Эви Данмор

Мой любимый шотландец

Evie Dunmore

PORTRAIT OF A SCOTSMAN

Copyright © 2021 by Evie Dunmore

© Целовальникова Д., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2022

* * *

Посвящается маме и бабушке

Глава 1

Лондон, август 1880 года

Переминаясь с ноги на ногу на мокром тротуаре перед особняком в Челси и потея под шерстяным плащом, Хэтти Гринфилд невольно вспомнила последний раз, когда удрала от своего личного охранника. Все закончилось потасовкой с вредным полисменом, а ее близкая подруга угодила в тюрьму Миллбанк. Пожалуй, с побега от сурового мистера Грейвса начинались все самые опасные приключения. Впрочем, как и самые интересные.

Хэтти осмотрела лакированную дверь на верху лестницы. Бронзовый молоток в виде львиной морды с кольцом в зубастой пасти недвусмысленно предупреждал, что здесь находится логово зверя, и особа суеверная наверняка бы поостереглась. Однако на сей раз приключение не было столь рискованным, как марш за права женщин на Парламентской площади, – всего лишь экскурсия по частной художественной галерее. Совершенно безопасно!

Хэтти подхватила юбки и заспешила вверх по ступенькам.

Подруги напомнили бы ей, что галерея принадлежит мистеру Блэкстоуну – человеку, которого общество окрестило Вельзевул, к тому же конкуренту ее отца; и что любоваться его коллекцией прерафаэлитов без надлежащего сопровождения молодой девушке нельзя. Однако, во-первых, хозяина картин наверняка нет дома: на самом деле мало кто видел его во плоти. Во-вторых, Хэтти записалась на экскурсию как мисс Джонс, изучавшая классическую филологию в Кембридже, а не Хэрриет Гринфилд, студентка художественной школы в Оксфорде и наследница банковского магната. В-третьих, на экскурсию по галерее, полной картин и антиквариата, позвали целую группу юных ценительниц живописи, которые наверняка придут с компаньонками. Если верить приглашению в ридикюле Хэтти, она и так уже заставила их ждать: мероприятие началось ровно в два часа, и маленькие карманные часики едва не прожгли дыру в ее корсаже.

Похоже, глухой стук дверного молотка никто не услышал. Хэтти позвонила в колокольчик.

Тишина.

Мокрая туфелька под полой простого шерстяного плаща принялась нетерпеливо притопывать. Наверное, экскурсию начали без Хэтти. Невдалеке от вокзала Виктория она выбралась из кэба, безнадежно застрявшего в заторе, и отважно прошагала под дождем оставшуюся четверть мили. Неужели все напрасно? Стук металла по дереву стал настойчивее.

Или она опять напутала? Хэтти порылась в складках плаща, ища ридикюль, и достала приглашение. Она посмотрела на указанный адрес, потом снова оглядела особняк. Все верно: номер двенадцать, площадь Карлайл. Площадь маленькая, и вряд ли здесь есть дом под номером двадцать один. Девушка снова постучала.

Внезапно тяжелая дверь распахнулась.

Открыл вовсе не дворецкий, а растрепанный мужчина с редеющими седыми волосами в заляпанном красками фартуке. От него исходил едкий запах… восковой полироли? Стараясь не глазеть слишком пристально, Хэтти попыталась вспомнить, не встречала ли это длинное морщинистое лицо среди знакомых художников. В отличие от нее мужчина не церемонился: сначала поискал взглядом отсутствующую компаньонку, потом пристально изучил и ее саму от промокшего подола плаща до вьющихся рыжих волос.

– А вы кто будете? – спросил он, растягивая слова.

– Я на экскурсию.

– На экскурсию? – В его глазах мелькнуло понимание.

– Да.

– Ясно.

Тонкие губы насмешливо скривились.

– Понятно.

Хэтти переступила с ноги на ногу.

– Боюсь, я немного опоздала. Видите ли, я приехала издалека, а моя компаньонка… заболела, потом на Лайалл-стрит я угодила в затор – из-за дождя все улицы забиты…

– Что ж, проходите, – сказал он и отступил в сторону, махнув рукой.

Сердит, как и все мужчины-художники, которых отрывают от работы.

Хэтти огляделась в поисках горничной, чтобы отдать плащ, однако холл был совершенно пуст. У нее возникло неприятное предчувствие, но пропахший полиролью мужчина уже удалялся, и торопливые шаги эхом отдавались в мощенном черно-белой плиткой холле.

– Сэр! – Она поспешила следом, переступая хлюпающими туфельками.

Они свернули в темный коридор. Слева манил взгляд ряд изящных статуй и ваз, но Хэтти пришлось сосредоточить все внимание на том, чтобы не поскользнуться на мокрых каблучках. Мужчина остановился и открыл дверь, жестом приглашая девушку войти. Она помедлила на пороге: хотя в комнате горел яркий свет, никакой группы там не было и в помине. Вообще никого! Художник нетерпеливо щелкнул пальцами, указывая на ближайшую козетку.

– Ну же, садитесь.

Даже издалека Хэтти разглядела, что диванчик был времен Людовика Четырнадцатого, и ее мокрый плащ непременно испортил бы шелк цвета сливочного масла.

– Не могли бы вы прислать кого-нибудь за моим плащом, мистер?..

Художник склонил голову в насмешливом поклоне.

– Скоро к вам подойдут.

– Сэр, я должна у вас спросить…

Дверь закрылась прямо перед ней, и Хэтти изумленно моргнула, глядя на белую деревянную панель.

– Ясно, – вздохнула она.

В наступившей тишине сердце громко стучало в ушах. По спине текли струйки теплого пота. Опасность, твердила интуиция. Владыка преисподней! Так выразилась ее подруга Люси, выяснив, что недавно ее жених, лорд Баллентайн, одолжил у мистера Блэкстоуна денег на покупку издательства…

Хэтти попыталась улыбнуться.

– Приключение, – сказала она себе, – просто чудное приключение.

Хэтти повернулась лицом к комнате. Настоящее логово пирата! Сокровища громоздятся грудами, каждая полка и столик уставлены великолепными вещицами: блестящие фарфоровые парочки – мейсенский фарфор, если быть точной, – бело-золотые статуэтки филигранной работы, шкатулочки со скругленными углами, искусно вырезанные из нефрита всевозможных оттенков. Некоторые экспонаты освещались маленькими лампами с керамическими абажурами, причем настолько тонкими, словно сделаны из шелка. Стена напротив оклеена обоями с великолепными цветами по эскизам Уильяма Морриса – пустая трата денег, учитывая, что пространство от пола до потолка плотно завешено картинами в золоченых рамах.

– О боже! – тихонько рассмеялась Хэтти.

Кранах Старший, художник эпохи Ренессанса, висел рядом со сценой пикника в духе Моне. По сути, это куда интереснее, чем прерафаэлиты. К стыду Хэтти, больше всего ее сейчас манил горящий камин. Осторожно пробираясь мимо уставленных экспонатами пристенных столиков, она задела плащом фарфоровую балерину на острых пуантах, и та опасно закачалась. Господи! Какой бес вселился в мистера Блэкстоуна или в смотрителя его коллекции, если он свалил без разбора в кучу эти драгоценные вещицы, словно гостей на небрежно организованном приеме, да еще в зале, открытом для посетителей?

Исходившее от камина тепло согревало слабо. Не менее разочаровало Хэтти и ее отражение в зеркале над каминной полкой: мокрое лиловое перо на шляпке напоминало крысиный хвост, шелковистые кудри растрепались, вздернутый носик покраснел. Если короткая прогулка так отразилась на лице, каков же ущерб, нанесенный туфелькам? Она высунула ножку из-под плаща. Изящные каблуки, вышитый крошечными жемчужинками белый шелк. Совершенно неподходящий выбор для подобной вылазки, зато любимые. Похоже, туфли восстановлению не подлежат. Сердце Хэтти упало.

Во всем виноват профессор Раскин! Если бы он не назвал ее картину «Похищение Персефоны» прелестной, то Хэтти не села бы этим утром в поезд. С тех пор как в прошлом году она поступила в Оксфорд, этот эпитет звучал слишком часто. Профессор бросил его, проходя мимо, и дружески кивнул, затем остановился возле мольберта лорда Скеффингтона и провел подробный разбор ошибок, а Хэтти стояла, напрягая слух, и внимала, как усилить в картине готичность. Так или иначе, идея хорошенько рассмотреть «Офелию» Джона Миллеса, которую мистер Блэкстоун прятал в своей коллекции, пустила корни именно на том занятии. Возможно, также сыграло роль и крошечное искушение проникнуть во владения Блэкстоуна – единственного человека во всей Британии, кто осмелился оставлять без ответа приглашения на ланч от ее отца.

Внимание Хэтти непроизвольно переключилось на две зеленые пузатые вазы по бокам часов на каминной полке. На фоне роскошных экспонатов коллекции они казались ничем не примечательными и невзрачными, словно бедные родственники на пышном балу, и все же… Всмотревшись в выпуклый рисунок на ближайшей вазе, девушка прищурилась. По шее пробежал холодок – перед ней была настоящая диковинка. И все же трогать ее не следовало… Хэтти стянула с левой руки перчатку, сунула в карман плаща и коснулась рисунка на ободке. Если повезет – если она осмелится проверить, то на дне есть отметка, которая подтвердит ее подозрения.

Размышляла девушка недолго. Она взяла вазу обеими руками, держа осторожно, словно сырое яйцо, и перевернула вверх ногами. Вот и отметка. Тонкие волоски на теле встали дыбом. Несомненно, ваза принадлежит эпохе Хань! Если подлинная, то ей около двух тысяч лет. Ладони Хэтти мигом вспотели.

– Лучше не надо, – раздался хриплый мужской голос.

Хэтти вскрикнула и прижала вазу к груди. Взглянув в зеркало, она содрогнулась. Пират вернулся в свое логово.

Она так увлеклась, что ничего не видела и не слышала. Похоже, он наблюдал за ней некоторое время, прислонившись плечом к дверному косяку и сложив руки на широкой груди. Хэтти медленно обернулась, чувствуя, как у нее внутри все сжимается. Конечно, он не пират, но и не джентльмен: ни сюртука, ни галстука, закатанные рукава обнажают мускулистые руки. Непокорные черные как смоль волосы слишком длинные, на подбородке – щетина. Больше всего выдавали его глаза – они смотрели на девушку так пристально, что она невольно поджала пальцы в мокрых чулках.

– Я просто… – Ее голос дрогнул.

Он закрыл дверь. Хэтти сжала вазу крепче. Вероятно, его прислали ее проводить, но нервы девушки звенели, как натянутые струны, умоляя бежать. Он шел к ней плавно, слишком плавно, и ни один из хрупких экспонатов даже не звякнул. Хэтти застыла, словно кролик перед удавом, не в силах оторвать глаз.

Выглядел незнакомец весьма колоритно: на бледном лице серые, как сланец, глаза, брови и ресницы чернильно-черные. Черты лица весьма мужественные, хотя идеальную симметрию слегка нарушал сломанный нос. Возраст навскидку не определишь, и все же сразу ясно, что этот мужчина многое повидал.

Удерживая на девушке пристальный взгляд, он сунул два пальца в горлышко вазы, которую Хэтти все еще прижимала к себе, словно воришка, застигнутый на месте преступления.

– Отдайте, – сказал он.

Хэтти молча выпустила вазу, вспыхнув до корней волос. Конечно, она выросла с братьями, да и в колледже училась вместе с мужчинами и совершенно не смущалась в их присутствии. Но когда незнакомец поставил вазу обратно на каминную полку, от него соблазнительно пахнуло хвойным мылом и накрахмаленной сорочкой – неуместное сочетание ароматов, которое никак не вязалось с обликом пирата, – и теперь Хэтти не знала, куда девать глаза. Она прекрасно осознавала, что этот человек – мужчина. Чуть выше среднего роста, мягкая хлопковая ткань обтягивает мощные плечи, подчеркивая бугристые мускулы, каких у джентльменов не увидишь. Он склонил голову, Хэтти украдкой посмотрела на его лицо, и взгляды их встретились. Слева верхнюю губу незнакомца разрезал тонкий шрам. Во рту у Хэтти пересохло. Благодаря игре света его радужка стала на пару оттенков темнее.

– Это вышло случайно, – чопорно проговорила она.

На его лице промелькнуло ироничное выражение, ничуть не смягчившее жесткую линию рта.

– С кем имею честь, миссис?..

– Мисс. Меня зовут мисс Джонс.

Голос Хэтти прозвучал неестественно высоко, и незнакомец тут же распознал ложь. Взгляд его понимающе сверкнул.

– С какими же намер-рениями вы здесь, мисс Джонс?

Судя по акценту – шотландец. Букву «эр» произносит с мягким рычанием. Тогда понятно, откуда у него типично кельтская внешность – светлая кожа и темные волосы… Еще интереснее то, что от его тела так и пышет жаром – гораздо сильнее, чем от углей в камине. Незнакомец стоял слишком близко. Левой рукой он все еще опирался на каминную полку возле плеча девушки, блокируя путь к отступлению.

Хэтти нервно облизнула губы. Какие же у нее намерения?

– Экскурсия по галерее…

Его плечи едва заметно напряглись.

– Вы уверены?

– Конечно, и я была бы очень обязана, если бы вы…

Он поднял руку и провел кончиком пальца по скуле Хэтти.

Ее коснулся мужчина! Хэтти замерла. Надо закричать, ударить его по лицу. Но тело ее не слушалось – она застыла неподвижно, чувствуя, как воздух между ними потрескивает от напряжения, словно вот-вот произойдет нечто грандиозное.

Серые глаза незнакомца были мягкими и опасными, как дым.

– Что ж, – прошептал он, – сейчас я устрою вам экскурсию, мисс Джонс!

Он обхватил ее затылок крепкой ладонью и накрыл ее рот своим…

Глава 2

Какие мягкие у него губы! Оцепеневшая Хэтти ощущала лишь прикосновение чужого теплого, влажного рта, колючей щетины, настойчивого языка, стремящегося проникнуть между ее губ… Дернув головой, она вскинула руку и влепила незнакомцу звонкую пощечину. Удар прозвучал, словно выстрел.

Голова незнакомца мотнулась в сторону, и девушка запоздало вскрикнула. Он вздрогнул, изменился в лице и сощурился.

– Похоже, мадам такие экскурсии не интересуют, – хмуро заметил незнакомец.

С бешено колотящимся сердцем Хэтти отскочила от него подальше.

– Не трогайте меня!

Юбка за что-то зацепилась – на паркет упала какая-то вещица и разбилась вдребезги. Левая нога девушки подвернулась, лодыжку пронзила острая боль. Хэтти вскрикнула.

Мужчина выругался сквозь зубы и бросился к ней.

– Не подходите!

Он не внял – мускулистые плечи надвигались. Хэтти торопливо оглянулась – до двери недалеко. Помощь… Кого звать на помощь в этом огромном, пустом особняке?

Снова что-то с грохотом упало.

– Мисс!..

Она не глядя схватила с ближайшего столика какой-то предмет и направила на незнакомца, как рапиру.

– Стойте там, где стоите, или я проткну вас этой штукой!

Теперь он ее услышал. Не сводя глаз с импровизированного оружия, мужчина резко остановился и медленно поднял руки ладонями вперед, словно успокаивая испуганную лошадь, – можно подумать, это Хэтти повредилась рассудком, а не он!

– Ладно, только положите ее.

Девушка осознала, что сжимает в руке фигурку балерины, которую едва не сшибла ранее.

– Статуэтка уникальна, – добавил мужчина.

– Знаю, – заявила Хэтти. – Мейсенский фарфор, ограниченный выпуск тысяча семьсот четырнадцатого года.

В его глазах вспыхнуло удивление.

– Тогда вы должны знать, что не стоит уничтожать ее в припадке наигранного негодования.

– Наигранного?! – задохнулась Хэтти. – Вы, сэр, на меня накинулись!

– Прискорбное недоразумение, – признал он без капли сожаления.

Она погрозила ему балериной.

– Мистер Блэкстоун непременно услышит о вашем дурном поведении!

Его губы изогнулись в улыбке.

– Несомненно. Мисс Джонс, вам лучше присесть, – проговорил он, указав на подол ее юбки, – похоже, вы нанесли себе небольшое увечье.

Он не имел права ни указывать, ни намекать на части ее тела, однако без оскорбления явно обойтись не мог – конечно, ему надо было упомянуть вывихнутую лодыжку! Да и смотрел он на Хэтти с нарастающим раздражением, словно хищник, недоумевающий, почему добыча им помыкает.

Хэтти двинулась к двери бочком, как краб, прихрамывая на левую ногу и стараясь не упускать незнакомца из вида. Вырвавшись в коридор, она вздохнула с облегчением: всего в нескольких шагах стоял сердитый художник и тщедушный молодой блондин с вполне респектабельными усами. Лица у обоих были встревоженные.

– Слава богу! – Хэтти захромала к ним навстречу. – Мне требуется помощь. Тот мужчина… – Она указала большим пальцем через плечо. – Боюсь, он ведет себя не как джентльмен!

Мужчины обменялись настороженными взглядами. И тогда Хэтти сообразила, что они наверняка слышали ее крик, иначе почему еще оказались возле двери? И все же врываться внутрь не стали. Сердце ее упало, голова пошла кругом. Конечно! Выглядит она как растрепанное пугало, пришла без охранника, плащ для маскировки взяла в детской из старого сундука с театральным реквизитом. Сейчас никакая она не Хэтти Гринфилд и даже не опекаемая должным образом приличная девушка. Без имени отца, надежно укрывавшего ее от неприятностей, словно щит, она ощутила себя голой перед толпой. Сейчас она никто!

Хэтти повернулась к блондину, который, несмотря на свою тщедушность, выглядел чуть более способным помочь девушке в беде, чем художник.

– Сударь, мне потребуется ваша рука, чтобы опереться.

Внимание молодого человека переключилось на кого-то у нее за спиной, и Хэтти поняла, что накинувшийся на нее дикарь вышел в коридор. Она так и чувствовала потоки клубящейся вокруг него темной энергии.

– И будьте добры, поймайте мне кэб, – поспешно добавила она.

– Не так быстро, – раздался язвительный голос.

– Также сообщите мистеру Блэкстоуну, что его слуга – негодяй, который нагло пристает к гостьям своего хозяина прямо в доме!

В глазах блондина проступила тревога.

– Э-э, – протянул он, и его кадык нервно подпрыгнул. – Мисс…

Сообразив, в чем дело, Хэтти жалобно ахнула и прикрыла глаза.

– Неужели мистер Блэкстоун стоит у меня за спиной? – спросила она.

– Ну да, это он и есть, – извиняющимся тоном ответил молодой человек.

Порой Хэтти вела себя как дурочка. Опознать шотландца следовало еще в тот момент, когда он прошествовал через приемную с хозяйским видом, самое позднее – когда накинулся на нее возле вазы династии Хань. Все ужасы, которые про него рассказывают, – чистая правда!

Тут Хэтти ощутила рывок и спохватилась, что все еще сжимает в руке фигурку балерины. В любом случае толку от нее никакого.

Перед лицом Хэтти маячила брутальная физиономия Блэкстоуна, не сводившего с нее цепкого взгляда. В правой руке он стиснул статуэтку, причем хрупкая балерина помещалась в кулаке почти целиком. Настоящий Вельзевул! Один из самых богатых, самых безжалостных, скандально известных дельцов в Англии и, если верить слухам, виновник финансового краха нескольких пэров. Внешность у него соответствующая – начиная с безрадостных глаз и сломанного носа до бычьей шеи и крепко сбитого тела. Наверняка любитель пометать наковальню из спортивного интереса. Мало кто знал, как он выглядит; Блэкстоун был неуловим, словно призрак. И она его поцеловала! Кожу Хэтти обдало жаром. Отец точно отправит ее в монастырь…

В глазах Блэкстоуна промелькнуло понимание, и складка между его бровями разгладилась. Он отступил на шаг и склонил голову.

– Блэкстоун, к вашим услугам. Мой помощник, мистер Ричард Мэтьюс.

Не сводя глаз с Хэтти, он передал статуэтку блондину. Представлять сердитого художника хозяин не стал.

– Мисс Джонс, – чопорно ответила Хэтти.

– Как скажете.

