — насмешливо фыркнула она. — Я могу мигом. Это легко.

— Но ты сильно подсела, Дез’ре.

— Конечно! Ты тоже. Мы же с тобой необычные.

Нет, она не просекла. Он был готов принять ее извинения и ее слепоту.

И тут ему в голову пришла неожиданная догадка.

— Призрак Плантенитти, вероятно, тоже все еще бродит. Ищет женщину, которую любил.

Ее грудь казалась одряхлевшей.

— Он умер на кухне. Я подоспела вовремя, перед тем как его дух отлетел.

— И ты… что ты сделала?

Дез’ре уперла руки в боки.

— Я срезала его пятку.

Он молча смотрел на нее. Удивительная женщина!

— Есть хочешь? — спросила Дез’ре.

* * *

Многие полагали, что она любит пускать кровь и кромсать мясо ножом, но в глубине души он знал, что она обожает печь. На ее кухне превыше всего ценилась точность дозировки. Она была олицетворением чистоты, аккуратности и тщательной выверенности рецептов выпечки и злилась, если приходилось работать до седьмого пота. Теперь у нее на кухне все было иначе.

Запасы свисали с потолка кухни и громоздились кучами на столах. Алые питайи, порезанные по диагонали на дольки, с театрально сияющей сливочной мякотью; чернослив в бочонках, вручную снятые с веток лимоны на золотистых веточках — каждый размером с кулак; шишковатые джекфруты и пучки мяты. На полу — рядом с детской рогаткой — валялись рассыпанные толстые стебли ванили и пушистые стручки тамариндов. В кладовке хранились сахар и какао-бобы в больших каменных бочках; на кокосовых стружках виднелись отпечатки грязных ладоней. В холодильной комнате он увидел рядом с большими шматками жирного сливочного масла гору стоптанных сандалий. Темный нерафинированный сахар-песок хрустел под ногами. Забытая башня из пустых коробок, явно составленная детскими ручонками. И муравьи.

Остатки завтраков: снятая с помидоров кожица, засохшее яйцо, хлебные корки, фруктовая кожура — все валялось на длинном тяжелом столе. Снятая и брошенная где попало одежда. Завьер не мог скрыть удивления. Такой беспорядок в священной для нее кухне, где она когда-то рявкала на него за случайно отлетевшую от куска мяса капельку крови.

— Здесь гибкий дом не наводит порядок?

— Я и так знаю, где что лежит.

Он сел за стол. А она засуетилась вокруг него, сдвинула в сторону объедки, выставила чистую посуду и приборы, предложила хорошего красного вина и свежевыпеченный утренний хлеб, пахнувший дрожжами и аппетитно воздушный на языке; потом колбасу из хутии, которую самолично забила и сделала из мяса фарш, и дольки маринованных артишоков с ее огорода. Он умирал с голоду, это было как раз то, что нужно: свежайшие дары земли, заботливо приготовленные ее руками, живой результат ее единоборства со скрытыми свойствами добычи, извлеченными ею с дотошной жестокостью первобытного охотника.

Дез’ре включила радиоприемник, настроив на музыкальную станцию. Исполнялась местная песня: без слов, один барабанный бой. Он наблюдал, как ее пальцы трогают еду. Они двигались не так, как прежде. Медленнее. И не так ловко. Колбаса была острая, сладковатая, фарш безупречно сбалансирован, но когда она нарезала артишоки, сильно их помяла: ее ножам требовалась заточка. И это его тоже удивило.

— Хочешь, я наточу тебе ножи?

— Нет, — усмехнулась она. — Они именно такие, как мне нравится.

— Этого не может быть.

— Так и есть. Если бы я хотела заточить их получше, дом бы это сделал.

— Дом чуть не убил нас этими физалисами.

Она кивнула:

— Это меня тревожит. Но ничего подобного здесь не случалось за десять лет.

Она положила перед ним ломтик козьего сыра, обвалянного в перце и толченых сушеных вишнях. Он поддел пальцем кусочек и сунул себе в рот.

Пожевал, проглотил.

— Вкусно!

И подумал, не одиноко ли мотыльку в мешочке на вешалке. Безумные мотыльковые мысли.

— А как твои кулинарные успехи? — спросила Дез’ре.

— Все отлично.

— Ты успеешь накормить всех за отпущенное тебе время?

— Вот пройдет еще несколько лет, и пойму.

Теперь, когда Найи больше не было, его кухня стала территорией мира и покоя, качество его блюд улучшилось, и ему было легче добиться поставленной цели. Но ему это совсем не нравилось. Он уставился на тяжелые скрипучие двери кухни, выходившие на двор с кошками, которые выглядывали отовсюду. Призрак Найи мог с легкостью проскользнуть оттуда в дом и отругать его за подобные мысли.

Неужели у Дез’ре и впрямь хватило сил, чтобы растерзать бродячий призрак мертвого Плантенитти? Но он не мог завести с ней такой разговор. А что бы он спросил? Как это удалось? В чем именно заключалась ее сила? Не стошнило ли ее потом? Нашла ли она после этого успокоение? Дал ли ей труп Плантенитти отпор? Призраки вообще оказывают сопротивление?

— Ты накормишь всех. Кроме неприкаянных, да? — Она усмехнулась и передала ему еще колбасы — как раз в момент, когда ему захотелось добавки. — Но ты всегда можешь отправиться в заросли и поискать их там. Я так делала.

К собственному изумлению, он невольно стал рассказывать о том, что поведал ему Романза о гнилом мясе умерших животных и ядовитых растениях. Он полагал, что будет держать этот секрет при себе или станет им бравировать, выкладывая по крупицам, но забыл, с каким удовольствием когда-то рассказывал ей о всякой всячине. И как она была умна и проницательна. Она наклонилась над столом, внимательно ловя каждое его слово — о, она умела слушать! — время от времени с восторгом его перебивая. А у него есть их рецепты? В какой пропорции они употребляют отраву и как долго можно ее есть? Для них приготовление еды — древний ритуал или только средство выживания? Для неприкаянных еда — коллективное действо в большей степени, чем считается? Она захлопала в ладоши.

— Выходит, ты бродил по зарослям? И они рассказали тебе то, о чем со мной никогда не говорили. Это не очень хорошо.

Ее слова его смутили. Он-то надеялся, что заставит ее ревновать.

— Тебе всегда нравились обходы.

— Нет, Дез’ре, никогда не нравились. — Теперь он был раздражен. — Ты думаешь, мне нравилось смотреть, как ты воруешь у людей их рецепты?

Она вытаращила глаза от удивления — но при этом вид у нее был комичный.

— Ты думаешь, мисс Лу или миссис Джойс не знали, что я готовлю их блюда? Перестань!

— Что ты имеешь в виду?

— Иногда ты меня разочаровываешь, мой Завьер! Они же специально оставляли мне продукты, чтобы я их забирала. И когда их блюда появлялись в моем меню, они приходили и одобрительно похлопывали меня по руке!

Он сглотнул.

— И как я мог об этом знать?

— Но все же знали. Боги, ты такой серьезный! И как Найя могла с тобой ужиться?

— Как выяснилось, не могла, — отрезал он.

Она встала из-за стола. Завьер наблюдал, как она воткнула нож в пудинг размером с автобусное колесо.

— А что ты будешь готовить для Интиасара на его праздник деторождения?

Он пожал плечами. Она выложила кусок пудинга на тарелку перед ним и взяла две ложки. Запах от пудинга шел изумительный. Романзе понравилось бы. И он представил себе, как неприкаянные суетятся вокруг котелка и бросают туда отраву. Его душа преисполнилась нежностью. К черным слезам парнишки, к его болтовне об обиженных бычьих лягушках. Надо было остаться с ним на пляже. Держать себя в руках. Слушать его.

— Ты ведь такой не готовишь, а?

— Я этого не говорил.

Она с веселой усмешкой передала ему ложку.

— Да знаю я, что не готовишь. А я весь день ломаю голову над тем, как ты там со всем справляешься. Ты же еще не научился угождать вкусам публики?

— Но ведь это ты демонстративно встала и ушла во время речи Интиасара в день моего посвящения. Так что не тебе рассуждать о тонкостях дипломатии!

— Разве? — Она расплылась в довольной улыбке. Он не верил, будто она об этом забыла. — Окажи губернатору услугу, Зав. Позже ты сможешь сам им воспользоваться. — Ее глаза хищно сузились. — Или не сможешь? Ты никогда не шел на компромиссы. Я всегда пыталась научить тебя прогибаться. Но ты же радетель! Прогибаться — не в нашей натуре.

Он еще понятия не имел, что приготовить для мерзкого Интиасара.

— Вся страна уверена, что ты так и поступаешь! — Ее голос зазвенел от веселья. — И когда ты им всем скажешь, что ты не такой? Ты и вправду хочешь устыдить Интиасара? Но этот человек, сам того не желая, будет точить на тебя зуб, если ты вздумаешь испортить свадьбу его дочери!

— Он успокоится!

Дез’ре пододвинула ему тарелку с пудингом.

— Ешь! — И когда он попытался возразить, решительно пресекла попытку, подняв руку: — Я сказала!

Он взял ложку.

Карамельная корочка с ароматом корицы — надо же, а ему казалось, он понял, что в этом пудинге, но вкус оказался гораздо богаче и после первой порции только начал раскрываться. Он словно окунулся в мякоть спелой тыквы, в которой ощущался хрустящий копченый миндаль. А сладость карамели оттенялась землистым привкусом остальных ингредиентов и настойчивой дымностью. И когда Завьер решил, что вкусовая палитра проявилась полностью, он уловил взрыв лимонной кислинки. Это было изумительно: цитрусовый нюанс словно дал ему возможность снова ощутить собственное тело.

Она сидела с сияющим лицом, покуда он постанывал от удовольствия.

— Не слишком много всего?

— Поразительно вкусно!

Она взяла свою ложку, и они ели пудинг вдвоем, одновременно болтая, как в старые добрые времена его учебы, с той лишь разницей, что теперь они вели беседу на равных. Вначале хрусткость на зубах, потом землистая сладость на языке; тонкий ореховый привкус и потрясающая апельсиновая нотка в конце. Всякий раз ощущая во рту вкусовой аккорд, он невольно хотел улыбнуться дерзкой отваге рецепта. Игривости. Ее, похоже, по-настоящему интересовало его мнение. Он наблюдал за ней. Представил себе, как она оживлена в кругу своих детей. Они на нее похожи?

— Мальчики придали тебе музыкальности.

Ей было приятно это слышать.

— Ты всегда умел изящно выразиться.

— Расскажи мне о них.

Он никогда раньше не видел, чтобы она так улыбалась.

— Думаю, Сайрусу светит стать юристом. Он сумеет продать ослу его хвост. Не поняла еще, что получится из Джорджа и Энтони, им еще предстоит найти свой путь. Энтони очень хорошо плавает и бегает. Может быть, Джордж хочет быть просто отцом. Можешь себе представить? Восьмилетний мальчишка — а уже такой влюбчивый. Патрик перед уходом сегодня утром куксился. Мальчики будут петь хором для супружеской пары в Лукии по случаю семидесятитрехлетия брака. А Патрик терпеть не может петь. Он согласился только потому, что братьям нравится петь вместе с ним. А я его туда отправила, потому что требую от него, чтобы он поступал, как велит мамочка, но долго не смогу его заставлять. Кто еще? Роберт! Этот мальчишка готов петь, пока сердце в груди не лопнет. А Гидеон, возможно, станет поваром.

Он искоса посмотрел на нее: Дез’ре буквально светилась радостью.

— А ты когда-нибудь думал, чем бы ты занялся в жизни, если бы не стал радетелем? — спросила она.

— Вообще-то нет. — Он облизал большой палец и собрал с пустой тарелки крошки от пудинга. — Нам на роду написано быть радетелями.

— Ты бы подумал, чем займешься, когда уйдешь на покой. Уж поверь мне. Ты бы мог быть счастливым, возясь у себя в саду и выращивая красивые цветы, перестав быть поваром?

Он задумался.

— Не могу этого себе представить.

— А ты попробуй!

— Зачем?

— Возможно, если ты начнешь думать, кем бы ты еще мог стать, это тебе поможет, когда у тебя появятся ученики-аколиты.

— А разве мне нужна помощь?

— Понадобится.

Две полосатые кошки наперегонки ворвались в кухню. Одна держала в пасти крупную крысу с волочившимся хвостом. Дез’ре шикнула, и кошка с крысой сбежала. Кошка без крысы вспрыгнула на стол и, мурлыча, зигзагом прошлась между ними. Дез’ре замурлыкала в ответ.

— А я больше не ощущаю себя радетельницей, — сообщила она.

— Но твой пудинг…

— Это просто выпечка, и я больше не несу ответственности за то, чтобы осчастливить своей стряпней распоследнего засранца на нашем архипелаге.

Он ей не поверил. Она до сих пор упивалась своей властью. Просто теперь ее жизнь стала другой, как будто у нее в очередной раз изменилось настроение.

— Знаешь, что меня в тебе раздражает? Что ты забудешь эти слова уже на следующей неделе, когда я тебе о них напомню.

Она расхохоталась:

— Так вот что тебя во мне раздражает?

Он пытался не засмеяться, вскричав: «Нет!» — но она хохотала так заразительно, что он волей-неволей тоже стал смеяться.

А снаружи кошки наблюдали, как два человека сидели, прижавшись лбами друг к другу.

Дез’ре придвинулась ближе, обвив руками его плечи. Ее лицо излучало спокойствие и безмятежность. Приятно было вспомнить времена, когда он был счастлив рядом с ней. Время только усилило его ужас.

Они сидели, вслушиваясь в дыхание друг друга.

— Значит, ты вернешься и позволишь мне снова тебя раздражать?

Он и сам этого не знал.

— Завьер?

— А?

— Ты боишься за моих детей? Ты думаешь, я плохо о них забочусь?

Он взглянул на нее:

— Да.

Она кивнула:

— Я уделяла себе слишком много внимания, ты же знаешь. Все эти годы. Но надеюсь, что жизнь меня учит. У меня есть помощники.

— Очень хорошо.

— Завьер?

— А?

— Приготовь хорошую свадебную трапезу. Это тебя взбодрит.

Он застонал.

— Ты знаешь, на радиостанцию часто звонят простые люди, которые говорят, что хотят тебя снова видеть и какая это будет для них радость, а еще говорят, что не знают, когда же ты опять начнешь появляться на людях, и как они боятся, что уход Найи убил твой дух.

— Айо говорил, что так оно и будет.

— Неужели ты собираешься испортить девушке свадьбу? Сонтейн — чудесная девочка, ей совершенно несвойственна глупая претенциозность этого богатенького семейства с баттизьенского высокогорья. И Данду ей под стать. Тихий, без закидонов. Тебе надо с ними встретиться. Она так взволнованна. Все прибегает ко мне, выспрашивает, что ты собираешься приготовить.

Его удивила отразившаяся на ее лице нежность.

— Ты знакома с Сонтейн? Знаешь ее брата?

— Данду живет неподалеку, так что он и Лео — мои соседи, и я вижу Сонтейн постоянно. Правда, ее брата я не знаю. Странно, что ты спросил о нем, я и забыла, что у Интиасара двое детей…

И ему тотчас захотелось рассказать ей все-все: об искаженном лице Романзы на пляже, и о том, что он бросил его там одного — может, не стоило? — и что парнишка чувствовал в тот момент — это то, что чувствует покинутый сын? И о своих мыслях о мотыльке, этих всегдашних мотыльковых мыслях. Похоже, я не такой сильный, как ты. Ему хотелось склонить голову и задать все эти вопросы своей мудрой наставнице. Но Дез’ре перестала говорить, и перестала слушать, и подняла палец, приказывая ему замолчать, и устремила взгляд в кухонное окно.

Завьер вскочил на ноги, обернулся и сразу заметил мужчину, который крался через двор, расшвыривая кошек, как цыплят.

Он мог бы поклясться, что дом вздыбился и выплюнул его; спотыкаясь, он выскочил наружу, Дез’ре за ним следом, выбросив вперед руки в попытке удержать его от падения, и он вцепился в ее серое платье. Весь двор был заполнен зарослями физалиса; мужчина, которого они увидели через окно, ставил длинную коробку на алтарь.

— Приветствую! — добродушно окликнул его Завьер. — Что ты тут делаешь?

Мужчина, съежившись от страха, так и подпрыгнул. Неприкаянный.

— Это посылка?

— Да, вот гляди.

— Я заберу ее.

Мужчина замер в нерешительности, его руки застыли над коробкой.

— Это особая посылка.

— Особая? Хорошо, — улыбнулся Завьер, оставаясь начеку. Тем, кто приносил подарки во двор к радетельнице, не всегда можно было доверять.

— Это мне? — Дез’ре шагнула вперед, плотнее запахнув свое полупрозрачное одеяние.

Немигающий взгляд мужчины остановился на ее шее и почти неприкрытом животе.

— Ну и? — Она ободряюще улыбнулась доставщику и протянула руку ладонью вверх.

Мужчина крепче вцепился в коробку, попятился и наткнулся на алтарь. Статуя Эхе пошатнулась, кошки бросились врассыпную. Завьер ринулся вперед, но опоздал. Богиня грохнулась на землю и разбилась. Он услышал за спиной богохульные речи Дез’ре.

Неприкаянный бросил коробку и дал деру, из-под его голых пяток взметнулось облако золотой пыли. Коробка упала на землю и раскрылась, упаковочная солома высыпалась под ствол кешью.

Дез’ре опустилась на колени перед разбитой статуей и, подняв ту с земли, стала баюкать на руках, как ребенка. От удара затылок Эхе треснул. Отбитое глиняное ухо лежало на земле. Дез’ре его бережно подобрала. Завьер помог поднять богиню и прислонить к алтарю. Она положила ухо рядом с его хозяйкой.

— Проклятый неприкаянный. Если внесешь ее внутрь, дом ее починит.

Завьер внес поврежденную статую в дом через большую кухонную дверь и вернулся за ухом. Кромка крыши над его головой забурлила, как закипевшая вода в котелке. Тем временем Дез’ре стала рыться в коробке.

— Ты только посмотри! — сказала она.

Неприкаянный принес трех кукол: изящно сделанных, мягких, как вата. Дочка, мама и бабушка — все в тщательно сшитых красно-белых платьях и позолоченных тапочках. Каждая ресничка бабушки наклеена отдельно, на ногах — десять крошечных пальцев. Во рту девчонки виднелся розовый язык; мамины глаза лукаво искрились.

— Погляди, у нее набедренный обруч! — Дез’ре приподняла сшитое вручную кукольное платье. Она любовно погладила кукол. — Кто же их прислал?

— Какой-нибудь боязливый воздыхатель, — отозвался Завьер.

— Нет, нет! Смотри! На коробке написано: Инт/Брен. Это от Интиасара. Но с чего ему посылать мне подарок? Может, это Лео?

Она порылась в груде осколков и нашарила накладную.

— Упаковано для отправки на экспорт. Знаешь, когда я в последний раз видела игрушки Лео? В шесть лет у меня была деревянная ящерица-акробат. Она лазила по своему игрушечному дереву вверх и вниз, и ее чешуя меняла цвет. В каждую игрушку, что Лео делал тогда, он как будто вкладывал свой магический дар, так нам тогда казалось! — Она сияла, держа кукол в обеих руках.

— Милые куклы! — вежливо произнес Завьер. — Мне пора.

Он не знал, что еще сказать или сделать.

Дез’ре махнула куклой.

— Сходи к Данду. Он мой сосед. Он тебе понравится.

— Дез’ре…

— Будь любезен.

— Я любезен.

— Думаю, тебе и правда пора. Я приму ванну. Сегодня вечером надо выглядеть красиво.

— Для чего?

— Я в жюри международного конкурса.

— Конкурса красоты?

Она покачала Завьеру куклой, потом схватила его за руки. Его лицо оставалось бесстрастным.

— Я знаю, из-за меня произошли ужасные вещи.

Он выжидательно молчал.

— Мне нет прощения, Завьер, я знаю.

Он отстранился от нее. Она была предельно откровенна.

— Ты могла найти своих аколитов, Дез’ре. Извинись перед ними. Дело же не только во мне.

— М-м-м… — Она выдохнула. — Этого будет достаточно?

— Нет. Хочешь, я тебе помогу их найти?

— Возможно. — Она скривила губы и провела по ним кончиками пальцев. — Возможно. Сейчас я даже не знаю. Но я об этом подумаю. Обязательно. А ты помнишь кое-что?

— Что именно?

Она подалась к нему.

— Я посвящаю тебя в радетели, Завьер Редчуз. В радетели на все времена.

С этих давно произнесенных слов они начали отдаляться друг от друга. С ее ритуального благословения.

Тьма сгущалась над горами Дукуйайе. Дез’ре принялась зажигать лампы во дворе. Словно знала, что скоро раздастся гомон; и издалека услыхала топот детских ног.

— Мальчики возвращаются, — сообщила она.

— Мамочка!

— Мамочка!

— Мамуля!

— Мама!

— Де-е-е-з-ре-е-е!

Дез’ре расплылась в улыбке и ловко запалила последнюю масляную лампу.

Во двор вбежали шестеро мальчишек. Они бежали не строем, как могло показаться, судя по их четкому мерному топоту и мелодичным голосам: дискантам и баскам, сшибавшимся и отскакивавшим в воздухе, залетавшим ему в уши и в глотку. Мальчики напоминали ватагу озорников, которые мигом разбрелись по двору, жестикулируя ногами и локтями и рассеянно напевая:

О-ха-ха!

Где ты, где ты?

О-ха-ха!

Кто ты, кто ты?

О-ха-ха!

Чем ты занят?

Чем ты занят?

В хор голосов вторглись нежные выкрики Дез’ре:

— Роби, ты вернулся с сопливым носом? Ты что, потерял платок? Гидеон, я же просила тебя принести чудесного мыла от мисс Джейн! Что, Сайрус тебе не напомнил?

О-ха-ха!

Чем ты занят?

Один шутливо пихал другого, оба пели; двое других размахивали только что пойманной ящеркой, показывали ее матери: смотри! — и тоже пели; пятый уже рассматривал кукол, шестой ухватил улыбающуюся Дез’ре за запястье, а она нагнулась и притянула к себе поющего мальчишку, который устоял на ногах и ущипнул ее за щеку. Они все пели, как дышали, словно в пении для них не было ничего необычного.

О-ха-ха!

Кто ты, кто ты?

О-ха-ха!

Знаешь, кто ты?

Хлоп! Хлоп! Топот ног и последний групповой пируэт, который вроде бы не означал ничего, кроме проявления радости жизни, и все Певуны разом заговорили с матерью. А она, казалось, отвечала всем сразу, собрав их вокруг себя тесным кругом, точно они были разноцветными юбками ее платья.

— Что ты сделал? Правда? Старик тебе заплатил? Ты принес манго? Ну а я разве тебе не сказала: принеси манго? Хорошо. Не надо его колотить! Ты меня не слышишь? А теперь скажите, какой грубиян назвал меня Дез’ре, как будто мы одного возраста? Конечно, я вас накормлю, а вы как думали? Ты в порядке? Я же сказала: не дерись!

Он отвернулся, не желая вмешиваться в их семейные дела. Ему надо было только снять свою сумку с гибкой вешалки и уйти.

— О, тебе тоже что-то приснилось? Ты врешь! Как, вам всем? Это был дурной сон? Поросенок? Вы же знаете, я не потерплю свиней в этом доме! Сайрусу приснилась его подружка? Что ж, это неплохо. Сайрус, что ты говоришь? Тебе не снятся дрянные девчонки? Как ты можешь презирать девочек? Ведь твоя мама — девочка. Гидеон, я попрошу тебя сделать для меня одну вещь. Нет, фруктов больше не надо. Ты разве не видишь, что весь двор зарос физалисами? Да, дорогой, манго — это просто отлично! Мне физалисов хватит, чтобы стряпать целую неделю. О, я и не знала, что они невкусные, спасибо тебе! Значит, мы их просто сорвем. Нет, я не буду об этом просить дом, нам тоже надо что-то делать!

Да уж, она была прирожденная наставница!

Он почувствовал, как кто-то тронул его за рукав. Маленький мальчик с сверкающими зубами держал в руках его сумку, на фоне которой сам казался совсем малюткой. Он принюхался к сумке, и его личико приобрело, в точности как у его матери, выражение любопытства. Завьер отобрал сумку и натужно улыбнулся. Если бы он вынул мотылька из сумки и отправил прямиком себе в рот, мальчишка ничего бы не заподозрил. Но от дурмана Завьер сразу бы расправил спину, и вкус на языке заставил бы его задрожать. Он мог даже рухнуть на землю.

— Привет!

— Ты радетель?

— Да.

— Важнее мамочки?

— Нет, не важнее. Чуть меньше.

Мальчишка удивленно вытаращил глаза.

— Тебе грустно?

Завьер задумался, как ответить на вопрос ребенка. Он напомнил ему Романзу.

— Да.

— Меня зовут Гидеон. Можешь взять манго, если хочешь.

Пухлый спелый плод с красным пятном на зеленом боку.

— Спасибо тебе, Гидеон, сын Дез’ре.

Он обернулся, чтобы попрощаться с хозяйкой, но она уже вихрем унеслась в дом, крутя талией и серебряными косичками, размахивая куклами перед мальчишескими носами, и ее голос почти потонул в детском гвалте.

— Мамочка! Мамочка! Кто-то принес нам этих кукол?

— Нет! Они мои! Все для меня-я-я!

Взрыв обиженных криков. Дом словно осветился изнутри. Ну и шум!

— Мамочка попросила меня отвести тебя к Данду, — сказал Гидеон.

Вот упрямая!

— Тебе необязательно.

— Мамочка сказала, чтобы я отвел тебя, а если ты откажешься, все равно отвести.

Завьер опустил манго в сумку и вытащил мешочек с мотыльком. Шнурок зацепился за что-то внутри сумки, и он дернул посильнее. Шнурок не поддался. Мальчишка с интересом наблюдал за ним, почесывая голой ступней голую икру, и его ноготь оставлял на сухой коже белые царапинки. В воздухе витали ароматы лука, имбиря и зеленых перцев. Завьер заглянул в окно. Дез’ре стояла у плиты. Он бы не смог ее разговорить, когда она оказалась в таком окружении.

И это было правильно и уместно.

Шнурок мешочка лопнул. Он зажал его в кулаке.

— А это что? — спросил Гидеон.

— Да ничего, — ответил Завьер и зашвырнул мешочек через забор в долину Лукии, как можно дальше; от сильного броска у него заломило плечо.

26

Анис снится, что она дерево: стоит на руках, пальцы вросли в почву, превратились в корни, кутикулы высасывают влагу из земли, по сосудам течет холодная вода, заменившая кровь. Она задыхается и ловит губами воздух, когда вода загустевает, превращаясь в сок, который омывает ее мочеточник и просачивается в яичники. Сок смешивается с жидкостями ее тела, становится вязким и меняется: яичники наполняются драгоценными камнями.

Ей снится, что она рожает изумруды, а Ингрид нанизывает их на нить вокруг ее шеи и вставляет в уши. Они пускаются в пляс под сияющей молодой луной. Она чувствует, как сон отлетает прочь, и протягивает к нему руку, точно способна его удержать и остаться там, где она спокойна и радостна, а Ингрид грозит пальчиком грозовым тучам и сердито кричит. А еще она слышит шум со стороны дороги: шум доносится с фабрики, и она возвращается к реальности. Звучит музыка, праздничная толпа течет мимо дома и веселится.

В голове стучит. Она просыпается, слегка пришибленная. Ей захотелось выйти из дому и разогнать веселящихся: лягнуть, расцарапать лицо, отмутузить любого, кто попадется на пути. Она могла вонзить пальцы в их глазницы и оторвать кости. Чтобы только все заткнулись, заткнулись, заткнулись…

Исцелить.

Толпа оживленно завопила, словно услыхала ее мысли.

Она принялась разбрасывать исцеляющие флюиды вокруг себя, двигаясь как выздоравливающая. Она сломала один палец, сама не зная как и когда, на пальце виднелся крошечный шов. Она очистила нос и глотку от скопившейся слизи. Ей не хватало внутренней энергии. Требовался массаж Ингрид.

Она не пыталась исцелить Ингрид. В любом случае подруга не позволила бы. Ни та, ни другая не были непогрешимыми в магическом ремесле, а попробовать и сдаться — нет, этот камень потом лежал бы на ее душе слишком тяжким грузом. Ингрид не сообщила ей, когда умрет, это известие было бы для нее столь же невыносимым. Одно знание, что подруга умирает, и так причиняло слишком мучительную боль за два дня до утраты, за день, за двенадцать часов, за три. За один.

Магия тут была бессильна.

В комнате стояла вонь. Ее беспокоила вспухшая рана на руке, образовавшаяся там, где она нарочно себя поцарапала. Вообще-то она не имела склонности к самоповреждению.

Анис села, медленно привыкая к сумеречному свету. Физалис разросся вверх, словно боги нашли дыру в потолке и направили стебли на крышу.

Лайла лежала на огромной алой куче плодов, похрапывая и театрально разбросав руки и ноги, точно вошедшая в образ актриса. Анис слабо улыбнулась.

— Лайла?

— А?

— Лайла, эй! Проснись!

— Нет, дорогуша.

— Что значит «нет»? Просыпайся!

Лайла резко вскочила как ошпаренная. Она оглядела столпотворение красных растений.

— Что ты наделала?

— Это не я. Я не знаю, что это.

— Ты в порядке? Мы слышали, как ты плакала.

Она не знала, как на это отреагировать.

Они оглядели комнату. Стебли с плодами заблокировали дверь. Они струились с балкона в сад внизу словно шуршащий поток. Стоял удушливый аромат. Лайла закашлялась.

— Как мы отсюда выберемся? — спросила Анис.

Лайла с трудом поднялась на ноги и тут же легла. От негодования ее шея словно укоротилась.

— Почему сегодня у нас такой переизбыток местной растительности?

Она неловко встала на четвереньки и, раздирая руками и коленями липкие заросли физалиса, пробралась к балкону.

— Какая мерзость!

Лайла доползла до балкона и, высунув на него голову, завопила:

— Микси, ты где?

— Я ту-ут! — отозвалась та.

— Вы с Ритой в порядке?

— Да! Мы в саду. Дом зарос дурацкими плодами. Что произошло? Наша знахарка умерла?

Анис закатила глаза. Ну и сволочь.

— Да я здесь, блудливая коза!

— От такой слышу, знахарка! Послушай меня! Лайла?

— Что?

— Рита пошла за Тревором, чтобы он помог. Тут так все заросло, что мы не можем войти в дом, а вы, наверное, тоже не можете спуститься. Вы пробовали?

— Мы даже не можем добраться до двери — не то что по лестнице спуститься.

Молчание.

— Микси?

— Что?

— Мы не можем добраться до двери!

— Я слышала.

— Тогда почему ты ничего не говоришь?

— Я же сказала: сейчас к нам придут на подмогу. Я просто не хочу напрягать лишний раз дыхалку и орать на всю округу.

— Микси!

— Что?

— Ты мне так действуешь на нервы, что я уже не могу!

— Вероятно.

— Сообщи нам, когда что-то выяснишь.

Молчание.

— Микси, проклятая ты девка! Отвечай, когда тебя спрашивают!

— Хорошо.

От их голосов Анис была готова зубами скрипеть. У нее разболелось все тело. Ей нужно было успокоить нервы: побегать, поплавать — нет, для этого уже слишком поздно — нужен был массаж или долгий сон. А пытаться наполнить себя ослабевшей магической энергией было все равно что мочиться ею или пить глоточками. Этим не напитаешься.

И она, стараясь не обращать внимания на тяжелый аромат физалиса, начала делать глубокие вдохи через нос и выдохи через рот: так она могла бы заставить пламя свечи затрепетать — но не более того. Кто же знал, что физалис такой дурманяще приторный?

Лайла пробралась сквозь стебли от балкона обратно в комнату.

— Ну, мы тут застряли. И я проголодалась. Думаю, стоит поесть физалиса, пока за нами не придут. — Она сорвала пухлую коробочку со стебля, пососала сок и выплюнула. — Жуть! Это нельзя есть!

— Что не так?

— На вкус никакой не физалис.

Анис осторожно погрызла плод. Все что равно что жевать безвкусную кашу.

Лайла, кое-как присев, примостилась возле нее — нелепая скрюченная золотая фигурка с раздвинутыми в стороны ногами.

— Так почему ты плакала?

Анис вздохнула:

— Семейные проблемы.

Лайла явно хотела что-то сказать, но смолчала.

— У тебя усталый вид.

— Магический дар почти весь вышел.

— Что тебе нужно?

— Покой. Прикосновения.

— Тебе нужно, чтобы кто-то тебя обнял?

Похоже, Лайлу встревожила такая идея.

Анис мучительно улыбнулась:

— Все нормально.

— Да я это для тебя сделаю. Бесплатно.

И обе по-доброму рассмеялись.

— Твоя пуся на месте? — спросила Лайла.

Анис кивнула и закрыла глаза.

— Дай-ка я просто подышу немного.

Вдох. Выдох. За окном смеркалось. Она слышала кукареканье петухов в горах, крики ящериц — они отзывались тихим эхом, точно слуховая галлюцинация. Лайла откашлялась.

Вдох. Выдох.

— Значит, твой муж работает тут на фабрике.

— Да.

Она могла посидеть молча хотя бы несколько минут?

— А как он выглядит?

— Лайла, мне нужно немного…

— Скажи, Анис!

Она открыла глаза и смутилась. Силуэт Лайлы на фоне темнеющего окна казался смазанным и словно подернулся рябью.

— Невысокий. — Ей было так странно произнести первое слово. Она слегка задохнулась от волнения. — Чуть повыше меня. Широкоплечий. С сильными… руками. — Анис осеклась, внезапно осознав, что происходит.

Лайла неотрывно смотрела на нее. Анис сглотнула.

— У него хорошая… кожа. Для мужчины. Ну… Еще есть небольшой шрам на… левой щеке.

— И?

— Он… — Она кашлянула, ощутив несвойственное ей замешательство. Лайла глядела перед собой. — Большой… там, внизу. — Они и впрямь это обсуждали? — Сантиметров восемнадцать, наверное. Он… мм… такой, как тебе…

Лайла подняла палец.

— Когда они приходят сюда, чуть ли не все одинаковые.

Пауза.

— У него есть кольцо в губе?

Анис выдохнула.

— Звенит о…

— …край стакана, — закончила Лайла.

— …край стакана, — повторила Анис.

Угу. Именно так.

Они стали слушать пение толпы под окнами.

— Ты давно его знаешь, Лайла?

— Год или около того.

Она закашляла и засмеялась. И она пыталась уговорить женщину, которая спала с ее мужем, сохранить при себе свою драгоценную, несравненную магическую пусю!

Неудивительно, что он от тебя сбежал!

— И как… часто?

— Тебе больше не надо ничего знать. Поверь мне.

— О нет, надо!

— Жены всегда хотят знать, и тебя это не обрадует!

— Он регулярно приходит сюда, Лайла?

— Да.

Итак, в конечном счете ее соседка — любительница пьяных бабочек — ошиблась. Ни беременной любовницы, ни публичного позора. Тан-Тан оказался самым обыкновенным трахалем. Самым обычным вруном вроде тех никчемных блудливых мужиков, что встречаются на каждом шагу. И она знала, что большинство знакомых ей женщин сочли бы, что такова уж природа этих пенисоносцев. Но она не собиралась с этим смириться. Только не она. Не дочь преподобного Лати.

Он изменял ей, вот и все — просто хотел потрахаться на стороне, за деньги получал то, что мог бы получать бесплатно дома. Он ведь даже не влюбился, сволочь такая!

Эти мысли принесли ей странное облегчение: она поняла, что отныне будет жить, не слыша его звуков. Он не будет больше рассказывать последние городские новости; и ей больше не придется отодвигать его обувь в сторону, когда она утром будет спускаться вниз по лестнице. Ей больше не нужно будет выжимать сок диких яблочек или, приходя домой, проверять, не спит ли он, перед тем как снова уйти по делам. Он больше не будет сидеть с ней вечерами на веранде и показывать разноцветные всполохи в темнеющем небе. И в своих снах она больше не услышит жужжание его ткацкого станка. И больше никто не будет по утрам стучать в дверь спальни, когда она долго не встает, и она не услышит нежное: «Проснись, Анис!» А будет ли он скучать по ней, по ее запахам и по звукам?

— А знаешь, я его не хочу, — заметила Лайла.

— Нет?

— Ни капельки.

Анис сцепила пальцы. В предвечернем сумраке комнаты было видно, как между костяшками пальцев забегали искры, обволакивая их и с треском угасая на лету. Она покачала головой:

— Значит, он тебя хочет, Лайла?

Она опять ошиблась, о боги, сколько же ошибочных выводов она сделала?

Лайла, казалось, опешила — впервые с момента сегодняшнего знакомства.

— Я уже тебе сказала: мужчины пытаются сделать невозможное. Но у меня начнется новая жизнь, сестрица, и в ней не будет места мужчинам. То, что я выбросила пусю, послужит этому гарантией.

Она и не предполагала, в каком нервном напряжении была Лайла.

Веки Анис затрепетали. Она запустила пальцы себе в промежность, потом за уши, потом ощупала пальцы ног: везде могли оказаться залежи серебряных искр. У нее закружилась голова. Еще чуть-чуть — и она бы упала в обморок. Ей был нужен отдых. Хоть какой-то. Ощущать пальцы Завьера во рту и — о! — его запах. Она бы такого никогда не забыла — до конца своих дней. Вот что наполнило бы ее энергией. Лайла что-то говорила, медленно и лениво, но она уже не могла ее слушать. Ей нравилась Лайла, и это, пожалуй, было самое странное из всего, что случилось в этот день.

Ей нужно было. Дотронуться. До кого угодно. Она поползла по заросшему стеблями физалиса полу.

Лайла с опаской наблюдала за приближением Анис.

Ноги у нее были как ватные, губы распухли. Ей было все равно, до кого — до любого человека, даже женщины, которую трахал ее муж.

Ее руки стали трогать запястья Лайлы, бедра, живот.

Как во сне.

Лайла положила свои пальцы на ее руку. Живот, мягкий и золотой под изумительным платьем.

Вдох. Выдох.

Жизнь.

О боги!

Биение здорового детского сердца. Сто десять ударов в минуту. Рот, все еще перепончатые ступни, вкусовые рецепторы начали реагировать. Почки. Спит в пузыре с благотворной жидкостью, пульсирует, лениво перекатывается.

Чистая энергия новорожденного.

Ее уши стали горячими, как сегодня утром, язык как будто раздулся. Сквозь тело забурлила энергия. Если эта волна ее не разорвет, она сможет громко и долго отпраздновать с новой подругой свое возрождение.

— А как… ты планируешь жить так, Лайла? Без п-пуси?

Анис легла на спину и поползла назад, проникая сквозь заросли физалиса.

Выбраться отсюда! Да!

— Анис, ты что… делаешь?

Она почувствовала, как Лайла ухватила ее за ногу. Вся комната заросла стеблями, ну и ладно. Все равно она уйдет. Тан-Тан, наверное, на седьмом небе от счастья, у него появился шанс сделать ребенка, так что же он бродит вокруг дома как привидение? Может, от чувства вины?

Пятясь. Ей нужно побыть одной.

— Выбираюсь! — пробормотала Анис.

Лайла снова ее позвала.

Нет-нет-нет, больше она не будет слушать эти глупости. Хватит!

— Анис!

Анис Латибодар, в замужестве Жозеф, ринулась сквозь частокол стеблей физалиса головой вперед, прямиком в арбузную стену дома.

* * *

На миг ей мимолетно привиделись цветочные стебли и почудился аромат, а затем наступила гробовая тишина. Платье зацепилось узелком — обо что? — угрожая не выпустить ее из комнаты. Она медленно распутала узелок, вспомнив гладкую кожуру лаймов, которую держала в руках сегодня утром. Мысли и чувства рассыпались вокруг, как дождевые капли по крыше.

Все замерло.

Много лет спустя она бы сравнила это с происшествием из ее детства, когда она на час выпала из времени, уставившись на черное пятнышко в центре пламени свечи. Никто не объяснил ей, что случилось, — умиротворяющая медитация была инстинктивной, но она заставила отца понервничать.

Очнись и сделай что-нибудь, дитя мое!

Дитя, дитя, дитя!

Его слова взорвались и растаяли в воздухе. Все слова означали одно и то же. Ничего не было важнее чего-то иного. Ее аппендикс был таким же, как орхидеи, и ее воспоминания принадлежали всем на свете. Она могла бы громко удивиться малости и ненормальности окружающих предметов, но она перестала дышать и ее речь была сродни ее печали.

Благоговение, удивление, страх, отчаянье — все осталось, и все исчезло. Это был всего лишь миг. И это была вечность.

Дышать, дышать, дышать.

Как хорошо, как хорошо…

Ничего и все…

Анис Латибодар прошла сквозь стебли физалиса и через стену борделя и оказалась на темной дороге к фабрике. Девять мужчин, по виду неприкаянные, стояли в полумраке и орали, что-то доказывая друг другу. Они несли тяжеленный ящик с большой белой наклейкой ИНТ/БРЕН на деревянном боку. Трое пели: а значит, это они все время так шумели за стенами дома. Она смотрела на них, судорожно дыша и ощущая, какое горячее и какое странное у нее тело.

Она потеряла левую сандалию, поэтому сбросила и правую и, обернувшись, взглянула на дом Микси: вероятно, она просто проделала дыру в стене? Но нет: стена осталась целой. Она слышала, как кричала Лайла и как Макси что-то орала ей в ответ. Теплый и сладкий воздух вокруг нее мерцал и искрился.

Ты только посмотри, хвастунишка, какие ты творишь магические и нужные штуки!

— Эй! — окликнула она группу неприкаянных. — Эй!

Они даже не взглянули на нее, продолжая злобно переругиваться. Ей захотелось им объяснить, что они совершенно одинаковые, точно такие же, как их ящик, и что сдвинуть этот ящик можно силой мысли. Ей захотелось рассказать им, что теперь она способна проходить сквозь стены, а это значит — и сквозь их черепа, в то время пока она стоит и любуется песком под ногами.

И она удивилась размаху своих мыслей.

— Эй!

Мужчины наконец обратили на нее внимание, и охватившее ее странное ощущение одинаковости всего вокруг стало таять.

«Там в доме осталась беременная женщина, ты ей нужна!»

Она оставила их, бросилась обратно к борделю, вбежала во двор и закричала, а потом направилась к океану.

* * *

Длинное побережье острова Дукуйайе было пустынно. Она подняла подол платья и завязала двумя узлами на бедрах, поглядела на темные, с пурпурным окоемом, облака и, смутно ощущая бесплотность своего тела, шагнула в океан и пошла, раздвигая ногами мягкую маслянистую воду. Ей нравилось переплывать пролив между Дукуйайе и Баттизьеном: здесь, на мелководье, вода была не такая соленая, как в других местах.

Как же мне хорошо!

Обыкновенно она приводила в порядок чужие секреты в сумерках, обследуя весь запас, подсчитывая дневную выручку, посматривая в окно, не пришли ли припозднившиеся клиенты, болтая с прохожими, стараясь пропускать мимо ушей самые неприятные сплетни. Она перевернулась на спину и легла на воду, чувствуя, как тонкое белое платье запузырилось под подбородком, со всех сторон ее окружила вода. Она видела горы, куда когда-то водила Завьера на прогулки, останавливалась, чтобы показать ему обломки крабьего панциря и совокупляющихся желтых жуков. Он считал ее мудрой. И себе она тоже казалась мудрой. Но тогда она еще не знала, что лавандовые прожилки внутри панцирей — это тоже она или что она присутствовала в каждом мимолетном взмахе крылышек насекомых. Она ведь только что проникла сквозь твердый материал. Ингрид говорила, что такому легко научиться, и Анис просто не задумывалась о всей сложности этого действия. Она даже не была уверена, что когда-нибудь сможет так сделать — до сегодняшнего события. Она дернула ногой, сбрасывая опутавшие ее лодыжку водоросли. Соленая волна хлестнула по лицу, она захлебнулась и выплюнула воду, засмеялась, опять сплюнула, стала отфыркиваться и поплыла дальше. Казалось, она плыла в парфюмерном море. Спокойное всеприятие мира скоро ее покинет — Анис это чувствовала; ведь она по-прежнему была самым обычным человеком, не превратилась в черное пятнышко в пламени свечи. Но могла ли она продлить это ощущение, эту надежду, что все — хорошо? И что возможно все и даже больше? Даже притом что она не стала матерью и не знала, почему так вышло.

Она подставила лицо новой волне с белопенным гребнем и хихикнула в темнеющее небо. Ей казалось постыдным ощущать себя счастливой. Но она была счастлива.

27

Анис не оказалось дома, и Тан-Тан отправился в ее рабочее помещение. Иногда он ходил туда, зная, что ее там нет. Ему нравилось находиться среди ее вещей, разглядывать яркие стены комнаты и мягкие подушки; и представлять, как она насажена на него, как на вертел, и осыпает его горячими поцелуями. Особенно после того, как он плохо себя вел. А такое случалось, он был неидеален. Но свои обещания не нарушал. Папа ему говорил, что мужчина, не способный держать обещания, не стоит грязи на сандалиях, — и был прав.

Его жена, думал он, обладала необычайной способностью заставить мужчину позабыть, кто он и что он, втянуть его в состояние измененного сознания. До того, как они покончили с сексом, он после их утренних занятий любовью вплывал в здание фабрики точно во сне и приходил в себя только от окрика начальника. Не из-за этой ли самой сонливости у Анис рождались те диковинные водянистые недосущества, из-за которых она была так несчастна?

Он понятия не имел, что готовило им будущее, но зато знал, что со своей стороны был с ней честен. Ему нужно было держать свое тело подальше от жены — и он выполнял это условие неукоснительно. Она же заявила, что больше не хочет заводить детей, и он усвоил высказанное ею желание.

Ей непросто далось сказать ему «Нет!» — и где-то в глубине души он даже восхищался ею.

Поэтому, когда она душилась и ее пальцы пробегали по его телу, он знал, что из них двоих должен быть сильнее. Женщина еще может попытаться предупредить беременность — следя за фазами луны или воспользовавшись специальным колпачком, но все знают, что гарантий нет никаких. Одно неверное движение — и дело сделано, а ему очень не хотелось в очередной раз увидеть искаженное страданием лицо жены. Или рассердить ее, заставить упрекнуть в том, что он, мол, воспользовался ее слабостью. Анис в делах любовных никогда не могла удержать себя в узде. И не было смысла заводить с ней долгий нудный разговор, к каким привыкли женщины. Это лишь привело бы к новым спорам и ссорам. Так что если воздержание — необходимость, а они сошлись на том, что это так, то какой смысл снова и снова толочь воду в ступе? Вот когда они оба состарятся, тогда он снова сможет заниматься сексом со своей все еще симпатичной женой. Он слыхал, что в сорок пять у женщин опять наступает чудесная пора для любви.

Когда ему становилось невмоготу бороться с похотью, он сосредоточивался на этой проклятой половице, все еще вонявшей жидкими младенцами. И, как и у большинства мужчин, у него в запасе были и иные, менее необычные варианты.

Но потом появилась Лайла, которая к тому же залетела, и это все изменило.

Поначалу Лайла была для него просто красивой женщиной, которую он увидел на пляже и захотел, — с этой странной вращавшейся туда-сюда шеей, торчавшей над водой словно перископ или как у радужной цапли, она сонно парила над водой, и он завороженно глядел на ее мягкое золотое тело, а когда он ее позвал, скосила на него взгляд:

— Мальчик, отстань, вернешься, когда найдешь деньги.

Раньше он никогда не засматривался на бордель, не встречал шлюх и даже не думал о них. А теперь все его мысли были только о ней, и в рабочее время он постоянно глазел на дом через дорогу от фабрики, где находились она и его ребенок, его продолжение. Было в Лайле нечто, что обещало счастье. Но он пока не мог понять, что именно. Не принимай это близко к сердцу, говорила она ему, тебя привлекает только моя пуся, но, как выяснилось, не только: он обрел счастье, невзирая на все ее скользкие повадки скрытной шлюхи. Мог ли у них родиться полноценный ребенок, который будет хныкать и сосать материнскую грудь? Он почти убедил себя в том, что вина за мертворожденных младенцев лежит на нем. Разве такой мужчина способен на что-то путное? Так о нем говорили.

Хранит мачете в углу спальни, да мачете тупое.

Лайла намеревалась покончить с ремеслом шлюхи, так она сказала, и тогда он уйдет от Анис. Пришла пора принять факт, что пес не может жить с колибри.

А он, пока суд да дело, хотя бы еще немного, мог позволить себе вторгаться в личное пространство жены, вдыхать аромат ее вещей, сидеть и вспоминать старые добрые времена.

* * *

Тан-Тан толкнул дверь в рабочее помещение Анис и застыл на пороге, озадаченно разглядывая осколки стекла и разгромленные полки. Выпотрошенные подушки, разбитые бутылки и… чем это так воняет?

Он зло вытаращился, не веря своим глазам.

Кто-то навалил кучу посреди процедурной. Там, где она вела участливые беседы со множеством людей, не заслуживавших того, чтобы она тратила на них свое время. Ярость ослепила Тан-Тана настолько, что когда из соседней комнаты появился Педрино Блоуснафт с забинтованной головой, на ходу натягивая штаны и помахивая здоровенным молотком, он даже не попытался убить его на месте, а мог бы.

Блоуснафт испуганно взглянул на него, точно загнанная крыса, а затем попытался выпрыгнуть в окно. На его несчастье, окно оказалось слишком маленьким, и к тому же Педрино дрожал от страха, как осиновый лист. Тан-Тан сдержал ярость и поволок того прочь от окна, рыча:

— Это ты… насрал в комнате моей жены? Ты просто сюда вошел и навалил?

Блоуснафт залепетал что-то невразумительное.

— Она навела на меня порчу!

Было удивительно, что он вообще умудрился ворочать языком, учитывая, что Тан-Тан выбивал из него кулаком каждый слог. Засранец перегнулся пополам, кашляя и умоляя:

— Ужасную порчу! Я этого не заслужил! Вовсе нет! Я туда пришел только потому, что Интиасар пообещал бесплатных шлюх, правда! Не бей меня!

Тан-Тан остановился, чтобы сменить руку. Он одинаково умело владел обеими руками, и это всегда давало ему преимущество. Если Анис наслала порчу на этого придурка, то, значит, за дело, — в этом он не сомневался.

— Стой! Умоляю тебя! Я хороший человек! Спроси любого!

Тан-Тан внимательно присмотрелся к великовозрастному придурку. Что-то в его поведении показалось ему знакомым.

— Ты ее хотел! Ты думаешь, я этого не понимаю? Ты побил мою жену? Где она?

И он принялся лупить Блоуснафта с новой силой. Из его разбитых губ текла кровь.

— Я ей дурного слова не сказал! Я ее пальцем не тронул!

— Что значит «пальцем не тронул»? Ты что имеешь в виду? Она же замужняя женщина, дурак ты!

Засранцу удалось вырваться, и он отскочил назад. Тан-Тан шагнул за ним и, схватив за шиворот, чуть приподнял. Тот задергался и завизжал. Тан-Тан отнес его на середину комнаты к коричневой кучке, от которой все еще поднимался пар.

— По-моему, ты собака! Знаешь, как дрессируют собак?

Блоуснафт явно это знал. И завизжал еще громче.

Тан-Тан присел возле кучи и еще крепче сжал шею беспомощно извивавшегося мужчины.

— Нет-нет-нет-нет!

— Ах ты вонючий сучий выродок! Ты приходишь в помещение моей жены и оскверняешь его? Ты знаешь, как она любит эту комнату? Ты знаешь, как тщательно она подбирала сюда каждый предмет мебели? С любовью! Своими собственными руками! Тебя любила хоть одна женщина? Вонючий ты сучий выродок! Сегодня здесь я тебя выдрессирую так, что ты навсегда запомнишь!

А потом произошло нечто удивительное.

Блоуснафт почувствовал, как хватка пальцев, обхвативших его шею, ослабла, и словно по инерции какая-то сила слегка подтолкнула его вперед. А потом Тан-Тан его отпустил. Все это произошло так быстро, что он едва не упал прямехонько в кучу собственного дерьма. Он обернулся на неподвижно лежавшее на полу тело Тан-Тана. Что с ним, сердечный приступ? Но если и так, то он не умер, потому что дышал ровно и грудь мерно вздымалась, как у абсолютно здорового козленка.

Он просто спал.

Блоуснафт скорчил гримасу. И представил себе миленькую Анис, придавленную этой тушей. Он вскочил на ноги и с размаху сильно врезал спящему в живот.

— Ох, ох, проклятье!

Он запрыгал на одной ноге, потом рухнул на пол, запустив пальцы Тан-Тану в пах.

Если бы вы, торопясь на вечернюю молитву в храм, заглянули в окно, то могли бы принять их за пару любовников. Потому что они были сплошь обсыпаны алыми плодами физалиса, похожими на конфетти или на храмовые колокольчики и символизирующими любовь.

* * *

Сонтейн лежала на сухом золотистом полу, раскинув руки и подняв колени. Тело потяжелело и стало каким-то непривычным. Она очнулась от сна, в котором летала. У нее были прозрачные крылья, и она кувыркалась в небе, используя сильные мышцы спины и с восторгом ощущая тяжелую твердь воздуха. Попишо под ней был виден как на ладони — с копошившимися жителями, похожими на муравьев.

— Привет! — сказала мать.

Она лежала на спине в той же позе, что и Сонтейн, так же раскинув руки, только смотрела в другую сторону, и ее макушка находилась в нескольких сантиметрах от головы Сонтейн. Обе были наги. Цвет стен гармонировал с темно-коричневой кожей матери и ее короткими черными волосами.

— Привет! — отозвалась Сонтейн. Она не могла лежать с открытыми глазами и не понимала, почему никого не смущает их нагота. — Привет! — повторила она, и обе задремали в золотистых тенях.

Так прошел месяц или два. Чтобы скоротать время, она рассказывала матери, как летала во сне. У нее были крылья, похожие на стрекозиные. Складывать их было не труднее, чем скрещивать руки на груди: они складывались обратно в лопатки и доходили до талии. Достаточно было чуть дернуть крыльями — и они вмиг раскрывались снова. Так выскакивает лезвие складного ножа или так можно подмигнуть симпатичному мужчине, «но только я, мамочка, так никогда не делаю!». Вот почему она всегда держала спину ровно — чтобы было не больно складывать крылья внутрь — и вот почему она так любила кувыркаться в воде, которая очень напоминала воздух. Но самым интересным и удивительным органом у нее был рот. Он мог растягиваться словно хобот, мог дотянуться до центра ее крыльев между лопатками и облизать их.

— Дар проявился так поздно, — пробормотала миссис Интиасар. — Ну и ну! Ты же не можешь так делать!

— Знаю! — отвечала Сонтейн.

Она была готова захлопать в ладоши, если бы могла. Мама, кажется, совсем не сердилась.

Так продолжалось месяц за месяцем. Она поняла, что не может замолчать и все время говорит, говорит. О мужчинах, которые ее напугали, а Данду не пугал, хотя она не могла понять, как же он умещался внутри ее, потому она все еще воспринимала свое тело как глаз, а его тело — как палочку или камушек. Она удивлялась, как дымные стены помогали ей откровенничать, рассказывая самое заветное. И ее удивляла мама, которая все это выслушивала. Она уже привыкла, что мамочка Инти всегда ее превратно понимала, перебивала, кричала, и как привыкла следить за своим языком и не болтать лишнего, так чем дальше, тем больше держать все в себе. Она научилась обходиться без материнских советов. Но это событие, последняя ночь перед свадьбой — это же материнское дело! Разве она не могла ради дочери осилить хотя бы это?

— Пожалуйста, мамуля, — сказала она. — Я не знаю, как мне быть.

Прошло несколько лет.

Мать принялась рассуждать о свиных сливах. Помнит ли Сонтейн лучший способ их есть — холодными, только что вымытыми в ручье? Сверху нужно пробить дырочку и высосать сок. Потом высосать косточку, положить пустую кожуру на кончик языка, потрясти немного и только потом сжевать и проглотить — ну, вспомнила?

Сонтейн хихикнула.