Шотландский акцент исчез, но сарказм никуда не делся. Всего за несколько минут знакомства с Блэкстоуном Хэтти поняла: пожалуй, это наименее респектабельный мужчина из всех, с кем ей доводилось встречаться. И он знает, что она лжет. Нужно поскорее уходить, пока он не выяснил, кто она такая, иначе о злосчастной экскурсии непременно узнает отец.

– О какой экскурсии идет речь, мисс Джонс? – осведомился хозяин.

Она лишь покачала головой. Блэкстоун прищурился.

– Пожалуй, мне пора. Не хочу и дальше вас обременять, – попыталась уйти от ответа Хэтти. Если бы не больная лодыжка, узкие юбки и испорченные туфельки, она ринулась бы прямо к выходу.

Ричард Мэтьюс смущенно хмыкнул.

– Боюсь, экскурсию, о которой вы говорите, отменили.

Блэкстоун резко обернулся к помощнику, словно услышал об этом впервые, Мэтьюс поежился, а Хэтти вздохнула с облегчением.

– Так все-таки экскурсия была? Я уже начала думать, что она – плод моего воображения.

Мэтьюс старался не смотреть своему работодателю в глаза.

– Была. Я еще вчера разослал уведомления об отмене. Из-за дождя протекла крыша галереи и пострадало несколько картин.

– Надеюсь, «Офелия» цела?

Все трое посмотрели на девушку с недоумением.

– Я пришла взглянуть на прерафаэлитов, – пояснила она для мистера Мэтьюса. – Особенно на «Офелию».

– Да-да, «Офелия» в прекрасном состоянии, – поспешно заверил тот.

Пострадавшие от дождя картины вполне объясняют присутствие маячившего за спиной Блэкстоуна художника – наверное, он реставратор. Однако это ничуть не оправдывает того, как грубо с ней обошлись. Единственное разумное объяснение заключается в том, что ее приняли за одну из многочисленных любовниц Блэкстоуна. Хэтти резко побледнела.

Мэтьюс поправил узел галстука.

– Примите мои глубочайшие извинения, мисс Джонс. Вероятно, на почте произошла путаница.

– Не переживайте, всякое случается. – Хэтти выдавила улыбку, чтобы сгладить неловкость. Насколько она знала, почтовая служба ее величества работала как часы. Однако уведомление об отмене отправили сообщнице девушки в Кембридж, а та, в свою очередь, вероятно, не озаботилась сообщить об этом Хэтти. Кроме того, Хэтти впопыхах позабыла заглянуть в свой ящик для корреспонденции в Оксфорде и забрать почту, поскольку все ее мысли были заняты тем, как удрать от мистера Грейвса.

– Мэтьюс, – отрывисто бросил Блэкстоун, – вели Николасу отвезти мисс Джонс домой.

Хэтти отступила на шаг.

– Благодарю, не стоит.

Он смерил ее мрачным взглядом.

– Еще как стоит.

Мэтьюс уже спешил по коридору, перебирая тощими ногами.

– Вы слишком добры, – сказала Хэтти. – Остановить кэб я могу и сама.

– Мой экипаж удобнее, к тому же ожидает на заднем дворе.

Она покачала головой, чувствуя, как сердце снова забилось неприятно быстро.

– Не хочу доставлять вам неудобств, сэр.

– Тогда буду откровенен, мисс Джонс, – процедил он. – Возможно, это прошло мимо ваших нежных ушей, однако у меня определенная репутация. – Он указал кивком на ее растрепанный наряд и прическу. – И если вам дорога́ ваша, то лучше не выходить из дверей моего дома без надлежащего сопровождения.

Хэтти не думала, что покраснеет еще сильнее, но ей это удалось. Что может быть унизительнее для юной девушки, чем выслушивать нотации от неотесанного мужлана, вдобавок вполне заслуженно? Она задрала нос.

– Ладно.

Блэкстоун обнажил в улыбке неожиданно крепкие, белые зубы. Левый клык был сильно сколот, верхнюю губу пересекал длинный шрам. Не сводя с девушки пристального взгляда, он принялся опускать закатанные рукава, запоздало вспомнив о приличиях. Смятый хлопок и отсутствие манжет вокруг запястий произвели обратный эффект – вероятно, так выглядел бы мужчина, который поспешно одевается после тайного свидания. У Хэтти перехватило дыхание, и она посмотрела в сторону. Губы все еще трепетали от поцелуя, рука болела после пощечины, лодыжку жгло словно огнем. Она готова была покинуть злосчастный особняк даже верхом на осле, лишь бы убраться отсюда поскорее.

Глава 3

Экипаж с рыжеволосым грузом влился в поток лондонского транспорта, и по спине Люциана Блэкстоуна пробежал холодок предчувствия. Странно, ведь он давно перестал верить в судьбу и предпочитал ковать свое будущее сам.

– Одна из дочерей Гринфилда, не так ли?

Он сообразил уже в коридоре, когда девица наконец прекратила размахивать руками, визжать и разбивать антиквариат. Что ж, теперь ясно, почему у него заныло под ложечкой, – чувство, знакомое любому вору, заметившему нечто ценное.

– Полагаю, что да. – Мэтьюс нервничал больше, чем обычно. – Рыжие волосы, невысокая, фигуристая…

– Мэтьюс, я не слепой! Теперь вы. – Он повернулся к Ренвику, который болтался с ними на задней лестнице, вместо того чтобы вернуться к работе. – Почему вы решили, что она пришла сюда потрахаться?

Ренвик почесал в затылке.

– Девушка была без сопровождения.

– Это необходимое, но вовсе не достаточное условие, дурачина!

– Насколько я понимаю, дамы время от времени к вам заглядывают, чтобы покувыркаться…

– Посреди бела дня? – ощерился Люциан. – К тому же с парадного входа? Запомните, Ренвик: даже если сама вавилонская блудница постучится в мою дверь, не вздумайте пускать ее в дом!

Он редко растягивал гласные звуки на шотландский манер, однако сегодня на него что-то нашло: слово «блудница» прозвучало весьма протяжно и смачно. Мэтьюс неловко переступил с ноги на ногу.

– Она подняла шум, – упрямо твердил Ренвик. – Ломилась в дверь так, словно по пятам гнался целый полк головорезов.

Художник содрогнулся всем тощим телом – лишнего шума он терпеть не мог. Люциан прищурился, и Ренвик поспешно пробормотал:

– Ладно, никаких посетителей.

– Отлично, – сказал Люциан, решив этим и ограничиться: хотя Ренвик и способен по неосторожности напустить в дом шпионов, благодаря своему таланту он был лучшим из всех лондонских мастеров, кто в силах незаметно восстановить пятисотлетние полотна. Дверь за угрюмым художником захлопнулась, и Блэкстоун снова повернулся к Мэтьюсу. – И когда же я дал разрешение на экскурсии по своей галерее?

Казалось, помощник готов ринуться наутек.

– Два месяца назад, сэр. Наряду с другими мерами, которые вы одобрили, чтобы э-э… улучшить свою репутацию.

– Два месяца?! – Воспоминание промелькнуло, и он вспомнил список. Мэтьюс преподнес его в тот момент, когда Люциан приходил в себя после недельного запоя, пребывая в весьма мрачном настроении и мучаясь головной болью. – Мэтьюс!

Глаза слуги тревожно округлились.

– Да, сэр.

– Интересно, каким образом разгуливающие среди моей коллекции богатеи добавят мне популярности в палате общин?

– Филантропия – извилистый путь, – проговорил Мэтьюс, поглаживая усы. – Это стратегия постепенных изменений, включающая множество мероприятий, вроде открытия доступа к вашим коллекциям, покровительство художникам…

– Я знаю, что такое филантропия! Убери из списка все, что касается визитов посетителей. Поймай нам кэб до Белгравии и подумай хорошенько. Я хочу разузнать об этой девице Гринфилдов все.

Две мили до городского особняка тянулись долго – мокрые улицы были усыпаны мусором из водосточных труб и переполненных канав, повозки и экипажи загромождали путь, вместо того чтобы двигаться друг за другом. Окна кэба запотели, внутри пахло сыростью. Жаль, что чистая, управляемая умелым кучером карета в настоящий момент везла домой своенравную наследницу.

Мэтьюс сидел напротив, сосредоточенно сдвинув брови.

– Если это средняя дочь, то ей около двадцати – в любом случае она еще несовершеннолетняя.

– Уже помолвлена? Я знаю, что старшая замужем.

Мэтьюс покачал головой.

– Насколько мне известно, официально ее руку никому не обещали. Надо полагать, именно ей Гринфилд разрешил посещать Оксфорд – одна из его дочерей проходит обучение у Раскина.

Значит, женщина нового типа – женщина с собственным мнением. Синий чулок.

В таком случае прогулки в одиночку и идиотская выдумка про экскурсию вполне могут оказаться правдой. Непонятно лишь, зачем она вырядилась в чудной старый плащ. Люциан поймал себя на том, что водит по нижней губе указательным пальцем, словно отыскивая следы, оставленные ее мягким ртом. Очень мягким. Вкус у нее сладкий, с ноткой чая с сахаром и ароматом дождя. Он и сам пропитался этим запахом – стоило пошевелиться, и тут же вновь пахло розами. Ему следовало понять сразу, что Ренвик на ее счет ошибся – в круглых карих глазах девушки не было ни искушенности, ни лукавства. Или же он это понял и поддался соблазну: после стольких лет Люциана все еще манили драгоценные вещи.

– Гринфилд глупец, раз не держит ее в строгой узде, – заметил он скорее себе, чем Мэтьюсу, но помощник, как всегда, услужливо кивнул.

Видимо, у Джулиана Гринфилда, основателя крупнейшего в Британии банка, принадлежащего одной семье, есть и другие заботы, кроме как присматривать за потомством. У магната сейчас изрядные трудности с портфелем ценных бумаг в Испании – молодой король затеял новую банковскую реформу. Вдобавок несколько лет назад его почти вытеснил из испанского железнодорожного сектора банк братьев Перье. Люциан подозревал, что именно поэтому Гринфилд прислал ему целых два приглашения на деловой ланч, хотя прежде они не встречались. Сам Люциан давно сократил свою деятельность в испанском секторе, за исключением нескольких вложений. Он все еще владел тридцатью процентами акций в железнодорожном концерне «Пласенсия – Асторга», и Гринфилд наверняка об этом пронюхал. Что ж, продажа последних крупных инвестиций в Испании может способствовать успеху его миссии.

– Напомните, Мэтьюс, что еще числится в вашем списке добрых дел?

Помощник напрягся, словно нерадивый школьник, которого вызвали к доске. Иногда тридцатилетний Люциан забывал, что Мэтьюсу – тридцать один. В лучшие для слуги дни хозяин с ним рядом чувствовал себя глубоким стариком.

– Я посоветовал вам не скрывать своего имени, занимаясь благотворительной деятельностью, – напомнил Мэтьюс. – К примеру, без вашей финансовой поддержки больница в Йорке прекратила бы существование. Имя ее покровителя следует обнародовать до конца сезона.

Люциан фыркнул.

– Мое черное имя вряд ли пойдет больнице на благо.

– Именно поэтому я так тщательно подобрал подходящие пункты: поскольку помощью заведения пользуются лишь неимущие, разве станут сильные мира сего возражать?

Не станут, ведь им плевать на больницу, которая лечит отбросы общества.

– Ладно, – кивнул Люциан. – Раскрой мое имя.

Мэтьюс выглядел довольным. Похоже, список заметно сократился после отмены визитов в галерею и тому подобных мероприятий. Вернувшись в Белгравию, он наверняка уйдет в свою комнату и будет наигрывать на флейте одну и ту же мелодию, как делает всегда, чтобы успокоить нервы.

Подход Мэтьюса не лишен смысла, однако Люциан подозревал, что тот окажется неэффективен и принесет одни хлопоты. За последние месяцы он и так изменил своим привычкам – продал несколько векселей менее одиозным кредиторам, чем он сам, и даже простил один долг – поступок с его стороны совершенно беспрецедентный. Пока это не принесло никаких плодов вроде приглашения в кулуары министерства финансов.

– Сэр, кое-что может оказать на вашу репутацию незамедлительное и благоприятное воздействие, – проговорил Мэтьюс.

– Я весь внимание.

Помощник смотрел скорее в точку рядом с его плечом, нежели в глаза.

– Перестаньте мучить графа Ратленда.

При звуке ненавистного имени грудь Люциана будто сковало льдом.

– Ни за что, – негромко проговорил он.

Губы Мэтьюса побледнели, и Люциан вновь посмотрел в грязное окно. Подобные хлюпики с их чертовыми сантиментами действовали ему на нервы. Впрочем, он готов был поспорить, что Мэтьюс тоже питает к нему неприязнь. Четвертый сын барона, Мэтьюс занимал в иерархии пэров самое низкое положение и прозябал в благородной нищете, однако считал себя человеком высшего сорта. Он упрямо придерживался аристократических привычек и носил жилет, сюртук и брюки разных цветов, и на его шарфах красовался семейный герб. Он вставлял негромкие замечания на латыни, а его длинные тонкие пальцы в жизни не держали ничего тяжелее чертовой флейты или колоды проигрышных карт. Мэтьюс ненавидел выполнять приказы такого выскочки, как Люциан, хотя тот и вытащил его из вонючей камеры в долговой тюрьме.

С большими проволочками они наконец добрались до резиденции в Белгравии. Кабинет встретил Люциана прохладной тишиной – побочный результат заложенных кирпичом окон. Лампы на стенах ожили, залив тускло-желтым светом краски персидских ковров и стопки научных журналов, высившихся почти до потолка. Газовое освещение давало слишком мало света, к тому же изрядно коптило. Люциан подошел вплотную к огромной экономической карте во всю восточную стену, чтобы разобрать цвета нитей, отмечавших финансовые потоки Европы и восточного побережья Северной Америки. Он напрасно портит зрение, изучая свои сделанные убористым почерком записи и вырезки по вопросам британского налогообложения, которые крепятся булавками к стене позади письменного стола. Как только новые лампы и электрические провода Эдисона докажут свою безопасность для использования в помещениях, он мигом избавится от газового освещения в собственных домах.

На данный момент самая его насущная проблема – дочь Гринфилда.

Люциан присел на край стола, глядя на карту. От булавки с именем Гринфилда исходили дюжины нитей, означающие займы, акционерные капиталы и доходы, и устремлялись в разные страны, организации и отрасли промышленности. Общая картина подтверждала, что в Испании позиции Гринфилда пошатнулись. Без контрольного пакета акций одной железнодорожной компании его ждет утрата лидерства на рынке. А дельцы вроде Гринфилда не привыкли быть на вторых ролях.

В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь далеким завыванием спертого воздуха в вентиляционной шахте. Люциан мог бы продать Гринфилду свои акции, но тогда банкир тут же утратит к нему интерес. Узы деловых отношений непрочны – на них можно рассчитывать только в краткосрочной перспективе. Поэтому он игнорировал приглашения на ланч: они давали лишь место за столом, и пока он не знал, как этим воспользоваться. Конечно, место за столом важно. Люциану потребовалось много времени, чтобы понять: одного богатства для достижения целей недостаточно. Деньги – совершенно иной зверь, чем власть. Власть удерживают в своих руках высшие слои общества, надежно затворившиеся в неприступной крепости, чьи стены слагают совместная учеба в Итоне, Оксфорде и Кембридже, брачные союзы и наследственное право. Политика творится в кулуарах, после обедов, во время поездок по Европе для завершения образования. Несмотря на осыпающиеся фамильные замки и убыточные поместья, деньги в этих узкородственных кругах ценятся ниже имени и связей. Впрочем, Джулиану Гринфилду удалось просунуть ногу в дверь. Через сотню лет после того, как его семья перебралась в Британию, их деньги больше не считались новыми, а земельные владения – награбленными.

Люциан вернулся к письменному столу и взялся за перо. В эти священные круги существует и совершенно иной путь. Подробности плана еще не оформились, но мускулы уже напряглись в решительном нетерпении, предшествовавшем всем его выигрышным вложениям. Сделаем ставку на мисс Джонс!

Глава 4

Раскин был прав: «Персефона» и в самом деле прелестная.

Осознание пронзило Хэтти вскоре после начала урока, и она отпрянула, лихорадочно оглядывая картину. Мягкое царапанье кистей по холсту и шаги Раскина между мольбертами слились в сплошной гул. Как она раньше не заметила? Мускулистая рука Аида обхватила Персефону за талию и тащит с цветущего луга в подземный мир, на лице девушки ужас, но это какой-то вежливый ужас… При ближайшем рассмотрении видно, что динамика тела Персефоны – весьма сдержанная. Разве так сопротивляется женщина, подвергаясь насилию?

Хэтти вытерла о фартук вспотевшие ладони. Катастрофа! Она невольно сосредоточилась на том, чтобы на протяжении тяжкого испытания Персефона сохранила правильную осанку. В результате героиня выглядит так, словно ее заботит лишь собственная прическа. Где же неистовство, гнев и подлинность чувств? Из Хэтти явно не выйдет Артемизии Джентилески[1]. Пожалуй, это самая апатичная трактовка сюжета со времен «Похищения Прозерпины» Уолтера Крейна[2].

Горестный всхлип Хэтти привлек внимание всех студентов мужского пола, и она поспешно спряталась за своим холстом. Стоящий справа лорд Скеффингтон оставил свой набросок и смотрел на девушку с любопытством.

– Что-нибудь случилось, мисс Гринфилд? – прошептал он.

Щеки Хэтти отчаянно пылали.

– Ничего. Совсем ничего, – ответила она с деланой улыбкой.

Хэтти поводила кисточкой по небу на холсте, изобразив бурную деятельность. Вскоре интерес к девушке угас, чего не скажешь о ее огорчении. Пять недель работы – и все напрасно, картина получилась бездушной, мертвой.

Во всем виноват поцелуй!

За три минувших дня воспоминание о губах Блэкстоуна ничуть не померкло. Наоборот, грезя наяву днем и ложась спать ночью, Хэтти бесстыдно воспроизводила мимолетный контакт снова и снова и теперь так его приукрасила и дополнила мелкими подробностями, что из скандального инцидента тот превратился в яркое, чувственное событие. На самом деле забывать Хэтти не хотелось: несколько белых пятен на карте ее повседневной жизни стали цветными, и теперь она могла включить ощущение теплого рта Блэкстоуна во все любовные романы, которые поглощала без счета. Раньше ее представления о поцелуях ограничивалась прикосновением собственных губ к тыльной стороне ладони. Наконец-то до нее дошло, чем наслаждаются ее подруги Аннабель и Люси с тех пор, как соединились со своими сужеными. И еще девушка поняла, что испытывает та, на кого набрасывается повелитель подземного мира, – потрясение, неверие, возбуждение, смущение. Сама она отвесила наглецу пощечину, не задумываясь. В «Персефоне» этих чувств нет и в помине. Благодаря поцелую Блэкстоуна Хэтти осознала, что ее картина – насквозь фальшива.

Девушка повернулась к лорду Скеффингтону.

– Милорд… – хрипло начала она.

– Мисс Гринфилд. – Он опустил кисть и посмотрел на Хэтти.

– Как вы думаете, возможно ли стать хорошим живописцем, не имея личного опыта?

Высокие брови лорда удивленно изогнулись.

– Хм. Трудности с картиной?

– Нет-нет, мой интерес чисто академический.

– Ясно. Вопрос философский.

– Отчасти да. Так вот, насколько необходим художнику личный опыт в том, что он описывает, чтобы получилось истинное произведение искусства?

Лорд Скеффингтон фыркнул.

– Размышлять о вещах возвышенных перед обедом – увольте!

Его улыбка заставила Хэтти ненадолго забыть о своих невзгодах. Лорд очарователен! В залитой солнцем комнате его пышные золотистые волосы обрамляют лицо, словно нимб. Губы розовые, тонко очерченные – будь он девушкой, подобный ротик сравнили бы с бутоном розы. Именно таким Хэтти представляла своего любимого персонажа Джейн Остин, мистера Бингли, и потому их соседство во время занятий вовсе не было случайным.

– Давайте-ка подумаем. – Лорд приложил палец к подбородку в притворном раздумье. – Многие художники классической школы ни разу не видели греческого бога во плоти. Поэтому могу вас уверить, мисс Гринфилд, для создания восхитительной картины личный опыт вовсе не обязателен!