Мать рассказывала о своей юности: как она сидела на низкой деревянной скамейке с лучшей подругой Шасой и двумя баттизьенскими девчонками, шел дождь, а у скамейки была крыша, и они не промокли. Близился сезон сбора слив, и фермеры шли мимо с кедровыми повозками, запряженными козами. Повозки были наполнены сливами — желтыми, красными, голубоватыми и синими, мокрыми после дневного ливня, и над улицами витал густой ягодный аромат, от которого болели уголки рта. Мужчины стегали коз, чтобы те в ответ лягались и не забывали, кто здесь хозяин. Девчонки смотрели на них и на коз, а миссис Интиасар, которую тогда звали Незрин, говорила, что свиные сливы хороши именно для сока, а Шаса сказала, что ее мать вымачивала кожуру слив в роме с изюмом и чесноком и по праздникам пекла с ними кексы.

Покуда мимо ехали мужчины в повозках, Шаса взяла ее за подбородок и поцеловала в губы. Они целовались уже в третий раз, и Незрин еще не знала, куда девать язык, но Шаса была терпелива. Ее поразило, какой нежный рот у подруги. Воздух был влажный и терпкий. Они улыбались, прижавшись щеками друг к дружке, и сидели, крепко держась за руки. Сливы в повозках подскакивали и перекатывались, как самоцветы. Она подумала, что мужчины станут на них кричать или побьют, но ничего такого не случилось. Их глаза напоминали козьи глаза или сливы, красные, голубые и желтые, и она всегда вспоминала тот день, когда ложилась с мужем в постель, чтобы заняться зачатием детей.

А сегодня, когда у всех женщин выпали их причиндалы, она рассмотрела свое хозяйство. Примостившаяся в гнезде из мягких волос красная сливка, влажная от дождя.

Сонтейн хотелось спросить у матери, почему та перестала целовать Шасу, но это был глупый вопрос, потому что все и так знали почему. Некоторым мужчинам такое не нравилось, а то, что не нравилось мужчинам, следовало держать дома за закрытыми дверями, потому что это никогда не будет признано законом, хотя женщины на Попишо выполняли основную работу, а ведуньи заведовали магией. Эта мысль Сонтейн так утомила, что она завернулась в тишину, как в одеяло.

Прошло девять лет. Сонтейн думала о Данду. Она его очень жалела, потому что знала, что он был готов обыскать весь лес, и вопросы без ответов были для нее особенно мучительными. Кто наденет ее свадебное платье, которое так долго шили, и кто съест чудесные блюда, приготовленные радетелем? Может, к ней зайдет Романза и отнесет еду неприкаянным? А отец: сможет ли он выиграть выборы без женщин в доме или уйдет в отставку? Возможно, он снова уедет с архипелага, потому как он довольно легко впадал в печаль, и к тому же Сонтейн была уверена, что у него есть масса собственных слив-секретов.

Ей было радостно думать о людях, которые будут по ней скучать.

Люди взрослели, старели. Она ощущала выпирающие ребра и видела на лице новые морщинки, а их кожа утрачивала гладкость и упругость, превращаясь в жухлую бумагу. Слабость объяла все ее мышцы — даже те, которые она использовала для улыбок. Трогая мамину макушку, она ощутила, как изменилась структура ее волос, миссис Интиасар, по ее словам, была уверена, что ее волосы побелели или, может быть, от них вообще уже ничего не осталось, и «Ты не знаешь, где мы, Сонте?».

— Нет, мамуля.

Они перекидывались фразами и слушали друг друга; говорили обо всем, о чем когда-то думали, что чувствовали, видели или слышали. Сонтейн с удивлением обнаружила, что у матери никогда не иссякали темы для разговоров, и Незрин Интиасар удивлялась тому же.

По прошествии почти девяноста четырех лет, когда от обеих остались лишь кожа да глаза, а связь между ними стала такой неразрывной, что и беседовать им вроде было не о чем, а можно было лишь ощущать радость узнавать и быть узнанными, ведуньи просочились сквозь стены и сказали: «Просыпайтесь и идите домой». И тут Сонтейн осознала, что она одна, одета и юна, как прежде. А ведуньи стояли и передразнивали ее улыбки.

* * *

С потерявшимися вагинами на Попишо проблем возникло больше, чем можно было себе представить. Точнее сказать, проблем было ровно сто двадцать четыре.

Первая вагина, вызвавшая проблему, принадлежала восьмидесятитрехлетней старушке, которая потеряла ее на главной улице острова Плюи. Вагину нашел местный мастер-свечник и отнес владелице, но та заорала, что никогда в жизни не смотрела себе между ног и сейчас не собирается. Тогда свечник отнес находку к себе домой, смастерил для нее небольшую хижину и поставил в большой комнате, окружив орешками арахиса, апельсинами и семенами фенхеля.

Вторая вагина подкатилась к изголовью кровати, в которой спала учительница местной школы. Мужчина, спавший с ней рядом, раздавил вагину в ладонях и стал смотреть, как та истекает кровью. Когда женщина проснулась и поняла, что он наделал, то влила ему в ухо кипящее масло — и убила его.

Проблемные вагины под номерами от 3 до 117 принадлежали женщинам, которым потребовалась помощь профессиональных целительниц, чтобы приладить их обратно, но остальное женское население архипелага справилось с задачей самостоятельно либо призвав на подмогу мужчин, допущенных к их телам.

Вагины 118 и 119 принадлежали паре, которая играла ими все утро и нечаянно перепутала. Поставив их на место, они поняли свою ошибку, но вытаскивать их обратно было уже поздно, поэтому женщины, любившие друг друга, оказались связаны куда более тесными узами, чем могли вообразить, и с тех пор стали относиться к своим половым органам с куда большим благоговением, чем прежде.

Вагина 120 была подарена молодому мужу его столь же молодой женой, которая любила супруга, но не слишком радовалась сексу с ним. Муж привык гулять с подарком, положив в ланч-бокс, а иногда просто в карман, и всякий раз, когда доставал его и использовал, старался думать о жене. Две вагины были украдены: одну утащил мальчуган, видевший, как ее потеряла законная обладательница, — он же не мог побежать по улице с криком: «Мисс, мисс, из вас выпала промежность!» Проблемную вагину 122 забрал — безусловно, из самых лучших побуждений — некий неопытный молодой человек, которому вскоре предстояло жениться, и он случайно ее уронил в Ананасную реку неподалеку от имения Лео Брентенинтона, но только я вам ничего не говорила!

Лишь тринадцать мужчин попытались совершить половой акт с праздношатающимися вагинами, хотя 1462 мужчины, если бы накануне вечером их спросили, ответили, что и они бы не отказались, буде у них возникла такая возможность. Но все мужчины, попытавшиеся предаться подобным утехам, впали в тяжелую депрессию, покрылись болезненной сыпью и заболели артритом. Пятеро из них приняли обет целибата.

Смущенный мальчуган принес вагину маме, которая заказала платное объявление по радио, и к ним обратились несколько женщин, заявивших о правах собственности. Однако истинная владелица смогла забрать ее только после анализа, показавшего полное совпадение структуры волос, цвета кожи и запаха.

Вагину, упавшую в Ананасную реку, нашли ниже по течению: она застряла между двумя камнями и пресноводной форелью. Сделавшая находку женщина решила, что ей хватит жить в маленьком городишке на открытой всем ветрам лесной опушке на острове Баттизьен, где губернатора Интиасара совершенно не волновали вопросы водоснабжения, здравоохранения и финансирования школьного образования. Она за бешеные деньги продала вагину одной ведунье, а та отдала ее другой женщине, родившейся с зеркалом между ног вместо гениталий. Наружный осмотр показал, что у этой вагины имеется нетронутая девственная плева, что, впрочем, ровным счетом ничего не означало, так как у любых женщин любых возрастов всегда остаются обрывки их плев, хотя мало кто об этом знает. Ведунья же, осмотрев вагину, найденную в Ананасной реке, решила, что она принадлежала женщине, страдавшей вагинизмом. А женщина с зеркалом в промежности заявила, что вагина 122 оказалась весьма пикантной, так что и ведунья осталась довольна.

Сонтейн Интиасар вышла из золотого храма ведуний судьбы и споткнулась о вагину 123, которая лежала за порогом рядом с покряхтывающей хутией. Обрадовавшись своей удаче и приняв вагину за собственную, она смахнула с нее одинокого красного муравья, опустилась на корточки под бледно-белым высоким небом и вставила вагину куда положено, — и вот тут-то весь жизненный опыт проститутки влился в ее кровь, заставив крылья выпростаться из спины, да так внезапно, что она присела, подавив рвотный позыв и силясь не упасть в обморок. Когда же она наконец сумела встать, выражение лица выдавало в ней женщину, четко осознавшую свои намерения.

Дело, видите ли, в том, что Лайла отдала свою вагину 123 пробегавшей мимо хутии и засмеялась, когда та улизнула с ней в зубах.

* * *

Все на Попишо спят и видят сны — и так продолжается один диковинный час. Все женщины, все мужчины и все дети лежат под солнцем, затянутым облаками, ежатся под сладким ветром, дующим над островами. Голодный москит издал громкое «зззз!» и шарахнулся прочь, убежденный, что все мертвы.

Все, кроме неприкаянных. Они потягиваются, моргают и оглядываются по сторонам, видят густые заросли красных плодов, которые пробираются сквозь трещины в почве и превращаются в растения-производители, возникая словно ниоткуда и давая новые побеги. Неприкаянные собираются в лачугах на Мертвых островах и смотрят оттуда на склад игрушек, привлеченные дребезжанием его вибрирующей голубой крыши. А заросли физалиса выползают из окон и стекают по стенам вниз, источая сок. Они знают, что это плод смерти, который собирают для украшения могил.

Романза нервно шагал, касаясь бедер Пайлара. Казалось, время вытягивалось и истончалось между пальцами, как что-то тягучее и липкое. Сок хлестал по окнам склада и растекался красными пятнами по земле.

— Что это? — спросил он.

Пайлар почесал лопатки.

— Я по тебе скучал.

Романза ощутил прилив ликования. Много раз Пайлар уверял его, что никогда ни по одному другу не скучал, а просто радовался, когда его друзья возвращались, а это не то же самое. Он хотел, чтобы по нему скучали.

Пайлар обнял его за талию, приподнял и поцеловал в губы.

Кто-то произнес ласковым голосом: «Ну, теперь продолжай!»

Лучшее место на свете — здесь, где они обитали. Но у него возникло ощущение, что фабрику так трясло больше года. Пайлар опустил его на землю.

— Этот день — он как будто растянулся на многие годы. Ты это тоже чувствуешь?

— Нет, — отозвался Пайлар, — но я думаю, скоро начнется сладкий ураган.

Он и сам был готов это сказать.

— Когда?

— Кто ж его знает. Через несколько дней, или недель, или сегодня? Но я точно знаю. Земля перестала рожать добрые плоды, как прежде. Еда стала другой. — Он положил горячую ладонь Романзе на горло. — Даже твоя грудь протестует, любимый!

— А это почему?

— Да, уже скоро. Земля сердится. Но мы, конечно, почувствуем первыми.

— Почему ты мне ничего не сказал утром?

— Я не был уверен, что так надо.

— А сейчас?

— А теперь я уверен. Мне нужна твоя помощь и твоя любовь.

Романза ощутил трепет облегчения. От земли исходил смрад — древнее предвестье беды, но сейчас он был не один. Они могли составить план.

— Нас никто не приютит. Многие считают, что мы переносим заразу. Но если начнем организовывать людей прямо сейчас, мы можем укрыться в церквях или старых домах.

Пайлар улыбнулся:

— Ты все еще зеленый юнец.

— Не говори глупостей, мы с тобой примерно одного возраста! Мы сможем. Мы займем общественные здания. — И Романза указал на шатающийся склад игрушек. — Там могут уместиться две сотни человек. Можно завести туда детей. И если кто-то захочет их оттуда выгнать, нам будет легче их защитить.

— Этот склад в любую минуту рухнет, сам видишь, как он ходуном ходит.

— Тогда фабрики.

— Когда начнется, да, кто-то там спрячется.

— Ну… мы же можем их организовать! — Он подумал, что, должно быть, сходит с ума. — Нам надо идти!

Пайлар покачал головой. Крыша склада задрожала, как больной с высокой температурой.

— Что самое главное мы знаем о сладком урагане?

— Он учит новому знанию. Люди меняются. — Школа оставила мало воспоминаний, кроме разве что кислого запаха в коридорах и зубрежки. — Мы это знаем. Пайлар! Что с тобой такое?

— Я здесь, Романза. — Он говорил так, словно ураган уже налетел и закончился, но он все же собирался завершить фразу. — Первое, что мы узнаем об урагане — это то, что он всегда застигает врасплох.

— Что ты имеешь в виду?

— Хутия оказывается в западне с ящерицей. Матери и дочери. Враги. Мужчина оказывается в доме вместе с женой своего друга. Ребенок — один. Слуга — взаперти с хозяином, а когда все закончится, хозяев больше не будет.

— Но мы же знаем, что ураган надвигается. И сейчас у нас единственный шанс спастись!

— Нам не дано этого знать. Ты же сам видишь: в городе этого никто не знает.

— Но почему тогда так разросся физалис? Разве он не пытается нас предупредить? Это же знамение.

Пайлар положил ладонь на щеку Романзы.

— Физалис пришел попрощаться с нами.

Он похолодел от ужаса. Старуха, голая по пояс, с болтающимися грудями, сидела на земле, разбрасывая над своей головой пригоршни плодов. К ней присоединились другие, хихикая и расталкивая друг друга, посыпая себя пеплом скорби. Нет, было немыслимо позволить им погибнуть.

— Если ты им не скажешь, то скажу я, — заявил Романза.

Пайлар еле слышно прошептал:

— Умоляю, пусть произойдет то, что суждено.

— Чтобы ураган нас убил? Но как и кому это поможет? В чем тут смысл? Они же нас ненавидят. И не станут скорбеть по нам!

— Нас ненавидят не все, а только самые горластые. — Пайлар не убирал руку. — А мы здесь, Заза. Мы не можем умереть. Но, возможно, нам суждено уйти, чтобы преподать им урок.

— Я всегда тебе верил, Пайлар. Ты меня учишь. Ходить по воде. Любить! Всему. Но нет — только не этому!

— А почему бы и нет? Смерть — это идея. Ты же каждый день видишь, как вещи умирают, и это нас радует. Зверь умирает, и его кровь превращается в прах. Миллионы смертей текут мимо нас. Все такое, каким должно быть.

Ему хотелось закричать, протестовать — против смиренности Пайлара, против его веры. Он выскользнул из-под руки друга.

— Можешь не верить мне, Заза. Верь земле.

Мимо них, чихая, промчалась ватага детей с оплетенными физалисом ногами. Романза утонул в теплых плодах, опутанных сухими стеблями. Он закашлялся. Склад конвульсивно зашатался, и его двери распахнулись. Потом кто-то скажет, что физалис вознесся так высоко, что его сладким запахом заволокло все небо. Неприкаянные сбегались со всех ног перед взрывом стихии.

— Возлюбленный, — сказал Пайлар.

Он смотрел на Романзу, но обращался к ним всем.

— Пайлар!

Романза взмолился и сразу закашлялся. Удушливый запах, должно быть, наполнил его легкие.

Пайлар зашагал прочь, разгребая стебли физалиса словно пловец. Он заговорил с толпой, не повышая голоса:

— Нам нужно поработать!

К нему подскочила маленькая девочка с черными кудряшками и кроличьими ушками.

— На складе есть кукла с волосами, как у меня. Можно я ее возьму?

— Конечно, — ответил Пайлар. — Только поторопись!

Романза был рад увидеть Пайлара в последний раз: тот твердым шагом, держа спину прямо, вошел в склад игрушек.

А сам он развернулся и побежал.

* * *

Все спят и видят сны: физалис прорастает сквозь полированные половицы и лестничные ступеньки, цепко опутывает спящие тела, кастрюли с едой на кухнях и унитазы в туалетах, стелется по полам, выползает из-под пяток спящих, их голов и ягодиц, пробивается из паховых волос и из коленей. И всякий раз, когда плод физалиса лопается, в воздух бьет струя сладкого сока.

Тем временем неприкаянные растаскивают складское добро; они вскрывают упакованные для отправки ящики с игрушками. Для них это словно игра, забава. И торжество справедливости, да?

— На юг! — направил людей Пайлар. — На Притти-таун! А там рукой подать и до особняков на высокогорье.

Какой-то человек говорит, что косяк водоплавающих существ привезет его к Притти-тауну.

— Кто-то хочет со мной?

В ответ раздаются восторженные одобрительные крики.

Они взваливают ящики себе на головы, привязывают к своим телам, а кто-то просто засовывает свертки под мышку — ровно столько, сколько он или она может утащить. Какая прекрасная картина: у вас бы сердце закололо, если бы вы их видели.

Сладкий аромат поднимался от земли и растворялся в воздухе.

— О, Интиасар сегодня обделается! — крикнул кто-то.

— Поторапливайтесь, — пробормотал Пайлар.

Он взял семь маленьких игрушек, потому что так и не вышел из детства.

* * *

Окиньте взглядом Мертвые острова! Смотрите! Вон высокий юноша, тяжело дыша, двигает согнутыми руками туда-сюда. Быстрее, быстрее! Глядите на него: красавчик мчится как угорелый!

* * *

Тан-Тану снится его нерожденный сын, и во сне ему грустно видеть, как Лайла отнимает его от груди. Ему снится, что он не спит ночью, ходит по комнате с плачущим ребенком на руках и напевает колыбельную. Ему снится Лайла: она выходит из моря, улыбается, и за ней тянется шлейф ракушек, а он в глубине души еще не до конца уверен, что она когда-нибудь его полюбит. Ему снится Анис, которая его простила. Она бы могла — она ведь такая. Ему снится Блоуснафт — вонючая свинья! — тот просыпается рядом с ним, продирается сквозь заросли физалиса, наступает на кучу собственного дерьма, проходит мимо двух подростков, играющих на улице в футбол плодом физалиса. Ему снится командирский голос Блоуснафта: «А ну-ка смотри сюда, прыгай вон к тому окну и кричи, разбуди мужика, которого увидишь, и попроси у него прощения, лады?» — и во сне он слышит шаги подростков, которые приближаются к его спящему телу. Ему снится, что он видит, как они толкают друг друга и хохочут, а он, глядя на себя со стороны, видит свое лежащее на земле тело.

— Гляди, как он распластался, — говорит какая-то девчонка. — Мистер! Мистер! Мой брат говорит, мы должны подойти к вам и разбудить, он просит прощения, а что он вам сделал?

Тан-Тану снится, что он храпит, — и тут сон обрывается.

— Почему он не… — спрашивает мальчишка. — Почему он не…

Тан-Тан Жозеф умер от красного физалиса: растение закупорило ему глотку.

* * *

А на Баттизьене городской глашатай бежал по улицам и кричал: «Через час начинается конкурс красоты!» «Самые красивые девушки, — кричал он, — сегодня произойдут изумительные вещи!» А потом его рот наполнился искрящейся водой, и он больше не мог вымолвить ни слова. Когда глашатай упал, люди помогли ему встать, и из его ушей, носа и ануса потек сладкий сироп. Он напрасно силился проглотить жидкость, чтобы снова задышать. У одной догадливой женщины возникла странная идея: она столкнула глашатая в море, и там он, восстановив дыхание, поплыл.

Сотни жителей Попишо бродили вокруг Гранд-театра и вдоль пляжа Карнейдж. Мужчины подвесили на деревьях факелы, выкатили лотки с едой и принялись жарить мясо в жаровнях. Детишки восторженно носились среди взрослых. А где же королевы красоты, когда они появятся? Ходили слухи о новинках из-за границы, о каких-то новых лакомствах от Интиасара. Дети спотыкались о черные кабели, протянутые по песку, и мужчины, отвечавшие за эти кабели, выглядели весьма импозантно.

Старушки занялись сбором физалиса и шепотом делились впечатлениями о своих снах.

— Старые дыни! — кричал мужчина, ходивший вокруг Гранд-театра. — Старые дыни и томаты! — Он произносил: «тумати», как все старые люди. — Двадцать штук на монетку. Подходите, отдавайте мне ваши денежки! — Он рявкнул женщине, бросившей на него хмурый взгляд: — Сестрица, как ты собираешься смотреть конкурс красоты без спецсредств?

— Такие события приводят к бунтам! — фыркнула она.

— Лучше дыни, чем яйца, — возразил торговец.

— Думай, что говоришь, — встряла другая женщина. — Да в них и дынями никто не станет бросаться. Только разве что на сцену запустят.

— И все же, — заметила первая женщина, — кому-то надо будет потом наводить чистоту в зале. Мы живем в Притти-тауне. Тебе-то не придется убирать зал.

Очередь в Гранд-театр медленно продвигалась вперед.

Оранжевые ряды слов вылезали на стенах, словно грибы на древесных стволах.

ВЫБЕРИ АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ВАРИАНТ!

— Старые дыни! — кричал торговец. — Старые дыни лучше, чем яйца! — Походя он раздавил плод физалиса подошвой. — Не покупайте яйца!

* * *

Губернатор Интиасар проснулся и попросил, чтобы кто-нибудь пришел и очистил его кабинет от физалиса, а когда все было очищено, снял телефонную трубку. Он сделал несколько звонков, потом поднялся на второй этаж, убедился, что дверь рабочего кабинета плотно закрыта, и откупорил бутылку доброго рома. Трудный был день, и он еще не закончился. Эти свадьбы, беспечные дочки, радиоинтервью — все ведет к новым тратам, будь они неладны. А теперь еще и эти кошмарные сны. Средь бела дня.

Попишо превратился в богами проклятый клочок земли.

Он отхлебнул из горлышка и подождал, пока жжение в пищеводе уймется. Жена сообщила, что Сонтейн в порядке, а это заботило его больше всего на свете. Он не знал в точности, что за таинственная женская беда приключилась и кто и как ей помог, но доченька сказала, что все вернулось к норме, ее причиндалы вернулись на место и она не понесла никакого урона. Так что, возможно, объявленный запрет секса помог. Он громко расхохотался. Знал ли кто-нибудь, что ему нельзя верить, когда он находился в дурном настроении? И крылья на месте, заверила ее мать. Заполни весь двор! У миссис Интиасар был радостный голос. Ему не терпелось их увидеть, пусть только закончится этот дурацкий конкурс красоты. Он поверил Сонте, когда та была совсем маленькой и сказала: «Мой дар, пап, проявится чуть позже». Он верил словам упрямицы-дочки точно так же, как когда-то верил сыну. Она всегда отличалась независимым нравом: решительная и добродушная, невзирая на очевидную холодность матери. В доме всегда было полно ее подруг. Даже на протяжении тех лет, когда ее магический дар еще не проявлялся.

Этот дар в любом случае был проклятьем.

Но сегодня его беспокоила вовсе не сексуальная неразборчивость Сонтейн, а собственная вопиющая неспособность улаживать конфликты. Но сейчас все было хорошо. Если бы только к нему прислушивались. Разве он не делал для них все, что мог?

Он еще отпил из бутылки. Он мечтал о реках денег, вытекавших в море из окон склада игрушек и из дизелей грузовых судов, вывозивших его товар за границу.

Когда он показывал людям деньги, те становились очень покладистыми. Он налил себе на ладонь белого рому и умастил им шею и лицо. Проблему представляли те, кто высказывал мнения. Какие же они все горластые, сварливые. Эта радиоведущая Ха — лучший пример таких малоприятных рупоров мнений, а ему придется снова ее терпеть сегодня вечером, на конкурсе красоты.

После выборов взятки на местные радиостанции по-тихому приведут к переменам в ее жизни.

Первая на архипелаге женщина-ведущая, да уж.

Некоторое время он сидел смирно, кусая язык, пока не сплюнул кровь на росший под окном белый антуриум.

Над горами и домами поднимался розовый туман. За те три года, что он провел за границей, его чествовали во многих странах. Он видел цветущие вишни в Корее и бирюзовое море на Кубе. Слышал львиный рев в зоопарке в Румынии. Он пересекал пустыни, летал на самолетах, видел башни небоскребов, заполнившие столько пространства и земли, что он диву давался, как получается, что мир такой огромный и крошечный одновременно. Но нигде он не видел, чтобы горы покрывались багрянцем так, как здесь: каждый вечер ровно без четверти девять.

Как много бесценных вещей на этой земле, слишком много людей. Люди были как бабочки. Порхали туда-сюда, мельтеша разными цветами и формами. Бабочки зрительно различали только оттенки красного, зеленого и золотого: ему это нравилось, как и поговорки стариков. Молодые бабочки не чувствуют приближения шторма. Настоящие бабочки ощущают вкус своими ножками.

А еще был мотылек.

Он выдвинул ящик и вынул коробочку. Сунул в нее нос. Он никогда не разбирался в свойствах потребляемых продуктов; это не для него — забивать себе голову типами и свойствами. Какая разница, если то, что ты ешь, приятно на вкус и после него ты хорошо себя чувствуешь. Но дурманящие мотыльки — это совсем другое. Покорение, победа — вот какой у них вкус! До случившегося пять лет назад мотылькового мора он и принимал всего-то несколько пьяных бабочек за ужином. Но стремительное размножение мотыльков привело к рождению чрезвычайно интересных разновидностей, и одним розовым вечером — таким же, как сегодня, — он потянулся к куче дохлых насекомых, подарку, принесенному каким-то надоедливым землевладельцем, вымаливавшим себе налоговую льготу, — чисто из любопытства, имейте это в виду, — и внезапно он… ну, как бы это сказать?

Был захвачен вихрем восторга и испытал прилив энтузиазма.

Он засомневался, гадая, стоит ли сейчас, накануне вечернего празднества, требовавшего от него ответственного поведения, проглотить одного. Важно было, чтобы голова оставалась ясной. Он положил зеленого лунного мотылька на кончик правого пальца и слизнул с крылышек пыльцу. Тельце оставил на потом. Один-два — и он будет в порядке. Не то что этот мерзкий самодовольный радетель. Он-то умел управлять своей судьбой.

Он же всем доказал, что давно превзошел чумазого мальчишку на побегушках — с этим не поспоришь! Награды, медали, обожание женщин и легкодоступные тела. Мужская ревность — вот самое сладкое. Если бы он мог поведать о славе, приобретенной им за границей, тогда они осознали бы масштаб принесенной им жертвы. Все ради Попишо! А у большого внешнего мира было к нему слишком много вопросов — о его происхождении и почему он так быстро бегает. Откуда он взялся? Чем кормился дома? Ямсом и бананами? Листьями колоказии и кокосами? А где его дом? Он довольно долго врал, переводя внимание слушателей на другие малые государства. Рассказывал о своем зелено-черном и золотом даре.

Но на самом деле людям было наплевать, где находится Попишо, и тамошняя магия их мало интересовала, хотя они и спрашивали об этом.

Все, что он предпринимал, он делал во благо этой земли. Когда он начал продавать игрушки за границу, местные сперва выражали недовольство, но взгляните на них сейчас: у них телефоны, у них электричество, а у этого проклятого Завьера Редчуза — современная кухонная утварь и холодильники.

«С ними тебе легче готовить любезные богам штуки, а, поваришка?»

Звук собственного голоса его удивил.

Глядите, как бежит, как бежит! И ради чего?

Они могли считать это ерундой, но он по-прежнему каждое утро обегал гору Пэкер пять раз.

У него была прекрасная спокойная жизнь, покуда не появились эти проклятые оранжевые граффити, которые сводили его с ума. Но и это тоже прекрасно. Рано или поздно художник себя разоблачит, и когда это произойдет, он решит, что с ним делать. Может быть, он даже вызовет его на состязание по бегу.

Поглядим, далеко ли тот убежит за 9,58 секунды.

Тем временем народ шумно радовался предстоящей свадьбе, и даже радетель прыгал и суетился, как молоденькая хутия.

Бертран Интиасар взглянул на старинного друга, который, постучав в дверь, вошел в кабинет и улыбнулся.

Лео заговорил, снова повторив то, что уже сказал.

Интиасар непонимающе смотрел на него. Он сунул мизинец в левое ухо и выковырял оттуда скопившуюся серу, будто прочистка уха могла изменить вести, принесенные Лео.

Немногословный Лео хранил молчание. Он был мягкий и беспечный, что в финансовом плане всегда было полезно. Но его гениальный партнер не был ни лжецом, ни шутником.

— Что ты сейчас мне сказал?

Лео повторил:

— Кто-то опустошил склад игрушек.

Интиасар выдохнул через нос.

— Но там же был груз, готовый к отправке.

— Больше нет, — тихо ответил Лео.

— Но как… как такое возможно? А где была охрана?