Хэтти замялась. Неужели он и правда считает, что цель искусства – быть восхитительным?! Однако Скеффингтон выглядел таким довольным своим ответом, да и остальные студенты снова переключились на них, как муравьи устремляются к свежей туше… Сегодня это выводило девушку из себя. Молодым людям потребовались долгие месяцы, чтобы перестать шептаться и глазеть на нее во время лекций. Общий курс рисования профессора Раскина был открыт для широкой публики – туда принимали без лишних церемоний и мужчин, и женщин, но посещать лекции по истории актуального искусства?! Неслыханно! Потом она, чего доброго, захочет голосовать. На самом деле Хэтти хотела. А разрешить женщине брать курс академической живописи в художественной галерее? Возмутительно, даже несмотря на сопровождавшую Хэтти тетушку, которая ходила за ней как приклеенная. Сейчас та мирно дремала в плетеном кресле, пригревшись на солнышке, и была не в том положении, чтобы испепелять нахалов взглядом.

Хэтти мельком посмотрела на свою «Персефону» – такую скучную и откровенно скучающую, и у нее свело живот.

– Видите ли, – прошептала она лорду Скеффингтону, игнорируя любопытные уши, – некоторое время назад я прочла одно эссе Джона Дьюи. Он утверждает, что произведение искусства считается таковым, лишь если в результате рождается общечеловеческий опыт, то есть идет общение между работой художника и зрителем. Иначе это просто объект.

Его светлость захлопал глазами – вероятно, Хэтти говорила слишком торопливо.

– Существует некое узнавание, – снова попыталась она, – между художником, чье искусство воплощает универсальный опыт, и личным опытом наблюдателя. Момент встречи двух разумов, так сказать.

– Дьюи, Дьюи… – вежливо протянул лорд Скеффингтон. – Знакомое имя. Случайно не американец?

– Да.

– Вот как! – Уголки его рта поднялись. – Американцев порой посещают странные идеи.

Странные?! Для Хэтти объяснение звучало правдоподобно. При ограниченном опыте она вполне способна создать нечто восхитительное, но разве оно трогает за душу и похоже на правду? Если твоя душа воплотилась в женщине из высших слоев общества, то тебя держат на коротком поводке. Любопытные мужчины могут черпать вдохновение прямо из своего непосредственного опыта, из мест с дурной репутацией или из дальних поездок, которые для нее немыслимы. Известные современные художницы вроде Эвелин де Морган или Мари Стиллман происходили из семей художников или же учились в Париже. Кроме того, изначально предполагается, что мотивы женской живописи примитивны. Хотя Хэтти с удовольствием носила платья с оборочками и зачитывалась любовными романами, в искусстве ей хотелось достичь иного – чего-нибудь исключительного.

Лорд Скеффингтон подошел к ее картине.

– Что ж, прекрасная работа. Хорошая техника лессировки. Вы вроде бы собирались выставить ее на семейном приеме?

Хэтти мысленно простонала.

– Да, на матинэ[3] на следующей неделе.

В родительскую резиденцию на Сент-Джеймс явится дюжина влиятельных лиц с женами и останется на ланч. Хэтти уже решила, что лучше не выставит вообще ничего, чем такую картину.

– Для матинэ как раз подойдет, – заметил лорд Скеффингтон. – Хотя сюжет вы опять выбрали мрачный.

Она сдержанно улыбнулась.

– Мрачный? Опять?

– Похоже, мисс Гринфилд, вы питаете слабость – как бы это назвать? – к жестоким сценам.

– Я бы так не сказала…

– Мне вспомнился ваш Аполлон, выслеживающий Каллисто.

– Ах да.

– Затем, в начале прошлого семестра, вы писали «Похищение Кассандры».

– Между прочим, это один самых популярных сюжетов древнегреческой мифологии!

– Я всего лишь делюсь своими наблюдениями, – мягко проговорил лорд Скеффингтон.

Похоже, он прав. В прошлом семестре Хэтти написала Елену Троянскую, свою лучшую работу, но опять же, в ее интерпретации Елена стоит посреди дымящихся руин разоренного города, и у ее ног лежат поверженные Парис и Менелай.

– Разве есть в Античности хоть один сюжет, лишенный жестокости?

– Как насчет танцующих нимф? – напомнил лорд Скеффингтон. – Или Деметра с рогом изобилия, ухаживающая за полями? Или Пенелопа, ткущая полотно? Все эти сюжеты вполне благонравные и подходящие.

То есть подходящие для женщины-художника. Хэтти встала на дыбы.

– Думаю, Аид был в отчаянии, – кротко проговорила она, ибо не следует в порыве гнева огрызаться на ходячее воплощение мистера Бингли. – Сидит один в темноте, окруженный смертью, – это кого угодно вгонит в тоску! Ему понадобилась компания, живая душа рядом.

Лорд Скеффингтон поцокал языком.

– Придумываете оправдания для злодеев, мисс Гринфилд? Возмутительно! Хотя нежное женское сердце, полагаю, ищет хорошее даже в самом низменном человеке, включая, – он театрально воздел красивые руки, – властителя мертвых.

Он снова фыркнул, и Хэтти улыбнулась, чуть покраснев от приложенного усилия.

Во время краткой прогулки от бокового входа галереи до комнат в Рэндольф-корт, где они жили в течение семестра, тетушка пробудилась окончательно и принялась нудить.

– Молодой лорд Скеффингтон весьма нахален, – зычно протрубила она, заставив Хэтти поморщиться. – Видела я, как он отвлекал тебя от работы своей болтовней.

Она замедлила шаг, взяла Хэтти под руку, и от нее пахнуло тяжелым ароматом французских духов. Теперь дамы надежно блокировали узкий тротуар, не давая пройти другим прохожим.

– Тетя, он беседовал со мной о живописи.

Тетушка приставила ладонь к уху.

– Что ты сказала?

– Он просто поддерживал разговор! – проревела Хэтти. Мистер Грейвс, пренебрегаемый обеими леди охранник в сером пальто, трусил следом с покорным лицом, невольно слыша каждое слово. Слух у тетушки был весьма загадочный: таинственным образом слабел или усиливался в зависимости от того, хотела та что-нибудь услышать или нет. Однажды Хэтти застала тетю беседующей с подругами вполголоса.

– Вот как, – заметила тетушка и взмахом трости вытеснила на дорогу джентльмена, пытавшегося втиснуться на тротуар. – Они всегда начинают с разговоров, по крайней мере, так было в мое время. Затем настаивают на совместной прогулке.

– Мама пришла бы в восторг, предложи он нечто подобное.

– Что?

– Я сказала: мама пришла бы в восторг!

– А! Какой-то он щуплый, тебе не кажется?

Щуплый? Для джентльмена, занимающегося живописью, лорд Скеффингтон обладал вполне приятным телосложением. Кроме того, его внешность едва ли имела значение: папа выдал Флосси замуж за неуклюжего голландского текстильного магната, и мама подыскивала для оставшихся дочерей кого-нибудь с титулом. А поскольку до конца лета Мина ожидала предложения всего лишь от рыцаря, задача заключения брачного союза с представителем голубых кровей целиком легла на плечи Хэтти. Вообще-то она мечтала выйти замуж за аристократа. Внешность лорда Скеффингтона казалась Хэтти идеальной: белокурый, статный, чуть старше ее самой. У них впереди еще много лет, которые муж сможет позировать ей в качестве белого рыцаря…

– Берегись! – Тетушка дернула ее за руку, и Хэтти резко остановилась.

Хотя они уже подошли к переходу у Рэндольф-корт, до следующего экипажа было еще далеко.

– Вечно витаешь в облаках, – пробормотала старушка. – Когда-нибудь это доведет тебя до беды.

Хэтти похлопала хрупкую руку тетушки.

– Все будет хорошо, ведь ты за мной приглядываешь.

– Хм. А почему ты хромаешь?

Потому что растянутая лодыжка продолжала служить Хэтти болезненным напоминанием о глупой вылазке в Лондон.

– На лестнице поскользнулась. – Необходимость выкрикивать ложь все только усугубила.

– Вот и не торопись, – назидательно заметила тетушка. – Полагаю, его светлость следует пригласить на обед. Завтра же!

– Завтра – слишком скоро, тетя. К тому же обед будет семейный.

– Ладно, тогда мы попросим твою матушку отправить лорду Скеффингтону приглашение на более торжественное мероприятие, и чем скорее, тем лучше.

Тетушка подождала, пока они пересекут улицу и войдут в прохладный, гулкий холл Рэндольф-корт, и спросила:

– Ты знаешь, что при крещении его нарекли Клотверси?

Хэтти знала. Теперь об этом узнал еще и персонал отеля за стойкой регистрации, и мистер Грейвс, и несколько ошарашенных гостей, мирно беседовавших друг с другом на диванчиках возле камина.

– Да, – проревела тетушка, направляясь к лифту. – Клотверси, как и покойный отец. Между прочим, деда тоже звали Клотверси.

– Ясно…

– Пожалуй, стоит узнать об этом прежде, чем отправим приглашение. Женщине следует тщательно подумать, желает ли она быть увековеченной в анналах длинной череды Клотверси Скеффингтонов. Сына твоего тоже назовут Клотверси – ребенок язык сломает. Ты могла бы звать его по-домашнему – Клотти.

Хэтти досадливо поморщилась и украдкой посмотрела по сторонам. Так и рождаются слухи. Молодой женщине они могут доставить ужасные неприятности, и Хэтти очень хотелось этого избежать. Недавняя экскурсия закончилась поцелуем с мерзавцем, поэтому в обозримом будущем девушка решила вести себя безупречно. Мистер Грейвс точно оценит, подумала она, глядя, как охранник прошмыгнул в апартаменты, чтобы выполнить обычный обход и убедиться, что в их отсутствие туда не забрались похитители. Грейвс предпочел сохранить свое рабочее место у Гринфилдов и не стал докладывать об исчезновении Хэтти, но вряд ли так будет всегда.

В гостиной она бросила тяжелую сумку на диван у камина и со вздохом потянулась. Тетушка скрылась в одной из боковых комнат, и Хэтти подошла к ближайшему окну, желая немного передохнуть. Апартаменты выходили на оживленную Магдалена-стрит, и со второго этажа она могла сколько угодно безнаказанно наблюдать за чужими жизнями. Сегодня взгляд Хэтти беспокойно блуждал по тротуару. В живописи она стремилась к результатам скорее выдающимся, чем к приемлемым, и эту мечту породило не только честолюбие, хотя девушка все еще переживала из-за своего фиаско с «Персефоной». Рисование не требовало обычных навыков, необходимых для достижения успеха в письме или арифметике. Хэтти не могла написать ни строчки, не наделав ошибок, и не могла списать пример, не поменяв цифры местами. Сегодняшний день стал очередным болезненным напоминанием. Дело не в глазах, хотя отчасти это похоже на слепоту особого рода, заключил несколько лет назад последний в длинной череде докторов, когда Хэтти не удалось исправиться, несмотря на строжайшие выговоры учителей. Отец был потрясен. Если дело не в глазах, то виноват мозг? Неужели что-то не так с ее головой? Неужели из его чресел вышел тупоголовый наследник – Гринфилд, не способный заниматься капиталовложениями?! Разочарование отца ранило Хэтти сильнее, чем линейка учителя, наказывавшая за письмо левой рукой и за бесчисленные ошибки. Хэтти натирала мозоли на пальцах и падала духом, пока не отыскала свой талант в яркой палитре красок. И все же сегодня в галерее ей вспомнились слова отца.

– Хэрриет! – окликнула тетушка из соседней комнаты. – Я хочу сыграть в бридж.

Бридж. Ну сколько можно!

– Минуточку, тетя, – ответила она не оборачиваясь.

На противоположной стороне улицы залитая солнцем стена колледжа Баллиол излучала стойкое, золотистое спокойствие. Если бы стены могли выглядеть мудро, то оксфордским достался бы первый приз.

Хэтти расправила плечи и глубоко вдохнула. Она многого добилась. Место в Оксфорде стало результатом упорной работы, и это имело особое значение для богатой наследницы, привыкшей получать даже то, чего еще не успела пожелать. Первое время Хэтти боялась ошибиться и плохо справлялась с кистью, но сцепила зубы и тренировалась, пока не смогла овладеть инструментами одинаково хорошо обеими руками. Она с боем прорвалась через все пространные книги Раскина, включая «Законы Фьезоле». Невзирая на сложности с чтением и письмом, теперь она училась у самых лучших наставников. Ясное дело, Оксфорд – не Париж, куда Хэтти предпочла бы отправиться, как и любая великосветская девушка, увлеченная живописью, но во Францию ее никто бы не отпустил, и она не готова потерять все из-за одного поцелуя…

– Хэрриет!

Девушка тихо вздохнула. Вероятно, настало время выбираться из-под опеки семьи. Первый шаг – пригласить потенциального жениха на обед.

Внезапно ей вспомнился холодный взгляд серых глаз, и по спине пробежала дрожь.

* * *

Пятничный семейный ужин в Сент-Джеймсе едва не закончился скандалом. Из Амстердама приехала с младенцем повздорившая с мужем Флосси, из Франкфурта вернулся Закари. Спор разгорелся еще до того, как подали основное блюдо. Флосси сидела напротив Хэтти, между Бенджамином и тетушкой, и ее круглые щечки пылали от возмущения.

– Не ожидала, что ты займешь позицию стороннего наблюдателя, мама! – воскликнула она, вонзая вилку в дымящиеся грибочки на тарелке.

Раздражение матери хлынуло на стол ледяной волной.

– Ссориться с мужем столь серьезно – дурной тон.

Флосси взметнула рыжими кудрями.

– Только не в том случае, если он защищает спекуляцию зерном!

– В твоем тоне звучат странные фанатические нотки, которые слушать тягостно.

– Представь, насколько более тягостно приходится голодным детям! Разве нас ничему не научил голод в Индии?

– Или в Ирландии, – пробормотала Хэтти.

– Видимо, лорд Литтон урок не усвоил, – заметил Закари. – Насколько мне известно, он до сих пор возражает против Кодекса по борьбе с голодом. Совсем из ума выжил!

Флосси подняла брови и посмотрела на мать с торжествующим видом.

– Как ни ужасно, голод – природное явление, – заявила Адель. – Столь же неизбежное, как снег зимой.

– Однако финансирование нашей армии в Афганистане деньгами для помощи голодающим к природным явлениям вряд ли относится, – проговорила Флосси, – а именно это Литтон и проделал в прошлом году. Нынешний голод в значительной степени произошел потому, что британское правительство вывезло зерно из Бенгала прямо в Лондон, и затем кое-кто усугубил положение, намеренно приостановив раздачу и взвинтив цены.

– И кто же это утверждает? – требовательно спросила Адель.

– Флоренс Найтингейл, – спокойно ответила Мина. – Я читала ее публикации.

– Неужели!

– Она пришла к выводу, что голод – результат вопиющих ошибок со стороны британского правительства, – добавила Мина. – В том числе перенаправления средств для помощи голодающим на финансирование армии в Афганистане.

Адель сжала губы. Все знали, что она восхищается вкладом Флоренс Найтингейл в развитие профессии медсестры и часто советуется с ней по поводу благотворительности. От политики та почтительно держалась в стороне.

– Дорогая, грибочки просто превосходны, – вклинился Джулиан Гринфилд. – Новый рецепт?

Хэтти посмотрела на него с подозрением. Отец редко встревал в ссоры за столом, однако весь вечер так и лучился от удовольствия, и заросли седых волос, обрамлявшие его рот до подбородка, придавали ему вид довольного моржа. Вероятно, радуется, что Флосси дома. Флосси была его гордостью. Она знала, когда следует играть на понижение, когда покупать ценные бумаги и какая отрасль промышленности будет процветать в ближайшее время. К моменту подачи основного блюда Флосси с Закари наверняка примутся обсуждать лучшие стратегии для того или иного германского портфолио дяди Джейкоба. Мина к ним присоединится – она уже ловит каждое слово, изредка ковыряясь в еде на тарелке. В свои четырнадцать лет Бенджамин, находящийся в неловком положении между мальчиком и мужчиной, бросится яро поддерживать все, что скажет Зак. Мина примется его высмеивать. Она уже потешалась из-за того, что он носит свои каштановые волосы на манер Зака: на боках короткие, наверху – длинные и волнистые. Когда разгорался нешуточный спор, кто-нибудь вроде Закари обычно поворачивался к Хэтти и спрашивал: «Как там твоя живопись, Помпончик?» Занятия живописью не вызывали у присутствующих сильных эмоций и считались нейтральной темой вроде еды или напитка, которыми устраняют вкус предыдущего блюда для перехода к следующему.

Хэтти отпила вина, прекрасно понимая свое место в семейной иерархии. Когда выяснилось, что мозг ее работает как-то странно и интереса к банковскому делу она не питает, девушку низвели до декоративного элемента. Стоило ей войти в родительский особняк на Сент-Джеймс, как новая женщина, у которой есть своя студия в Оксфорде и подруги-суфражистки, оставалась за дверями. В холле Хэтти ждала ее прежняя оболочка, давно ставшая тесной, как старое платье. Сегодня это ощущение было особенно сильным – до зуда. Увы, именно такой знали Хэтти родные и не желали видеть ее другой.

– …не побоюсь назвать аморальными любые спекуляции, – заявила Флосси, – поскольку в последние десятилетия как раз они и вызвали самые крупные экономические кризисы…

Отец отставил бокал.

– Ну же, Флоренс, будь паинькой, отдохни и перестань третировать свою мать. Неужели ты думаешь, что твое приданое состояло из благотворительных пожертвований?

Флосси фыркнула, тем самым дав сигнал Заку. Тот повернулся к Хэтти и подмигнул. Нет, сегодня она не желает быть для них легкой интермедией. Хэтти посмотрела сквозь брата – на отца.

– Папа, – обратилась она, – меня тут заинтересовали кое-какие слухи.

Кустистые брови отца сомкнулись.

– По-твоему, я похож на номер «Тэтлера»?

– Они касаются мистера Блэкстоуна.

Его имя непременно бы всплыло – оно весь вечер вертелось у Хэтти на языке. В гостиной повисло неловкое молчание, сердце девушки забилось быстрее. Глаза отца вспыхнули, и на ужасный миг Хэтти заподозрила, что он знает.

– Блэкстоун, говоришь? Тот самый делец?

Хэтти кивнула.

– Я слышала, что он губит лордов. И мне стало интересно, как именно.

– А почему это тебя занимает?

Действительно, почему? Надо было сидеть тихо и кушать булочку, а теперь все обратили на нее внимание.

– Джулиан, ты с трудом скрываешь досаду всякий раз, как он игнорирует твои приглашения на ланч, – вмешалась мать.

– Всего дважды, – мягко поправил ее отец.

– Ты звал его на ланч? – спросила Флосси. – Из-за Испании?

Отец прищурился.

– Не помню, чтобы мы с тобой обсуждали Испанию.

– Ты отправил Закари договариваться с дядей Джейкобом, – напомнила Флосси. – Потом случилась банковская реформа, спекуляции железнодорожными акциями, братья Перье…

– Да-да, из-за Испании, – кивнул Гринфилд-старший и схватил бокал.

– Позволь мне, отец. – Зак повернулся к Хэтти. – Блэкстоун губит лордов, объявляя к взысканию долги аккурат в тот момент, когда им не хватает средств. Остается лишь гадать, как он узнает подходящее время для удара. В любом случае за редким исключением аристократам приходилось продавать семейное серебро или поместье, чтобы расплатиться.

Флосси ужаснулась:

– Разве джентльмен в своем уме способен на подобное злодеяние?

– Блэкстоун – не джентльмен, – сухо проговорил Закари.

– Он наш вкладчик? – поинтересовалась Хэтти.

– Господи, нет! Подозреваю, он пользуется услугами мелких частных банков вроде «Хоар и компания». И те молчат, ведь стоит ему забрать свои вклады, как им придется закрыть дело.

– Значит, он настолько богат, как говорят?

– По нашему мнению, неприлично богат.

Хэтти вздохнула с облегчением. Похоже, об ее экскурсии никто не подозревает.

– Почему он этим занимается? – пробормотала она. – Унижать лордов – просто подло!

Флосси скорчила гримасу:

– Гораздо интереснее, почему джентльмены в своем уме продолжают становиться его должниками?

Хэтти подумала о женихе Люси, лорде Баллентайне, который взял у Блэкстоуна в долг, чтобы выкупить половину издательства «Лондонский печатный двор». Вот уж кто хитрый тип!

– Порой мужчины способны на глупости, – заметила Мина. – Им нравится играть на бирже или в рулетку, и часто они переоценивают свою удачу и мастерство.