— Спала.

— Но кто…

— Похоже, это дело рук неприкаянных. У меня есть все основания полагать, что физалис их не усыпил. — Лео откашлялся. — И мы не знаем почему.

— Но это… — Он быстро подсчитал в уме. — Это же больше двух миллионов!

— Да?

Лео внимательно смотрел на Интиасара, но тот был слишком поглощен своими мыслями, пытаясь осознать масштаб убытков. На самом деле убытки составили около трех миллионов семисот тысяч. Интиасар рассеянно протянул Лео коробочку с мотыльком, но тот отрицательно помотал головой. Ладно. Он прекрасно знал, что делать. Когда люди тебя предают, ты их давишь, как бабочек.

— Тут кое-кто хочет тебя видеть, — сообщил Лео.

— Полагаешь, я сейчас готов принять посетителей?

— Полагаю, ты захочешь увидеть своего сына.

Интиасар взял еще одного мотылька, положил себе на кончик пальца, потом на язык и проглотил. Вздохнул.

— Романзу?

— Другого сына у тебя нет.

Он не виделся с Романзой несколько лет. Кроме того случая, когда тот бежал прочь: вдалеке, с толпой других таких же оборванцев, столпившихся словно стадо на водопое, подумал он.

— Берт, — сказал Лео, — он ждет.

Еще один мотылечек — и он словил кайф. Он закашлялся, вдохнув пыльцу с усиков. Голова поплыла. У Лео отвисла нижняя губа; одна ящерица превратилась в десять. Галлюцинации. Терпимо.

— Берт, дружище, ты его так давно не видел. А ты уже не молод, как раньше.

— Говоришь, неприкаянный под дверью моего дома?

— Это Заза…

Интиасар встал и расправил на груди рубаху. Пыльца мотылька, пятна рома. Надо переодеться. Пойду на конкурс, выберу победительницу, объявлю о проведении выборов разгоряченной толпе — и домой! От мотылька женщины покажутся еще красивее.

Сонтейн завтра выходит замуж. Просто. Делай свое дело!

— Передай ему, что я сказал: беги!

— Что ты имеешь в виду?

— То, что сказал. Скажи, чтобы бежал и нашел себе укромное местечко, где поспать. Скажи, чтобы ночь застигла его на дороге. И пусть ни на кого не смотрит.

Лео в нерешительности стоял, раскачиваясь взад-вперед.

— Ты…

— Что я сказал?

— А склад…

— Что я сказал, Лео?

За окнами над крышами кровавыми клубами поднимался розовый туман и окрашивал облака. Вид навел его на мысль, что он опять стал мальчиком и покупает ягодную газировку — два пакета по цене одного. Уличный продавец сока отрубает мачете от куска льда ледяные стружки, льет на них ягодный сироп, сам ест рубленый лед и кричит что-то девчонкам, а те откликаются в ответ:

— Как тебя зовут, продавец? Какой у тебя дар?

А в наши дни по дорогам слоняется слишком много неприкаянных. Сейчас самое лучшее — забить всех этих гнид. Покуда они не слишком расплодились.

О да, в самом деле.

28

Гидеон, похоже, знал, где найти смуглого юношу, которого они искали, — тот сидел на земле в тихом дворе, заросшем папоротниками, свесив голову на колени и прижав ладони к ушам, словно боялся, что голова свалится с плеч.

Завьер никогда еще не видел такой буйной листвы, сияющей даже в сгущающихся сумерках. Заросли напоминали лабиринт. Над головой вздымались кроны старых деревьев. Чтобы ухаживать и поддерживать порядок в этом зеленом уголке, потребовалось несколько поколений усердия и труда, любви и денег.

Он уже не верил, что по собственной воле собирался выпустить мотылька, подаренного мальчишкой-рыбаком, — отправить на волю доброго исцеляющего морского бриза острова Дукуйайе. Он рисовал в воображении, как насекомое, этот крошечной летучий токсин с красной головкой, кувыркается в воздухе и тает в вышине, улетая в сторону гор.

— Эй, Данду, — позвал Гидеон, — ты что, спишь?

Смуглый юноша вскинул голову — в его серых глазах метался испуг.

— Добрый вечер! — сказал он.

Мальчуган указал на Завьера.

— Мама попросила привести его сюда.

— Если ты не в настроении… — пробормотал Завьер.

Юноша постучал по правому уху.

— Нет, нет! Прошу вас. Я могу с вами поговорить. Я Данду Брентенинтон, сын Лео. — Он снова похлопал себя по уху, как зверек, страдающий от зуда. А потом погладил мальчонку по голове. — А ты кто? У тебя голос, как у Гидеона.

Мальчонка хихикнул:

— А знаешь, это же наш радетель!

Данду удивленно поднял бровь.

— Правда? Но ведь твоя мать тоже!

— Она женщина. А он мужчина-радетель.

— Знаешь, не думаю, что это большая разница. Спасибо тебе, Гидеон.

Они смотрели вслед мальчонке, который помчался прочь по зарослям.

— Радетель, жаль, что отца нет дома и он не может тебя поприветствовать, он сейчас занят приготовлениями к свадьбе.

Завьер улыбнулся. Как же ему вести сейчас эту беседу, если у него словно атрофировались все чувства? Рука скользнула к ключице и слегка тронула кожу, будто мешочек с мотыльком все еще болтался у него на шее. Он моргнул.

— Радетель!

Он заставил себя ответить:

— Прошу прощения. Я ведь пришел без предупреждения.

Юноша опять стал стучать по уху.

— Нет-нет. Это я должен извиниться. Прошу, извините мое волнение. — Его голос напомнил Завьеру перезвон колокольчиков в храме. — У меня дар слушать, и сегодня вечером мой слух обострен больше обычного. Это пройдет через минуту.

— Дар слушать?

— Я слышу звуки на расстоянии нескольких миль. Но дело не в расстоянии. Дело, наверное, в глубине. Я слышу разные слои звуков. — Данду понизил свой мелодичный голос. — Я писал книгу о звуках погоды. Первая глава — о солнечном свете. Я работал над ней два года и, думаю, уже почти закончил… — Стук-стук пальцами по уху. — Иногда мне кажется, что нужно забрать Сонтейн и увезти ее за границу. Я знаю, это не в наших традициях, но я хочу послушать жаркие дни в разных местах.

Идея была чудесная: звучание солнечного света.

— Слушай, что это я все рассказываю о себе… Я должен от души тебя поблагодарить, о радетель. Сонтейн рассказала, что ты принимаешь посетителей строго по очереди и составляешь свой список гостей, невзирая на лица, так что мы очень благодарны, что попали в твой список.

А, вот оно как теперь.

— Сонтейн не знает, должна ли она есть твои блюда руками или пользоваться столовыми приборами. И еще: сам ли ты принесешь еду или отправишь официанта, а если придешь сам, сможет ли она проглотить хотя бы кусок — так она будет нервничать. И что ей надеть. Она, похоже, думает, что ее свадебное платье окажется недостойным… — Данду слегка улыбнулся. — Прошу, не говори ей, что я сейчас тебе сказал, она очень гордая. Когда ей исполнилось восемнадцать, она всю ночь не спала, все ждала, что ей посчастливится получить от тебя приглашение пообедать в твоем ресторане на следующий день. Она говорит — как же она выразилась? — что радетель подает не еду, а любовь, которую простые люди испытывают друг к другу.

— А ведь и точно, — пробормотал Завьер.

— …поэтому, когда мы объявили о предстоящей свадьбе, ее отец пообещал, что обратится к тебе за этой милостью.

Завьер хмыкнул.

Данду постучал себя по лбу.

— Она очень опечалится, если ты не придешь. — Он усмехнулся. — А я не опечалюсь. Я даже не знаю, смогу ли я спокойно наблюдать, как она смотрит на тебя сияющими глазами.

Данду казался невозмутимым. Накануне собственной свадьбы Завьер места себе не находил, так нервничал. Но никто этого не заметил. Наверное, со стороны тоже выглядел спокойным. Над их головами шуршали шумливые бугенвиллеи. Интересно, какие у Интиасара планы в отношении Данду, этого милого юноши, который скоро станет его зятем? Был ли он равноценной заменой Романзе? С виду он весьма покладистый. А Романза не покладистый. Романза вольнолюбивый и добрый, а он бросил парнишку на пляже, обидев…

— А любовь имеет звучание? — спросил он.

Данду улыбнулся:

— Любовь — это не звук. Это деяние.

Хорошо, что он и это знал.

— Значит, услышать любовь нельзя?

— Ну, я бы не дал руку на отсечение, — задумчиво произнес Данду. — О! Уши прочистились! Так-то лучше! — Во дворе появилась старенькая служанка с подносом, на котором стояли вино и вода. — Это Жуазин, — представил ее Данду. — Живет с нами целую вечность. Прямо как мать, правда, Жуазин?

Та улыбнулась и налила в бокал хорошего белого вина. Завьер по цвету вина понял, что оно дорогое. Подобающее. Для него, в неприлично замызганной рубахе, так и не принявшего душ после страстного общения с Дез’ре.

Ну что ж. Сегодня он уж точно больше никого не трахнет.

— Данду, я не уверен, что буду готовить еду для завтрашней свадебной трапезы.

Данду навострил уши. Казалось, еще миг — и у него появятся кошачьи усы и он оскалит клыки.

— Но… — Он криво улыбнулся. — А как же объявления по радио и ритуальный обход? Все эти рассказы? И все те плоды, который ты намеревался собрать?

Завьер кивнул на валявшуюся на земле потертую сумку.

— Они здесь.

Данду удивленно поднял брови.

— А что там?

— Шипы со вкусом розы. У меня во дворе маринуется козья туша. — Он попытался улыбнуться. — Думаю, я мог приготовить тебе котелок бульона мужественности.

Юноша заметно вздрогнул.

— Считаешь, мне нужна эта штука?

— Да я пошутил.

Данду сел на землю и снова встал. Жуазин нервно посмотрела на него.

— Извини, радетель. Значит, ты не будешь готовить? Или будешь… но что именно? Козу? И… шипы?

Мотылек мальчишки-рыбака весь день ждал его решения: или примет, или нет. Поразмыслив, он решил все-таки его принять. В эту годовщину. Это желание для него было способом устоять на ногах. Сейчас же он чувствовал себя как листва, шуршащая в закатном бризе, срывающаяся с веток и несущаяся прочь.

У Данду был такой вид, словно его поколотили.

— Понимаю, ты разочарован, — заметил Завьер.

Данду опять сел и вскочил как ужаленный.

— Думаешь, мне так уж важна эта дурацкая еда? Сейчас это меньшее, что меня волнует! Я уже был близок. А тут ты, радетель, приходишь и меня отвлекаешь.

— Близок к чему? — удивился Завьер.

Жуазин положила руку на плечо Данду, но он, похоже, этого даже не заметил.

— Как думаешь, мужчина может быть слишком деликатным? — Юноша не стал ждать ответа на свой вопрос. — Мои маленькие кузины, моя бабушка, все наши служанки, вот и Жуазин, все мне говорят: не торопи ее! И вот я сижу тут, жду, пытаюсь ее услышать, чтобы по крайней мере знать, где она и что с ней все в порядке. Когда она ходит по полу, издает такой тихий звук: та-ка-та-ка-та — как козленок копытцами. Она говорит, чтобы я не называл ее козой, но ничего в мире больше так не звучит — как топот Сонтейн и козленка. Но из-за меня наш брак закончился, даже еще не начавшись. — Его глаза сердито сверкнули. — Так как считаешь, мужчина иногда может быть чересчур деликатным?

— Я…

— Мой внутренний голос говорит мне: пойди и найди ее! Но все женщины вокруг твердят: сиди тихо! Она обязательно придет на собственную свадьбу. Ты думаешь, я женюсь на женщине только потому, что на завтра назначена дата нашей свадьбы? Да пусть оно все горит огнем, вместе с этими дурацкими выборами ее отца! — Он уперся руками в бока. — Ну и?

— Так в чем вопрос?

Завьеру хотелось улыбнуться в ответ на благородное негодование юноши, но тогда Данду наверняка растратил бы остатки самообладания.

— Как ты думаешь, иногда мужчина может быть слишком деликатным? — отрывисто повторил Данду.

— Конечно.

— Да! Я ведь счел, что Сонтейн несправедлива ко мне, когда она меня отругала. Эта штука оказалась такой скользкой! — Он повернулся к старой служанке. — Радетель не собирается ничего готовить для дурацкой трапезы. И знаешь, что я об этом думаю, Жуазин? Я думаю, для меня настал решающий час. Передай папе, что я ушел на поиски своей женщины!

— Но мисса Данду… ты не должен покидать этот двор до свадьбы, боги будут оскорблены!

— Радетель знает богов лучше, чем мы с тобой, вместе взятые. Ты бы и сам так поступил, а, радетель?

— Я же не знаю, в чем дело.

— Я ее потерял! — рявкнул Данду. — Вот так-то!

— Что потерял?

— Ее половой орган.

— И что ты с ним сделал?

— Уронил в речку. И она уплыла.

Завьер прикусил щеку изнутри, чтобы не рассмеяться.

— Ты ее потерял? Но как ты ее нашел?

У Данду был убитый вид. Жуазин тряхнула юбками.

— Не расстраивайся ты так, мисса Дан…

— Кто-то ее украл! — завопил Данду.

— Мисса Данду-у-у…

— Жуазин, прошу тебя, иди в дом, если это тебя так нервирует! Потому что я найду вора и убью его!

— От убийства никакой пользы не будет, — рассудительно заметил Завьер.

Это был самый невероятный разговор из всех, что он вел в своей жизни. Меланхоличная служанка засеменила обратно в дом.

— Я ухожу, — сказал Данду. — Благодарю тебя, радетель, что уделил мне время.

— Думаю, тебе нужен план действий.

— А у тебя был план, когда ты сегодня утром вышел из дома? Потому что мне так не слышится.

— Возможно, именно поэтому тебе и нужен план.

Данду почесал ухо, точно блохастый щенок.

— Если ты не можешь приготовить еду, даже когда тебе сами боги велели…

Завьер уже собрался заявить Данду, что он не обязан готовить, и спросить, знает ли тот, что его будущий тесть угрожал ребенку, да еще сопроводил угрозы парочкой смачных замечаний, как их беседу прервал оглушительный треск, расколовший ночной воздух над их головами.

Что-то спланировало сверху сквозь верхушки деревьев. Что-то трепещущее, громогласно ругающееся и радостное.

Та-ка-та-ка-та!

Завьер до конца жизни не забудет этот миг: он стоял посреди роскошного, точно королевский дворец, сада и смотрел, как Данду во весь рот улыбался Сонтейн Интиасар, слетевшей к ним от верхушек деревьев.

Она ловко приземлилась на ноги, сияя и задыхаясь от полноты чувств. В ее волосах запутались обрывки коры, подбородок был расцарапан, а кожа и платье перепачканы грязью. Она прижала к ногам развевающееся розовое платье. Четыре огромных крыла у нее за спиной с треском закрылись, шурша по веткам деревьев. У них были черные-пречерные края, как будто кто-то их опалил, и круглые пятна, словно глаза, похожие на окаймленные тушью отверстия. И Завьеру показалось, что это был привет из древности: крылья напоминали украшения, отбитые с давно позабытого гигантского здания.

Стрекозиные крылья.

— Волосы грязные, одежда грязная! И птицы, что смотрят на меня, как на женщину, которой там не должно быть, прочь с дороги! В следующий раз надену штаны. Слышите? И мне все равно, если папа рассердится и будет называть меня мужчиной.

Сонтейн встала, уперев руки в боки, покачнулась вперед, удержалась на ногах и хихикнула.

И это девушка, которую он весь день проклинал? Завьер улыбнулся. Она великолепна!

У нее было такое же лицо в форме сердца, как у Романзы, и такие же, как у него, черные с золотистыми подпалинами волосы, только на макушке у нее они топорщились, как звездная корона, и золотистые веснушки на коже были под стать золотистым прядкам. И если Романза был тщедушный и краснокожий, то у Сонтейн было плотное, смуглое тело. Плечи гораздо шире, чем у большинства женщин, узкий таз, сильные, атлетические бедра. Улыбка, как у брата.

Он ощутил прилив симпатии.

Она картинно сложила крылья, как маленькая девочка, щеголяющая новым платьицем.

— Ты их видел? — Сонтейн ослепительно улыбнулась Данду. — Миленькие, правда?

Данду спрятался за невесту, которая прикрыла его крыльями, и крикнул:

— Да тут синее пятно, погодите… а еще пурпурные и красные полоски! Сонте, ты сама их чувствуешь?

Сонтейн захихикала и горделиво задрала подбородок.

— И какие ощущения?

— Как укус москита! — Она захихикала. — Перестань!

— А тут?

— Ничего не чувствую.

— Но я их сгибаю!

— Не гни там ничего, дурачок!

Данду юркнул под крылья и ущипнул девушку за зад. Потом обнял за талию и попытался поднять.

— Тяжелые! И твердые!

— Это не крылья, — промурлыкала она, — это моя пуся…

— Ш-ш-ш!

Сонтейн шлепнула его по бедру.

— Я ее нашла и вернула на место, почему же, как думаешь, мне так не терпелось прийти к тебе?

— Боги, боги, Сонте! Тише!

Она взмахнула крыльями, пошатнулась и, упав ему на грудь, с усилием выпрямилась.

— Мне надо вести себя хорошо. Я знаю, мне даже нельзя здесь быть. Опять же… Кто пришел к тебе в гости? — Она подмигнула Завьеру.

Он подмигнул в ответ. Она заражала своим энтузиазмом. И тут ему пришло в голову, что он, пожалуй, не встречал еще такой цельной натуры, как эта девушка.

— Можно? — спросил он.

Сонтейн пожала плечами. Правое верхнее крыло метнулось вперед и затрепетало между ними. Завьер осторожно провел пальцем по толстой жилке. Крылья напоминали жесткую рыболовную сеть, но Сонтейн шевелила ими, словно они были жидкими. Узоры, созданные перекрещением жилок, были изысканно замысловатыми: тысячи матовых прямоугольничков, сверху крупных, внизу крошечных, терявшихся в густой траве. Он присмотрелся: липкие жилки были испещрены крапинками.

— Они все еще в крови, — пояснила Сонтейн. — Прорвались сквозь платье.

Данду тревожно задергался, и она его поцеловала.

— Тебе нравится мой чудный дар?

У некоторых насекомых крылья никогда не отрастали, особенно у женских особей, или появлялись в определенные периоды жизненного цикла. У саранчи в фазе миграции. У бабочек в пору сезонного полиморфизма. В периоды спаривания.

— Они великолепны, — заметил Завьер.

Сонтейн энергично закивала.

— У тебя хороший вкус, господин незнакомец. Меня зовут Сонтейн.

— Я знаю твоего брата.

— А… — Она была ясноглазая и пушистая. — Кажется, ты всех знаешь! Но я тебя не знаю.

— О, Сонтейн! — взмолился Данду. — Помолчи хоть немного. — И что-то шепнул ей на ухо.

Сонтейн обмерла и задрожала мелкой дрожью.

— Все ты врешь! — Ее крылья лихорадочно забились, взвихрив воздух и взметнув песок, мелкие камешки и клочья травы. Завьер и Данду, закашлявшись, отпрянули. — Данду, я тебе не верю! Наш радетель стоит у тебя во дворе, как приблудный кот, — она перешла на крик, — а ты мне ни слова не сказал? Подожди, радетель! О боги мои, подожди!

Она стояла не шелохнувшись, закрыв один глаз, сосредоточившись. Верхнее правое крыло сложилось и спряталось в туловище. Ее торс раздулся, потом снова разгладился, как будто никакого крыла и не было. Теперь она могла склонить голову. Сонтейн покрутила плечом. В этой физической трансформации было нечто интимное: так женщина одевается после занятий любовью. Но это предназначалось явно не для глаз Данду: она красовалась перед ним.

Сонтейн привалилась к Данду и застонала. Ее туловище начало вбирать в себя второе крыло.

— Больно? — с тревогой спросил юноша.

— Нет… просто… дыхание срывается… не привыкла…

Процесс складывания крыльев, похоже, мешал ей дышать. Третье крыло: сложила, убрала внутрь, тело разбухло и разгладилось. Она уперлась ладонями в талию, чуть выгнула спину, глубоко задышала.

Теперь четвертое.

— Как красиво! — восхищенно выдохнул Данду.

Без крыльев Сонтейн превратилась в обычную молодую женщину с счастливым лицом. Всем своим видом она выражала почтение: руки вытянуты к Завьеру, голова склонена, глаза опущены.

— Если бы я только знала, о радетель. Как же неуважительно…

Но пора было кончать с этими формальностями. Завьер протянул к ней руки. Он ощущал, как беспокойно шуршат крылья, запертые в ее теле.

— Приветствую тебя. Я — Сонтейн Интиасар.

Она шумно сглотнула.

— У тебя сногсшибательный дар!

— Да. Но… Радетель, что ты тут делаешь?

Она казалась очень взволнованной, но теперь, когда стояла прямо перед ним, он понял, что приготовит для ее свадебной трапезы.

* * *

Вечером накануне свадьбы Анис он ходил ее повидать. Захотел увидеть ее незамужнее лицо в последний раз. Он до сих пор рисовал ее в своих фантазиях: как они гуляют по окоему острова и песок у них под ногами исторгает обрывки шевелящегося мха и вогнутые осколки лиловых ракушек; он воображал, как они нагие стоят рядом на пляже, он умащивает ее имбирным маслом с головы до пят, двигаясь от бедер к шее и снова вниз, обегая пальцами талию и щедро увлажняя маслом пухлые упругие ляжки. Он представлял себе, как одел бы ее к свадьбе: набедренный обруч, голубые шелка, серьги, браслеты на лодыжках, сандалии — потом приглаживал ей волосы на голове, спрашивал: «Ты уверена?» и «Ты счастлива?». И она отвечала: «Да, да, да!» — а глаза были чужие — «да, да, все хорошо» — после чего разворачивала его спиной к себе и проводила языком по его позвоночнику.

Тогда он принял это как неизбежность. Ему просто хотелось увидеть ее лицо.

Анис впустила его к себе. На ней была надета тонкая ночная рубашка. А свадебное платье переброшено через дверь. Она спросила, как его здоровье, улыбнулась, когда он ответил, что чувствует себя хорошо и мотыльки ему больше не нужны, потом положила его аккуратно завернутый свадебный подарок на кухонный стол, подалась вперед и, обхватив его сзади за шею, начала неловко целовать.

Он был изумлен. Какими же ласковыми, манящими и требовательными были ее губы. И почему его губы оставались безответными? Анис запустила пальцы в его дреды, потом сжала его руки и стала водить ими по своему телу: в ямочку внизу спины, где что-то тревожно подпрыгивало, на ее душистую коротко стриженную голову. Она потянула его к спальному тюфяку, властно привлекла лицо к себе на колени, куда всего-то несколько недель назад его вырвало, и он был так поражен ее похотью, что не сразу расслышал ее шепот:

— Понюхай меня, Завьер! Поторопись!

Он смущенно помотал головой.

— Возьми меня!

Ее пальцы пробежали по его груди, дернули за шнурок, стягивавший его рубаху на талии, ладонь через ткань обхватила восставший пенис; они оба застонали, ощутив его эрекцию, и ее губы лихорадочно сновали между его ртом и грудью, словно не знала, с чего начать.

«Нет», — сказал он, потому что еще ощущал на ней зловоние своей блевотины и потому что ей нужен был мужчина лучше, чем он.

Она отпрянула от него: недоуменный взгляд, встрепанные волосы, из-под ночнушки вывалилась одна грудь с отвердевшим соском. Она была настолько обескуражена, что ему захотелось ее приласкать и утешить.

Она снова метнулась к нему, впившись губами в его рот.

Стой! Стой! Стой! Но теперь она уже не могла остановиться. Теперь она должна была это сделать.

Ее позор заставил его трепетать.

«Убирайся!» — отрезала она.

Той ночью, лежа без сна рядом с Найей, он находил на своем теле секреты Анис. Капли пота, которые он слизывал со своих пальцев; золотистая улитка, которую он, ворочаясь, раздавил; молитва на клочке бумаги, найденная под мышкой, колючие бисеринки в одном ухе и засохший шафран в волосах. Ее тайные чувства оставили отметины в уголках его рта и родинки на его груди. Он все ждал, когда Найя повернется к нему и спросит: «Что это?» — про тайные желания, которые Анис оставила у него под ногтями.

«Ты завязал с мотыльками, — заметила Найя. — Я знала, что ты сможешь». Только она имела в виду не мотыльков, а все то, что могло стать преградой между ними.

Анис стала причиной того, что на своей брачной церемонии он появился с темными кругами под глазами — от недосыпа и разочарования.

* * *

Завьер вгляделся в черные волны. Вдалеке он различил мерцавшие белые и голубые огни над Притти-тауном: празднество в Гранд-театре было в полном разгаре. Плыть было легко. Он провел большим пальцем по щетинистой щеке. Захотелось принять ванну, побриться и умастить тело маслом.

Не будет ли Анис возражать, что он пришел ее навестить? Помнит ли еще, как он оттолкнул ее от своего тела? Если она станет возражать, если прогонит, что ж, он оставит ее в покое. Но это был странный день, полный сюрпризов и опасностей. Он видел, какой силой нужно было обладать целительнице, чтобы растянуть свою спину, и как сильно пришлось ей изогнуться, чтобы разгладить мышцы талии и избавиться от судорог. Была ли она здорова и счастлива, все ли у нее хорошо? Сегодня, как никогда прежде, его голова была забита мыслями о ней. И это правда, что он никогда никого не любил так, как любил ее, как Дез’ре любила своих детей. Это печально? Он усмехнулся: уворачиваться от ее тела, восхищаясь им так же, как Данду восхищался крыльями Сонтейн, — вот это нечто!

Он сунул сандалии в сумку. Возможно, она позволит ему приготовить на своей кухне шипы из зарослей. Очистит их, пропустит через мелкое сито, потом через муслин. А он ей покажет, как выдавливать из шипов сок, растирая между ладонями — так женщины вечером умащивают маслом волосы. А потом она, может быть, уложит его на кушетку и сделает массаж: касаясь его кожи одним, двумя, тремя, восемью или всеми десятью серебряными пальцами. Она почует, как сильно он хочет проглотить мотылька и как он почти это сделал. И она будет им гордиться, ни слова об этом не сказав.

Я никогда, никогда! Видишь, я уже был близок к этому. Но я никогда!

И надо было видеть при этом ее лицо.

Вокруг него в прибрежной траве сверчки распевали свои гимны. У него были грязные руки. Он вслушался, нет ли признаков Найи, так, на всякий случай, обернул записную книжку пальмовыми листьями, которые сорвал с ближайшего дерева, и туго привязал сумку к голове. Возможно, она не придет отпраздновать эту годовщину. Но он тем не менее намеревался вернуться в «Стихотворное древо» с неповрежденной записной книжкой.

Зажал ремешок сумки зубами. Когда он подплыл к берегу, соленый воздух, попадавший в легкие, казался едким и пах яблоками. Он плыл, делая энергичные гребки, подняв голову над водой.

Интересно, после того как Сонтейн Интиасар скажет отцу, что радетель назначил начало свадебной трапезы на ранний час, Интиасар рассвирепеет? Но ему было все равно. Для Сонтейн и Данду он сделал верный выбор продуктов. Он это понял по жужжанию своих ладоней, по выражению лица Сонтейн.

И улыбнулся ночному небу.

Он решил найти Романзу в лесной глуши. Испечь пудинг с по крайней мере шестью разными вкусами и ароматами. Не такой изумительный, конечно, как у Дез’ре, но именно такой, как его описал парнишка: хлебный пудинг! Кукурузный пудинг! Ванильный! Из сладкого картофеля!

Звуки праздника в Притти-тауне стали громче.

Он плыл по ночному морю, сильно отличавшемуся от дневного, высоко подняв голову, чтобы уберечь сумку от воды. Под стальной водной гладью, под его ногами, разрывающими водную толщу, разверзались бездны, в которых рождались новые виды живых существ: масло и чешуя смешивались в безымянные эликсиры, запекавшиеся в лунном свете и претерпевавшие изменения в клеточной структуре, настолько малозаметные, что только его потомки смогут увидеть результат.

Анис. Анис. Анис!