– Мина! – возмутилась Адель. – Не смей так говорить!

– Прошу прощения, мама.

– Девушкам цинизм не к лицу. Как, впрочем, и политический пафос.

– Больше не буду.

– Смотри у меня! О твоей помолвке еще не объявлено, и сэр Брэдли вполне может передумать. – Отчитывая Мину, она пронзила взглядом Хэтти, потянувшуюся за булочкой. Лет двадцать кряду Адель Гринфилд переживала, что троим дочерям достались от нее лишь рыжие волосы, но не изящная фигурка, о чем не уставала им напоминать. Хэтти со вздохом отложила щипцы для хлеба.

– Джентльмены редко ведут с Блэкстоуном дела напрямую, – пояснил Зак для Флосси, беря булочку. – Тот печально известен своей скрытностью и суровостью. Насколько я понимаю, он перекупает долги у других джентльменов, причем с солидной надбавкой.

Глаза Флосси округлились.

– Как расчетливо – он словно им мстит!

Мина кивнула.

– Просто карикатурный злодей! Извини, мама.

– Спрашивается, как человек столь безнравственный смог сколотить состояние на пустом месте? – невольно поразилась Флосси.

– Блэкстоун начал торговать векселями лет десять назад, – сообщил отец. – Причем весьма удачно.

– Еще он имеет обыкновение вкладываться в отрасли, которые начинают использовать новые технологии, и в сами технологии, – отметил Зак. – Похоже, из убыточных предприятий у него только угольные шахты в Британии. Насколько нам известно, доходов с них нет.

Отец разломил жареную картофелину.

– В его безумии может быть своя логика.

– Держу пари, так и есть, – уважительно проворчал Зак. Хотя к двадцати четырем годам он успел стать опытным банкиром, Хэтти обожала брата за его объективность.

– Чтобы заниматься коммерцией, нужен начальный капитал, – гнула свою линию Флосси. – Кто же дал ему деньги?

Под столом Зак пихнул ногой юбку Хэтти, затем положил ей что-то на колени. Она осторожно посмотрела вниз: булочка, которую ей запретили. Пожалуй, больше всего Хэтти любила брата за его заботливость. Она сунула булочку в карман, пока мать взахлеб перечисляла злодеяния Блэкстоуна, в основном состоявшие в сомнительном происхождении и третировании лорда Ратленда.

– В последнее время Блэкстоун сменил тактику, – отметил отец. – Некоторые долги перепродал, некоторые вообще простил. В клубе это приняли к сведению.

Бенджамин склонил голову набок.

– Вот почему ты стал его приглашать?

– Верно подметил, – похвалил отец, словно Бенни выдал нечто особо проницательное.

– Почему это так важно? – насупилась Хэтти, не в силах уловить связь.

– Важно то, – назидательно пояснил отец, – что Блэкстоун больше не хочет оставаться в тени. Возможно, чувствует, что это положение себя исчерпало – в таких случаях люди начинают желать большего.

– Отец надеется, что Блэкстоун продаст кое-какие акции, которые для нас очень важны, – добавил Зак. – Мы всегда готовы воспользоваться стремлением ближнего поднять свой социальный статус.

– Порой человек сам опутывает себя словами своими, – заметила Адель.

– Скоро все узнаем, – вкрадчиво проговорил отец, и у Хэтти от его тона поднялись волосы на затылке. – Блэкстоун дал о себе знать, и я позвал его на матинэ. Приглашение он принял.

Хэтти ахнула, но никто не заметил – всех слишком поразила новость.

– Да неужели? – с прохладцей в голосе отозвалась мать. – Говоришь, на матинэ?

«Это из-за меня, – подумала Хэтти, обливаясь холодным потом. – Собирается заложить родителям?»

– Да, на матинэ, – повторил отец. – Надеюсь, все вы будете держаться с ним естественно. Крючок рыбка, может, и заглотила, однако теперь ее нужно вытянуть.

Блэкстоун! Блэкстоун проникнет в их дом, в их святая святых!

– Мистер Гринфилд, это просто нелепо! – воскликнула мать. – Изменился он или нет, в приличном обществе ему не место! Если он придет на матинэ, мне придется представлять его уважаемым людям, а ведь нам совсем ничего о нем не известно.

– Дорогая, куда делась твоя любовь к ближнему?

– Репутация для меня важнее!

– Ах да, матинэ! – Тетушка встрепенулась, словно до этого дремала с открытыми глазами. Она схватила с коленей слуховой рожок, инкрустированный драгоценными камнями, приложила к правому уху и направила раструб на край стола. – Адель, мы должны пригласить еще одного гостя: молодого виконта лорда Скеффингтона.

– Нет! – выпалила Хэтти, не сдержавшись.

– Нет? – На морщинистом лице тетушки проступило недоумение. – Ты ведь сама решила, что он должен к нам присоединиться!

Заинтригованные Мина, Бенни и Флосси ухмыльнулись.

– Решила, говоришь? – повторил отец. – Что за молодой человек? Лорд Клотверси Скеффингтон?

Стены гостиной закачались.

– Мама, давай пригласим лорда Скеффингтона в другой раз, – дребезжащим, как жестянка, голоском проговорила Хэтти. – Я не смогу прийти на матинэ.

– Почему же? – мигом встревожилась мать.

– Я… боюсь разболеться.

– С чего ты взяла? Тебе нехорошо?

Конечно! И дальше будет только хуже.

Глава 5

С тех пор как в воскресенье Хэтти вернулась в Оксфорд, подходящего времени для разговора с подругами не случилось. В понедельник они встретились в Норэм-Гарденс на еженедельном собрании ячейки суфражисток. Растрепанная Люси открыла дверь, меча громы и молнии: похоже, из-за их недавней публикации у «Манчестер гардиан» возникли неприятности. Вполне ожидаемо, ведь мало что способно взбесить общество больше, чем женщины, открыто требующие права считаться людьми перед законом. Разумеется, все собрание они обсуждали, как ячейки по всей Британии должны реагировать на общественный резонанс, и Хэтти не могла просто встать и сказать: «Я удрала от своего личного охранника – в который раз – и целовалась с Блэкстоуном, а теперь он придет с визитом в дом моих родителей».

Весь вторник Хэтти переживала из-за того, чем же заменить бездарную «Персефону». Мать, разумеется, настояла на ее присутствии в субботу, потому что успела сообщить всем друзьям и подругам, что Хэтти выставит новую картину. Наконец девушка остановила выбор на чрезвычайно скучном и безопасном варианте: акварель с натюрмортом из фруктов и овощей в деревянной миске.

В среду у Хэтти разболелась голова, и она осталась дома.

В четверг Люси объявила, что лорд Баллентайн предложил свозить ее в Италию, потому что пережидать бурю, поднявшуюся вокруг публикации, лучше на южном пляже. Как ни странно, она согласилась. Пока Хэтти ей советовала, какие шляпки и платья взять с собой и где в Неаполе купить самые модные ткани, признание жгло горло огнем, но в слова так и не оформилось.

В пятницу Хэтти не выдержала. Она уговорила тетушку написать красивое приглашение и отправилась в жилое крыло колледжа Сент-Джонс, где проживала Катриона.

Подруга сидела за отцовским письменным столом, по обыкновению завернувшись в потрепанную клетчатую шаль клана Кэмпбеллов и собрав в небрежный пучок волосы цвета воронова крыла. Она разглядывала через лупу старую книгу.

У Хэтти буквально камень с души свалился.

– Слава богу, ты дома!

Катриона обернулась и моргнула, точно сова, разбуженная среди бела дня.

– Хэтти. – Голос ее звучал хрипло, словно сегодня она еще ни с кем не разговаривала. – Извини, забыла, что ты придешь. – Она поднялась и надела очки в металлической оправе. – О твоем охраннике уже позаботились?

– Экономка повела его на кухню, так что, полагаю, он пьет чай. И ты ничего не забыла – я пришла без приглашения. – Хэтти открыла ридикюль и выудила из него небольшой конверт. – Хочу позвать тебя на матинэ. Приходи завтра в наш особняк на Сент-Джеймс. Извини за позднее уведомление, но будут играть Шопена – ты ведь любишь Шопена, правда?

Катриона все еще держала в руке увеличительное стекло, сама того не замечая. Наконец она спохватилась, посмотрела на лупу, потом на конверт, который Хэтти сунула ей прямо под нос.

– Спасибо. К сожалению, завтра…

– И ты должна рассказать мне все-все про свои раскопки в Тунисе, – добавила Хэтти. – Мне очень интересно!

Катриона уставилась на подругу поверх очков.

– Раскопки проходили в Суре. Это город на Ближнем Востоке. – В ее голосе прорезался шотландский акцент.

– Еще интереснее! – выпалила Хэтти.

Подруга не сводила с нее пристального взгляда.

– В чем дело, Хэтти?

Девушка надула губы.

– Почему ты сразу подозреваешь худшее?

Потрясающие ярко-голубые глаза Катрионы резко контрастировали с прямыми черными ресницами. Обычно она прятала их очарование под очками или отгораживалась от собеседника отстраненным взглядом, говорившим о том, что мысли ее заняты скорее старым пергаментом из Туниса или Тира, чем разговором. Теперь же взгляд стал пристальным, в глазах читался острый ум.

– Ты влипла в неприятности и считаешь, что я могу помочь, – сказала она и кивнула в сторону кресел «честерфилд» перед остывшим камином. – Присаживайся. Я раздобуду нам чаю.

Катриона не стала звонить в колокольчик и пошла на кухню сама, а Хэтти уселась в скрипучее кожаное кресло и оправила юбки. Впервые за неделю ее пульс замедлился до нормального ритма. В кабинете профессора Кэмпбелла стояла полная тишина, ненарушаемая даже тиканьем часов; низкий потолок и толстые старые стены надежно защищали от внешних звуков. В воздухе витали запахи исписанной чернилами бумаги и лавандового мыла Катрионы. Витражные окна выходили в огороженный стенами сад, солнечные лучи лежали на потертых половицах красными и синими пятнами. В этой комнате царил вечный штиль, обещавший гостям надежную защиту от любой непогоды. Вряд ли подобное жилище приличествовало шотландскому графу и его наследнице, зато их ученым умам соответствовало вполне: так и видишь отца с дочерью в креслах у камина, в котором потрескивает огонь, оба погружены в чтение и время от времени поправляют очки или поднимают взгляд, чтобы сказать что-нибудь умное. Похоже, Катриона для профессора Кэмпбелла была тем же, что и Флосси для Джулиана Гринфилда – ярой сторонницей интересов своего отца с самой колыбели. Нынешние проблемы Хэтти она сочтет в лучшем случае несерьезными. К возвращению Катрионы, осторожно несущей маленький поднос, девушка набралась решимости.

– Ты права! – выпалила она, дождавшись, пока подруга нальет чаю и сядет. – Я влипла, и мне нужна твоя помощь. На матинэ придет Блэкстоун, а я не могу встретиться с ним одна и притвориться больной тоже не могу, потому что мама запретила!

– Блэкстоун? – Катриона отставила чашку, заинтересовавшись. – Тот коммерсант, который одолжил лорду Баллентайну деньги на покупку «Лондонского печатного двора»?

– Он самый.

– Почему ты не хочешь с ним встречаться одна?

Хэтти опустила взгляд на сцепленные на коленях руки.

– Мы с ним поцеловались.

Катриона ахнула.

– Давай поподробнее!

И Хэтти рассказала про побег от мистера Грейвса, про надежду увидеть «Офелию», про поцелуй. И про потрясение, которое испытала, узнав, что Блэкстоун придет на матинэ.

Катриона молчала бесконечно долгую минуту.

– Ну и ну, – наконец сказала она, – ситуация и правда критическая.

К счастью, у Катрионы имелась редкая способность изучать любую, даже самую критическую ситуацию, отринув лишние чувства, словно некий археологический артефакт. Хэтти следовало поговорить с ней гораздо раньше.

– А где была тетушка во время твоей, так сказать, экскурсии? – осведомилась Катриона.

Хэтти отвела взгляд.

– У нее создалось впечатление, что я рисую в своей студии под надзором мистера Грейвса, и она отправилась пить чай и играть в бридж. После тетя обычно любит вздремнуть. Я не собиралась уходить надолго!

На лице Катрионы отразилось одновременно неодобрение и разочарование.

– Когда-нибудь ты угодишь в жуткие неприятности.

– Да, причем уже завтра! – Хэтти бросила на нее умоляющий взгляд. – Пообещай, что придешь! В присутствии близкой подруги я не буду так нервничать.

– Вряд ли мистер Блэкстоун накинется на тебя прямо в гостиной твоих родителей, – заметила Катриона. – Особенно учитывая, что первый раз вышел по недоразумению.

При мысли о том, что Блэкстоун может снова на нее накинуться, Хэтти обдало жаром. Увы, она вспоминала о его поцелуе слишком часто.

– Рационального объяснения у меня нет, – призналась Хэтти, – и я знаю, что веду себя глупо, но при мысли о встрече с ним у меня внутри все замирает и руки дрожат. Если ты придешь, мои нервы наверняка будут гораздо спокойнее.

Катриона смерила ее долгим непроницаемым взглядом.

– Пожалуй, без подруги тебе не обойтись, – наконец сказала она. – Однако, как я уже говорила, завтра у нас с отцом встреча в Королевском научном обществе. Почему бы тебе не позвать Аннабель?

– Она готовится к отъезду во Францию на все лето. К тому же мама ни за что не позволит мне пригласить на такое неформальное мероприятие герцогиню!

– Хм. – Катриона покусала ноготь и застенчиво отдернула руку. – Берлингтон-хаус всего в полумиле от особняка твоих родителей…

– Ну да! – поспешно подтвердила Хэтти.

– Так что я вполне могу успеть, если уйду сразу после концерта.

– Конечно!

– А вот на ланче, боюсь, тебе придется справляться самой.

* * *

Он не появился ни перед концертом, ни во время него. Все сорок минут Хэтти нервничала и потела под Шопена и Брамса, а Блэкстоун самым возмутительным образом отсутствовал.

– Не понимаю, – пожаловалась она Катрионе, плетясь в хвосте длинной вереницы гостей в столовую. – Почему он пренебрег маминым приемом, хотя сперва приглашение принял?

– Может, заболел? – прошептала Катриона.

– Вид у него был вполне цветущий.

– Лучше спроси у матери. Ей наверняка известна отговорка, которой он отделался.

– Не хочу рисковать, проявляя лишний интерес.

Хэтти даже радовалась, что Блэкстоун не пришел. Мать нарядила ее в блеклое зеленое платье – цвет ей шел, однако фасон был ужасен. Рукава – слишком пышные сверху, внизу подола – целых два ряда оборок, на лифе – буйство кружев. По отдельности эти детали смотрелись бы прекрасно, но все вместе производили удручающее впечатление. И, разумеется, платье обтягивало девушку слишком сильно. Иногда она задавалась вопросом: то ли мать совершенно лишена чувства стиля, то ли сознательно делает из нее чучело. Даже Катриона в простом темно-синем бархатном платье выглядела более элегантно, хотя в моде разбиралась слабо.

Из боковой залы доносились звуки струнных инструментов, гости разбились на группки и брали закуски с подносов, которые разносили бесшумные лакеи. Поскольку ланч был неофициальный, женщины в сопровождении не нуждались. Мать в компании тетушки беседовала с юной миссис Эсторп и миссис Хьювитт-Кук, американкой. Они расположились аккурат рядом с мольбертом, где стоял очень большой и весьма посредственный натюрморт Хэтти – миска с фруктами и овощами.

Хэтти поежилась и взяла Катриону за руку.

– Успеваешь подкрепиться? Может, бокал сидра или шампанского? И давай посмотрим, что там с закусками.

Взгляд Катрионы скользнул к часам с маятником между двумя сервантами, которые в данный момент использовались как столики для фуршета.

– Бокал сидра, – решила она.

Хэтти потягивала холодный терпкий напиток из фужера на длинной ножке, и ее щеки медленно остывали. От аппетитных запахов заурчало в животе. Еда выглядела очень заманчиво: исходящие паром серебряные супницы, тарелки с холодной мясной нарезкой и пироги с золотистой корочкой, красиво расставленные между композициями из оранжерейных цветов. Вероятно, декором занималась Мина. Еще более соблазнительными казались многоярусные блюда на соседнем столе: горшочки с тушеными фруктами, пирожные с кремом и конфеты в шоколадной глазури…

Хэтти застыла, заметив краем глаза темную фигуру. По спине прокатилась волна паники. В дверях стоял он! При появлении гостя в кожу девушки словно впились тысячи иголок.

– Думаю, он здесь! – прошептала она, не шевеля губами. – Не смотри!

Катриона сделала глоток сидра, и ее взгляд скользнул в сторону.

– Вот это да!

Они повернулись к дверям спиной, притворившись, что выбирают закуски. Хэтти не видела перед собой ровным счетом ничего.

– Теперь ты понимаешь, почему я сперва приняла его за пирата?

– Честно говоря, нет, – пробормотала Катриона, слегка замявшись.

– Неужели?

– На головореза он не похож, Хэтти.

– Не похож, – признала девушка. – Но ведь он не джентльмен!

– Ты говорила, что он шотландец. Наверное, из горцев. В килте он выглядел бы весьма впечатляюще.

Хэтти захлопала глазами. Ну и воображение у Катрионы!

– Как ты узнала, что он горец?

Катриона улыбнулась немного смущенно.

– Когда горец входит в комнату, полную англичан, у него весьма характерный взгляд – острый, как палаш. Он словно говорит: вы разбили нас при Каллодене, однако дух наш не сломлен.

У Хэтти отвисла челюсть.

– Так вот о чем ты думаешь, входя в комнату, полную англичан?

– Зря волнуешься, – заверила Катриона. – Моя мать – уроженка Сассекса. К тому же я чаще бываю в Оксфорде, чем в Эпплкроссе. – Она бросила взгляд через плечо. – Можешь смотреть, он занят беседой с твоей матерью.

Пальцы Хэтти стиснули фужер.

– О нет!

– Это ничего не значит – он просто здоровается с хозяйкой.

Катриона посмотрела на часы.

– Прошу, останься!

– Извини, – сказала Катриона скрепя сердце, – мне и правда пора. – Она поставила пустой фужер на проплывающий мимо поднос. – Можешь проводить меня до дверей, а потом уйти и спрятаться в своей комнате?

– Да, – пробормотала Хэтти, чувствуя дурноту. – Отличный план.

Она избегала смотреть на гостя, пока шла мимо. Она избегала смотреть на него, пока Катриона прощалась с хозяйкой. Несмотря на легкое головокружение, Хэтти услышала, как мать велит лакею проводить Катриону до дверей. Обменявшись с подругой беспомощным взглядом, она покорилась неизбежному.

– Хэрриет, я хочу познакомить тебя с мистером Блэкстоуном, – объявила мать. – Мистер Блэкстоун – лондонский коммерсант. Мистер Блэкстоун, позвольте представить вам мисс Хэрриет Гринфилд, нашу вторую по старшинству дочь.

Хэтти посмотрела в невозмутимые серые глаза, и ее сердце пустилось вскачь. Блэкстоун выглядел ровно так же эффектно, как ей запомнилось: бледная кожа, темные брови, широкие скулы. Губы хорошо очерченные, но не полные. Почему же они такие нежные? Даже думать об этом было ошибкой! В его глазах мелькнуло понимание, и воспоминание о поцелуе разгорелось между ними, словно огонь на тлеющих углях. Похоже, жаром обдало всех присутствующих.

Хэтти опустила пылающее лицо.

– Сэр.

– Мисс Гринфилд.

Голос у него был ниже, чем ей запомнилось. Хэтти бросила робкий взгляд из-под опущенных ресниц. Сегодня Блэкстоун оделся в темно-синий сюртук, бордовый галстук, серый жилет и бежевые брюки, волосы тщательно зачесал назад. Впрочем, добропорядочности это ему не прибавило. Неукротимый нрав сочился из всех пор, и одеждой его было не скрыть. Катриона права: килт и палаш пошли бы ему больше, эффектно подчеркивая, а не скрывая натуру…

– Мисс Гринфилд, – прервала размышления Хэтти миссис Эсторп. – Миссис Гринфилд упомянула, что вы все еще учитесь в Оксфорде?

В карих глазах миссис Эсторп сияло неподдельное любопытство. Молодая женщина, почти ровесница Хэтти, уже несколько лет была замужем за промышленным магнатом вдвое ее старше. Вероятно, женщина с университетским образованием казалась ей пришельцем с другой планеты.

– Да, – ответила Хэтти. – В колледже Леди-Маргарет-Холл. На прошлой неделе закрыла летний семестр.

– Как мило, – заметила миссис Хьювитт-Кук, американка. – А сколько сейчас всего студенток?

Красивая брюнетка, по возрасту ближе к матери Хэтти. Модное бордовое платье туго облегало ее фигуру – вероятно, так и было задумано. Хэтти вперила взгляд в брошь на груди собеседницы, чтобы не смотреть на Блэкстоуна.

– В колледжах Соммервиль-Холл и Леди-Маргарет-Холл числится двадцать пять женщин.

– Веселая у вас компания! – пылко воскликнула миссис Хьювитт-Кук. – Вы наверняка славно проводите время. Расскажите, каково это – быть новой женщиной?

На языке Хэтти завертелось слишком много ответов, но подходящего не было… На ум пришла крыса, которую она хотела завести в качестве домашнего питомца, однако передумала, потому что прямо перед началом семестра узнала, что идея не новая – белая крыса уже сидела на плече у какой-то студентки. Она почувствовала тяжелый взгляд Блэкстоуна и промямлила, поправив волосы:

– Весьма занятно… Быть новой женщиной весьма занятно.

– Могу себе представить! – откликнулась миссис Хьювитт-Кук. – Среди синих чулок наверняка попадаются феерические личности.

Уловив подколку, мать Хэтти напряглась.

– Может, одна или две, – заметила Хэтти. – По большей части мы совершенно прозаичны.

Миссис Хьювитт-Кук негромко рассмеялась.

– О, миссис Гринфилд, она очаровательна!

– Женское высшее образование вызвало сильный резонанс, – с прохладцей проговорила Адель. – На самом деле в университете молодых женщин блюдут больше, чем где-либо еще. Хэрриет, к примеру, нигде не появляется без сопровождения миссис Гринфилд-Каррутер, – она кивнула на тетушку, – и, разумеется, всегда находится под бдительным оком личного охранника.

При этих словах левая бровь Блэкстоуна чуть поднялась.

– Приятно видеть, как женщины развивают свои таланты, – сказала юная миссис Эсторп. – Мы тут как раз восхищались вашей картиной, мисс Гринфилд.

Все обернулись, чтобы посмотреть на ученическую работу, которую Хэтти с таким трудом выбрала на замену злосчастной «Персефоне». Деревянная миска с плохо проработанной фактурой, скучный набор фруктов и овощей.

Блэкстоун взглянул Хэтти в глаза.

– Это нарисовали вы?

Она подумала о том, сколько произведений искусства собрано в одной только приемной Блэкстоуна.

– Да. – «Знал бы он, что я могу рисовать намного лучше!»

– Замечательно, – вежливо отозвалась миссис Хьювитт-Кук.

Натюрморт вовсе не был замечательным, и Хэтти это прекрасно понимала, но признать перед гостями не могла, поэтому улыбнулась и поблагодарила:

– Спасибо, мэм.

– В чем символизм вашей картины? – осведомилась миссис Хьювитт-Кук. – Никак не могу разгадать.

Хэтти смутилась.

– Символизма в ней нет.

– А как же тыква? – Миссис Хьювитт-Кук указала изящным пальчиком. – Она созревает гораздо позже, чем изображенные на картине фрукты и овощи. Почему вы включили ее в композицию?

Теперь все уставились на тыкву, столь бесстыдно выпуклую и выкрашенную в телесный цвет.

– Полагаю, ее форма удачно вписалась в изобразительный ряд, – немного резко ответила Хэтти.

– Какое нестандартное решение! – проговорила миссис Хьювитт-Кук.

– Наша Хэрриет очень талантлива, – громко сказала тетушка. – Я твержу мистеру Гринфилду, что не каждый обязан смыслить в цифрах и ценных бумагах. В ее годы у меня тоже не было склонности к коммерции, и все же я благоденствовала. Некоторые из нас созданы украшать мир кистью для живописи или иглой для вышивания, а не извлекать из него пользу с помощью практичного ума.

Хэтти стояла молча, чувствуя, как пылают щеки. Мать тоже лишилась дара речи. Мисс Хьювитт-Кук, похоже, решила проявить жалость.

– Мистер Блэкстоун, – с улыбкой повернулась она к коммерсанту. – Насколько я понимаю, у вас есть талант к выгодным вложениям?

Блэкстоун смерил миссис Хьювитт-Кук ироничным взглядом.

– Скорее да, чем нет.

– Тогда вы должны поделиться с нами секретами, – проговорила американка. – Мне бы так хотелось удивить мистера Хьювитт-Кука точным прогнозом состояния рынка!

Губы Блэкстоуна скривились в легкой усмешке.

– Не хочу утомлять вас деловыми разговорами, мэм.

– Тогда как насчет парочки изобретений, которые произведут следующую промышленную революцию? – С истинно американским упорством миссис Хьювитт-Кук отказывалась пасовать перед неучтивостью. – Хотя бы намекните нам, бесталанным, что за новые технологии грядут – разве это не занятно?

Она окинула взглядом их небольшую группу, требуя одобрения.

– Очень занятно, – пробормотала миссис Эсторп.

– Да-да, – без особого энтузиазма отозвалась Адель.

Лицо Блэкстоуна смягчилось лишь после того, как Хэтти едва заметно кивнула.

– Электричество, – объявил он.

Повисла пауза, и все взоры устремились на шотландца. Взгляд Блэкстоуна украдкой скользнул по комнате то ли в поисках лакея, разносящего крепкие напитки, то ли ища кратчайший путь отхода.

– Электричество, – повторила миссис Хьювитт-Кук и подозвала официанта, чтобы взять бокал розового шампанского. – Хотите сказать, нам стоит вложить средства в рынок электрических лампочек?

Блэкстоун взял с подноса стакан с янтарной жидкостью. Когда он поворачивался в профиль, становилось видно, что на затылке непослушные волосы одерживают победу над средством для укладки.

– Вкладывайтесь в акции компании, которая запатентовала процесс серийного производства термостойких насосов для питания паровых котлов.

Миссис Эсторп захлопала ресницами. На лице Хэтти проступило не меньшее недоумение.

– Насосы для питания паровых котлов, – четко выговорила миссис Хьювитт-Кук. – Вам удалось меня заинтриговать, поскольку я не поняла ни слова!

Любой нормальный мужчина улыбнулся бы и рассыпался в любезностях, но Блэкстоун был к этому не способен или же не пожелал следовать протоколу.

– Насос для питания парового котла является важным элементом электрогенератора, – пояснил он, – необходимым для превращения пара в электричество. Лет через десять в Британии и на континенте появятся сотни энергетических станций, и тогда мы сможем смело использовать электричество для освещения домов и для других нужд. – Заметив жадное любопытство миссис Хьювитт-Кук, он добавил: – Побочный продукт выработки электричества – тепло, поэтому электричество сможет заменить существующие способы нагрева в нынешних бытовых приборах – кухонных плитах, к примеру.

Сдержанность Блэкстоуна была нетипична для коммерсанта – Хэтти знала многих, которые с готовностью хватались за поднятую тему, желая выпятить собственную значимость, нежели раскрыть предмет разговора, и они в большей или меньшей степени разделяли убеждение, что женская аудитория должна им согласно кивать, окидывая восхищенными взглядами. Однако Блэкстоун в восхищении, видимо, ничуть не нуждался и голоса не повышал. Мужчина, невосприимчивый к женскому обаянию, – опасное существо, ведь больше бедняжкам себя защитить нечем. Заинтригованная миссис Хьювитт-Кук наблюдала за Блэкстоуном, словно за экзотическим животным, требующим немедленной классификации.

– Потрясающе, – пробормотала она. – С насосами понятно, но мой аппетит до новых знаний только вырос. Расскажите нам еще что-нибудь!

У Хэтти снова возникло неловкое чувство, что Блэкстоун ждет ее одобрения. Когда она кивнула, шотландец опустошил бокал и произнес:

– Двустороннее зеркало.

– Какое-какое? – переспросила тетушка.

– Зеркало, через которое можно смотреть, как через окно.

– Зачем нужно зеркало, через которое все видно?

– Видно лишь с одной стороны и при ярком свете, – пояснил Блэкстоун. – Другая показывает обычное отражение.

Миссис Хьювитт-Кук ахнула.

– Гениально! И где его можно купить?

– Пока нигде. Разработки только начались.

– Какой же от него прок? – воскликнула тетушка.

Блэкстоун чуть наклонился к ней.

– Полагаю, их станут использовать для наблюдения в полицейских участках и в универмагах, мэм.

– В универмагах! – возмутилась мать Хэтти. – Вы имеете в виду, чтобы шпионить за невинными покупательницами?

– Скорее, чтобы лучше понять своих клиентов, – сказал Блэкстоун. – Конкуренция между универмагами растет, и изучение покупательских предпочтений людей, которые не знают, что за ними ведется наблюдение, может помочь магазину увеличить объемы продаж.

Миссис Хьювитт-Кук покачала головой.

– Весьма умно, – пробормотала она. – Как вам удается так ловко мыслить на перспективу?

Блэкстоун слегка улыбнулся.

– Это просто. Нужно лишь помнить, что люди в основном руководствуются комфортом, тщеславием или жадностью. Любой товар, который удовлетворяет этим запросам, будет иметь коммерческий успех.

Последовала неловкая пауза.

– Полагаю, это довольно богопротивный взгляд на мир, – холодно заметила Адель.

Блэкстоун кивнул.

– Не зря говорят, что капитализм поклоняется лишь самому себе.

Тетушка хихикнула.

– Мистеру Блэкстоуну стоит познакомиться с нашей Флоренс, – сказала она Адели. – Им нашлось бы что обсудить.

– Сначала я хотела бы представить мистера Блэкстоуна мистеру Гринфилду, – резко проговорила Адель, переведя взгляд к дверям в залу, через которые как раз входил ее муж. – Извините, мы вас покидаем.

При виде того, как Блэкстоун приближается к отцу, беспокойство Хэтти взметнулось роем потревоженных пчел. Миссис Хьювитт-Кук со щелчком открыла веер с пластинками из слоновой кости.

– Господи, он просто дикий зверь, – пробормотала она, искоса глядя на широкую спину Блэкстоуна. – Причем, что называется, с головы до ног.

Хищный восторг в ее голосе задел и без того истерзанные нервы Хэтти.

– Бедные лорд и леди Ратленд, – заметила миссис Эсторп. – Представляю, как тяжело им приходится.

Перед мысленным взором Хэтти возникло лицо лорда Ратленда, которого она видела однажды на балу: обычное, бесстрастное лицо пожилого английского аристократа с холодными глазами и седой шевелюрой.

– А что он делает с Ратлендом? – спросила девушка.

– Медленно убивает, – ответила миссис Хьювитт-Кук, не сводя глаз со сцены знакомства в дальнем конце залы. – У Ратленда серьезные финансовые затруднения. По слухам, за последние годы Блэкстоун скупил большую часть его долгов, а надежной финансовой опоры у Ратленда сейчас нет. Долг Блэкстоуну висит над головой лорда, словно дамоклов меч.

Миссис Эсторп содрогнулась.

– Ужас! Насколько я понимаю, здоровье леди Ратленд оставляет желать лучшего.

Хэтти пожалела, что задала вопрос. Подобная низость со стороны Блэкстоуна заставила ее усомниться и в моральных принципах собственного отца. Хуже того, Хэтти ощутила жгучее разочарование, словно возлагала на моральный облик Блэкстоуна большие надежды.

– Мужчины бывают такими кровожадными, – промурлыкала миссис Хьювитт-Кук. – Кстати, что вы думаете про его нос – где он его сломал? – В ответ на удивленное молчание американка подняла веер повыше, словно желая укрыть им своих собеседниц. – Миссис Эсторп, у вас наверняка есть идеи.

Миссис Эсторп нервно хихикнула.

– Ну что ж. – Она подалась вперед. – Он сломал свой нос, когда… когда подрался из-за женщины!

– Хм-м, интригующе. Несомненно, он вышел победителем и настойчиво заявил свои права на добычу. Если честно, я думаю, что нос он сломал во время боксерского поединка в «Слоне и замке» или каком-нибудь другом подобном заведении… Мисс Гринфилд, мы не шокируем вас своими разговорами? – посмотрела она на Хэтти с притворной заботой.

Некоторые замужние женщины любят напоминать незамужним об их незавидном статусе, прикрываясь заботой о невинности. Так они подводят черту, разделяя знающих и незнающих, – завуалированная демонстрация силы, которая всегда изумляла Хэтти, поскольку она вряд ли представляла угрозу для светских дам. Однако, глядя в довольное лицо миссис Хьювитт-Кук, ей захотелось проявить кое-какую осведомленность о мистере Блэкстоуне – к примеру, о свежем запахе его тела и о вкусе его губ. Хэтти знала, что целуется он властно и что грудь у него твердая, как стена. Низменный уголок ее души буквально светился от торжества: ей известно о нем такое, чего никогда не узнают люди, охочие до его денег, и даже искушенная светом миссис Хьювитт-Кук. Конечно, Блэкстоуну известно про Хэтти то же самое. Девушка густо покраснела. К счастью, миссис Хьювитт-Кук сочла это за проявление девичьего смущения.

– Я понятия не имею, как он сломал нос, – запинаясь, проговорила Хэтти.

Миссис Эсторп одарила ее доброй улыбкой.

– Мистера Эсторпа больше интересует, как он получил свой капитал!

– Деньги – такая скука! – поддразнила миссис Хьювитт-Кук. – Полагаю, тут не обошлось без преступной деятельности. Может, контрабанда? В нем определенно есть сходство с пиратом.

Хэтти решила, что уж лучше терпеть гневные нотации матери, чем это. Она возьмет бокал розового шампанского, проскользнет к столу с десертами, захватит несколько шоколадных конфет и уйдет к себе. Она не бросит ни единого взгляда на Блэкстоуна, не станет смотреть, как натягивается на мощной спине ткань сюртука, и стойко проигнорирует курчавые завитки волос у него на затылке!

Глава 6

Дочь Гринфилда не сбежала из комнаты при первой же возможности. Вскоре она исчезла из его поля зрения, однако Люциан ощущал ее присутствие на протяжении всей беседы с Джулианом Гринфилдом.

– Я слышал, вы недавно отхватили угольную шахту в Файфе, – заметил банкир, крепко пожав руку Люциана.

– Да, отхватил. В Драммуире.

– Полагаю, вам известно нечто такое, чего не знаем мы, – проговорил Гринфилд, – потому что, на мой взгляд, это весьма паршивое вложение средств.

– Полагаю, у всех нас есть некоммерческие проекты, – отозвался Люциан. – У кого-то на севере, у кого-то – на юге.

Гринфилд рассмеялся, лукаво прищурившись. Похоже, его веселость обманчива. Если переодеть толстяка в обычный твидовый костюм, забрать золотые карманные часы и снять с пухлого короткого мизинца тяжелый перстень-печатку, никто и не заподозрит в нем человека, обладающего властью и фамильным капиталом. Банкир стоял, чуть сгорбившись, – упитанный, румяный коротышка, явно склонный к возлияниям. Взгляд рассеянный, хотя в любой миг может стать пристальным. Гринфилд освоил тонкое искусство наносить смертельный удар задолго до того, как противник это осознает.

В краткой беседе Люциан намеренно упомянул о своих филантропических планах и пригласил банкира на экскурсию по домашней галерее в ближайшую субботу, чем вызвал хмурый взгляд его супруги. В ответ Люциану предложили пройти в курительную комнату. Обычно он избегал задымленных помещений, но сегодня отказываться не стал. Едва хозяин отвлекся на другого гостя, Люциан вернулся в общую залу.

Дочь Гринфилда все еще стояла у буфета с закусками, выбирая конфеты.

Подходя, Люциан старался держаться в ее слепой зоне. Опасно накренив бокал с шампанским, девушка неловко склонилась над блюдом с выпечкой, пытаясь дотянуться до самых дальних сладостей. В такой позе платье плотно облегало ее роскошные бедра, которых не заметил бы только слепой. Люциана обдало жаром. Он вовсе не рассчитывал встретить ее в облике оборванки, заявившейся к нему в галерею, и все же ей удалось его удивить. Хэрриет Гринфилд была чуть ниже среднего роста, сверкающие рыжие кудри уложены в высокую прическу, соблазнительную фигурку обтягивали оборочки и зеленая тафта, наводя на мысль о маленькой, лакомой конфетке – шедевре французской кулинарии. Если бы Люциан подошел ближе и прикоснулся губами к обнаженной шее, то наверняка ощутил бы вкус сливочного крема.

Он остановился с ней рядом – достаточно близко, чтобы вдохнуть запах розовых духов, и взял тарелку.

– Почему именно «Офелия»? – тихо спросил Люциан.

Шампанское выплеснулось на скатерть. Девушка взвилась, словно испуганная кошка.

– Прошу прощения? – Она старалась отстраниться.

– Когда вы были у…

– Тише! – прошипела она, потом съежилась, видимо, смутившись, что шикнула на него.

Люциан положил на тарелку первую попавшуюся выпечку, давая девушке возможность взять себя в руки.

– Почему «Офелия»? – тихо повторила мисс Гринфилд. – Да ведь она просто чудо!

– Вам доводилось ее видеть?

Взгляд девушки заметался по зале, заметил Люциан краем глаза. Она разговаривает с ним лишь для того, чтобы не привлекать внимания. Несомненно, на них и так уже все смотрят. От женщин у Люциана и правда отбоя не было, однако их интересовала лишь его спальня, и на подобных светских раутах те же самые женщины стремились увести от него своих драгоценных дочерей и племянниц как можно дальше и скорее. Милая беседа с мисс Гринфилд надолго не затянется.

Люциан повернулся как раз в тот момент, когда девушка нехотя развернулась к нему. Ее лицо он уже успел изучить – на носу россыпь веснушек, губы мягкие и сладкие. Глаза темные и блестящие, словно шоколадки на тарелке. Он ничуть не обольщался на ее счет, поскольку отлично помнил пощечину, которую она ему залепила. Мисс Гринфилд левша, и только поэтому ей удалось застичь его врасплох, как Люциан понял позднее, – удара слева он никак не ожидал. Да что там, он вообще не ожидал удара: вне ринга на него никто не отваживался поднять руку. За эту пощечину ее зауважала бы сама Айоф Бирн…

– Я видела репродукции, – сообщила девушка. – Должно быть, в натуральную величину и в исходном цвете она поистине завораживает.

– Завораживает, значит, – повторил Люциан.

Она вздернула подбородок.

– Эта картина – непостижимая, она вызывает чувство неизбывной тоски… Как и все работы прерафаэлитов, кстати. Насколько понимаю, «Офелия» воплощает их главные принципы. Мне думалось, что, посмотрев на картину подольше, я смогу разгадать тайну братства.

– У прерафаэлитов есть тайна?

Она кивнула.

– Нечто в их технике придает сюжету сочность и романтичность, но не приторность, делает его причудливым, но не слащавым. – Мисс Гринфилд говорила быстро и совсем не то, что сказала бы обычная девушка. Ему подумалось, что так выражаются персонажи романов.

– Неужели у вас не вызывает неприятия, что Офелия вот-вот покончит с собой? – спросил Люциан с неприкрытым сарказмом. Ему следовало бы успокоить девушку, а не шокировать, однако его раззадорили ее маленький курносый носик и наивный восторг перед смертью от утопления.

Неожиданно ее взгляд смягчился, словно они перешли к обычной беседе.

– Я предпочитаю думать, что героиня умерла от неразделенной любви, – сообщила Хэрриет, – и нахожу это скорее трагичным, нежели заслуживающим презрения.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

– Значит, вы считаете трагедию завораживающей?

Она чуть нахмурилась.

– Я считаю, что каждый заслуживает любви, за которую готов умереть.

Он удивленно хмыкнул.

– Офелия умерла не ради Гамлета, – заметил Люциан, – а из-за него.

Он это знал, поскольку старик Грэм иногда таскал его в театр на пьесы Шекспира, пытаясь хоть немного окультурить подростка-невежу.

Складка между бровями мисс Гринфилд углубилась.

– Похоже, разница для вас существенная.

– В любом случае это неважно – ни один человек не стоит того, чтобы ради него умирать.

Она посмотрела на собеседника необычайно серьезно.

– В таком случае мне вас очень жаль, сэр!