* * *

На пляже Карнейдж собрались сотни людей — они танцевали и пили по всей длине песчаной линии. Повсюду потрескивали разноцветные костры, похожие на сгорбленных сверхъестественных зверей, пляшущие блики пламени озаряли тела, лица и песок, мелькая так стремительно, что он невольно зажмурился.

Завьер плыл к берегу, на ходу прикидывая, сколько там людей, и обдумывая свою стратегию. Многие жители Притти-тауна знали его в лицо, но в основном его почитатели обитали на других островах архипелага. Он мог бы затеряться в суматохе, укрыться в темных закоулках, ему лишь следовало как можно быстрее покинуть пляж. Он поднял взгляд наверх, к «Стихотворному древу» на вершине утеса. Му зажгла в ресторанных окнах синие лампы — это был их сигнал, что в заведении все идет хорошо. Он любил эту женщину. Замаринованная коза будет напоена ароматами трав и соков и готова для медленной обжарки. Сегодня он положит ее в вырытую в земле печь и будет тушить всю ночь, посыпав корицей и специями. Но он принял другое решение: козу приготовить только для своих близких. Для Айо, Чсе и ее подружек; для Му и ее мужа и их троих детей, для матушки Сут и отца Найи, может быть, для женщины Айо, если еще не поздно ее пригласить и если брат согласится представить ее членам семьи.

Поставить козу на вертеле в саду, чтобы дети могли отрезать от нее куски и есть руками. Хлеб, свежие овощи с огорода. Любимые лакомства Чсе: открытые пирожки, кексы, мороженое с сюрпризами внутри. Ему надо бы спросить у Му, что любят ее дети.

В каком же направлении пойти?

Музыка, смех, гомон толпы — все ближе.

Он ступил ногой на твердое дно. Рыбки щекотали ему лодыжки. Выйти на берег, прячась под кронами морского винограда. Или пойти прямиком через толпу и шагать мимо людей, не таясь?

Быстрее, быстрее! Одинокий мужчина с нетвердой походкой наверняка привлечет внимание.

— Радетель?

Плеск прибоя. Завьер вгляделся сквозь слепящее пламя факела.

— Радетель, это вы?

Стоявший на кромке пляжа пузатый мужчина махал ему. Завьер застонал. Сандер, хозяин местного бара. Угодливый добряк. Сандер стоял в толпе радостных шумных мужчин, и все они глядели сквозь языки костра на него, выходившего из воды.

— Видите его! Смотрите: это же радетель!

Проклятье! Да пропади они все пропадом!

Он даже решил было повернуть обратно, но они окружили его, прежде чем он поплыл назад. Их было человек двадцать, точнее, он не смог сказать, и все с радостными приветствиями зашлепали по воде, разодетые словно на карнавал, с размалеванными ярко-розовой и синей краской веками, с нарисованными на мокрых грудях змеями и солнцами; с накладными серебряными и черными ресницами, в разукрашенных масках; размахивали кулаками и распевали хором. Какой же шум! Их было невозможно пронять уговорами, они дружески хлопали его по спине, вытащили его на берег, подбросили и усадили на чьи-то крепкие плечи.

— Мужчина, кто тверд! — пели мужчины. — Мы защищаем мужчину, кто тверд!

Завьер качался и, чтобы удержать равновесие, чуть не ухватился за чью-то голову. Что это еще за новая хренотень? Он закричал, перекрывая веселое пение:

— Сандер! Что за ерунда тут происходит?

— Радетель! Мы ждали тебя, хотели поприветствовать! Я поставил своих людей на всех пляжах и в твоем ресторане!

— Зачем?

Сандер приложил ладони рупором ко рту, но он все равно не расслышал ответа. К ним уже спешила ватага женщин, и их возгласы влились в общий гвалт. А вдалеке над Гранд-театром взорвались аплодисменты.

— Все мужчины с тобой! — вопил Сандер. — Все до единого!

— Что?

— Плюнь на песню! В ней ни слова правды!

Он застонал. Ну, конечно! Как можно было допустить, чтобы радетель вернулся в город и не получил народной поддержки наперекор оскорбительным слухам о его эректильной слабости? Для его почитателей это было дело принципа.

— Мужчина, кто тверд! Мы защищаем мужчину, кто тверд!

Ему ничего другого не оставалось, кроме как дожидаться, пока его опустят на землю. Он стал смотреть на танцевавших девушек.

Но кое-кто его освистывал.

Он с изумлением увидел, как ярко накрашенная женщина устремила на него пристальный взгляд и демонстративно повернулась спиной. Другие хмурились и презрительно цыкали: он видел, как шевелились их губы. Его внимание привлекла старуха, которая задрала платье и, нагнувшись, дотянулась до пальцев ног, на мгновение обнажив морщинистый голый зад с мелькнувшим отверстием.

О, женщины были разгневаны. Но что случилось? Дез’ре как-то предупредила его, что самое главное для радетеля — привлечь на свою сторону женщин.

Почему?

Ты когда-нибудь видел, как женщина проклинает богов?

Ну да. Каждую неделю.

Похоже, они тебя боятся?

— Мужчина, кто тверд! Мы защищаем мужчину, кто тверд!

Мужчины понесли его к «Стихотворному древу» — как же ему повезло!

Мимо веселившийся толпы, мимо уличных поэтов и фокусников, детей, перебрасывавшихся рыбешками, торговцев и их товара. Он чувствовал себя как побитая собака и обижался на женщин, а вот мужчины были смешные: одни без усилий его несли, а другие заливали ром в глотки. Когда он был молод, он мечтал стать таким же. Собака, нож, лодка, дом, женщина. Это все, что им было нужно, — и именно в таком порядке.

Сандер махнул ему бутылкой. Он вспомнил его великолепный винный погреб. Ему всегда требовалось нечто особенное для семейной трапезы. Ром. Айо был мужчиной, ценившим ром.

— Сандер! У тебя есть хороший ром?

Сандер приложил ладонь к уху.

— Ро-ом! — завопил Завьер.

Его крик перекрыл гомон толпы, и люди стали скандировать еще громче.

— Дай ему рому! Дай ему рому!

Тут подбежали два гибких парня и ловко вскарабкались по рукам танцевавших людей, один за другим, голова к голове, точно пауки, упираясь ступнями в чужие губы и мочки ушей. Он и глазом не успел моргнуть или сосчитать до двух, как оба уже уселись ему на плечи, хотя он их даже не почувствовал, балансируя, как акробаты, и вцепившись в него ногами, словно сумчатые животные. В последние несколько секунд перед тем, как они это проделали, он совершил роковую ошибку: открыл рот, чтобы запротестовать. И тут же ему в рот потекли струи рома из бутылок, кувшинов, кружек, которые люди передавали двум невесомым парням, и ром тек по его волосам и по лицу. Задыхаясь, захлебываясь, он попытался заорать. Однако парень, балансируя на одной ноге на его правом плече, влил сахарный ром прямехонько ему в глотку.

Но это было только начало.

29

Солнце вздохнуло и нырнуло в волны; когда Анис встала в конец очереди в Гранд-театр, все еще выжимая из юбки остатки океанской воды, уже совсем стемнело.

Она была там не единственной вымокшей женщиной: у многих с юбок капала вода, и они яростно отпихивали руками назойливых мужчин. Стоило отойти подальше от дома, как тебе рано или поздно было суждено оказаться в море, или в реке, или попасть в водопад. Анис не могла отделаться от чувства, что все видят ее темные соски, проглядывавшие сквозь прозрачное белое платье. Она отдергивала ткань от тела, скрещивала руки на груди и снова их убирала, и в конце концов заметила, что за ее неловкими манипуляциями наблюдает пожилая женщина в таком же мокром платье.

Пожилая раскинула полные руки, выпятив обвислые груди, покрытые капельками воды, и широко улыбнулась щербатым ртом:

— Это всего лишь грудь, сестрица!

Всего лишь грудь, правда. Она же умела ходить сквозь стены, и кто сегодня осмелится предъявлять ей претензии?

Анис опустила руки вдоль тела и сразу почувствовала, как поток пульсирующей энергии заструился в запястья и пальцы. Она расправила плечи. Вздернула подбородок. Ее словно наполнило свежим воздухом. Если уж она тут не могла расслабиться, то где же еще?

Пожилая захлопала в ладоши и отвернулась, привлеченная веселым гомоном толпы. Запел мужчина в синем облачении; его чистое приятное контральто, казалось, достигало оловянной луны. Над головой Анис порхали мотыльки, трепеща безвредными коричнево-белыми крылышками, покрытыми оливковыми крапинками. Она простерла к ним руки, словно мотыльки могли к ней подлететь.

Дети с гомоном бегали по песку, тряся пальцами и широко расставив локти — пародируя мам.

— Конкурс красоты! Конкурс красоты!

— Ты не можешь быть красивым! Ты же мальчик!

— Я могу быть красивым!

Она невольно стала изучать их, этих детей Попишо. Все, что они делали: жевали, ходили, лягались, — делали картинно, напоказ. Эластичные, растягивающиеся в длину существа. И как же серьезно все держались. Красные, черные, всех оттенков коричневого, они высекали между кончиками пальцев миниатюрные грозы, раздуваясь в огромные сферические формы и разговаривая так громко, что их можно было услышать на соседнем острове, разговаривая так тихо, что их могли понять насекомые. А один очень смуглый мальчик на потеху приятелям вынул из себя окровавленные внутренности, в том числе пищевод, а затем с подчеркнуто мерзкой невозмутимостью — и весь позвоночник, который чуть было не вбуравился в землю, словно костистая змея, но мальчик успел его схватить и засунуть обратно в туловище.

У Лайлы и Тан-Тана будет ребенок. Мальчик. Тоже здоровяк. Или так она чувствовала — кончиками пальцев. И когда же он планировал ей сообщить? Скоро? Никогда?

Вдалеке она видела «Стихотворное древо»: окна ресторана были ярко освещены. Два, три, четыре окна. Синие и белые. Это Завьер зажег лампы? Или он для этого слишком велик? Она представила себе, как он тянется вверх, его мускулистый живот обтянут рубахой. Он закатывает рукава. Смахивает с глаз дреды. Она возбудилась от этих воспоминаний, ее вернувшаяся вагина терлась о влажные трусики. Встреться он ей сейчас, может быть, она бы ему улыбнулась и спросила, как жизнь, а услышав ответ, не стала бы волноваться о том, что еще сказать.

* * *

В последний раз она видела Завьера вечером накануне собственной свадьбы, когда он ушел от нее со следами ее признаний в любви, оставшимися у него на губах, руках и пенисе… После его ухода она легла на полу в кухне и уставилась на калейдоскопическое мельтешение колибри около пламени свечи. Она вскарабкалась на стул, голая — если не считать свадебного обруча на бедре, — и стала дергать стебли, листочки и проростки из крошечных отметин Завьера, оставленных им на потолке. Они склонились под тяжестью перезрелых ананасов, из которых сочилось черное и золотое.

Это из-за Завьера она появилась на брачной церемонии с темными кругами под глазами — от недосыпа и разочарования.

* * *

— Двигайтесь, двигайтесь с очередью, дама!

Из воспоминаний ее выудила девчушка в повязке для волос. Отец девчушки сердито выговорил, что она так невоспитанно разговаривает со взрослой женщиной. Он кивнул на темный утес, где стояло «Стихотворное древо».

— Будешь такой вонючкой, никогда не попробуешь еду радетеля, когда вырастешь!

Девчушка возмущенно фыркнула.

Анис заметила высокого парня, плавно, словно морское существо между рифами, скользившего из тени в тень. Ей нравилось наблюдать за неприкаянными, которые, шурша ветками, грациозно двигались сквозь кустарники, но этот юноша был явно нерадостен, его ноздри трепетали, а голова опустилась на грудь. Красивые волосы.

Но он исчез из виду, растворился, точно чернильное пятно каракатицы, прежде чем она успела ему приветливо улыбнуться и развеять его печаль.

Оживленная группа людей, с которой она смешалась, наконец вошла в двери Гранд-театра и оказалась в зрительном зале под открытым небом, где огни высоких факелов-ламп отражались в сияющих известняковых стенах. У киосков с одеждой и едой жизнь била ключом; звон монет перекрывал пение; знакомые заключали друг друга в объятия, над головами витал аромат подгнивших цветов.

Анис нашла свободное кресло в уголке и, присев, стала изучать окружающих. Ей было неуютно ощущать свое одиночество в толпе. Окажись она здесь с Ингрид, они бы купили себе перекусить и, пока не начался конкурс, высасывали бы сок из креветочных голов.

Огромная сцена выглядела как всегда: все тот же розовый занавес, который вот-вот должен открыться. Но взад-вперед по периметру сцены ходили охранники в тяжелых ботинках. Видимо, следили за боковыми входами.

По розовому занавесу пробежала рябь, будто за ним кто-то задышал.

— Никто не скажет, что Интиасар не тратит деньги!

— Это обманка, приятель! Я верю альтернативному кандидату.

— Я уже много месяцев слышу про альтернативного, будь он неладен, кандидата, но парень все скрывается!

— А с чего ты взял, что это мужчина?

— Только у мужчины есть время, чтобы исписывать стены лозунгами.

Вспыхнуло искусственное освещение, и дискуссия прервалась. Толпа восторженно заревела. Занавес стал открываться. Толпа устремилась к сцене, Анис вскочила и заморгала.

Вместо обычной стены зала перед глазами людей возникло необычное полотнище. Выше, чем ее дом, размером с самый большой на свете холст! Охранники забегали вдоль полотнища, волоча за собой черные кабели, похожие на вывалившиеся кишки. В воздухе затрещали громкие хлопки. Люди зажимали уши, но гомон толпы внезапно усилился, и к нему добавился электрический скрежет усилителей. Дети с широко раскрытыми глазами схватились за материнские юбки и принялись испуганно сосать пальцы. Казалось, сцена разрослась до самой луны. Причудливый экран, раскачиваясь у них над головами, закрыл небо.

Толпа ахнула, и все стали тыкать пальцами вверх. Все увидели себя на гигантском экране.

Анис присела на корточки. Что это за магический трюк? Но стоило об этом подумать, как она поняла, что это никакая не магия. Это было нечто нездешнее, и оно пугало. Ей совсем не хотелось лицезреть на этом колоссальном экране себя, громадную и бессловесную.

— Глядите! Глядите! — заорал кто-то.

На сцене появилась женщина.

Анис невольно прижала руку к шее.

Женщина дошла до середины сцены и остановилась. Она стояла там одна и казалась совершенно спокойной. А позади нее на экране высился ее исполинский двойник, опустив лицо. Все могли рассмотреть каждую ресницу на ее веках, швы на ее длинном лоскутном платье в серых и голубых тонах; поры на ее лице, черные и серебряные бусинки в ее коротких жестких волосах.

Женщина медленно подняла голову. Она приложила палец к улыбавшимся губам, призывая всех к тишине. Губы были такого же цвета, что и ее темные глаза. Толпа, вытаращившись, смотрела, как она, все с той же лукавой улыбкой, провела левой ладонью по бедру, перебирая пальцами. Все знали, какой последует жест, но чтобы такое увидеть на исполинском экране — о! это было просто невозможно.

Анис, затаив дыхание, смотрела на скользившее вниз запястье. Кто же она такая?

Женщина задрала край юбки и продемонстрировала всем тяжелый старомодный обруч, черный, туго затянутый на ее пухлом, в ямочках, бедре.

Она была не чужестранкой, а одной из них.

Толпа одобрительно взвыла.

Анис воздела руки, словно окунувшись в ревущий океан голосов. Загрохотали барабаны, и их бой эхом прокатился по телам зрителей. Конкурс красоты! Как она могла забыть этот восторг, как она могла почувствовать себя одинокой!

Женщина с черным обручем начала танцевать на сцене: руки уперты в бока, извивается в талии, нагибается вперед, лицо сияет, как солнце, попка тоже чудесная!

— Танцуй вот так, сестричка!

— Облей их кокосовым маслом!

Женщина отвесила поклон и подняла кулак в знак благодарности.

— Попишо!

Анис восторженно закричала вместе со всеми.

— Добро пожаловать всем на ежегодный международный конкурс красоты! Я — Ха, дочь Луса. И здесь собрались все красивые девушки архипелага!

А, так это радиоведущая. Замечательно!

— Послушайте, что я скажу. Они могут быть такими же красивыми, как банкноты, и никто из сегодняшних победительниц не уйдет отсюда без… чего? — Ха приложила ладонь к уху. — Стихов! Потому что все мы на Попишо… что?

— Любим спорить! — проревела толпа.

Ха подалась вперед.

— Что вы говорите? Все мы на Попишо…

— Любим спорить! — прокричала Анис.

— Мне нравится это слышать. У нас одиннадцать красоток-финалисток, которые одеты в прекрасную одежду, пошитую на наших островах. Они продемонстрируют нам платья. Созданные дизайнерами… Северного Дукуйайе!

— Да, девочка! Это я! — громко, как только могла, прокричала Анис.

Окружавшие ее люди заулыбались.

— А теперь я хочу услышать, как вы топите за… Западный Дукуйайе! Потому что, ребята, я сама рыбачка с запада!

— Да уж мы видим, какая ты мокрая! — рявкнул мужской голос из зала, вызвав взрыв всеобщего веселья.

Ха закатила глаза.

— Думаете, меня покоробит скабрезность, а? Сами не дайте слабину! У нас в программе также дизайнеры с востока и юга Баттизьена! — Зал радостно заголосил. — Учтите, их наряды взбаламутят наше сонное царство, еще как!

И тут группа женщин в перьях и золоте стала скандировать: «Притти-таун, о, Притти-таун!»

— Может, кто-нибудь вытащит свою пусю, чтобы мы ее оценили? — не унимался тот же смутьян.

Смех и шиканье женщин.

— Приятель, ты что, не видишь: тут же дети!

— Гоните его из зала!

Ха погрозила пальцем:

— Дружок, ты пытаешься шутить над серьезными вещами.

Смутьян ощерился:

— Сама ты шутишь. Не расслышал, как тебя зовут? Ха, дочь Луса? Ты пытаешься уговорить взрослого мужика серьезно отнестись к запрету секса, который объявил губернатор Интиасар!

Все снова зашикали.

Ха снисходительно улыбнулась:

— А ты не относишься к этому серьезно? Мужчина, который обращается с промежностью женщины как с забавой, никогда не ублажит женщину ночью. — Она послала смутьяну-крикуну воздушный поцелуй. — Тебя надо кое-чему научить, красавчик! Хочешь стать моим аколитом?

Смутьян одобрительно расхохотался. Она ему нравилась.

— Хватит на сегодня политики! Мы пришли повеселиться! Из одиннадцати девушек мы отберем двух. Пора начать отсев, а для этого нам понадобится жюри. Первым на эту сцену для работы в жюри вызывается бизнесмен, филантроп и столп нашего общества — Джаррет Бартоломью Гарсон!

Анис шумно цыкнула. Это же тот самый ублюдок, который трахал Микси и сбежал; а он заплатил в конце концов?

Гарсон выбежал на сцену, энергично маша рукой, будто был важной персоной. Толпа радостно его приветствовала. Гарсон сел на стул и с важным видом вынул карандаш. На экране за его спиной карандаш казался толстым стволом дерева. Ей захотелось, чтобы он заметил ее свирепый взгляд.

— И у нас есть человек, который знает толк в красоте. — Ха ехидно усмехнулась. — О, о, о, радетель…

Толпа вышла из себя от восторга. Анис сглотнула слюну, сердце бешено забилось, и она икнула.

— Разве у его петушка не сломалась шея? — раздался женский крик.

Анис бросила на нее такой испепеляющий взгляд, что та втянула голову в плечи и исчезла в толпе.

Ха стала ернически обмахиваться, словно вот-вот упадет в обморок, и поманила кого-то из-за кулис на сцену.

— Единственная и неповторимая Дез’ре Де-Бернар-Мас!

О, слава богам!

Да ты чуть не описалась!

Я? Да никогда!

Но ты же перенервничала!

Ну, что правда, то правда. Анис улыбнулась.

Ай-яй-яй, сказал голос. Ну и способ поднять себе настроение.

Дез’ре выбежала на сцену под музыку и пустилась танцевать с Ха. В пунцовом платье без рукавов, с голыми руками, унизанными топазами, она совсем не выглядела на свои пятьдесят.

Бывшая любовница Завьера, который все ей рассказал про Дез’ре.

— Я рада видеть всех красивых девушек за кулисами, дожидающихся, когда можно будет выйти на сцену, — объявила Дез’ре. — С большими попами, темнокожие, с бритыми головами, крупными ступнями — каких там только нет!

— Тьфу ты! — раздался злобный выкрик. — Но ты же сама знаешь: победу одержит светлокожая девчонка с пышной копной волос!

Ха обняла Дез’ре, и женщины начали что-то шептать на ухо друг другу. Дез’ре села на стул. Когда она махала залу, ее руки сияли разноцветными огнями. Она как будто игнорировала Гарсона.

Самая потрясающая женщина из всех, кого он встречал в жизни, — так отзывался о ней Завьер.

— И, наконец, мужчина, которого вы все так хотели видеть и слышать, как говорится, человек часа, если не уик-энда, тот самый, кто сегодня сбежал с моего ток-шоу, оставив меня один на один с микрофоном… — Толпа встретила ее слова смехом и одобрительными возгласами, и Ха усмехнулась: — Я была готова завыть! Но мы простим ему все эти выходки, да, Попишо? Мы его поприветствуем… готовы? Берти, о!

Анис заметила, что появление на сцене губернатора Интиасара зрители встретили со смешанными чувствами: кто-то вскочил на ноги и восторженно засвистел, но многие заулюлюкали и зашикали, были даже такие, кто швырял что-то на сцену. Кто-то стал скандировать: «Козлиный, козлиный, козлиный налог, ох и козел!» — пока широкогрудый здоровяк в тяжелых сандалиях не приблизился к толпе. Но это вызвало новый всплеск шиканья и улюлюканья.

Ха с картинным почтением усадила губернатора на стул. Анис увидела на гигантском экране его сжатые губы и красивую поросль волос на лице. Его родимое пятно выглядело как волосистый островок. Этот электрический экран — дурацкая затея, решила Анис, потому что на нем укрупнялись дефекты внешности.

— Кто бы мог подумать, что только сегодня он ей впаривал что-то про пуси! — заметила какая-то молодая женщина в толпе.

Она уж и забыла, как губернатор всегда держал спину прямо, какая у него выступающая челюсть, как будто ему было известно нечто, что нормальным людям невдомек. Ее мать не раз называла его сильным. Ее мать не одобрила бы Завьера, стоявшего на коленях и растиравшего по щекам мотыльковые слезы.

— И теперь, наконец, Попишо, поприветствуем наших королев красоты!

Фанфары и барабанный бой. На сцену вышли одиннадцать конкурсанток, стреляя глазами и маша рукоплескавшим зрителям. От их вида дыхание захватывало. Анис невольно засмотрелась на крупную женщину: сияющая черная кожа, короткие рыжие волосы, словно приклеенные к голове, как алая железная шапочка. На ней был надет мужской костюм лаймово-зеленого цвета. Женщины Попишо не носили штанов.

— Такие наряды небось шьют халтурщицы на Дукуйайе, — фыркнул кто-то.

— Наверное, в таких штанах ее пуська держится крепче крепкого! — снова подал голос смутьян.

Анис покосилась на него и громко крикнула:

— Леди, все вы выглядите прекрасно!

Смутьян усмехнулся.

— Молодец, девочка! — не унималась Анис. — Тебе идут эти штаны!

Ее поддержали другие женщины:

— Носи что нравится, девочка!

— Не слушай дураков мужиков!

Смутьян прислонился к стене.

И тут начались дебаты.

Ха огласила тему десятиминутного раунда, а конкурсантки выходили вперед по двое — сначала одна, потом другая; им позволялось произнести не более пяти фраз. Талант королевы красоты заключался в скорости. В остроумии. В ясности. Тезис — антитезис. Из любви к спору.

Ну и, конечно, она должна была быть красоткой, да еще какой!

— Эге-гей! — возопили зрители, подняв брови, тряся пальцами от удовольствия, хлопая друг друга по плечам.

Сегодня вечером все смотрели на богов, какое тело! Хм-м-м! Некоторые конкурсантки вышли на сцену, уже чувствуя себя победительницами, другие скромно скользили, тише воды, ниже травы, задумчиво, если не сказать опасливо, вышагивая и демонстрируя роскошные наряды. Другие явно играли: нехотя цедили слова, снимали с себя драгоценности и шляпки, любовались ими и снова надевали, выстреливая залпом едких острот.

Плоть, кожа, дыхание. Речи. Языки. Глаза и животы, вытянутые пальчики ног. Атака и отступление. И снова атака. Эффектное покачивание бедер.

Анис наблюдала, как Ха перешептывалась с членами жюри, Гарсон ухмылялся, его руки почти касались ее тела, но молодая ведущая шоу делала вид, что не замечает. Губернатор, уже более расслабленный и внимательный, почтительно слушал Дез’ре. Она-то сразу могла распознать сладкоречивого плута, столкнувшись с ним лицом к лицу, подумала Анис.

Женщины сменяли друг друга на сцене быстро, очень быстро. Анис закрыла глаза, чтобы лучше слышать реплики зрителей.

Вот что я вижу, говорили женщины в толпе, вот что я думаю, чувствую, знаю, понимаю, хочу. Чего я боюсь. Что я узнала. Я свидетель. А я тетушка. Я ребенок. Вот моя грудь, вот мои ступни, моя промежность. Анис вспомнила, что требуется от королевы красоты: открыть глаза и видеть окружающих ее женщин, увидеть объятия и подмигиванья, и м-м-м… празднество, хмыканье и кивки, присоединиться к всеобщему ликованию.

И иногда женщина, что смотрит на тебя, трогает себя, свои плечи, свои груди, она танцует, кладет ладонь на свое бедро, проводит спереди по тазовым костям и похлопывает себя по вагине.

Ощущая себя частью чего-то большего.

Они смотрят, как Ха слегка касается плеч конкурсанток, легким шлепком снимая неудачниц с дальнейших этапов — и если те сомневаются, повторяет шлепок; превосходная идея пронзить грудину, чуть менее пышное платье в складках приподнимается, распахивается — и королевы красоты с сожалением соскальзывают со сцены, выбывая из дальнейшей борьбы.

Ха задержалась около рыжей. Анис в волнении закусила губу. Во внешности этой женщины в мужском костюме, в ее сжатых кулаках и блестящих волосах было что-то необычное. Чернокожая, словно в насмешку, как будто сейчас настала пора торжества именно для такой женщины. Ее звали Шейн, и она была старше других. Явная кандидатка на отсев.

Ха отошла от Шейн, и Анис с облегчением выдохнула.

Члены жюри всплывали на исполинском экране, они изучали швы на платьях, отделку, обшивку на подолах, качество глажки и внимательно слушали. Даже Интиасар, как показалось Анис, слушал так, словно внимал храмовому пению ведуний. И зрители слушали, кривились, благочестиво указывали на небо, хлопали в ладоши, топали ногами и обнимали друг друга за плечи. Смутьян все еще стоял, прислонившись к стене, и почесывал подбородок. На нем была синяя спецовка. Анис увидела, как он приложил ладонь к уху, когда Дез’ре нагнулась к Гарсону и что-то зашептала. Смутьян осклабился.

— Что?

— Дез’ре только что сказала Гарсону, что, если он сейчас же не отодвинет свои грязные ручонки на полметра, она сломает ему все пальцы и притворится, что в ней забурлила кровь богов и на мгновение заставила ее обезуметь.

Анис позволила смутьяну подойти поближе.

— Какая красотка! — сказал он.

— О да, они очень красивые!

Отсеяли еще двух финалисток. Она уже осипла от крика. И кто мог выбрать из оставшихся лучшую?

— Сусмалис, Бетти и Шейн, — объявил смутьян. — Но я имел в виду тебя!

— Тихо! — шикнула на него Анис.

Сусмалис запнулась. У нее были маленькие яркие глазки и длинные ресницы. Беспощадный экран показал бусинки пота у нее на висках, тонкие волоски на верхней губе, незаметные с такого расстояния. Ужасно!

Сусмалис сгорбилась. На ней было сшитое на Дукуйайе платье из плотной мягкой ткани с разрезами по бокам — чтобы показать мускулистые ноги. Платье мешало ей ходить.

— Не знаю, — повторила она. — Погодите, а?

— Сусмалис, ты… отсеяна! — вскрикнула Ха.

Остались две. Они стояли посреди сцены, потели и улыбались друг другу. Высокая крупная Бетти, затянутая с головы до пят в алый блестящий шелк, делала последнее заявление. Она крутилась из стороны в сторону, чтобы все видели, что ее платье сзади едва прикрывает копчик, и демонстрировала охряную кожу и тело — мускулы и жирок в нужных местах.

— А-а-а-а-ах, — вздохнула толпа.

— Хороша-а-а! — хрипло проорала восторженная женщина рядом с Анис. — Покажи им все свои прелести! Свои мякушки и вкусняшки! Покажи класс, не стесняйся!

Шейн дошла до края сцены и резко распахнула свой лаймовый пиджак, под которым оказался белый-белый корсет, стягивавший ее тело и тонкую талию. Костяные пуговицы брызнули на пол.

— Вау-у-у-у-у! Тело как вареный дамплинг! Вареный дамплинг с кукурузной начинкой! О-о-о-о-о-о-о-о!

Анис подумала, что и сама бы выглядела обалденно в таком корсете.

Стоявшая позади Шейн Дез’ре захлопала в ладоши и засвистела. Смутьян восхищенно заухал.

И теперь жюри осталось уйти за кулисы, там посовещаться, вернуться обратно и огласить свое решение.

Кто-то сильно расстроится. Так всегда бывало.

* * *

Пока толпа ждала объявления имени победительницы, Анис купила на лотке желтое платье с цветочным рисунком, а потом еще пригоршню пурпурных и желтых украшений и стильную шелковую шляпку персикового цвета. Сразу надела обновку. Шляпка была мягкая и страшно ей понравилась.

Рядом захныкала уставшая девчушка. Мать ее шлепнула. Девчушка тут же разрыдалась.

— Боги мои, подруга, успокойся! — возмутилась Анис. — Чего она хочет?

Женщина показала на клетки с колибри, которых продавал торговец с бакенбардами.

— Она хочет такую птичку! — И женщина, глядя на торговца, закатила глаза. — Отпусти ты этих несчастных птиц. Как ты можешь торговать птицами, которых везде полным-полно, да еще бесплатно!

Все трое стали осуждающе смотреть на торговца птицами.

Он пожал плечами:

— А ведь и правда.

И раскрыл клетки. Это был, что ни говори, убедительный аргумент, и женщина его высказала.

Колибри вырвались на свободу, отшлепанная девчушка улыбнулась сквозь слезы, и все в Гранд-театре почувствовали сладковатый, даже приторный запах, но никто ничего не сказал по этому поводу.

Но потом все уверяли, что это они первые его заметили.

30

Романза направился в обход по пляжу Притти-тауна к «Стихотворному древу», рысью устремившись наперерез толпе перед Гранд-театром. Утренняя пыль покрыла его штаны до колена. Его ноздри щекотали аппетитные запахи. Жареный лук, креветки и шкварчащий жир. Маринованная в карри козлятина и подгоревшая луковая паста. Радостные люди с сальными руками.

Любимые блюда напоследок.

Перед тем, как уплыть с Мертвых островов, он обернулся и бросил взгляд через плоскую равнину. Сотни неприкаянных двигались в сумерках к югу, как ровный голубой поток, держа коробки с игрушками под мышками, на плечах и на головах или толкая перед собой. Он представлял себе спину и пальцы Пайлара, щипавшие его, как будто он был гитарой или щеткой. У него ломило грудь. Пайлар был неправ — как и его отец.

Оказавшись в гуще толпы, Романза припустил, бубня «Прости, сестрица» и «Извините» и тихо покашливая.

Когда он вышел передать сообщение от отца, у дяди Лео был сердитый вид. Он наблюдал за их беседой через окно и понял, что все плохо. С той поры, как он видел отца в последний раз, тот усох, бицепсы под дорогой одеждой казались дряблыми.

— Отправляйся в мой дом, Заза, — сказал Лео. — Хотя бы переночуешь.

Что беспокоило дядю Лео? Он тоже почуял приближение урагана? Он попытался расспросить его, но Лео одной рукой неловко прижал племянника к груди, бормоча извинения. Что он, мол, должен был найти его в зарослях еще раньше. В душе он убеждал себя так и поступить, но почему-то не послушался голоса разума. Сонтейн сказала, что с ним все в порядке, вот он и не волновался. Но погляди, как же ты исхудал, парень! Ты такой уже взрослый и красивый!

Нет, дядя Лео ничего не знал об урагане, и время у него уже было на исходе.

Мы бы могли потолковать, Заза, если бы ты пришел ко мне. Я ведь учусь, я стараюсь быть лучше. Но твой отец… с ним беда.

Но сначала ему надо пойти к Завьеру. Сколько еще у него времени? Захочет ли радетель вообще с ним разговаривать? И вернулся ли он? Люди послушают радетеля, если он посоветует им спрятаться в укрытии. Скорее его, чем губернатора. Но у него в душе теплилась крохотная надежда, что отец не откажется с ним повидаться.

Сможет ли он войти в дом, когда будет срывать крышу?

На ступеньках перед рестораном сидела маленькая девочка. Она улыбнулась, словно узнав его.

— Ты видел мою подругу, Оливианну?

Романза покачал головой.

— Завьер тут?

Девочка выковыряла из носа козу и аккуратно обтерла ее о платье.

— Но ты должен ее знать. — Она похлопала себя по бедрам. — Она дышит вот отсюда, и у нее глаза как у тебя.

— Девочка, ты здесь живешь? Ты знаешь радетеля?

— Я Чселин Ратид Симфони Редчуз. — Ей явно нравилось звучание собственного имени. Она встала и, продев свою ручку ему под руку, несколько раз обвила вокруг его локтя. — Радетель — мой дядя. — Кожа у нее была холодная, как у лесной змеи.

Романза улыбнулся, не удивленный ее проделкой.

— Мне очень нужно его найти!

— Я тебе покажу папу — он может знать.

Айо стоял у задней двери ресторана. Снова эти внимательные глаза. На нем была тщательно отглаженная голубая длинная рубаха и штаны, а борода аккуратно подстрижена. Братья не были похожи, но в телах обоих угадывалась одинаковая скрытая сила.

Этот человек не был равнодушным. Его граффити были проявлением высокоморальной натуры.

— Где радетель?

Айо подхватил на руки девчушку, щипавшую пальчиком его колено.

— Можно я пойду искать Оливианну?

— Не сейчас, малышка. Иди-ка к Му, а я пока побеседую с твоим новым другом.

Чсе сунула большой палец в рот, подавилась и срыгнула.

— Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не совала пальцы глубоко в горло!

Чсе заплакала — скорее от усталости, чем от обиды. Отец уткнулся губами ей в кудрявую головку и ласково закурлыкал. Романза вдруг представил себе, как ее длиннющие ноги и руки сломались под порывами ураганного ветра. Он бы не вынес такого зрелища.

— Где Завьер?

— А зачем он тебе?

— Айо! — К двери подошла полная женщина. — Если Чсе готова, я отведу ее к маме. — Айо передал ей девчушку, которая прильнула к женщине, но одна ее рука волочилась по полу. — Коза все еще прекрасно жарится на вертеле, а я вернусь, когда придет радетель.

— У нас не так много времени, — взволнованно воскликнул Романза. — Он уже должен вернуться.

Женщина бросила на него недовольный взгляд. Морщинки в уголках ее рта и на лбу были в точности как у его матери.

— Айо, сегодня у тебя нет времени на всякие глупости.

Айо потрепал Чсе по голове и чмокнул в лоб. Полная женщина увела ее с собой.

— Так зачем тебе Завьер Редчуз, а, Оранжевый художник?

Но у него не было времени на обмен любезностями.

— Мне не нравится, как пахнет воздух. Приближается сладкий ураган, и мне нужно помочь неприкаянным найти укрытие.

Айо скрестил руки на груди.

— А почему ты так в этом уверен?

Мужчина, похоже, развеселился, отчего Романза почувствовал себя истеричным глупцом.

— Мне это сказал мой наставник. Я не знаю точно когда. Но скоро. Если Завьер предупредит людей и все в городе начнут искать укрытия, неприкаянные, возможно, тоже послушаются. Мы могли бы… собрать людей и отправиться на Мертвые острова, чтобы им помочь… или собрать их в одном месте… — Он махнул рукой. Он не знал, как этого добиться, но кто-то облеченный властью, более опытный, должен знать. — А меня никто не станет слушать.

— Завьер сам себе хозяин. Он никого не слушает.

— Ты не слышал, что я сказал? Я это знаю. Я с ним знаком! — Как объяснить брату человека, что за один день он и так много с ним пережил? Его кровь осталась на щеке Завьера, и он помнил его большие злые глаза на пляже перед тем, как они расстались. — Он бы хотел, чтобы меня выслушали.

Это так?

Айо вежливо произнес:

— Куча людей думает, что его знает, неприкаянный!

У него едва не лопнула голова.

— Как ты мог писать о революции на всех углах, если тебе на это наплевать? Лицемер!

Лицо Айо помрачнело.

— Если ты можешь — уговори Завьера помочь тебе, но это ваше с ним дело. А я должен уйти. Я передам ему, что ты приходил, если ты скажешь, как тебя зовут.

Он не шутил. Он не собирался помогать. Романза выпрямился во весь рост.

— Меня зовут Романза Интиасар! И ты у меня в долгу!

Айо поднял брови, но его голос звучал спокойно:

— Сын Интиасара? Ага. И что за долг?

— Ты меня обокрал! Люди верят моим граффити. А ты пришел и прикинулся мной! Но это же не твоя репутация! А люди думают, что это тот самый художник! — Он вдруг почувствовал себя жалким и беспомощным. — Ты не альтернативный кандидат! Люди могут умереть. А ты хочешь быть таким же ублюдком, как и мой отец?

Он осекся. Пайлар, а теперь вот и Айо, оба считают, что он неправ. Неужели и Завьер окажется таким же?

Айо подался вперед, изучающе вглядываясь в его лицо.

— Романза! Тебя так зовут? Романза.

Грудь ломило. Ну и адская же вонь! Ему становилось все труднее дышать. Им с Айо следовало понять друг друга. Нужно найти человека, кто может знать, как этого добиться.

— Прошу тебя! Мы же все можем погибнуть.

— Но если это все изменит, то пусть так и будет! — Губы Айо почти прижались к его уху, но его голос внезапно зазвучал очень печально: — Ураган застигнет нас врасплох, неприкаянный. Пусть все исчезнет!

Он знал, что это за запах: коррупция его отца, от которой гнила земля, заражая его легкие; она распространялась словно инфекция всякий раз, когда Романза бросал взгляд на одно из фабричных зданий или слышал очередное обещание отца, которое тот не собирался выполнять.

Если это твой выбор, сказал ему отец в день, когда он ушел из дома, так бери и ешь, наешься этим досыта. И не возвращайся. Но он-то ждал, что отец изменится. Со временем. Как земля. Ведь все меняется. И что он простит своего единственного сына. Ведь его имя Интиасар, и он мог в любой момент вернуться домой, так?

Темное небо распахнулось над ними как гигантский колодец. Тысячи звезд. Романза упал на землю. Айо присел на корточки перед ним, прижав руку к его груди, потом к вискам. Он думал о Сонтейн, как она карабкалась сегодня утром на его дерево, съезжала по веткам и ругалась.

Где она сейчас? Боги, боги, а где сейчас мать?

Он опять харкал кровью.

Вдалеке над ареной Гранд-театра раздавались аплодисменты.

Романза заставил себя подняться и побежать.

* * *

Сонтейн и Данду сидят на краю огромной лохани с водой в саду его отца, почти прижавшись ртами. Оба дрожат. Слова выскакивают из горла Сонтейн, уши Данду жадно их ловят. Вокруг них спят крошечные существа. Сонтейн и Данду держатся за руки и болтают ногами.

Между ними лежит манго — зеленое, с красным бочком.

Она берет плод, вонзается в него зубами и отдирает полоску зеленой кожуры. Желтый сок капает ей на ладонь, на торчащее колено.

Данду нагибается и слизывает капли сока с ее кожи.

Оба шумно вздыхают, хватаются за плод, пытаются схватить его губами, и сок размазывается по ее щеке. Они думают о летних деньках и озабочены безопасной любовью. Он целует ее в разные места — вдоль крыльев, сложенных на спине под кожей, и дальше вниз. Она прикасается пальцами к своей промежности, увлажняя их, а у него кружится голова, когда она дает ему облизать свои мокрые пальцы.

Висящие на ветке плоды кешью лопаются, и орешки, как дождевые капли, сыплются вокруг них. Пурпурные, алые, лимонно-желтые и белые лепестки, кружась, падают на ее растрепанные кудряшки, заставляя Данду чихать. Зеленые фрукты и овощи раскачиваются и раскрываются: плоды генипы взрываются, выплескивая сок, груши, баклажаны, ярко-желтые томаты; земля бьет фонтанчиками, когда новые деревца, треща, прорастают к свету. Он что-то бормочет, уткнувшись губами ей в челюсть, а она передергивает плечами, стряхивая с обоих последние остатки страха.

Их губы влажные.

Они не могут сделать друг другу хорошо, покуда не предпринимают третью попытку, когда она просит его действовать помедленнее, а он понимает, что может помедленнее, да так томительно-медленно, так нежно, что она умоляет его: пожалуйста, пожалуйста, о боги, пожалуйста…

Когда они довели дело до конца, она притягивает его к себе, обхватывает ногами его талию, так чтобы оттолкнуться и воспарить; они могут целоваться в небе, а манговая косточка остается под ними, во влажном взорванном саду, обсосанная и голая.

* * *

Ха прошла в левую часть сцены и, соскочив вниз, двинулась к строю больших палаток. Она вошла в одну, почесывая шею и улыбаясь.

В палатке ее ждал Айо в синей спецовке. С ним был мужчина постарше, который что-то возбужденно доказывал. В молодости он был красив, пока с возрастом у него не обвисли щеки.

— Уж я-то cмогу отличить подонка, когда увижу его, ясно? — говорил мужчина. — Я сразу распознаю подонка, будь он хоть сто раз очаровашка. А ты мне уже не раз рассказывал. Теперь я точно знаю.

* * *

Губернатор Интиасар побеседовал с двумя королевами красоты по отдельности. Шейн сплюнула на землю и сказала: «Нет!» — несмотря на то что явно его боялась. А он и ожидал, что она будет строптивой. Бетти оказалась более сговорчивой, она ему понравилась. Ее спина была прекрасна.

Он ушел в палатку жюри, куда принес графин с вином. Гарсон шутил, пытаясь произвести впечатление на Дез’ре. Некоторые молодые резвунчики любят старых грымз. Хотя Дез’ре была отнюдь не старой. Сейчас она выглядела куда лучше, чем в молодости. Это все кровь рабов бурлит, выплескивается из освобожденных. Она была потрясающая женщина, несмотря на ее давнишнюю ненависть к нему.

Дез’ре бросила на него взгляд. Он кивнул. Она подняла свой бокал. Сегодня она была настроена миролюбиво.

— Думаю, Шейн, — сказала Дез’ре. — У нее язык лучше подвешен, чем у Бетти.

— Ах, но мы должны учитывать все факторы, — улыбнулся Интиасар. — Я думаю, у Бетти есть все для того, чтобы победить.

Возможно, сегодня вечером ему удастся затащить миссис Интиасар на супружеское ложе. Давно этого не было. Обещание нового секса всегда подвигало его строить далекоидущие планы.

Если молоденькая Бетти оставит ему хоть каплю нерастраченной энергии.

Он попивал вино, учтиво спорил и терпеливо ждал результатов отбора.

31

К тому моменту, как какой-то мужчина принес его наверх по каменным ступеням утеса, Завьер изрядно опьянел. Как правило, он избегал алкоголя, но ром Сандера оказался на удивление приятным, смешав события весьма благоприятным образом.

Сад ничуть не изменился с того момента, как он его покинул сегодня утром, хотя ему казалось, это произошло десять лет назад: сад весь зарос чудным разнотравьем. Завьер хихикнул. Большинство мужчин, устроивших ему торжественный прием, так и остались на пляже, распевая во всю глотку и продолжая пить. Потом ни с того ни с сего затеяли игру в стикбол. Хорошо, что они не осмелились играть здесь, в его чудесном буйном саду, над которым витали ароматы жаренной на вертеле козы. Можно ли в этой жизни положиться на кого-то, кроме как на верную Му? Ему бы надо на ней жениться, да на любой, кто наверняка будет получше Найи.

Завьер икнул. Ну и где этот поганый призрак? Исчез задолго до ее пришествия.

— Приди, напиши что-нибудь в моей книжке, Найя, — прошептал он.

Он почувствовал, как мужчина приготовился его опустить. Ему нравилось ощущать теплую кожу лица — это как сидеть у костра в холодный день и жарить мясо на огне. Лицо было липкое от пролитого рома; ромом пропитались и его дреды. Когда Завьера опустили на землю, Сандер подошел, тронул его за локоть и, еле ворочая языком, забормотал, как было важно устроить ему торжественный прием, когда он вернулся, и теперь все знали, что он вовсе не слабак, а мужчина, достойный уважения. Завьер попытался возразить, что это все совсем не важно, но язык его прилип к нёбу.

Он не мог пойти к Анис в таком виде, от него на милю несло ромом.

— Завьер? — В дверях кухни стояла Му, вытирая руки о фартук. — Ты в норме?

Сандер принялся энергично жестикулировать.

— Он в порядке, сестренка, в полном порядке. Ну, выпил стаканчик-другой, сама понимаешь. Пару стаканчиков.

Ничего смешнее, чем каменное лицо Му, Завьер в жизни не видывал. Она нагнулась и дала ему возможность опереться на ее плечо, Сандер схватил его с другой стороны. Вместе они кое-как приволокли его в зал ресторана и усадили там на стул, и Завьер стал изучать расплывавшийся перед его глазами потолок.

— Он пьян, — пробормотала Му. — Сандер, я тебя убью!

Завьер замахал руками в попытке ее успокоить, но она лишь метнула на него свирепый взгляд.

— Мисс Найя строго-настрого запретила тебе пить, — зашипела она. — Ради твоей матери.

Завьер поднял грозный палец.

— Ну, мисс Найи здесь нет.

— Радетель!

— Ее здесь нет, разве не так?

— Верно.

Сандер сел рядом с Завьером, умоляюще глядя на него. Завьер выпрямился на стуле. Он постарался выглядеть как можно выше, но слова застряли у него во рту, как будто зацепились за зубы мудрости.

— Му! — Он вонзил палец в тыльную сторону ладони. — Прошу тебя, дай мне холодной воды, сделай отвар адами, покрепче, послаще… погорячее… и льда!

Он знал, как ухаживать за растениями в саду и как побыстрее протрезветь: это были бабушкины хитрости, которые мать передала ему по наследству. Еще она научила его, как перед сном по-быстрому выблевывать алкоголь, зайдя за угол дома, но сейчас ему не хотелось так делать.

Му испепеляла обоих взглядом.

— Сандеру пора идти домой к жене.

— Но, мисс Му, — заломил тот руки. — У нас тут мужской разговор.

— Ты с ума сошел? Какой еще мужской разговор? В жизни не слышала, чтобы мужик жаловался и канючил из-за такой глупости! Весь день я слышу это словоблудие из-за песенки. Оскорбления в адрес женщин, которые осмелились сказать, что в койке все не сводится только к пенису! Завьер, ты хоть раз слышал эту дурацкую песню?

— Один раз. — У него разболелась голова. — Я надеялся, что все утихнет, и старался сохранять достоинство.

Му сверкнула глазами на Сандера.

— Вот видишь? Если твой петушок уже не может поднять голову, то мои соболезнования, сэр, но тогда сиди дома и не носись с этим по всему острову. А сейчас радетеля ждет другой посетитель.

Завьер вцепился пальцами в стул.

— Боги мои! Кто там еще?

— Сам увидишь! — Му схватила Сандера за руку. — А ты иди за мной!

Завьер наслаждался тишиной. Втянул ноздрями знакомые запахи ресторанного зала: цитрус и свечи с ароматом жимолости. Стихотворное древо, проросшее сквозь стеклянную крышу. Он почесал между бровями, алкоголь бурчал в желудке. Надо протрезветь! Прими холодный душ, смой дневные ощущения. Потом Анис. Он все еще хотел ее увидеть. Ее муж рассердится, если он заявится к ней слишком поздно. Но дело не терпело отлагательств. Так должен завершиться этот длинный день. И никаких мотыльков! Пусть лучше в ушах звенит ее смех.

Му вернулась из кухни и с грохотом поставила принесенный ею поднос. Она обошла зал, распахивая все окна. Воздух так ворвался в помещение, что он задохнулся. Здесь, на вершине утеса, всегда было прохладно. На подносе стоял небольшой чайник, от которого поднимался пар, большое ведро колотого льда, тряпица из муслина и кувшин воды. Она налила отвара и, прежде чем передать ему чашку, сильно подула. Он отпил. Ощутив горечь, фыркнул. Потом окунул лицо в ледяную воду, схватил муслиновую тряпицу и обтерся.

— Му!

— Да, радетель!

— Можешь привести сюда завтра своих детей?

— Да, а зачем?

Она долго изучающе смотрела на него. Жестом предложила еще отвара. Он повиновался. Опустил лицо в ведро с водой, обтерся тканью.

— Мы их накормим козой.

— Их? Накормим?

— Да! — И стукнул ребром ладони по столу. Голова хоть немного прояснилась? — И у Айо есть женщина, ты знаешь. Пусть она тоже придет.

Она покачала головой:

— Что же ты с собой сделал?

Он пожал плечами:

— Который час?

— Скоро девять.

— Иди-ка ты домой. Уже поздно.

— Я никуда не уйду, пока ты не протрезвеешь.

— Ладно. — Тишина. Окунул лицо в воду, отпил отвара. — Му!

Она подавила смешок.

— Да?

— Я сделал это, ты знаешь.

— Что это?

— Я дал им еду, которую они хотели. Дочка Интиасара и остальные. Не знаю, зачем она им. Ты же знаешь, я так никогда не поступаю. Люди думают, что я читаю их мысли, но я не умею. Но им это нужно. То, что я им дал.

В голове стало проясняться. Чуть-чуть. Ему показалось, что ее голос смягчился.

— Это хорошо. Значит, мы не будем готовить?

— Ну, для твоих детей будем. И для Чсе. Завтра.

Она неловко потрепала его по плечу:

— Тебе лучше?

— Немного.

— Помнишь, тебя тут хотят видеть? Он долго ждет.

— Похоже, дождь собирается.

— Да. Радетель.

Он застонал:

— Я не могу, мне нужно еще кое-куда сходить.

Она схватила его за руку.

— Это вряд ли.

* * *

Зебедайя Реми вошел в «Стихотворное древо» так, словно не раз в нем бывал; может, и бывал. Это был низкорослый толстый мужчина с обмякшим телом. Завьер помнил это лицо: он присутствовал на погребении Найи в прибое. Когда ему, казалось, нечего было делать или говорить, он глядел на незнакомца, стоявшего чуть поодаль от их группы и безутешно рыдавшего. Он понял, кто это: мужчина оплакивал свою любовь.

Возможно, его сюда привела Найя. Возможно, они сидели тут за столом, держались за руки и целовались, покуда он ходил на рынок. Возможно, Найя этого заслуживала.

А возможно, он сам этого заслуживал.

Зебедайя говорил размеренно, не извиняясь и не набрасываясь. Он сказал, что благодарен за гостеприимство, с учетом обстоятельств. Он был уверен, что Завьер не хотел его видеть, и, по правде говоря, это взаимно. По его словам, он весь день провел у себя в мастерской, работая над большим фабричным заказом на игрушки из дутого стекла: ему надо было вставлять в черные бусины крошечные желтые бисеринки, потом выдувать белые бусинки в форме сердечек и крошечный красный гибискус, для чего он выдувал стеклянные капли из полой стальной трубки, потом раскачивал и крутил эти капли; а еще отливал из раскаленного вязкого стекла множество волчков и глазки для кукол. Обычно он трудился без отдыха с утра до вечера, без помощника или ученика. Потому что когда он работал в одиночестве, мог лучше сосредоточиться, и его не отвлекали никакие посторонние мысли. И так бы вышло и сегодня, если бы не радиоприемник на соседском участке.

— Там весь день говорили про тебя, радетель. Весь день! И песни, и интервью. И я все время думал про тебя, про то, что я у тебя в долгу.

Завьер развел руками:

— Ты ничего мне не должен.

Зебедайя смотрел на него и медленно моргал.

— Призрак Найи приходил ко мне.

Завьер схватился за столешницу так крепко, что осыпал ее приправами: кристаллы соли и кусочки мускатного ореха впечатались в дерево.

— Когда?

— Пять месяцев назад.

Он смог произнести лишь одно слово:

— Нет.

Зебедайя продолжал. Ему не хотелось потом думать, по какой причине он скрыл эту информацию. Может быть, потому что до смерти Найя была его женщиной и Завьер ей был совсем не нужен. Она сама так сказала. Ему хотелось, чтобы никто, кроме них, не знал о ее визите. Но по мере того как он выдувал из стальной трубки раскаленные стеклянные капли и формировал из них крошечные предметы, он вдруг задумался, что сам не знает, какие чувства стал к ней испытывать, если бы исполнял все ее желания и капризы.

— Если ты сам их исполнял, — заметил Зебедайя.

Завьер откинулся на спинку стула. Его голова прочистилась окончательно.

Был жаркий день, говорил Зебедайя, и у него вспотела спина. Утром его проведали двое взрослых сыновей, принесли лобстеров. Он сварил трех на заднем дворе, поморщившись, когда один лобстер запищал в кипятке.

Найя оказалась рядом с ним, нагая, и все время шаркала. На ее лицо было невыносимо смотреть. Оставшаяся на костях плоть стала серой, как брюшко улитки, а на горле виднелись красные полоски. От нее пахло сгнившим личи. Но ее кости представляли совершенно жуткое зрелище: он видел почти весь скелет или то, что от него осталось: половину грудной клетки, стертые лобковые кости, а кости запястья со стуком болтались. Прямо у него на глазах один из оставшихся у нее зубов раскололся надвое и выпал ей на грудь.

Он не был уверен, что она его узнала. Ее глаза были похожи на коричневые монеты: плоские и холодные. Но когда он приблизился, желая, несмотря ни на что, до нее дотронуться, она заплакала и протянула к нему руки.

Он взял ее руки; тогда ему это не пришло в голову, но, возможно, он смог это сделать, потому что у него самого были дети: дети, которые вытирали о него сопли, приносили домой с улицы грязь и какашки, и их кровь из порезов капала на пол. И стоило ему сжать ее руки, как он понял, что в этом нет ничего страшного. Она пахла, она извивалась под его пальцами, напоминая какое-то диковинное животное, но самое главное — ему очень хотелось ее утешить. Она шуршала в его руках, а он посмотрел на нее — убедиться, что не напугал. Она прижалась к его груди, оставив пятна на рубахе.

И когда она оказалась так близко, он понял: то, что он принял за кости, — это вовсе не кости.

Как многие привидения, она вновь отстраивала свое тело, но вот что удивительно — и тут Зебедайя так глубоко вздохнул, что Завьер невольно подумал, любила ли она так же сильно, как этот мужчина любил ее, — какую же безумную и изобретательную женщину им довелось знать!

Она свила себе грудную клетку из ярко-оранжевых стеблей повилики, которые опутывают цветущие кустарники. Ее тазовые кости были из бамбука. Ее зеленый позвоночник оказался длинным полым стеблем сахарного тростника. Коленные чашечки — косточками авокадо, а пальцы — раковинами морских улиток, петушиного хвоста и боевого рога — он пригляделся и рассмеялся: у нее даже палец был из коралла. Между ног она прикрылась перьями баттизьенского попугая, ярко-красными и зелеными. Он мог бы оставаться с ней несколько дней, положив на землю и любуясь новым телом.

Внутрь грудной клетки она вложила белое пушистое облако.

Рука, сложенная из ракушек, потянулась к нему, глаза вспыхнули — но лишь на мгновение. Она положила ладонь ему на плечо, потом взяла его руку и обвила ею свою несуществующую талию, и ему стало ясно ее намерение. Они танцевали по лужайке! Она сказала, что никогда не танцевала с мужчиной, и позволила ему вести — потому что стоило ей попробовать, как она наступила ему на ноги, споткнулась и чуть не упала. Это показалось ему актом высочайшего доверия: чтобы она могла расслабиться и прильнуть к кому-то на глазах у посторонних.