У Люциана перехватило дыхание – из него словно вышибли дух. Он опустил взгляд на тарелку, заполненную дорогими деликатесами, пробовать которые даже не собирался.

– Почему вы ее купили? – раздался нежный голос.

Он поднял взгляд.

– Когда-нибудь эта картина будет стоить очень дорого.

Ее лицо вытянулось. Казалось, идея выгоды удручила мисс Гринфилд, хотя сама она ни дня не прожила вне комфорта, который дают большие деньги. Ее кожа была лишним тому подтверждением – сияющая здоровьем и гладкая, словно молочное стекло. Подобная кожа никогда не знала ни палящего солнца, ни физического труда.

– Если вас интересует только выгода, – проговорила девушка, – то меня удивляет, почему вы относитесь столь небрежно к вазам династии Хань, что стоят на вашей каминной полке.

Люциан замер.

– С чего вы решили, что они принадлежат династии Хань?

– Я знаю. Книги по истории искусства я начала изучать задолго до поступления в Оксфорд, – ответила мисс Гринфилд, слегка пожав плечами. – Кто-то может сказать, что место им – в Британском музее или что их следует вернуть китайской дипмиссии в Портлэнд-плейс. – Она пригубила шампанское и рассеянно облизнула губы.

Люциан едва оторвал взгляд от ее рта.

– По-вашему, держать вазы династии Хань дома необычно и лучше оставить их пылиться в музее?

– Даже если они относятся к давно утраченной коллекции императрицы Лин-ди? – прощебетала она.

Люциан и не помнил, когда кому-нибудь удавалось выбить его из колеи. Вероятно, преимущество девушки в том, что ее легкомысленный и жизнерадостный облик заведомо вводит собеседника в заблуждение.

– У меня возникло чувство, что подобный рельефный рисунок встречается на вазах династии Хань, – продолжила она. – И я подтвердила свои подозрения, отправившись в Бодлеанскую библиотеку и полистав книгу пятнадцатого века по керамике, где нашлись образцы рисунков. Впрочем, я могу и ошибаться.

– Вы сами знаете, что правы, – тихо сказал Люциан. Несколько лет назад он обращался к той же книге, и мисс Гринфилд была права по всем пунктам. – Вы чрезвычайно наблюдательны. Вопреки тому, что думает ваша тетушка, вы вполне можете оказаться самой умной в этой зале и уж точно обладаете самой лучшей зрительной памятью. При этом вы не в силах вообразить, что человек способен скупать бесценные предметы искусства и обращаться с ними, как с дешевыми безделушками, просто потому, что ему это приятно.

Люциан знал, что его слова звучат возмутительно, но еще более возмутительным был тот факт, что ей удалось вызвать его на откровенность.

– Если это правда, – выдохнула девушка, широко распахнув глаза, – то вы ужасный эгоист!

– Я могу себе это позволить, мисс Гринфилд.

Тепло ее кожи коснулось его щеки – разделявшее их расстояние исчезло. Если бы он склонился еще чуточку ниже, то мог бы лизнуть уголок ее рта. Желание захватило Люциана, зала потускнела и расплылась, а ее лицо осталось четким, причем до последней золотистой веснушки…

– Хэрриет!

Люциан выпрямился и отступил. Рядом замаячил сынок Гринфилда, а он даже не заметил, как тот подошел. Молодой человек вклинился между ним и сестрой, глядя с холодным недоверием. Наконец-то явился бдительный страж, которого Люциан ожидал с тех пор, как направился к столу с десертами. Он едва не воскликнул: почему ты столько мешкал, болван?

– Мистер Блэкстоун объяснял мне кое-что про искусство, – пояснила Хэрриет брату дрогнувшим голосом.

– Скорее наоборот, – возразил Люциан.

Враждебность во взгляде Закари Гринфилда лишь усилилась. Люциан посмотрел мимо него на девушку.

– Я недавно открыл доступ посетителям к моей коллекции в Челси, – объявил он, и та побелела, словно мел.

– Как интересно, – холодно проронил юный Зак.

– Мне хотелось бы пригласить вас на экскурсию в следующую субботу, – продолжил Люциан. – Если увиденное вам понравится, мисс Гринфилд, вы могли бы поддержать мою новую благотворительную затею для начинающих художников.

– Все это мило, но не Хэрриет решать, идти ей на вашу экскурсию или нет! – взвился Закари Гринфилд и властно ухватил сестру под локоток. – Хэрриет, мама хочет с тобой поговорить перед началом фуршета.

– Закари! – пробормотала Хэрриет.

Она покраснела гораздо сильнее, чем когда тетушка оскорбила ее ум. Похоже, не привыкла, что с ней обращаются как с рабыней на людях, и не смогла сдержать недовольство. Когда брат повел Хэрриет прочь, ее щеки гневно пылали.

А Люциан пришел к выводу, что его единственная миссия на сегодня – убедить отца Хэрриет Гринфилд разрешить ей вернуться в особняк в Челси.

Час спустя миссия завершилась успехом в курительной комнате, и Люциан снова очутился в душном экипаже, следующем в Белгравию. Он просеял сплетни, собранные Мэтьюсом в людской, и не обнаружил ничего интересного, кроме разговоров о скорой помолвке младшей дочери Гринфилда с рыцарем.

– Кстати, о публичных посещениях моей галереи, – начал Люциан.

– Да, сэр? – Мэтьюс потянулся за блокнотиком и карандашом, которые всегда носил в нагрудном кармане.

– Верни их в список.

Лицо Мэтьюса просветлело.

– С радостью.

– Первая экскурсия состоится в следующую субботу. К этому дню нужно учредить благотворительный фонд поддержки начинающих художников.

Помощник оторвал взгляд от страницы.

– Экскурсию устроить можно, но вот насчет фонда… Боюсь, быстро найти хороших меценаток не выйдет.

– Пусти слух, что дочь Гринфилда нас поддержит, и желающие набегут.

Мэтьюс застыл и опустил глаза в пол.

– Сэр, – наконец проговорил он. – Дочь Гринфилда…

– Да?

– Ей ничего не грозит?

Люциан посмотрел на него пристально.

– И что ты сделаешь, если я отвечу «грозит»?

Плечи помощника поникли.

– Сэр, я многим вам обязан, – пробормотал он, – но меня замучает совесть, если я поспособствую гибели невинной девушки.

– Гибели, значит, – повторил Люциан с презрением. Интересно, что вынудит Мэтьюса сбежать? Пожалуй, только убийство. Мэтьюс не мог себе позволить укусить руку, которая его кормит.

Люциан отдернул шторку на дверце кареты и прищурился от яркого света. Солнечные лучи отражались от ряда стандартных белых особняков, словно от свежего снега, и контуры улицы продолжали светиться за сомкнутыми ресницами. Белгравия, один из самых богатых районов Лондона, стала и его пристанищем. Когда он впервые попал сюда несколько лет назад, даже дома для среднего класса на окраине района представлялись ему роскошными. В воздухе пахло сиренью, а спокойствие и чистота улиц заставляли Люциана все время держаться начеку. Он стоял на тротуаре в своем лучшем костюме и цилиндре, чувствуя себя крайне неуютно, и боялся, что любой из проходящих мимо джентльменов распознает в нем самозванца и прогонит прочь. Богатство, новая жизнь казались Люциану недолговечными, словно мыльный пузырь, готовый взорваться маслянистыми каплями от любого прикосновения. В окружении великолепия он вспоминал о голодных спазмах в животе и о холоде, пробирающем до костей. Проходя по улице, Люциан до сих пор порой задумывался, что сказала бы его бабушка, если бы он подарил ей один из этих прекрасных домов с двумя колоннами, поддерживающими портик. Он мог бы купить ей хоть особняк, но она непременно отказалась бы – бабушка Маккензи гордилась тем, что умеет обходиться малым.

Я считаю, что каждый заслуживает любви, за которую готов умереть. Изуродованный шрамом уголок рта скривился в усмешке. А что, если все, кого ты любил, давно умерли и обратились в прах, Мисс расфуфыренная вертихвостка?

Он выпустил шторку и откинулся на бархатную спинку сиденья. Люциан так и не узнал, что его бабушка сказала бы, увидев новый дом, – он вернулся за ней слишком поздно. Однако еще не поздно исполнить другие свои обещания: добиться справедливости для матери и для Со́рши, обеспечить будущее безликой массе людей, чьи жизни стоят меньше, чем вонючая сигара Гринфилда. Ирония заключается в том, что для этого ему придется дать еще одну клятву еще одной женщине.

Он бросил взгляд на своего помощника.

– Не волнуйся насчет девчонки Гринфилдов, Мэтьюс. Намерения у меня самые честные.

Мэтьюс ошарашенно выкатил глаза, сообразив, что он имеет в виду.

– О боже, – наконец пробормотал помощник, еще более удрученный, чем прежде.

Глава 7

– Меня так и подмывает подчиниться воле отца и пойти на экскурсию по галерее, – призналась Хэтти Катрионе несколько дней спустя, сидя в своей гостиной в Рэндольфе.

Подруга одарила ее косым взглядом поверх золотого ободка чашки.

– Тебя привлекает коллекция картин или ее одиозный владелец?

– Очень смешно, – пробормотала Хэтти. – Тебя шокирует, если я скажу, что мне хочется поддержать его благотворительное начинание для живописцев?

– Чье начинание?

– Мистера Блэкстоуна.

Катриона поставила чашку с блюдечком на столик.

– Разумно ли это?

Хэтти со вздохом поднялась с диванчика и взяла с блюда эклер.

– Пожалуй, нет, – признала она. – Честно говоря, когда у меня просят картину или покровительства, я не могу избавиться от ощущения, что обязана этим положению отца.

– Почему? – озадаченно поинтересовалась Катриона. – Твои работы вполне хороши и сами по себе.

– Помнишь грандиозную выставку цветов и птиц при поддержке Королевского садоводческого общества?

– Нет, не помню.

– Так вот, лишь на моей картине не было ни одной птицы!

– Вот как.

– Приглашение Блэкстоуна вряд ли вызвано желанием заручиться расположением моего отца, поскольку именно отец долго пытался завязать с ним деловые отношения.

– Вопрос в том, что им движет, – пробормотала Катриона.

Хороший вопрос. Хэтти сомневалась, что Блэкстоуна впечатлил ее талант, ведь единственной картиной, которую он видел, была «Тыква»… Но ей очень хотелось думать, что ее выбрали ради нее самой. Жаль, что их слаженный квартет распался, ведь тогда Хэтти могла бы услышать и другие мнения, кроме безжалостно здравых умозаключений Катрионы. На прошлой неделе Аннабель с герцогом уехали в свой замок в Бретани, а любимое место Люси на желтом диванчике тоже пустовало, потому что она отбыла в Италию. Сегодня самой Хэтти предстояло вернуться в Лондон: семестр закончился, да и лишняя неделя, которую родители позволили ей провести в Оксфорде, тоже.

Она вяло отщипнула кусочек пирожного.

– Мне хочется пойти на экскурсию и принять участие в затее мистера Блэкстоуна, потому что через пару недель я буду умирать от скуки. Лето в Лондоне мне не нравится, и я уже скучаю по тебе!

Брови Катрионы удивленно поднялись.

– Ты остаешься в Лондоне?!

Сама Катриона собиралась уехать в продуваемую всеми ветрами долину в Эпплкорте, как и все, спасаясь от летней лондонской жары.

– Из-за кризиса в Испании отцу нужно быть поближе к Франкфурту и Парижу, – пояснила Хэтти. – Мама остается, чтобы сэр Брэдли мог должным образом поухаживать за Миной.

Хэтти предстояло провести в городе под неусыпным оком матери много однообразных недель – душных и коварных, словно тропинка среди болот. Тем временем Мина будет развлекаться со своим рыцарем…

Помогать Люси с суфражистскими делами не получится, поскольку родители ничего не знают о политической деятельности дочери. Придется занимать себя иными способами: рисовать наброски кистей рук и стоп, грезить о вызывающих бальных платьях, которые ей ни за что не позволят надеть, и сопровождать мать на респектабельные чаепития.

– Будем надеяться, что предложение сэра Брэдли не за горами, – сказала Хэтти. – Тогда моя мать с головой уйдет в планирование свадьбы.

По спине Катрионы пробежала дрожь.

– Не боишься, что после этого она озаботится и твоим замужеством? Ты ведь все-таки старше, чем Мина.

– Ничуть не боюсь, – ответила Хэтти. – Кстати, мне и самой пора получить предложение руки и сердца, иначе Мина при любой возможности будет бесстыдно кичиться своим новым статусом.

На самом деле это заботило Хэтти куда сильнее, чем она желала признать.

– Ты уверена, что хочешь замуж? – скептично поинтересовалась Катриона.

– Ни для кого не секрет, что я с нетерпением жду своего белого рыцаря.

– Да, но я не знала, что ты так спешишь его отыскать, – заметила Катриона. – К тому же недавно у тебя была пара рискованных приключений. Если они откроются, твои акции на рынке невест упадут до критической отметки.

При таком раскладе ее поведение действительно выглядело странным. Хэтти смущенно поерзала.

– Я вовсе не хотела себе навредить, – призналась она. – На прошлой неделе я даже нашла подходящего кандидата.

– И кто же он?

– Лорд Скеффингтон.

Брови Катрионы полезли на лоб.

– Лорд Клотверси Скеффингтон?!

– Да. У него есть титул, он молод, кроток, красив и к тому же художник, – перечислила Хэтти. – И вдобавок разделяет мою любовь к живописи.

Катриона медленно покачала головой, не веря своим ушам.

– Он получит права на твои картины. Он запретит тебе рисовать. Его зовут Клотверси!

– Аннабель замужем и при этом учится в Оксфорде.

– Аннабель согласилась на брак лишь после того, как герцог публично объявил о своей поддержке избирательного права для женщин, – указала Катриона. – Ты знаешь позицию Скеффингтона?

– Он пэр, – вздохнула Хэтти, отводя взгляд, – значит, тори.

Катриона замерла, как всегда выражая несогласие языком тела. К досаде Хэтти, это действовало куда эффективнее, чем целая лекция. В любом случае все было ясно без слов: Хэтти и во сне могла бы прочесть литанию по вопросам брака. Замужество – вещь рискованная. Принцип покровительства – основополагающий принцип английского общего права – требовал от жены полной зависимости от мужа. На бумаге она переставала существовать как личность. Кроме нескольких строго определенных исключений, она лишалась права собственности и в результате навсегда утрачивала право голосовать, тесно связанное с размером благосостояния, если только не удастся внести соответствующие поправки в закон о собственности замужних женщин. Суфражистки боролись с ним давно и отчаянно, а теперь Хэтти замахнулась на измену.

Девушка доела эклер и запила остывшим чаем. Нелегко живется тем, чей ближний круг общения состоит из одних лишь суфражисток и ученых отшельников. Иногда ей не хватало наперсницы, которая искренне разделяла бы ее страсть к тканям, к моде и к искусству и могла бы поболтать о завидных холостяках. Раньше такие приятельницы у Хэтти были, но они давно замужем и живут в Лондоне и Европе, к тому же считают ее немного странной.

Хэтти бросила взгляд на погруженную в раздумья подругу, которая сидела, укутавшись в шаль, невзирая на летнюю погоду.

– Я не рассказывала тебе, что одно из моих первых сознательных воспоминаний – кузина, произносящая свадебную клятву в соборе Святого Павла?

Катриона покачала головой.

– Уже не помню, что это за кузина, зато прекрасно помню ее платье. – Хэтти закрыла глаза. – Усыпанное бриллиантами облако белых кружев, шелка и тафты. Нечеловечески красиво: платье, хорал, высокие ребристые своды старинного собора. Моя мать с тетушками не могли сдержать победного ликования, потому что невеста отхватила великолепную партию. Мне было лет шесть, но я помню, как упивалась женскими эмоциями. Такое чувство, словно их мышцы долгие годы находились в страшном напряжении и наконец расслабились. Вот оно, истинное начало жизни моей кузины, ведь все, что ему предшествовало, лишь усердная, полная надежд подготовка. О, не смотри на меня с такой тревогой – я была совсем ребенком! Теперь я хожу на собрания суфражисток, как и ты, и знаю гораздо больше. Я читаю те же письма от обиженных, несчастных жен. Мне ясно, что за проклятие несет нам принцип покровительства.

Катриона успокаивающе подняла руку.

– Просто я вдруг осознала, что мои понятия о замужестве формировались более двенадцати лет и опровергать их с помощью фактических доказательств совершенно неэффективно. Хуже того, усвоенное в раннем возрасте воспринимается как инстинктивное – столь же естественное, как процесс дыхания, и важно не то, хорошее оно или плохое, а то, что ты к нему привык… Большинство лидеров нашего движения состоят в браке, – не сдавалась Хэтти, – и мне нравится идея стать женой, заниматься всякими женскими делами – ну, вышивать мужу носки и подтяжки. Я хочу провести жизнь с лучшим другом. Мне сложно объяснить свои чувства… Прошу, не считай меня дурочкой!

Катриона опешила.

– Я вовсе не считаю тебя дурочкой! Понимаешь, муж может запретить мне заниматься наукой – подразумевается, что жена обязана обслуживать его так, как он пожелает.

– А еще подразумевается, что он должен защищать жену ценой своей жизни, – напомнила Хэтти, легкомысленно махнув рукой. – Хорошо хоть, что от нас не ждут того же самого.

– Смерть – всего лишь миг, – тихо сказала Катриона. – Тебе ведь придется прожить с ним всю жизнь.

– Тьфу ты, пропасть! – воскликнула Хэтти. – Я-то думала, немного глупости разрядит обстановку.

– Ах да, конечно.

Щеки Катрионы вспыхнули – иногда она не улавливала сарказма. Вероятно, поэтому и ее слова редко несли подтекст. «Тут мы сильно отличаемся, – подумала Хэтти. – Я выпаливаю, что в голову взбредет, и часто вовсе не имею этого в виду». Для нее средство для выражения правды – живопись, а слова вызваны желанием понравиться собеседнику, желанием выглядеть обычной или глупенькой, что для девушки часто то же самое. От этого недуга страдают большинство женщин Британии, вынужденных думать одно, говорить другое, соглашаться с тем, что не нравится, смеяться над тупыми шутками – таковы большинство, только не Катриона. Когда Катриона хочет скрыть свои чувства, она просто умолкает. Вполне разумно, кстати, но если все страдают от одного недуга, то здоровый человек кажется ненормальным.

Хэтти снова откинулась на подушки.

– Не бери в голову, дорогая. Твои доводы вполне разумны, да только что у меня за жизнь сейчас? В родительском доме я не могу сама выбрать платье или прическу, не могу съесть лишний кусок за столом или решить, с кем мне общаться. По-твоему, почему я так часто лезу к тебе с модными советами? Выйдя замуж, я стану хозяйкой в своем доме.

Катриона кивнула.

– Вопрос в том, что хочешь: вырваться от родителей или вступить в брак?

– Разве для женщины в моем положении есть разница? – взвилась Хэтти. – Своих средств у меня нет, в отличие от Люси. И отца вроде твоего, который решил остаться холостяком и сделал тебя своей помощницей! Быть старой девой я точно не хочу.

– Напрасно я дала волю своим тревогам, – пробормотала Катриона, кутаясь в шаль с таким видом, словно только что осознала, насколько далеко высунулась из раковины.

Раскаяние пронзило Хэтти, будто удар током.

– Я так люблю наши с тобой разговоры, – быстро сказала она, – и мне их будет очень не хватать. Потому я сегодня такая несдержанная. А что тревожит тебя – расскажи!

Катриона разгладила шаль перепачканными чернилами пальцами.

– Ничего.

– Я болтушка, но тайны хранить умею! – заверила Хэтти.

– Знаю, – с улыбкой ответила Катриона. – Лучше расскажи, что сделаешь первым делом, если станешь сама себе хозяйкой?

Похоже, своими проблемами Катриона решила не делиться.

– Первым делом отдам весь свой гардероб на благотворительность! Потом осуществлю свою главную мечту: отправлюсь во Францию, захватив с собой акварельные краски и лучших подруг, – ты должна поехать со мной! В Париже самые знаменитые бары и литературные салоны, а на юге страны можно любоваться сапфирово-синим морем!

– Ты заходила когда-нибудь в бар? – поинтересовалась Катриона.

– Нет, но слышала, что самые лучшие бары – в Париже, и там можно встретить известных художников.

– Я поеду с тобой, – согласилась Катриона, – только разве тебе не хотелось бы путешествовать одной?

– Одной?! – Хэтти скривилась. – Что я буду делать на Монмартре или в Марселе одна? Сначала я заскучаю, потом влипну в неприятности, связавшись с неподходящей компанией. И еще я терпеть не могу заниматься логистикой!

– Тогда возьмем с собой Люси, – кивнула Катриона. – С логистикой она справляется отлично.

Их сестринская беседа закончилась с появлением тетушки, хорошо отдохнувшей после приятного сна и твердо убежденной, что настало время проследить за сбором вещей для отъезда в Лондон.

При прощании Хэтти прижалась щекой к лицу Катрионы.

– Как думаешь, не будет большого вреда, если я схожу на экскурсию по галерее? – прошептала она.

– Нет, если не станешь отходить от матери, – тихо ответила Катриона.

* * *

– И почему я не удивлена? – пробормотала мать Хэтти, заметив миссис Хьювитт-Кук в центре небольшой группы, которая окружила Блэкстоуна в холле. – А вот Оукси увидеть не ожидала.

Среди присутствующих лорд Оукси был единственным аристократом. В основном собралась публика попроще – жены и сыновья богатых промышленников. На их фоне отсутствие девушек возраста Хэтти резко бросалось в глаза.

– Оукси владеет одной из самых крупных в Англии частных коллекций картин эпохи Ренессанса, – тихо заметила Хэтти. – Наверное, ему очень любопытно.

Причем настолько, что он готов рискнуть и нарушить этикет, снизойдя до общения с Блэкстоуном. Вернувшись на место своего недавнего преступления, Хэтти разнервничалась, во рту у нее пересохло.

– Ох уж этот мистер Гринфилд и его деловые махинации! – неодобрительно проворчала мать. – Иногда я задаюсь вопросом, не туманит ли возраст его разум.

Хэтти молча согласилась. Такое чувство, словно Джулиана Гринфилда перестало устраивать нынешнее положение и ему захотелось большего. Но для человека, который и так достиг практически всех вершин, стремление к большему выглядит чудачеством, особенно если чисто из принципа он решил монополизировать некого кровожадного коммерсанта.

Пока Хэтти с матерью обменивались приветствиями с другими посетителями, к ним устремился мистер Ричард Мэтьюс, и сердце Хэтти упало. Однако помощник Блэкстоуна, одетый в чрезвычайно модный сюртук бордового цвета, ничем не выдал, что ее узнал: посмотрел поверх головы и объявил, что посетители могут пройти за ним в приемную, где их ждет угощение.

Облегчение сменилось предательским разочарованием, и Хэтти замедлила шаг. Вдруг Блэкстоун вообще не появится? Она готовилась встретить его во всеоружии – нарядилась в любимое бледно-сиреневое дамастовое платье с тремя рядами белой бахромы на подоле. «Тебя привлекает коллекция картин или ее одиозный владелец?» Похоже, что второе. Несмотря на пережитое унижение, Хэтти понравилось беседовать с Блэкстоуном на фуршете неделю назад. Под его пристальным взглядом она нервничала и потому говорила все, что взбредет в голову, но цвета в столовой казались ярче, аромат еды – насыщеннее. Она чувствовала себя бодрой, веселой, живой! Примерно то же она испытывала, когда удирала от мистера Грейвса, только в десять раз острее. Ей захотелось ощутить это снова.

Проходя через двери в конце коридора, группа застопорилась. Увлеченная беседой с лордом Оукси, мать тут же пролезла вперед, невольно позабыв про Хэтти.

– Смотрите, Дега! – раздался голос лорда. – Полагаю, только что привезен с Монмартра.

Повинуясь минутному порыву, Хэтти отступила к стене и укрылась в тени статуи. Когда группа исчезла за углом и гул голосов стих, она проворно поспешила к двери. Так и есть: боковой вход в галерею. Комната тянулась в глубину и в ширину под сводчатым стеклянным потолком и напоминала внутренний двор. Полуденное солнце стояло высоко, и помещение заполнял яркий белый свет. В воздухе пахло полиролью из пчелиного воска.

Хэтти кралась на цыпочках. Главный вход остался справа. На стенах слева и впереди на равном расстоянии друг от друга висели картины. Лорд Оукси не ошибся: действительно, Дега, ведь его балерин в белых пачках ни с кем не спутаешь. Силуэт девушки медленно полз по ряду квадратных зеркал, установленных на противоположной стене; вероятно, они помогали освещать комнату в пасмурные дни, отражая естественный свет. Блэкстоуну следовало бы закрыть крышу – конечно, газовые лампы не идеальны, но солнце со временем повредит экспонаты. Впрочем, белая масляная краска при таком свете не желтеет слишком быстро…

Она обнаружила «Офелию» в центре левого ряда, и поток ее мыслей иссяк. Юная девушка в пышном платье, вышитом звездами, лежит на воде под изогнутыми ветвями плакучей ивы. И вот уже Хэтти стоит на берегу, вдыхая прохладный влажный воздух и землистый запах тлена. Вокруг зеленые тени, усеянные красными и синими полевыми цветами. Лицо Офелии залито призрачным светом, что показывает ее промежуточное положение между миром живых и мертвых. Хэтти знала: вместо того чтобы сделать набросок на пленэре, а потом закончить картину в студии, Милле писал пейзаж прямо на берегу реки Хогсмилл, возле Суррея. Его натурщица, мисс Сиддал, сама художница, ужасно простудилась, пока лежала в студии в остывшей ванне. И все же эти факты ничуть не умаляли волшебства, исходившего от картины. Хэтти знала и другие вариации этого сюжета, к примеру, Александра Кабанеля; они казались ей грубыми и назидательными, почти неприкрыто сообщая: безумных красивых женщин непременно ждет гибель. Милле же дал своей Офелии покой. Ее бледные руки расслабленно лежат на поверхности ручья, ладони подняты к небу за пределами рамы. Взгляд из-под полуприкрытых век безмятежен, губы приоткрыты. В ее покорности чувствуется намек на блаженство.

Блэкстоун обвинил Хэтти в том, что трагедия ее завораживает. Пожалуй, в жизни каждой женщины наступает момент, когда она чувствует, что тонет, и единственным утешением ей служит осознание, что и в смерти могут быть и красота, и достоинство.

Как Милле умудрился передать эти чувства? Он мужчина, теперь уже пожилой; его кисть явно не знала подобных ограничений – она погружалась прямо в сущностный опыт человечества. Как ему удалось преодолеть таинственную пропасть, извечно разделяющую замысел художника и безупречность исполнения?..

Внезапно по шее Хэтти побежали мурашки, вырывая ее из грез.

На пороге бокового входа, спокойно глядя на гостью, молча стоял Блэкстоун.

Девушка смутилась гораздо меньше, чем следовало, хотя сердце и заколотилось как бешеное. Из глаза встретились; потом Хэтти отвернулась к «Офелии». Шаги Блэкстоуна эхом отдавались в пустоте. Когда он подошел совсем близко, в голове Хэтти не осталось ни единой мысли, во рту мигом пересохло.

– Ну как, соответствует картина вашим ожиданиям? – спросил Блэкстоун.

Хэтти мотнула головой.

– Она даже лучше.

Голос шотландца звучал так, словно он разговаривает редко, и хорошо сочетался с натруженными руками – некоторые сочли бы это привлекательным. Внезапно девушка осознала, что ей не следует находиться с ним наедине, к тому же в комнате с такой хорошей акустикой.

– Наверное, интересно видеть нечто большее, чем пятна краски.

Хэтти взглянула на него искоса.

– Неужели это все, что видите вы?

– Да, а еще я предвижу, сколько она будет стоить лет через двадцать.

Блэкстоун был во всем черном, не считая серого жилета, и снова зачесал волосы назад – видимо, в ожидании респектабельных гостей; на затылке лежали непослушные темные завитки, словно перышки на хвосте у дикой утки. Эта маленькая слабость придала Хэтти смелости, впрочем, как и уверенности в том, что он намеренно ее задирает.

– Полагаю, пятна краски, нанесенные на холст художником вроде Милле, опровергают ваше утверждение.

– Какое утверждение? – не понял он.

– Вы сами говорили, что люди в основном руководствуются комфортом, тщеславием или жадностью.

Блэкстоун кивнул.

– Вы запомнили…

Поцелуй она запомнила тоже и хранила воспоминание о нем в своем теле – оно разлилось огнем по жилам и другим, безымянным местам, стоило лишь Хэтти взглянуть ему в глаза. Нет, это не влечение. Женщин, которых влекут мужчины ниже их по происхождению, ждет самая суровая кара – их считают умалишенными и даже иногда помещают в специальные клиники.

Хэтти прочистила горло.

– Люди готовы проехать десятки миль, чтобы полюбоваться на картины прерафаэлитов просто потому, что те прекрасны. Где тут тщеславие или жадность?

– Туше́, мисс Гринфилд!

Несколько крошечных шагов – и расстояние между ними исчезло. Она точно сошла с ума, если пытается незаметно вдохнуть его запах, вместо того чтобы спасаться бегством.

– Скоро все закончится, – заметил шотландец, – я имею в виду реалистическую живопись и даже расплывчатые стили, как у этих французов. Импрессионизм стал началом конца.

Хэтти нахмурилась.

– Почему же?

– Теперь появилась возможность снимать реалистичные изображения более эффективно. Зачем нужны художники, если машина воспроизводит предметы гораздо лучше?

– Что вы имеете в виду?

Блэкстоун посмотрел на нее с таким видом, словно она должна была знать.

– Фотографию.

Девушка отпрянула.

– Я с вами не согласна!

– Отчего же?

– Фотографический аппарат не способен схватывать эмоции в той же манере, что и кисть!

Он пожал плечами.

– Если все сделать правильно, то кто знает?

Перед мысленным взором Хэтти замелькали застывшие, безжизненные фотографические портреты. Конечно, Блэкстоун думает, что этого достаточно, – ведь он всего достиг сам и выбился из низов не благодаря доблести в битве или на ниве, а на железнодорожных рельсах и в клубах фабричного дыма.

– У фотографического аппарата нет души, – выпалила Хэтти. – Это всего лишь техника!

– Кисть тоже инструмент, – напомнил Блэкстоун, – только более примитивный.

В серых глазах читалось высокомерие, словно он говорил: что вы на это ответите? Блэкстоун наклонился к ней и теперь стоял слишком близко. Дыхание Хэтти участилось. Это уже не смешно!

– Я так понимаю, вы полагаетесь на машины. Я же предпочитаю людей.

– Я ни на кого не полагаюсь, мисс Гринфилд, – прошептал он. – Впрочем, если бы я на это решился, то доверился бы будущему, а не прошлому.

Неужели этим она и занимается – смотрит назад? Воспроизводит величие давно минувших дней? В глубине души Хэтти всегда знала, что топчется в арьергарде. Мысли путались. Черные как смоль волосы Блэкстоуна на солнце отливали красным.

– Россетти и Милле показывают, что красота и истина вовсе не исключают друг друга! – охрипшим голосом воскликнула Хэтти. – Почему весь мир настаивает на том, что признания достойны лишь машины или старики?

– Иными словами, – заметил Блэкстоун, – почему никто не принимает всерьез вас?

Слова вошли в ее сердце, словно нож в масло. Либо Блэкстоун гораздо проницательнее, чем она предполагала, либо же у нее все на лице написано. Хэтти почувствовала себя нескладной и беззащитной из-за того, что подобный мужчина осмелился сказать ей такие вещи о ней самой, или же из-за того, что она его недооценила. Она негодовала – и на тягучее напряжение, пульсирующее между ними, и на его пристальный взгляд. Тепло его тела проникало сквозь сиреневый дамаст прямо в кожу, словно жар от огня. Внезапно Хэтти заметила, что почти касается грудью его жилета. Взгляд Блэкстоуна медленно упал на ее губы.

Сейчас это случится снова!

До поцелуя оставалась пара дюймов. Сердце забилось гулко и часто. Блэкстоун стоял неподвижно, темным монолитом возвышаясь среди затянутого белым маревом мира.

Девушка подалась вперед.

Губы шотландца едва уловимо скользнули по ее губам. От нежного прикосновения она взмыла ввысь и покачнулась, и он придержал ее за талию. Левая рука Хэтти легла на лацкан сюртука; она поразилась, какой маленькой та выглядит… и еще тому, что трогает мужчину.

Так они и стояли, когда дверь главного входа открылась. С широко распахнутыми глазами застыли на пороге мать Хэтти, лорд Оукси и миссис Хьювитт-Кук. Блэкстоун выпустил Хэтти и повернулся к ним лицом, медленно и вполне владея собой.

Имея творческий склад ума, можно проникнуть в самые темные глубины, и порой Хэтти пыталась представить момент, когда с ней произойдет какая-нибудь грандиозная катастрофа. Каково это – почувствовать, что твоя жизнь кончена? Ей и в голову не могло прийти, что это случится в гробовой тишине.

* * *

Спустя два часа после инцидента в галерее Люциан явился к Джулиану Гринфилду, чтобы начать торг насчет дочери. Дворецкий встретил его холодно-враждебно и провел прямо в кабинет отца семейства. Гринфилд сидел за столом; рядом с ним стоял его наследник и сверлил посетителя убийственным взглядом.

– Мне следовало бы вывести вас через заднюю дверь и пристрелить, – проворчал банкир вместо приветствия. – Назовите хоть одну причину, по которой я этого не сделаю!

– Как насчет тридцати? – осведомился Люциан. – Мой пакет акций в концерне «Пласенсия – Асторга». Насколько я понимаю, они нужны вам для консолидации активов в Испании.

Гринфилд откинулся на спинку кресла. Сосредоточенный взгляд свидетельствовал о том, что он быстро прикидывает варианты: сделка для смягчения скандала. Весомая репарация за нанесенный ущерб. Достойная причина пожертвовать одной из нескольких дочерей.

– Даже не надейтесь, что я заплачу за них хоть пенни, – заверил банкир.

– Я готов расстаться с ними за полцены, – ответил Люциан.

Гринфилд скрипнул зубами и указал на стул перед столом.

– Садитесь!

От удивления Закари Гринфилд гневно хмыкнул.

– Оставь нас, сын, – велел Гринфилд-старший.

Отец с сыном уставились друг на друга в безмолвном поединке взглядов. Люциан обнаружил, что праведный, хоть и тщетный гнев юноши вызывает у него больше уважения, нежели холодный расчет отца семейства. Когда отчим продал его в детстве за бесценок, поддержка ему точно бы не помешала.

Молодой Гринфилд вышел, едва сдерживая чувства. Люциан уселся и смахнул несуществующую пылинку с рукава, и взгляд Джулиана Гринфилда посуровел.

– Ни пенни! – повторил он.

Поразительно, что у этого красномордого сквалыги с сомнительной растительностью на физиономии уродилась такая дочка. Пока Люциан одно за другим отклонял предложения Гринфилда, его мысли постоянно возвращались к Хэрриет. Ей удалось преподнести ему один из величайших сюрпризов всей жизни: она сама подалась ему навстречу. В тот момент для него не существовало ничего, кроме ее лица, и он не замечал ничего, кроме прикосновения нежных, словно лепестки, губ. В высшем обществе много красивых девушек, которые могли бы послужить его планам, но Люциан хотел только ее. Неожиданно для себя он осознал, что готов отдать Гринфилду все, что тот ни попросит. Впрочем, если Хэрриет узнает подробности предстоящей помолвки, они ей определенно не понравятся.

Глава 8

– Хэрриет, скажи своему отцу, что тебя принудили!

Поздним вечером родители вызвали Хэтти в библиотеку, и она вошла, сама не своя от тошноты и головокружения. Отец стоял у камина и смотрел на пламя, сунув руки в карманы брюк. Мать маячила возле кресла у стены, и лицо ее было таким бледным, что она походила скорее на мумию, чем на живую женщину. И все же ей хватило сил пригвоздить Хэтти к месту властным взглядом.

Девушка застыла, не веря своим ушам. Мать была там и видела все. Зеркала на правой стене галереи оказались двусторонними. В ярком дневном свете комната уподобилась круглому аквариуму: все посетители, стоявшие в полутемном коридоре за этими коварными окнами, наблюдали и как Хэтти беседовала с Блэкстоуном, и как целовалась, причем охотно. Неужели для того, чтобы кошмар закончился, нужно просто солгать? Хэтти робко взглянула на отца, но тот ее проигнорировал. Слово «да» так и рвалось с губ. Матери безумно хочется его услышать. Впрочем, какая разница? Принудили ее или нет, родители все равно отошлют порочную дочь подальше с глаз. Кроме того, лгать в подобной ситуации подло. Она потупила взгляд.

– Нет. – Хэтти знала, что жизнь кончена.

– Что ты сказала?

Она не смогла посмотреть на мать.

– Блэкстоун меня не принуждал.

– Тогда как – как это могло произойти?!

Если бы только она сама знала. Вот они с Блэкстоуном бурно обсуждают живопись, а в следующий миг ее неудержимо к нему потянуло. Удержаться от поцелуя было все равно что усилием воли остановиться в воздухе, упав со скалы. Она поддалась порыву, и начался кошмар! Застывшие лица и взгляды… Хэтти вздрогнула. Ей хотелось выползти из кожи и броситься прочь от жгучего стыда, раздиравшего нутро.

Хэрриет закрыла глаза.

– Мне ужасно жаль, – прошептала она.

– Ты прекрасно знаешь, что теперь это не важно, – заявил отец.

И тогда Хэтти поняла, что с учебой в Оксфорде покончено. Ей больше никогда не сделать ни единого шага без сопровождения. Люди будут шептаться у нее за спиной на каждом приеме, на каждом балу и обсуждать ее распущенность. Ни одна порядочная девушка не поставит себя в положение, в котором ее поцелует неподходящий мужчина – на самом деле ее вообще перестанут куда-либо приглашать! Подруги отвернутся… Хэтти прижала руки к животу, борясь с приступом тошноты.

Мать набросилась на отца:

– Моя дочь невиновна! Негодяй сам на нее накинулся – это все видели!

– О да, там было на что посмотреть, – протянул отец, уставившись в шипящее пламя. – Насколько мне известно, сложно сказать, кто на кого накинулся.

– Мы ведь ничего о нем не знаем…

И тут банкир повернулся к ним обеим.

– Говорю же, мне кое-что известно, – повторил он. – Блэкстоун ничуть не беднее Эсторп-Венейблзов, может, даже богаче. Ему двадцать девять лет. Он внебрачный сын. – Гринфилд помолчал. Внебрачный. Слово прозвучало так, будто разбилась вдребезги драгоценная ваза. – Внебрачный сын покойного сэра Мюррея, владельца поместья в Аргайле. Отчим дал ему свое имя, так что не понимаю, зачем раскрывать такие подробности – разве что Блэкстоун хотел добавить насмешку к нанесенному нам оскорблению. Его мать, тоже ныне покойная, работала у сэра Мюррэя судомойкой.

– Внебрачный сын! – Адель тяжело осела на кресло. – Господи, нельзя даже помышлять о таком абсурде!

– Вы ведь сами во всеуслышание заявили, что они помолвлены.

Помолвлены! Хэтти видела, как двигаются губы и руки родителей, однако ее ушей не достигало ни звука. В галерее она упустила эту подробность, но теперь поняла: родители не отошлют ее с глаз долой. Они выдадут ее замуж!

Мать вскочила с кресла:

– Я должна была сделать хоть что-нибудь! Зеркала там как окна…

– Ты поступила правильно, Адель.

– Я этого не вынесу, – простонала мать. – Хэрриет могла бы выйти замуж за пэра…

Отец всплеснул руками.

– Вот и развлекалась бы с пэром, желательно на глазах у самых завзятых светских сплетников!

– Но ведь он мужлан, к тому же с вредным характером! – вскричала Адель, раскрасневшись. – И дети от него получатся мужиковатые и противные!

– Я бы тоже такого зятя не выбрал! Впрочем, если тебе нужны красивые внуки, то соглашайся на этот брак – иначе Вильгельмине вообще не светит предложение от прекрасного сэра Брэдли…

– Мистер Гринфилд!..