— А я думал, она не умеет танцевать, — тихо заметил Завьер.

— Нет! — парировал Зебедайя. — Моя писательница умела танцевать!

Так они танцевали около часа. Кружились по лужайке перед его домом, и он молил богов, чтобы никто не пришел и не помешал им, но, по его словам, если бы за ними наблюдали боги, он мог танцевать бесконечно, не стыдясь. Ее ноги двигались очень осторожно, как старуха, делая пируэты и основные па. В конце концов она встала на его ступни и позволила ему двигаться по своему желанию. Блеск в ее глазах угасал. И тут раздался громкий хруст. Звук его напугал: это треснул тростниковый позвоночник. Она распадалась на фрагменты, превращавшиеся в прах, дым и воздух. Ее тело крошилось. Он в страхе схватил ее, и в его ладони осталась лишь горка позвонков, но и они обратились в прах, упавший на траву под их ногами. Снова хруст! Локоть: вся ее рука отвалилась и, упав на землю, раскололась вдребезги. Зебедайя продолжал танец, стиснув зубы, не обращая внимания на то, что она рассыпается под его руками. Хруст! Его голые ступни двигались в слое праха, в который минуту назад превратились ее ступни. Больше ему было нечего держать, но она еще улыбалась, хотя исчезала у него на глазах, — он это чувствовал. Ему захотелось поднять лицо к небесам и возопить: пустите ее к себе! Но вместо этого он все танцевал, покуда не понял, что танцует один.

Сыновья вернулись к ужину и нашли его на лужайке: он сидел и целовал траву.

Зебедайя печально улыбнулся Завьеру:

— Словом, я просто хотел тебе это рассказать.

* * *

Когда Зебедайя ушел, Завьер сел и снова умылся. Череп под его пальцами казался странным на ощупь: кости под кожей словно заострились и забурлили. Все здание вокруг него ходило ходуном. По вечерам такое иногда случалось. Словно дом оживал.

Он поднял поднос, чтобы унести его обратно в кухню, — и вот тут-то увидел мотылька, которого Зебедайя оставил на обеденном столе.

В окнах «Стихотворного древа» краснело небо. Он был уверен, что на вкус мотылек окажется как кость и дождь.

32

Сначала на экране появились пальцы Ха, постукивавшие по микрофону: короткие, чистые, закругленные. Экран отозвался шипением и рокотом, и тут все увидели ее лицо.

— Мы вернулись, мы вернулись, да-да! И через секунду мы объявим результаты нашего…

Губернатор Интиасар вырвал у нее из руки микрофон, обрушивший на зрителей электрический визг.

— Это моя обязанность, мисс Ха.

Анис нахмурилась из-под мягких полей новой шляпки. Этот мужчина был начисто лишен манер.

— Да! — заорала группка молодежи. — Твоя обязанность, папуля!

Ха уперлась руками в бока. Интиасар дунул в микрофон и огладил ладонью пуговки на рубахе. Сидящая рядом с Анис женщина восторженно вздохнула.

— Добрый вечер, братья и сестры! — начал губернатор Интиасар.

Зрительный зал отозвался ропотом, робкими ободряющими возгласами. Анис слышала, как в толпе гомонили дети, кое-кто плакал.

— Перед тем, как назвать вам победительницу международного конкурса красоты этого года, я хочу сделать три объявления. — Интиасар с важным видом откашлялся. — Перво-наперво у меня для вас есть сообщение от моей красавицы-дочери. Сонтейн благодарит вас всех за добрые пожелания и надеется, что завтра вы придете в храм, чтобы увидеть, как она сходит по ступенькам после обряда бракосочетания и шествует по улицам Притти-тауна со своим мужем.

Зрители восторженно закричали, закивали, заулыбались. Анис закатила глаза.

— Встречаемся завтра в храме Притти-тауна вечером, после чего счастливые новобрачные отправятся отведать блюда, приготовленные нашим радетелем. Мы даже поделимся со всеми рецептами, собранными им во время ритуального обхода, так что вы, дамы, сможете сами приготовить те же блюда для семейных торжеств.

Но заставить Завьера выдать свой рецепт без того, чтобы он не стоял рядом со стряпухой и не объяснял ей каждый шаг приготовления блюда, было абсолютно невозможно. Более того, существовали блюда, которые мог приготовить только он сам, и никто другой. Как же им удалось вынудить его принять участие в этом действе?

— Какие такие семейные торжества я могу устроить, коли вы всем навесили замок между ног!

Да, ее любимый смутьян был снова здесь — и стал еще громогласнее.

— Я думала, ты ушел.

— Я вернулся, — заявил смутьян. — Замок между ног!

Интиасар улыбнулся:

— А это новость номер два, молодой человек! Запрет интимных отношений с сего момента отменяется.

Громкие продолжительные аплодисменты и восторженные вопли — главным образом мужчин.

Смутьян был заметно разочарован.

Ха нахмурилась и нагнулась к микрофону.

— Думаю, губернатор, людям нужна более подробная информация. Откуда мы знаем, что это не представляет опасности? Как мы…

— Боги, боги, дорогая, да хватит вам! — крикнул кто-то.

Интиасар криво усмехнулся:

— По-моему, они правы, мисс Ха. Вы мне весь день не даете вздохнуть. На вашем радиошоу — ладно. Но здесь не время и не место. Насколько я знаю, вы мой рот не арендовали.

Зрители захохотали. Ха явно теряла власть над утомленной и нетерпеливой толпой.

Интиасар прикрыл микрофон ладонью. Его губы зашевелились.

— Ей бы лучше умерить прыть, — пробормотал смутьян.

— Почему? Что он ей сказал?

Но смутьян снова исчез, и его ответ утонул в галдеже толпы.

Ха отступила на шаг.

— Новость номер три, — продолжал Интиасар. — Попишо, я рад объявить о всеобщих выборах! Через два месяца мы будем голосовать! По нашей традиции любые претенденты на должность губернатора должны в течение трех дней внести свои имена в бюллетень, и тогда они смогут вести свою избирательную кампанию в течение указанного срока.

Продолжительные крики восторга разорвали небо, откуда исчезли все колибри. Интересно, Интиасар напишет свое имя на спине Бетти, если она станет победительницей конкурса, или выведет его на брючном костюме Шейн? Ей этого не избежать.

— А теперь результат конкурса, которого, я знаю, вы все ждете… — проговорил Интиасар.

— Я знаю имя!

Анис вытянула шею, пытаясь понять, кто это произнес.

И все тоже стали вертеть головами.

Голос был тихий, но твердый: его обладателю хорошо бы на радио работать. В ночном эфире он бы убаюкивающе мурлыкал тебе в ухо. Голос уверенного в себе человека. Похожий на голос Завьера, как ей показалось теперь. Но не его.

Ха опустила руки, ее темные губы сжались, она пыталась спрятать… что? Улыбку? Почти самодовольную. Она знала, чей это голос, без сомнений.

Анис встала на цыпочки, чтобы рассмотреть незнакомца, поднявшегося на сцену и заполнившего весь экран.

Хромой. С добродушным взглядом. На следующий день, обмениваясь впечатлениями, люди вспоминали, что когда он появился на сцене, в воздухе повеяло холодом. На его ключице виднелось пятно оранжевой краски, слишком нарочитое, чтобы счесть это случайностью. Анис отчетливо видела его на экране.

Можно было подумать, что он вышел пошутить.

Охранники в тяжелой обуви выдвинулись вперед, словно передвигались на роликах, и замерли вдоль сцены.

Мужчина не оробел. Остановился около Ха и снова заговорил в микрофон, который держал в руке:

— Меня зовут Айоносфир Редчуз. Я — сын Пьютера. Он был разнорабочий.

Айо и Пьютер — ей были знакомы эти имена. Другие интонации, но та же спокойная внятность речи. Это был старший брат Завьера! Ей захотелось его обнять и громко поприветствовать.

Интиасар запрыгал на цыпочках, грозно, по-боксерски, улыбаясь.

— Я буду рад участвовать в выборах вместе с вами, мистер… как вас, Синие ботинки? Но вы не сорвете это важное мероприятие, ведь людям не терпится узнать, кто же стал королевой красоты.

Благостный взгляд Айо впился в зрительный зал. Анис подалась вперед, остальные — за ней. Он обладал редчайшей способностью внушить каждому мысль, что обращался лично к нему. Она видела Ха: та стояла справа на сцене, прижав палец к губам, призывая людей к тишине.

Мы все хотим быть поближе к нему.

— Послушайте меня! — продолжал Айо.

Он подошел к краю сцены, всматриваясь в лица.

Люди вокруг нее пахли, как ее детство, как берега реки, как терпкий пот, — и эти запахи пробивались сквозь необычный сладкий бриз.

— Каждый год Бертран Интиасар нанимает сотни из нас работать на своих фабриках, — говорил Айо. — Он мало платит, говорит, что мы должны быть ему благодарны, а прибыль получает только он один.

Улыбка Интиасара стала еще шире.

— Разумеется, я извлекаю какой-то доход, как и мои партнеры по бизнесу, но остальное идет в общественную копилку. Мы производим игрушки благодаря гению Леонарда Брентенинтона. Вы разве хотите, чтобы он работал бесплатно?

Айо молча разглядывал толпу, как будто слова Интиасара ничего не значили.

— В прошлом году наши фабрики получили прибыль в три миллиона шестьсот сорок тысяч.

Мог ли кто-нибудь представить себе такую уйму чего бы то ни было, не говоря уж о деньгах?

— Чуть меньше полумиллиона было потрачено на благо этой земли и на вас, граждан, но остальное попало в карман этого человека!

— Это голословное заявление! — рявкнул Интиасар. — Приведи хоть одно доказательство!

— Но есть альтернативный вариант, — продолжал Айо. — О да!

Толпа ахнула. Анис охватило волнение. Как потом говорили многие, именно в этот момент начался сладкий ураган, и все почувствовали его своими лодыжками. Другие же говорили, что их охватило то чувство, какое бывает при пробуждении.

— Оранжевый художник?

— Это же он!

— Мы ждали тебя, Оранжевый художник!

Ее затрясло так, что зубы застучали. Толпа, слова человека на сцене, рокот из-под земли, сладковатый аромат, наполнивший легкие, — все слилось воедино, все обрело значимость.

Айо поднял руки.

— Вы должны поверить в последнее, что я скажу, если не поверили ничему из того, что я уже сказал. Этот человек не просто вор. Он убийца. Он посылал своих людей убивать неприкаянных.

Его слова проникали во все уголки зрительного зала, в крошечные щели, трещины, под шляпки болтов в стенах. Голоса вокруг нее взывали к небу, Анис с удивлением поняла, что и сама кричит вместе со всеми.

— Кого он убил?

— Но так же нельзя. Они же тоже люди!

— Кто сказал, что он их убивал? Почему?

Экран скрежетал и раскачивался. Лица нормальных людей. Толпа заходила волнами: мужчины и женщины сначала сдвинулись в одну сторону, потом в другую, поднимая одно плечо, потом другое, одну подошву, потом другую, а потом все двинулись боком, по-крабьи. Интиасар топнул ногой, и на его лице появилась кривая снисходительная улыбочка. Охранники в тяжелой обуви стали с топотом запрыгивать на сцену. Ха шагнула к Айо, приказывая всем вернуться обратно, но она уже больше не командовала.

Айо махнул рукой Интиасару.

— Видите этих мужчин? Еще больше таких же на Мертвых островах, они охотятся за неприкаянными! Рыщут по зарослям, среди камней, на мелководье, потому что он уверяет их, что неприкаянные не лучше бабочек. А знаете почему? Сегодня кто-нибудь получил подарок?

Интиасар вздернул голову. Охранники наводнили сцену и окружили обоих. Айо протянул руки к Ха, но та отпрянула и заметалась взад-вперед, крича мужчинам, чтобы их оставили в покое.

Айо торопливо заговорил:

— Думаете, эти коробки оставили у вас под дверью ваши тетушки или возлюбленные? Нет, не они. Это сегодня утром неприкаянные ворвались на склад Интиасара и забрали то, что принадлежит вам!

Волна радости охватила Анис и прокатилась по всему зрительному залу. Родители поднимали над головой детей, а те демонстрировали игрушки.

— У меня пазл из голубой глины!

— Мой мальчуган получил куклу!

— Не пойму, что досталось моей жене, мы весь вечер пытаемся разобраться, но вещица симпатичная, сами смотрите!

Она подумала, что за подарок лежит на ее веранде.

Ворона? Фейерверк? Барабан?

Интиасар казался разъяренным.

— Это преступление! Каждый мужчина, женщина или ребенок, кто завладел моей собственностью, должен сегодня же ее вернуть! Я вас прощу. Но эти предметы вам не принадлежат!

— Прости мою задницу! Кто простит? — завопил смутьян.

— Эти игрушки принадлежат нам!

— А как насчет трех миллионов и шестисот сорока тысяч, а, ворюга?

— А что насчет неприкаянных?

Охранник попытался вырвать микрофон у Айо, но оратор вырвался из его ручищ, сжимая электронный цилиндр.

— Если он опять победит на выборах, то уполовинит работникам своих фабрик жалованье! Когда же ты дашь ему отпор, Попишо?

Толпа гневно заревела. Анис, которую толпа понесла к сцене, с трудом удержалась на ногах. Охранник схватил Ха за плечо, но та в ответ ударила его ребром ладони по лицу. Брызнула кровь. Мужчина упал на колени.

Ага, значит, магический дар мисс Ха проявлялся в физической силе.

Мужчины плотнее окружали пару на сцене. У Анис екнуло сердце.

Если ты окажешься в гуще толпы, ты не можешь вести себя как женщина, Анис, сказал ей однажды отец. Ни под кого не подстраивайся.

Решительный напряженный голос Айо:

— Альтернативный вариант есть! Послушайте меня! Если каждый, кто получил сегодня подарок, продаст его на грузовой корабль, который войдет в нашу гавань, все мы получим прибыль!

Где же Завьер?

Это было как водоворот посреди океана: толпа охранников повалила стоявших на сцене мужчину и женщину наземь, так что видно было только лоскутное платье Ха; Анис увидела мельком Айо, метавшегося между тремя охранниками, и Интиасара, отдававшего команды, а воздух так набряк, что грозил расколоться. Наконец Ха удалось вырваться из водоворота тел. Она попыталась утащить Айо через занавес, но дорогу им преградила когорта охранников, которые стали хватать ее за юбки, шарить руками по ее телу, лыбясь во весь рот. Кто-то порвал горловину платья. Обнажилась кожа. Но Айо ничем не мог ей помочь, потому что его обступили со всех сторон.

Женщины в толпе страдальчески заголосили, словно исполняли скорбную молитву.

— Не трогайте ее! — завизжала Анис.

Она пробилась сквозь толпу, источая из пальцев серебряные искры. Ну не могли же так поступить на глазах у всех, а?

— Кто этот мужик? — ревел Интиасар. — Кто дал ему право говорить? Какие у него доказательства? Мисс Ха привела сюда своего дружка, чтобы затеять смуту! Кому вы верите? Вы знаете, сколько бюджетных средств мне из-за этого негодяя приходится тратить на то, чтобы замазывать его пачкотню на стенах! Альтернативный вариант, я вам покажу! Говноеды и воры! Никому не двигаться! — Он мотнул головой в сторону Айо. — Мужик, я арестую тебя за клевету на государственного служащего. Охрана, взять его!

— Стойте!

Анис вздрогнула и замерла.

Никто не обратил внимания на невысокого мужчину с обвисшими щеками, который, расталкивая локтями людей, пробился на сцену. Путь ему преградил одинокий охранник, на мгновение засомневался и отступил под его презрительным взглядом. Другие охранники отстали от загнанной в угол сцены Ха, грудь которой вздымалась от волнения.

Невысокий поднес микрофон ко рту:

— Знаешь, Берти, ты всегда любил врать!

Интиасар свирепо сверкнул глазами.

— А ты что здесь делаешь? Мне твоя помощь не нужна!

— Но я услышал, как ты произнес мое имя. — Низкорослый обратился к залу: — Ну вот что. Кое-кто из вас меня знает. Я Лео, сын Сэмюеля. Я делаю игрушки вместе с этим человеком и продаю их. — Уголки его рта опустились. — И я вам вот что скажу: этих трех миллионов шестисот сорока тысяч я в глаза не видывал. Я не видел и двух миллионов. И даже одного миллиона, господин губернатор. И я знаю тебя с тех пор, как мы оба под стол пешком ходили. — Он глубоко вздохнул. — И еще. Не далее чем два часа назад я собственными ушами слышал, как ты приказал убивать неприкаянных. — Анис показалось, что на глаза Лео навернулись слезы. — И как же ты мог совершить такое, мой друг? Собственного сына, своего родного сына. Берти?

Секреты — уж не их ли смрад она учуяла?

Наших сыновей, выдохнула толпа. Наших дочерей. Этого нельзя допустить! Идем, мы все поплывем на Мертвые острова! Мы спасем их! Кто-нибудь! Сделайте же что-нибудь!

— Боги, боги, смилостивитесь! — простонала женщина рядом с ней.

Заплакали дети.

Айо растолкал охранников и вышел вперед, ведя за собой Ха. Лео передал ему микрофон.

— Попишо! Не плачьте! Нас здесь много!

Анис заморгала.

Так и есть: все словно прозрели и увидели.

Она шире раскрыла глаза.

Третий мужчина в группе неподалеку. И торговка выпечкой. И еще одна женщина с двумя штуками отличного дукуйайского полотна. Маленький мальчик рядом с ней испуганно глядел на него и тонул в широкой, как река, улыбке. Одного взгляда на зрителей было достаточно, чтобы понять траву, и покой, и эту землю.

Смутьян, высокий, сумрачный. Как же она не распознала в его мрачном взгляде неприкаянного?

Все неприкаянные прятали наготу под крадеными синими спецовками рабочих игрушечной фабрики, их губы шевелились.

Она схватилась за стену здания, ей показалось, что она сейчас потеряет сознание.

Но где же Завьер?

Неприкаянные запели, но она раньше никогда не слышала эту песню. Они пели на мертвом языке своих предков, который оставался живым в их глотках, утраченный, но вновь обретенный язык, теперь струившийся с их губ. Они пели, и песня разрезала сгустившийся воздух. И на лицах певцов она читала мучительное сострадание и печаль.

Неприкаянные молились за них всех. Небо покраснело. Его с треском разрывали огромные всполохи золотых электрических разрядов.

Интиасар изрыгал проклятья.

— Все в укрытие! — заорал Айо.

Анис побежала, стараясь не упасть, стюарды с грохотом распахивали двери театра, мужчины и женщины на бегу сметали турникеты. Она видела, как люди увлекали за собой неприкаянных в здания и магазины, в свои дома и церкви, рестораны и бары. Все стремились куда-нибудь спрятаться, чтобы укрыться от ревущего жестокого ливня. Держась за руки.

Она бежала, и дождевые капли обжигали ее кожу сквозь платье.

И, казалось, этот сладкий ураган, налетевший с другого конца земли, пришел за ними.

33

Завьер поставил чайный поднос и взял насекомое. Вытряхнул из сумки зеленую записную книжечку и два зеленых карандаша.

Он опустился на пол, лег на живот, как маленький мальчик, и вытянулся в полный рост, положив рядом с головой записную книжку, мотылька и карандаши. С помощью карандаша он стал возить мотылька по записной книжке, щупая грифелем его тельце.

Это был мотылек-паромщик. Раньше он их никогда не видел, но много слышал. Их часто путали с бабочками. Ярко-зеленые крылышки в белых пятнах с золотой кромкой, с темным, как стручок ванили, тельцем.

Теперь, узнав, что призрак Найи никогда его не искал, впору было задуматься: что же он собой представляет?

Он знает свое дело. Резать, варить, растить цветы и кормить цыплят, наблюдать за посетителями ресторана, глядеть на их лица. Он умеет указывать: передвинь, отполируй, расставь, сделай лучше. Он знает, какую выбрать полку для кухни и как расположить ее под нужным углом, чтобы с нее не свалился свежеиспеченный кокосовый кекс, а его аромат в нужный момент ударил в нос посетителям. Или сколько жира из печени трески добавлять в корм курам-несушкам. Он умеет распознавать первый спелый кабачок в сезоне, умеет нарезать его, обмакнуть в горячее оливковое масло и добавить девять зернышек перца чили — ровно столько и не больше. Он как-то прибежал, возбужденный, к Найе: «Попробуй! Ты только попробуй!» А она: «Завьер, я не хочу…» — и он тогда…

Он обиделся и долго дулся.

Пока она не взяла его жаренные кабачки, поела и сказала, что ей вкусно.

Он знает, как воевать в доме. Он потрогал легкие крылышки. Зеленые чешуйки осыпались на его пальцы. На языке мотылек будет горьким, а потом от него занемеет глотка. Вкус таких качественных мотыльков под стать их расцветке. Ядовито-зеленого оттенка, оставляет на губе грязное коричневое пятно, как тот, которого он выкинул.

Он стал трясущимися пальцами листать книжку и ставить галочки. Смотрите, смотрите: вот что он умеет, вот что он знает. Он запомнил, что надо сажать семена по два сразу, а не по одному, чтобы компенсировать пустоцветы. Научился ловить мангуста, чтобы Му не пришлось потом отлавливать всех подряд. Знает, сколько соли бросить в кипящую воду, чтобы сохранить цвет овощей, потому что это есть в списке, это надо будет сделать. Он знает особенности своих плит, они как старые дамы, низкие и горячие, кроме той, что слева, самой последней, которая в дождливые дни нагревается не пойми как. Знает, что надо добавлять перец чили в блюда с шоколадом. Он знает, как болят руки после работы, с каким хрустом сгибаются локти. Знает, что нельзя вводить посетителя в заблуждение, когда рассказываешь ему о приготовленном блюде. Грибы — это грибы, а мясо — это мясо. В очень редких случаях посетитель ожидает получить что-то определенное, и когда ему приносят совсем другое, он рад замене. Об этом ему говорила Дез’ре.

Он знал, что больше никогда не встретит такую, как она.

Последней записью в книжке было описание бартерной сделки, заключенной на прошлой неделе: мас’ Преке предложил ежедневно приносить ему двух упитанных голубей в обмен на бочонок сиропа из малайских яблочек, который варила Му.

За окнами раскатисто гремел гром; он подполз поближе к мотыльку и свернулся вокруг него калачиком.

Он знает, как записать рецепт.

Все же Найя к нему не пришла.

Кто же он такой, если не мужчина, который только и может, что горделиво расправлять плечи, чтобы показать себя — с помощью женщины? Принося себя в жертву.

Найя любила что-нибудь написать в его записной книжке, потому что это был лучший способ привлечь к себе внимание: осквернять его священные тексты, усмехалась она, вычеркивая важный ингредиент рецепта или нужный ему рисунок. Она называла свои каракули в его записной книжке стихотворениями, с чем он не мог согласиться не потому, что лучше ее разбирался в стихах, но потому, что знал, какие поэтические тексты она обычно писала. Он не всегда их понимал, особенно в юности, но всегда ценил за дерзость, за радостный тон. И за ироничное остроумие.

Ее каракули были способом умереть.

Он стал громко декламировать ее строки мотыльку-паромщику:

мачете в саду

плыви пока не устанешь чтобы плыть обратно

ешь ягоды манцинеллы

рыбу фугу или

стручки зеленых аки

заберись на заморский корабль и

и спрыгни с носа

в моторную лодку

юркую моторку

затей драку

накорми мою акулу досыта

стой

беги

голодай покуда тазовые кости не прорвут кожу

слети с крыши храма

завернись в коралловый риф

обними ската

умри ЖУТКО

срежь мне живот

морской еж

на запястьях колючая проволока

запутался в сети

горький пьяница

кусай

Что бы она сделала, если бы не Зебедайя? Скиталась бы вечно, лишь бы не приходить к нему?

Конечно, она не могла ему верить и не обратилась за помощью.

А чего же еще он ожидал?

В конце концов она покончила с собой, потому что ничто не могло ее исправить.

А Зебедайя знал, ему хватило мужества это понять.

Но кто же он?

Едок мотыльков, каким и был всегда. Ел их каждый день. На его руках зеленели разводы от мотыльковых крыльев; он отер руки о переносицу и лег на спину, облизывая губы.

Он знает, что ему недостает мотылькового дурмана, который вгонял его в пот, и безумной энергии, особенно галлюцинаций, темных и невнятных.

А в итоге: ничего.

Может, стоит сейчас проглотить шевелящегося мотылька со вкусом шелка и зелени? Выбежать под ливень и впасть в забытье прямо на обочине дороги и там валяться, как бродячий пес? Не этого ли хотел Зебедайя Реми? Он поднял голову, подставив ветру шею. А будет здорово — проглотить мотылька в грозу; он поступит как его бог-покровитель, съедающий свои губы. Ливень омывал дом. Завьер смутно догадывался, что это не обычный ураган. Надо бы закрыть ставни. Надо бы многое сделать, чтобы обезопасить себя.

Найя так долго хотела умереть, что он в конце концов перестал обращать на нее внимание.

Последний раз он так мучительно жаждал мотылька в желтом доме Анис. Пятидневное воздержание: во взрослом возрасте он не прожил без мотылька ни дня. Его жизнь казалась бессмысленной. Он не мог вспомнить ничего — ни что он чувствовал во время первого в своей жизни обхода, ни каким был вкус у собранных им тогда даров земли, даже его любовь к Анис словно утонула. Он не верил ни в одно решение, принятое им за всю жизнь. Ему казалось, что все его чувства размыты и ненадежны. Он никогда не осознавал степени собственной ненужности. Он представил себе лица людей, которые его любили. Но что именно они любили? Он спал; он вскрикивал в свои ладони, он хватал себя за живот, он смердел. Анис не могла заставить его съесть ничего, кроме кукурузных лепешек, которые он раскатывал между пальцами и откусывал от них крошки словно мышь. Он все думал про старый дом, что купил на краю зияющего обрыва. Он хладнокровно размышлял о том, как его тело с глухим стуком ударится о песок, воображая мгновение, когда он шагнет с края утеса в пустоту неба. Он вылез из гамака и натянул рубаху. Двинулся в темноте по маленькому дому. Анис спала в гостиной.

— Завьер? — Она зажгла свечу. Волосы у нее слиплись, глаза были сонные. — Ты куда?

Он ответил просто:

— На утес. На свободу.

Вот так. Ее лицо было спокойно. Он подумал, она скажет, что еще ничего не потеряно, что он должен бороться за жизнь, но она не стала его ни умолять, ни отговаривать от принятого решения. Это был такой трюк: подорвать его решимость. Она села, пристально глядя на него.

— Я объясню всем, кто тебя любит, что ты больше не мог терпеть.

Воздух был теплый.

— Я сделаю это для тебя. Но имей в виду, Завьер. Ты не сможешь ничего вернуть или изменить.

Он нуждался в ком-то, кто смог бы его увидеть, понять, удивить его, как небо.

Он положил мотылька-паромщика меж ладоней.

* * *

«Что, служанки поменяли занавески или передвинули мебель? — спросила как-то Найя. Это было за год до ее самоубийства. — У тебя изменилось лицо».

Она села и посмотрелась в зеркале.

— И у меня тоже.

— Нет, Найя, — ответил он тогда. Если он находил неправильные слова, она злилась и не спала всю ночь. А неправильными каждый день становились разные слова.

— Дело не в комнате, — продолжала она. На ее лице было написано недоверие. — Дело в нас. — Она тронула себя за челюсть. — Исчезло сияние юности. Ты не заметил? Вокруг нас, повсюду, молодежь сияет. — Она подошла к нему. — Мы стареем! — рассмеялась она. — Разве это не прекрасно?

* * *

Она правильно сделала, что не стала ему являться. Он бы не смог с ней танцевать.

Держа в руке зеленого мотылька, он рывком распахнул дверь ресторана.

* * *

Анис поднялась на гору над пляжем Карнейдж. Натруженные легкие болели. По голове колотил дождь. Она направила потоки энергии на руки и ноги и по щекам.

Вот так, говорил ей отец, она и погибнет. Многие родители рассказывали детям перед сном предание о сладком урагане, страшную легенду, которая исправляла плохих детей, но никто не рассказывал ее так, как преподобный Лати.

Однажды боги, которых все так любят, решат погубить вас в сладком-сладком урагане из-за того, что вы шутки шутили над ними, — и тогда вы поймете, что я был прав.

Люди на пляже внизу под горой сбивались в темные группки, как муравьи, а потом в испуге разбегались врассыпную. Запах в воздухе так сгустился, что она могла бы его жевать. Все мышцы напряглись: грудь, глаза, уши болели: кто-нибудь, хоть кто-нибудь уцелел, кто-нибудь в опасности?

Ты.

Она видела, как бушевало море, как волны вздымались высоко-высоко, захлестывая кромку луны.

Она отчаянно молила богов, чтобы никому не грозила опасность, но, разумеется, это было невозможно. Какая-то маленькая девочка с легкими, болтавшимися на ее бедрах, спряталась под грохочущим навесом, где женщины принимали душ и смывали с тела морскую соль и оставляли детей в тени. Испуганно приникла к земле.

Анис побежала вниз по склону горы. Она ощущала себя атомом, затерянным в огромном мире, семечком или песчинкой, подхваченной ветром или бушующим океаном. Она споткнулась о корень, упала и принялась растирать ушибленные руки и колени, затем с трудом поднялась на ноги. Несмотря на ливень, она ощущала, какая у нее сухая кожа; во рту пересохло, поры закупорились.

Девчушка теперь была всего в трех метрах от нее, старый навес над ней уже начал разваливаться. Анис с трудом пробиралась туда, напрягая мышцы рук, бедер, тела, работая лодыжками, хватаясь пальцами за траву, кожа натянулась так, что грозила лопнуть, и одна лишь мысль ее жгла: схватить на руки девчушку, перепуганную, но остававшуюся под навесом в безопасности, — и да, ей удалось ее схватить, прижать к себе теплый комочек, и порывы ветра погнали их назад, в безопасное место, ее сильные ноги в сумраке бури двигались туда-сюда, и в душе она торжествовала.

Она накормит ребенка испеченными Завьером кексами с платановым сиропом, ради нее зажжет лампы в доме и развлечет ее играми. Потому что она, безусловно, сейчас направится в «Стихотворное древо», куда ее тянуло весь день.

Но этого не случилось: ей не было суждено спасти ребенка.

Анис почувствовала, как порыв ветра поднял ее в воздух и опустил на землю. Злой ветер, пьяный, порывистый ветер, принимавший геометрические формы: треугольный ветер, ромбовидный ветер, кольцевидный ветер, кубический ветер, сфероидный ветер; она даже подумала, уж не сошли ли боги на землю, дабы создать заведомо невозможные вещи. Она слышала визгливый рокот моря, представляла, как из пучины исторгаются акульи скелеты, и миллионы крошечных острых камней, и трупы медуз, чьи мертвые щупальца жалят так, что сжимается сердце, а каждый обломок коралла так и норовит вспороть тебе живот. Ветер упрямо откидывал ее назад, не позволяя добраться до маленькой девочки.

Как только ей удалось встать на ноги, она заметила пятку и руку мужчины, который схватил девчушку в охапку и усадил себе на плечи, и малышка вцепилась в него, как крабик. Мужчина побежал вдоль пляжа, обратно в сторону Притти-тауна. Она видела иностранные картинки лошадей на скачках, и он напомнил ей такую лошадь: голова была задрана, он отфыркивался на бегу, а сидевшая у него на плечах девчушка напоминала жокея.

Ее руки и лицо ныли словно от уколов.

Беги, Анис!

И она побежала вверх, к ресторану Завьера. Глотая песок и хватаясь руками за пучки травы. Если бы кто-то посмотрел на нее со стороны, ему бы показалось, что она бежала по воздуху, и ветер ее поддерживал и гнал вперед. Она вспомнила о матери и подумала, что с ней сейчас и какой сильный у нее отец, но медлительный. Бонами, которая никогда не замечала опасности, возникающей на ее пути, и всегда была готова вступить в бой, — где она сейчас? А Тан-Тан, о боги? В розовом борделе, где живет шлюха с младенцем.

Пусть с ними все будет хорошо.

Далеко внизу соленые волны вторглись на песчаный пляж.

* * *

Мужчина, спасший Оливианну от урагана, напомнил ей дедушку. У обоих были печальные глаза и белизна в волосах и в бороде. Но этот длинноногий мужчина двигался куда резвее. После того, как он поставил Оливианну на пол большой веранды, поцеловал в щеку и ушел, девочка огорчилась. Он шагал, что-то мурлыкая себе под нос, в сторону моря.

Она была уверена, что он был молнией этого мира.

Она постучала в дверь; к ней вышла леди с одеялом и кувшином воды и смыла с нее соль, от которой свербела раздраженная кожа. Оливианна надеялась, что с ее мамочкой все в порядке и что дедушка умеет плавать.

* * *

Вокруг «Стихотворного древа», сквозь призрачный свет вихри ураганного ветра рвали сад — как ошалевшие от страсти любовники, слишком долго ждавшие близости. Утром проявятся следы побоища и страстных укусов в самых неожиданных местах, слова, которые никогда бы не были произнесены. Оранжевые стебли вьюнков оплели лимонник, тычинки сливового цвета, растерзанные горные розы, искривленные, покрытые лишайниками ветки деревьев, цветы яванского имбиря и шелковистые вишневые листья. Завьер стоял, в изумлении глядя, что красные стебли белопероне капельной оторвались от корневища и их диковинные, похожие на раковые панцири, бутоны раскрылись на воздухе, а семена из них вприпрыжку покатились вниз по склону утеса к морю. Нежные миндальные деревья склонили кроны и стволы, почти вырванные из земли, и покуда он смотрел, они последовали за прочими растениями, взбаламученными круговертью ветра, закружились вокруг дома, обретя благодаря урагану необычайную подвижность.

Как услышать дыхание человека сквозь рев бури? Как звуку удается пробежать сквозь ревущий ветер и шум морских волн, угрожающих смыть горизонт? Но все же ему кажется, что он слышит ее дыхание, — а вот и она сама поднимается по ступенькам.

Он выпускает мотылька.

Она видит, что он силится приблизиться к ней, шагая по растерзанному саду. Ему не придется идти слишком далеко. Ведь она уже здесь, криком кричит на ливень и на пляшущие лепестки.

Он обнимает ее и чувствует, как горяча ее кожа.

А в доме он приносит ведро воды и обливает ее, потом снова выливает на нее ведро, устраивая в кухне потоп, и обтирает ее кожу, чтобы стереть едкие сладкие дождинки. Точно так же и сам обливается, покуда она вытирается принесенными им полотенцами. Они стараются отвести глаза друг от друга, но он чувствует ее близость спиной и шеей, а она чувствует его.

Она обтирается досуха.

Он отирает с уголка рта капли воды.

Они смотрят друг на друга.

Он видит, что она не так молода, как прежде, но, возможно, стала даже лучше.

Она видит, что он все еще опечален.

Он видит ее изящные тонкие плечи, гладкую безбрежность ее кожи. И ее изумительный зад.

Она смотрит на его рот.

— Зачем ты бегаешь под дождем? — спрашивает он, а потом думает: ну разве можно так приветствовать старую подругу?

Она думает о том же, разве что не называет его мысленно старым другом, потому что они не старые друзья. Но… ей бы так этого хотелось.

Он думает, что она красивая, с листочками из его сада, прилипшими к ее платью.

— Мне нужно в туалет, — говорит она.

— Останься! — говорит он.

Он хочет побыть с ней хотя бы лишнюю минуту.

Она смеется:

— Но я хочу писать, Завьер!

Когда она возвращается, он кладет ладонь ей на руку, потом дотрагивается до ее щеки. Она трогает его руку, прижатую к ее щеке. Она топчется по лужам на полу, исцеляя его покрытое синяками лицо и расцарапанную кожу на руках. Ей становится зябко, еще мгновение — и ее охватит озноб. Он приникает ртом к ее рту.

— Смотри-ка, я попала к тебе без очереди, — говорит она.

Эпилог

— Привет, кто говорит?

— Приветствую, мисс Ха.

— Да, дорогая. Откуда ты звонишь?

— Я из округа Плюи. Ты представить себе не можешь, сколько у нас тут работы по расчистке территории, но никто не отлынивает. Я рада, что вы пережили этот ураган, сестрица. Многие у нас беспокоились за твою безопасность. Хорошо, что ураган тебя пощадил, но эти проклятые охранники на конкурсе красоты, наверное, сильно тебя помяли?

Ха усмехнулась:

— Я жива-здорова. Это продолжалось двадцать четыре дня, да? С кем ты пережидала сладкий ураган?

— С моими двумя хорошими подругами. Представляешь, мы играли! В расшибалочку, в переодевания, прыгали через скакалку…

— Мне это нравится!

— Окна и двери мы забили досками, но ливень был жуткий! Двое моих детей, пока я не видела, отодрали кое-где доски и наглотались дождевой воды, а потом всю неделю поносили.

— Они здоровы, дорогая?

— Да, сейчас им вроде получше. Мы потом взялись за молотки и все снова заколотили.

— Спасибо за звонок.

— Есть еще кое-что. Я хочу передать привет и наилучшие пожелания миссис Интиасар, которая потеряла мужа. Я знаю, у многих возникают домыслы относительно него. Люди удивляются, как это так, что он единственный погиб при урагане, и говорят, что он это заслужил. Но я так не думаю. И за то, что мы потеряли только одного человека, нам нужно благодарить и славить богов, но он для нее был всем!

— Истинная правда, дорогая! Мы ей сочувствуем.

* * *

Завьер Редчуз шел по городу, кивая встречным.

Ранним утром омытый свежестью пляж искрился под солнцем. Люди выходили из домов, выбирались из подвалов, из коконов страха, навстречу друг другу. Все еще приходя в себя. Их ждала работа. Они смотрели в море. Прошла неделя с тех пор, как утих ураган, но до сих пор с рассвета до заката со всех сторон доносились удары молотков, визг пил и стук стамесок.

В море не было рыбы. Даже крохотных угорьков. И это тревожило.

Он шел и ловил ноздрями запах свежеиспеченного хлеба из домашних печей.

Всю неделю он кому-то помогал: двигал тяжелые вещи, насыпал щебенку на дороги, клал черепицу на крыши, восстанавливал провода линий электропередачи, носил воду, чинил генераторы. Вместе с Айо проводил митинги в общинах. Были и еще более важные мелочи: проявлять доброе сочувствие людям на улицах, обращать внимание, с какой надеждой старики смотрели на тебя, и ощущать свою значимость. Он уж и не помнил, когда обнимался с таким количеством незнакомых людей.

— Пусть они вбирают твою силу, — говорила Анис по вечерам, исцеляя его боль.

Романза рассказывал, что все дни, что свирепствовал ураган, мать без устали пекла пудинги. Она начала печь пудинги на четвертый день урагана, и они с Оливианной не останавливались, пока не истратили все ингредиенты для выпечки. Когда она поставила последнюю форму в печь, он подкрался к ней сзади, дал потрепать себя по голове и сообщил, что парень, которого он любит, возможно, погиб.

— Но его возлюбленный выжил, — заметила Анис.

— Да, — сказал Завьер.

* * *

Пайлар весь ураган просидел во дворе мужчины с пятью детьми в возрасте от одного года до двенадцати лет, чья мать ушла купить холодного шоколада и яиц и не вернулась. Муж, не позволявший ей отлучаться из дома даже на двадцать минут, остался с пятью детьми, которых ему предстояло обихаживать неведомо как долго. Пайлар как раз собирался оставить на веранде сверток с чучелами зверушек, вынесенными с фабрики игрушек, когда доведенный до отчаяния отец-одиночка застиг его там и принудил остаться в доме. Для взрослых ушей Пайлар был никудышный рассказчик, потому что из-за привычного ему многословия не умел говорить лаконично. Крыша стучала под порывами ветра, дети канючили — и они оба меняли грязные подгузники, стирали, кормили пятерых детей и бурчали, что к такому делу лучше приспособлены женщины, но никак не мужчины. На седьмой день отец завел разговор о гомиках, и весь восьмой день Пайлар проклинал его тихо, чтобы не услышали дети. Это были самые элегантные проклятья, когда-либо раздававшиеся на Попишо, богатые на метафоры и сравнения, и произносились между приготовлением пищи и попытками рассказывать сказки короче и яснее, потому что больших детей надо было как-то развлекать, а самого маленького укладывать спать.

— Не желаю, чтобы моих детишек трогал жопотрах, — бормотал отец.

— Я положу его прямо здесь, если хочешь, — говорил Пайлар.

— Боги мои, ты разве не видишь, что ребенок обделался? Убери это!

И так далее.

* * *

Небо было розовым. После того как прошел ураган, оно перестало быть голубым. Завьер гадал, когда оно снова поголубеет. Он поманил лодочника и влез в его каноэ. Когда они отплывали от берега, он оглянулся на людей, бродивших по пляжу, будто надеясь узнать у океана ответы на свои вопросы.

Позвонила Дез’ре и рассказала, что они с мальчиками провели весь ураган в местной тюрьме, потому что это было ближайшее убежище, которое удалось найти, когда разверзлись хляби небесные. И благодарение всем богам, что мальчики уговорили ее сходить на конкурс красоты. В тюрьме сидели восемнадцать узников, а порядок там поддерживал один охранник, и все они показались ей кладезем мудрости. Они научили ее, как своровать лучших рыб из улова рыбака так, чтобы он не заметил, как в мгновение ока подоить козу, как взломать замок, завести движок чужого автобуса и замариновать арбуз.

Когда Сонтейн и Данду появились в семейном имении, было настолько очевидно, что она беременна и рада этому, что мать несколько часов не осмеливалась поведать ей о несчастье с отцом. Когда же она наконец рассказала, Сонтейн с Романзой ушли гулять и долго бродили, пока не нашли уцелевшее дерево, залезли на него и, сидя в листве, горько плакали.

* * *

Анис встретила Завьера у входа в «Стихотворное древо» совершенно голая. Они не одевались так долго, что когда он наконец накинул на себя какую-то одежду, та показалась ему громоздкой и неудобной. В пустом дворе из плоской земли снова пробивалась зеленая травка. Завьер был настолько поражен хирургически чистым результатом опустошительного урагана и видом ее выставленного напоказ пупка, что не мог печалиться.

— Печаль снова придет, — однажды сказала Анис, взглянув на него и заметив, что он смотрит на нее сияющими глазами.

— Знаю, — ответил он.

Он начал уснащать приправами рыбу-попугая для ужина. Она приготовила ему чашку отвара адами и встала, согнувшись, у окна. Даже холмы вдалеке были лишены растительности. В последние дни люди смотрели на нее почти так же, как на него; но она говорила, что ей все равно.

— Представить не могу, мисс Ха, какой это позор! Я слыхала, что целительница через весь остров бежала к нему во двор, чтобы там с ним вдвоем запереться!

— Ну, в таких вещах никогда точно нельзя ничего сказать. Лучше нам заниматься своими делами.

Анис передала Завьеру оранжевый жгучий перец.

— Дай мне еще один. Не забудь: Ха любит перцы.

— И не забудь: Чсе их ненавидит.

В ту самую минуту, когда сладкий ураган вроде бы утих, Айо лежал спиной к «Стихотворному древу», зажав Чсе под мышкой, а перед ним стояла великолепная женщина. Тот факт, что это была радиоведущая Ха, сначала встревожил Завьера, но она принесла ему в подарок семена хризантем, несколько орхидей, саженцы быстрорастущих деревьев, присовокупив к дарам несколько взвешенных мыслей о приватности, ответственности и политической активности.

Когда спустя пятнадцать минут прибыла Му, чтобы проверить, не погибли ли цыплята, Айо и Завьер чуть не задушили ее в объятиях, так что она возмущенно взвизгнула, дав братьям повод оставить ее в покое и обнять друг друга так крепко, что все трое окрасились во все цвета радуги.

* * *

Микси все это время пробыла в одиночестве. Она выкурила гору травы и написала пьесу, которую потом поставили в местном театрике, где та с умеренным успехом шла недели две. Она узнала, что Арчи помолвлен, и, к своему удивлению, даже не огорчилась.

Когда Пайлар нашел Романзу, он уединился с ним на двадцать пятом Мертвом острове, где на солнцепеке овладел его телом так властно и неторопливо, что Романзе даже пришлось отвернуться, потому что он не мог встретиться взглядом с Пайларом, а лишь улыбался ему в плечо. Когда оба испытали оргазм, это показалось им естественным, как музыка, и потом вошло у них в привычку.

Во время урагана Лео сильно беспокоился о сыне и даже зажег свечу во благо его друга.

* * *

— Слушаю!

— Мисс Ха, знаешь, что я видел во время этого проклятого урагана?

— Расскажи мне, друг мой!

— Я видел бегущих сквозь ливень призраков. Не одного, не двух, их было не меньше дюжины. Я видел их в окно. И что ты об этом думаешь?

— Надеюсь, им было радостно.

Звонивший хмыкнул в знак согласия.

— Клянусь, я видел, как вместе с ними под ливнем бежал Интиасар, представляешь? Резво бежал.

— Это правда?

В конечном счете для Бертрана Интиасара в роли привидения это был самый запоминающийся момент в жизни.

Айо постоянно обзванивал радиостанции, чтобы обсудить итоги выборов, состояние дорог, способы исправления недостатков, сделанные им или планируемые обещания, и мило спорил. Как-то на радио позвонила миссис Интиасар, чтобы мило поспорить с ним. Они с Ха пришли к выводу, что из вдовы Интиасара со временем получится достойный соперник на выборах, так как законодательство предусматривало, что в случае безвременной кончины избранного государственного деятеля, в текущей избирательной кампании его мог заменить любой член семьи, а, как все знали, ни Романзу, ни Сонтейн выборы никоим образом не интересовали.

Лайла заштопала дыру в платье, а потом связала несколько других, в том числе и для Анис, причем разных размеров, чтобы прикрывать свой растущий живот. Она отправила платье с запиской, в которой приглашала Анис прийти поболтать, если у той будет время. Анис пришла на жареного цыпленка с овощами на пару, да еще привела с собой Бонами. Они много смеялись, а когда Анис вдруг безудержно зарыдала, потому что заскучала по Тан-Тану, Лайла и Бонами стали ее утешать, а Анис им сказала, что время от времени неизбежно накатывает печаль, и все согласились с тем, что из этого дурака-изменщика вышел бы хороший отец.

Романза стал снова подслушивать разговоры женщин в барах.

— Ну, еще один звонок — и на этом закончим. Прослушайте список мест, где можно брать пресную воду. Если у вас за участком протекает речушка, убедитесь, что воду из нее берут и ваши соседи, причем желательно, чтобы они какое-то время прожили в вашем районе и проверили воду на содержание отравляющих веществ. Да-да, кто это? Говори же!

Это была Бетти Овалтайн, радовавшаяся, что наконец-то объявили победительницу международного конкурса красоты. Она ведь совсем не была уверена, что сможет победить, потому что губернатор перед своей кончиной намекал ей о трахти-трахти и, возможно, поэтому она и победила.

Ха позвала к телефону Дез’ре.

— Нет, — заявила Дез’ре. — В конце концов мы все решили, что победила ты. Просто теперь тебе не надо ни с кем ради этого трахаться.

— Боги, боги, Дез’ре! На моем ток-шоу нельзя так выражаться! Ты никак не избавишься от старых привычек?

— А я этого никому не обещала!

Позвонила Шейн и сказала, что ей совсем не досадно, потому что она на конкурсе выступила отлично, напрочь отвергла домогательства Интиасара, хотя о мертвых плохо и не говорят, а еще добавила, что гордится тем, что спит с женщиной, и готова предложить всем желающим высококачественную краску для волос, которой, если кому-то хочется знать, сама пользуется.

— Следи за своим аппетитным, мясистеньким-с-жировой-прослоечкой телом, умоляю! — заметила Ха.

— Уж будь уверена! — ответила Шейн.

* * *

Единственное, что Анис хотелось сделать во время урагана, так это говорить ровно то, что она имела в виду, разумеется, не забывая о добродушии. Завьер сказал, что «говорить ровно то, что она имела в виду, разумеется, не забывая о добродушии» — идея хорошая и что он тоже хочет в этом попрактиковаться. Он также заявил, что любит ее и любил с той самой минуты, как только увидел, и планировал любить до тех пор, пока что-либо его не убьет, а убить его мог мотылек, потому что мотылек был в его жизни тем, с чем он все еще пытался как-то примириться, — и что она обо всем этом думала?

Анис сказала, что она учитывала фактор мотылька — как и фактор его статуса радетеля, который главным образом означал, что и ей тоже суждено прославиться. Все это было непросто, но она обнаружила, что звучавший в ее голове голос, после того как она слушала его на протяжении двадцати четырех дней, стал не таким напряженным, а скорее игривым, так что им ничего не оставалось, как ждать и наблюдать, что станет с ними обоими.

— Если я буду тебя раздражать, ты просто можешь встать и уйти сквозь стену, — заметил Завьер, потому что на третий день она ему рассказала об этой своей способности.

— Я могу! — воскликнула Анис. — Так что следи за своим поведением!

На следующее утро она увидела, как Завьер отвязал гамак Найи, подержал в руках, а потом убрал подальше.

После урагана Зебедайя собрал и издал небольшую подборку любовной поэзии Найи в книжке, которую самолично разносил по домам.

Завьер нашел мальчишку-рыбака и отвел того вместе с Романзой в бар, где они плохо танцевали под хорошую музыку. Кроме того, после того как Романза вызнал у того, сколько стоил подаренный им мотылек, дал мальчишке мешочек с девяноста пятью монетками. Завьер не стал выспрашивать, кто из неприкаянных торговал такими сочными и толстыми мотыльками, потому что, как ни крути, решил начать новую жизнь.

Уже поздно вечером, когда он шел домой под сильным хмельком, мальчишка-рыбак, которого звали Джассен, попросил у него: «Господин мой, можно мне сесть рядом с тобой?» — и это вышло у него так славно, что — кто бы мог подумать! — у Завьера появился первый ученик-аколит!

Они готовят еду с неприкаянными на Мертвых островах, и на окраине городского рынка, и около храма; он учит варить яйца скучающих девятилетних малышей, потому что все взрослые днем заняты.

Джассен теперь солит треску.

* * *

Анис хотела нашинковать луковицы, когда же Завьер ее укорил, сказав, что она это делает неправильно, она посоветовала не зацикливаться на резке лука. Завьер полил винным уксусом кое-как нарезанный лук, потом поперчил, просеял муку между ладонями, пока мука должным образом не просолилась, нарезал рыбу-попугая, а потом отвлекся, когда Анис предложила ему подняться наверх, потому что она-де забыла ему что-то показать.

Они прекращают заниматься любовью, только когда кто-то кричит у них под окном, что совет ведуний судьбы вышел в море в полном составе.

— Что? — спрашивает Завьер.

— Что? — спрашивает Анис.

Они натягивают одежду и босые выбегают из дома: у нее в муке вся голова и лодыжки — там, где он раздвигал их ладонями.

Небо пришло в себя, оно снова стало устрично-голубым, голубым, как Попишо, голубым, как ленточки школьниц в воскресный день, и там, где небо встречается с океаном, они видят подернутый дымкой темный строй поющих ведуний, сотни ведуний, которые бредут по набегающим волнам, по пояс в воде, подняв ладони вверх.

Ты можешь отдать мне свое сердце? — спрашивают ведуньи, и косяки рыб приходят на мелководье. Рыбки размером с ноготь, один хвост да зубы, рыбки, как спутанные стебельки, которые вкусом напоминают лежалое масло; рыбки с длинными птичьими хвостами; воющие рыбки.

Люди собираются на берегу, смотрят с восторгом. Сильная волна сбивает с ног мужчину, который жалуется, что собравшиеся на берегу люди застят ему вид из окна.

Они плещут водой друг на друга, они смеются.

Они думают, что любовь — это как покраснение земли под солнцем.

Благодарности

Моя глубочайшая признательность Ханне Баннистер и Джереми Пойнтингу из издательства «Пипал три-пресс», которые так прекрасно спасли меня от безвестности; моему потрясающему и мудрому агенту Николе Чанг, королю среди защитников авторских прав Никешу Шукла, моей «повитухе» Луизе Джойнер из издательства «Фейбер энд Фейбер» и команде редакторов в «Фаррар, Строс и Жиру»; Элеаноре Риз, лучшему, черт побери, выпускающему редактору в мире.

Никто бы не прочитал эту книгу, если бы не вы.

Моя признательность тем, кто помог мне изваять этот роман из каменной глыбы: любимой Стейси Барни, первому редактору, которая поверила в меня и ради которой я по меньшей мере дважды переписала образ Анис, и шедевральной Джейми Смайти, единственной, кто взял на себя труд прочитать рукопись в 230 тысяч слов, и Луизе «Имей-в-виду-что-книга-еще-не-дописана» Тондёр, умнее которой я не встречала. Благослови тебя Бог, Трой Лопес, чьи грибы я чистила и на чью кухню я вторглась. И Пейшенс Агбаби, которая не усомнилась ни на секунду.

Вы все — мои друзья.

И команде, что всегда рядом: вы — как поле, простирающееся передо мной, мое небо, мои чешуекрылые — моя сестра Соройя Нозуорти, Кэрол Рассел, Джаила Кассим, Джудит Брайен, Дженни Лайбурд, Окейлиа Уильямс, Сола Корд, Джошуа Айдехен, Бобби Джозеф, Джеан Уайт, Мадис Кешварц, Рики Маккенли, Амба Шеваннес, Энсил Маккейн, Хосе Сармьенто Инойса, Энн Морган, Карла Диксон, Кэрол Мозес, Мэрион Бернард-Эймос, Роуз Рейнфорд, Мэрин Нг а Ки, Ричард Фрэнксон, Керк Хенри, Маурисио Пассер, Лесли Гордон, доктор Лесли Келли, Мартин Редвуд, Полин Смит и Колин Белл…

Всякий раз, когда мы сидим, мы видим друг друга.

Выше голову, черт побери: благодарю вас, моя семья, из чьей магии, несовершенств и нюансов я произошла; в частности, мои разнообразные родители: Нийл, Джоан, Марианна и Морис — и наши малыши: Джай, Инара, Итан, Зора, Оливер и Кэйро. Благодарю вас: Сид, и Тим, и Джэнис, и Шака, кто вернулся в виде идей в наших головах.

Моих родителей.

Александра Неважно-кого.

Трикси Розанну Тейлор — за испанскую гору и бассейн. Благодарность Анне и Бет за волшебный лес, исцеляющий душу. Шейн — за горячий шоколад «Кэннонболл».

Благодарю товарищей по борьбе: Бернардин Эваристо, Кей Миллер, Музу Оквонга, Найвена Говиндена, Вики Арана, Кадью Джордж, Доротею Смарт, Николаса Ройла, Шармейн Гроувлав, Мелани Эйбрамс и всю команду «Ренессанс уан», Санни Синг, Роба Ширмана, Майкла Хьюза, Марлона Джеймса, Сару Сандерс, Шармиллу Бизмохун, Ареносен Окойе, Кэтрин Джонсон, Наомо Уоддис, Моник Роффи, Мэгги Джи, Куртию Ньюланд, Джой Фрэнсис, персонал компании «Спрэд зе уорд» и Инуа Элламс.

Ваню и Лию.

Вы помогали мне оставаться, и верить, и расти.

Моих возлюбленных, познакомивших меня с различными вкусами: горьким, острым, кислым, сладким, умами и жирным.

Выражаю любовь моей духовной дочери Стив Эллиот Викерс, которая в вечерних сумерках и при ярком солнце сидит и царапает пером бумагу. И моему партнеру Малку Уэллсу — придурок, надеюсь, ты еще будешь со мной, когда я закончу следующую книгу.

Ну и еще

я благодарю…

Фибромиалгию.

Нарушения пищевого поведения.

Сновидения.

Мотылька.

Удачи всем!

Леони Росс,

июль 2020 г.

Примечания

1

Хутия — вид съедобных грызунов, обитающих на Ямайке (иначе: ямайский кролик). — Здесь и далее прим. переводчика.

2

От master — господин. Местное обращение к уважаемому человеку.

3

Анона — плод, произрастающий в субтропиках и тропиках (Карибский бассейн, Таиланд и т. п.).

4

Уличная игра, упрощенная разновидность бейсбола.

5

Имеются в виду плоды курупиты, вечнозеленого тропического дерева, по форме напоминающие пушечные ядра.

Content

Леони Росс
Один день ясного неба

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Эпилог

Благодарности

Примечания