– Вариантов немного. Либо мы отречемся от Хэрриет и станем объектом сплетен до конца своих дней, либо наша окаянная дочь выйдет за Блэкстоуна, будет верной супругой и улучшит его генеалогическое древо! – Обращаясь к жене, банкир смотрел налитыми кровью глазами на дочь. – После такого безобразия она утратила право называться моей дочерью! Хотел бы я воздать ей по заслугам, но Гринфилды стоят друг за друга горой, и если кто полагает, что я отойду от семейных традиций, то сильно ошибается. Мы своих не бросаем, и я не намерен позорить предков лишь потому, что Хэрриет повела себя как потаскушка.

Пол под ногами Хэтти угрожающе качнулся.

– Нет! – крикнула она или же, вероятно, прошептала. – Ты ведь не всерьез!

Отец прищурился.

– Думаешь, я шучу? А чем ты думала, когда устроила это представление на публике?

– Папа, ты не можешь выдать меня за него замуж!

– Еще как могу. Сегодня он явился ко мне свататься, и я как глава семьи дал согласие.

– Джулиан! – всплеснула руками мать. – Посмотри на нее! Разве она сможет стать женой такому мужлану? Джулиан, Хэрриет, конечно, упрямица, но при этом всего лишь невинная девочка…

– Она вовсе не такая невинная овечка, как ты думаешь, – перебил отец. – Эта девчонка, – он указал пальцем на Хэтти, – по крайней мере дважды сбежала от своего охранника и разгуливала по Лондону без сопровождения. Так они с Блэкстоуном и познакомились. Непристойная сцена в галерее – не первая их встреча. Кстати, Грейвса я вышвырнул вон.

Желудок Хэтти подскочил к горлу, словно она сорвалась в яму. Бедный, бедный мистер Грейвс! Что же она натворила!

На лице матери проступил ужас.

– Ты сбегала? Ты была без защиты?

– Прошу, папа! Ты ведь один из самых влиятельных людей в Англии…

– Самых влиятельных? – Внезапно он стал вдвое выше. – Самых влиятельных, говоришь? – Отец ткнул себя пальцем в грудь, и Хэтти вздрогнула. – Как думаешь, насколько влиятельным я выгляжу теперь, – проревел он, – если не способен управиться с женщинами в собственном доме?!

Неприкрытая ярость отца вытеснила из комнаты весь воздух. Чего Джулиан Гринфилд никак не мог вынести – так это показаться слабым. Хэтти погрузилась в вязкий кошмар, и теперь в глубине ее души не было ни малейшей уверенности, что рано или поздно она проснется. Все происходит на самом деле, и придется расплачиваться сполна…

* * *

Жизнь была кончена, но рассвет все равно наступил. Хэтти лежала на спине, уставившись на балдахин саднящими после бессонной ночи глазами. Над Лондоном разливалось розовое свечение, мимо дома проезжали первые наемные экипажи, на другой стороне улицы что-то неразборчиво кричал мальчишка-газетчик. Ее похождения наверняка попали в новости… Мистер Блэкстоун – ее будущий муж. Миссис Как-Его-Там Блэкстоун. Хэтти даже имени его не знала. Глаза остались сухими – все слезы она выплакала еще до полуночи. Все свои варианты она тоже перебрала, ведь их было два.

Первый – уйти из дома. Куда податься опорочившей себя девушке? При мысли о том, чтобы подвергать риску доброе имя своих подруг, Хэтти вспыхнула. К тому же до совершеннолетия ей оставалось еще три месяца. Сейчас она – собственность Джулиана Гринфилда, а связываться с подобным человеком не рискнет никто.

Второй – сбежать с другим любовником. Увы, в такой короткий срок кандидата просто не найти.

Наверное, это ей заслуженная кара, причем не только за дурацкое поведение, но и за вызов судьбе: нельзя предъявлять к будущему мужу непомерные требования! С тех пор как Хэтти позаимствовала из тетушкиной корзинки для вышивания свой первый любовный роман, она грезила о разбойниках в масках и о дерзких пиратах – суровых, бесстрашных мужчинах, которые привыкли брать, что хотят. Однако жениха Хэтти желала совсем другого, вроде лорда Скеффингтона или мистера Бингли. Доброго, с титулом, молодого и, конечно, красавчика! Мужчины с опасным блеском в глазах и умеющие держать меч пусть остаются в книгах. А в жизни у нее получилось ровно наоборот…

Дверь в спальню открылась без стука, и вошла Мина с подносом. Глаза опухшие, нос красный. К горлу подкатила тошнота, и Хэтти отвернулась.

Мина брякнула поднос на тумбочку и что-то швырнула на кровать. Утренняя газета. Хэтти покосилась украдкой.

НА ВЫСТАВКЕ В ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ГАЛЕРЕЕ БЛЭКСТОУНА ГЛАВНЫМ ЭКСПОНАТОМ СТАЛА МИСС Г.!

Огромные черные буквы заголовка занимали полстраницы. Перед глазами Хэтти заплясали белые точки.

– Это случилось только вчера вечером, – прохрипела она. – И уже в газетах?!

Не удостоив сестру ответом, Мина с прямой как доска спиной направилась к двери.

– Мина!

Девушка резко обернулась, словно кошка, которую схватили за хвост.

– А чего ты хотела? – прошипела она. – Блэкстоуна застигли с Гринфилд! Странно, что специальный выпуск не сделали!

Хэтти закрыла глаза.

– Да, конечно…

Мина тяжело дышала.

– Как ты могла? – дрожащим голосом спросила она.

– Я не хотела.

– Мама с папой полночи ссорились, обвиняя друг друга в твоей своенравности! Тетушка глаз не сомкнула и выглядит очень плохо.

Хэтти с трудом сглотнула.

– Тетушка тоже меня ненавидит?

– Не совсем, – признала Мина. – В основном винит наших предков, которые перебрались в Лондон и перешли в англиканство.

– О боже! – А Закари? При мысли о том, что любимый брат знает о ее порочности, Хэтти содрогнулась.

– Если теперь сэр Брэдли не сделает мне предложение, я возненавижу тебя навеки! – пообещала сестра, едва сдерживая готовые пролиться слезы.

Хэтти села в кровати.

– Мина, он тебя обожает…

Ручки Мины взметнулись в воздух.

– Конечно, обожает! Будь моя воля, я с ним бежала бы, но он человек чести, поэтому мы не можем… Сейчас мое положение настолько шаткое, что я вот-вот стану испорченным товаром из-за нашего с тобой родства. Святые небеса, как тебе в голову пришло встречаться с таким мужчиной, да еще и у всех на глазах?

– Я…

– Почему не с лордом Скеффингтоном? Я думала, ты к нему неровно дышишь…

Хэтти посмотрела на свои руки.

– Я тоже так думала…

Мина обожгла сестру яростным взглядом.

– Я знала, что ты барышня эксцентричная, но не подозревала, что вкусы у тебя столь низменные!

– Вовсе нет, – пробормотала Хэтти и покачала головой, с горечью вспомнив слетевшее с губ отца слово «потаскушка».

Мина скрестила руки на груди. Рыжие локоны взметнулись вокруг сердитого лица, словно язычки пламени.

– Ты лишилась шанса на удачную партию, – заявила сестра. – Однако еще можешь сделать так, чтобы его не лишилась я. Прошу, поступи правильно!

Она выскочила из спальни, высоко задрав курносый носик. Несомненно, Мина могла бы стать великолепной женой для рыцаря.

Выйти замуж за Блэкстоуна?! Хэтти откинулась на подушки, вновь ощутив головокружение. Если не согласиться, то газетный заголовок вроде сегодняшнего – только начало. Если она отвергнет его руку, то обречет себя на медленную, верную смерть. Ах, смотрите, это же Хэрриет Гринфилд, которая занималась непристойностями на публике, точнее, в художественной галерее. И винить сплетников сложно – понятное дело, иные находят удовольствие в том, чтобы перемывать косточки оступившейся женщине, но большинство просто не представляют, как с ней себя вести. Мало кто отважится быть замеченным в ее обществе: стоит добрым и праведным сбиться в толпу, как третирование отверженной становится единственным безопасным способом избежать сомнения в их собственных моральных устоях.

Хэтти накрылась одеялом с головой. Мысленно она перебирала одни и те же доводы, приходя все к тем же выводам: если выйти за него замуж, скандал удастся предотвратить. Межклассовые браки становятся все более распространенными с тех пор, как несколько лет назад Дженни Джером нагло похитила с ярмарки женихов лорда Черчилля, тем самым открыв шлюзы для других американских долларовых принцесс, готовых обменять приданое на титул. Увы, кроме спасения от скандала, семья Хэтти мало что выиграет от брака с Блэкстоуном: в средствах они не нуждаются, а из-за сомнительного происхождения социальный статус Блэкстоуна гораздо ниже их собственного. И все бледнеет по сравнению с тем, какую цену придется заплатить самой Хэтти: если она вступит с ним в брак, все надежды обрести истинную любовь рухнут. В худших кошмарах она выходила замуж, потом неожиданно встречала свою вторую половинку, переглядывалась с ним через комнату и понимала, чего именно лишилась, связав жизнь не с тем человеком. Трагедия! В любом случае теперь даже эта возможность утеряна: ни один уважающий себя джентльмен не станет ухаживать за девушкой с подмоченной репутацией.

В дверь постучали. Хэтти не шелохнулась. Кто-то вошел и тихонько покашлял. Значит, это не разгневанная сестра. Посмотрев сквозь щелочку, Хэтти обнаружила у изножья кровати Бейли, свою камеристку, нервно теребящую белый фартук.

– Меня прислали сообщить, что мистер Блэкстоун прибудет через час, – тихо объявила Бейли. – Вы должны встретиться с ним и с миссис Гринфилд в Голубой гостиной.

Хэтти была не готова – ни сейчас, ни через час, ни через год.

– Бейли, – попросила она, – налей мне рюмку хереса. А лучше сразу две!

* * *

С двумя рюмками Хэтти явно погорячилась. По пути в Голубую гостиную напиток жег пустой желудок, словно кислота. Когда Хэтти вошла и увидела у камина Блэкстоуна, херес угрожающе ринулся к горлу. Мать выглядела бледной и изможденной, да еще позвала для моральной поддержки Флосси. Нет, так не пойдет. Надо хотя бы попытаться сохранить достоинство.

– Мама, я хочу поговорить с мистером Блэкстоуном наедине.

Адель отпрянула, прижав руку к груди.

– Хэрриет, послушай…

– Наедине, мама.

Что-то в ее голосе заставило Адель умолкнуть. Хэтти не знала наверняка, что именно сделает, если они откажутся покинуть комнату, но могла поспорить, что благодаря выпитому хересу точно закатит безобразную сцену. Видимо, мать тоже это почувствовала.

– Ладно. Флоренс, идем. – Она коротко кивнула Блэкстоуну. – У вас ровно пятнадцать минут – мы будем ждать снаружи.

Хэтти поскорее опустилась в кресло. От камина неприятно пахло остывшей золой, и девушка прижала руку к бунтующему животу. Блэкстоун остался стоять, поскольку сесть она ему не предложила. Он выглядел оскорбительно отдохнувшим и снова оделся в черное и серое. Сюртук, как ни странно, был бархатный – весьма необычный выбор для столь сурового мужчины.

– Мистер Блэкстоун.

Он склонил голову.

– Мисс Гринфилд.

– Вы хотите на мне жениться?

– Да, – без колебания ответил он.

Сердце Хэтти упало.

– Все знают, что вы презираете условности, – проговорила она. – Вы могли бы уклониться от ответственности и бросить меня на растерзание волкам без особых последствий для себя.

Он помолчал.

– Вы этого хотите?

– Зачем страдать без нужды нам обоим?

– Похоже, вы сильно недооцениваете возможности своего отца, – сухо заметил Блэкстоун. – Как бы то ни было, мне нужна жена. В такой ситуации глупо бросать вас на растерзание волкам.

Конечно, он предпочел бы сожрать ее сам. Пальцы Хэтти нервно потеребили подол бледно-зеленого платья. Несмотря на расслабленную позу, Блэкстоун глядел зорко. Девушка чувствовала, как он рассматривает ее лицо и не упускает ни единой досадной подробности: тени под глазами, распухший нос, прочие следы бессонной ночи. Хэтти вовсе не хотелось с ним общаться, однако у нее были вопросы. Разумеется, спрашивать про увлечение азартными играми и развратом – обычные пороки мужа, отравляющие жизнь жене, – казалось нелепым.

Вы жестокий?

Вам приходилось убивать?

Расскажите, откуда у вас неправедно нажитое богатство.

– Помните, как моя тетушка сказала, что я украшаю мир кистью, а не рациональным умом?

Блэкстоун кивнул.

– Она имела в виду, что у меня не все в порядке с головой.

– Неужели?

– Да! – выпалила Хэтти. – Пишу с ошибками, не в состоянии повторить ряд цифр в правильном порядке. – Блэкстоун промолчал, спокойно наблюдая, и она продолжила: – Мой отец денег не жалел: любые учителя, лучшие врачи, новые методики – я совершенно безнадежна. Вы не сможете доверить мне ни переписку, ни ведение домашней бухгал терии.

Блэкстоун раздумывал от силы пару секунд.

– Для меня это не имеет значения.

Она захлопала ресницами.

– Вас не волнует, что ваша будущая жена туповата?

– На мой взгляд, вы достаточно сообразительны.

– Иногда я прихожу не по тому адресу, потому что неправильно прочла номер дома.

Блэкстоун выгнул бровь и промолчал, поняв, к чему она клонит.

– А еще мне бывает сложно сосредоточиться, – не сдалась Хэтти. – Мое внимание либо рассеивается, либо зацикливается на чем-то одном. К примеру, я теряю чувство времени, когда занимаюсь живописью.

– И все же учитесь в Оксфорде, – напомнил он. – Вы мигом распознали редкую вазу династии Хань – мало кто в Британии на это способен. Мозг у вас работает что надо. Кроме того, мне нужна жена, а не счетовод.

Все хуже и хуже. Видимо, Блэкстоун из тех мужчин, которых вполне устраивает, что жена занимается лишь рукоделием и рожает детей, а беседу поддержать не в состоянии.

– Как насчет детей? – Хэтти не смогла скрыть волнения. – Что, если мой дефект передастся потомству? Разве вам нужен наследник, который не способен писать?

Блэкстоун пожал плечами.

– Мой наследник будет богат.

Похоже, его все устраивало. Разочарование пронзило Хэтти, словно удар током, и она вскочила с кресла.

– Мы провели вдвоем не больше часа и не обменялись ни единым письмом! Мы вообще друг друга не знаем!

Блэкстоун сложил руки за спиной.

– Что вам нужно про меня знать?

– Мы с вами совершенно друг другу не подходим!

В его глазах мелькнула насмешка.

– Неуместным тщеславием я не страдаю, мисс Гринфилд, и прекрасно сознаю: вы никогда не приняли бы мои ухаживания. Можете быть уверены, я обеспечу вам комфорт, к которому вы привыкли, причем ничуть не хуже любого мужчины вашего круга.

Хэтти прижала пальцы к вискам.

– Знаю, вы богаты, – сказала она. – Но я так надеялась, что муж станет мне другом.

– Другом, – медленно повторил Блэкстоун, словно это было иностранное слово с трудным произношением. Его шотландский акцент прорезался снова.

Хэтти отвернулась и бросила взгляд на лондонские крыши.

– Да, другом, – хрипло проговорила она. – Я мечтала о муже, который станет проводить со мной время, который с радостью погрузится в маленький мирок, заботливо созданный нами обоими. И будет добрым.

Умеет ли такой мужчина, как Блэкстоун, быть добрым?.. Не те вопросы она задает, зря ожидает от него слишком многого. Хэтти с детства твердили о главных принципах крепкого брака, и она прекрасно понимала: женщина должна желать выйти замуж исключительно для того, чтобы исполнить свое высшее предназначение – быть матерью. Лишь эгоистка станет мечтать о романтике и дружеском общении с мужчиной, прежде чем думать о том, сколько прелестных деток может вырастить. Значит, она эгоистка. Еще Хэтти понимала, что для брака лучше, когда большую часть времени супруги проводят порознь – жена получает полную свободу в быту и не вмешивается в дела занятого мужа. К сожалению, у Хэтти было предчувствие, что ей захочется очень много внимания. Она буквально грезила всепоглощающей обоюдной любовью без конца и без края… Чувства вскипели в груди, и она продолжила изливать душу:

– Я мечтала о мужчине, который способен заботиться. О мужчине, который с удовольствием проведет субботний день, читая мне вслух, который отвезет меня в Италию, когда погода в Лондоне испортится окончательно, и мы будем изучать работы старых мастеров и обсуждать их за чашечкой горячего шоколада под сенью старинного собора. – Хэтти бросила на него взгляд. – Вы бывали во Флоренции, мистер Блэкстоун?

– Да, – холодно ответил он, – доводилось.

– А вы читаете книги?

– Грамоте я обучен, – еще более холодно отозвался Блэкстоун.

– Я имею в виду романы. У вас есть любимый роман?

Его темные брови сошлись в одну линию.

– Нет, – признался он. – Я прочел «Как мы теперь живем» Троллопа, если это считается.

Значит, за всю жизнь он прочел только одну книгу – про меркантильные браки по расчету и финансовые интриги. Хэтти покачнулась.

– Боюсь, мы совсем друг другу не подходим!

Блэкстоун раздвинул губы в подобие улыбки, обнажив отколотый зуб.

– Смелее, – подбодрил он. – У нас еще десять минут – может, вы и узнаете что-нибудь для себя приятное.

Вряд ли. И оба понимали, что ей все равно придется его принять, если только он не совершил какое-нибудь страшное преступление вроде убийства королевской особы. Разумеется, ни в чем таком Блэкстоун не сознается, и цель их беседы – найти что-нибудь, способное хоть немного скрасить дни перед свадьбой. Жизнь Хэтти сделала странный поворот, но надо уметь и в плохом находить хорошее. К сожалению, до сих пор ответы Блэкстоуна лишь пугали Хэтти. А ведь что-то заставило ее поцеловать его – она целовала эти скупые на слова губы, причем с удовольствием. И что только на нее нашло?

Хэтти откинулась на спинку кресла и указала на кушетку.

– Присаживайтесь, если угодно.

Шотландец сел, и изящная мебель угрожающе заскрипела.

Хэтти решила спросить что-нибудь попроще.

– Как вас назвали при рождении?

Похоже, вопрос оказался совсем не простым – Блэкстоун застыл как истукан и невидящим взглядом смотрел свозь девушку.

– Меня зовут Люциан, – наконец проговорил он.

Люциан значит «свет». Видимо, у его матери была склонность к иронии. Или же дар предвидения: Люциан – Люцифер – Вельзевул. Хэтти содрогнулась.

– А как вы повредили зуб, Люциан?

Он рассеянно провел языком по губе над отколотым зубом.

– Боюсь, ответ вас шокирует.

– В нынешнем положении меня мало что может шокировать.

– Получил удар кулаком, – сказал Блэкстоун. – На одном из пальцев был перстень, причем тяжелый.

Хэтти испуганно дернулась, представив зияющую на губе рану.

– Значит, вы склонны к жестокости?

Блэкстоун задумался.

– Нет, – наконец ответил он. – Иногда жестокость находит меня сама.

– Многим джентльменам удается обходиться без этого.

Он посуровел.

– Я ни разу не тронул ни женщину, ни ребенка, – заявил Люциан. – И я никогда не подниму руку на вас – вы ведь об этом спрашиваете?

Так и есть.

– Я бы предпочла, чтобы мой муж никому не причинял вреда! Говорят, вы намеренно губите порядочных джентльменов.

– Да неужели? – вкрадчиво проговорил он.

– А как вы это называете?

– Скажем, они жили не по средствам – и поплатились.

– Большинство джентльменов так и живут; неписаное правило заключается в том, чтобы продолжать предоставлять им кредит.

Повисла тягостная пауза.

– Я пересмотрел свои взгляды, – наконец ответил Блэкстоун.

За ужином две недели назад отец Хэтти сказал то же самое.

– Вы сожалеете о том вреде, который причинили?

В его глазах вспыхнуло ледяное презрение.

– Нет.

Значит, лучше эту тему не развивать. Вероятно, он заранее для себя решил, насколько будет откровенен в Голубой гостиной. К дискуссии с подобным человеком Хэтти подготовлена плохо. Да что там, она вообще не готова к тому, чтобы соединить с ним свою жизнь!

– Говорят, вы создали состояние из воздуха, – решила она сменить тему. – Это правда?

– Из воздуха… – насмешливо повторил он. – Неплохая идея, но нет. Я разбогател на продаже векселей, и с тех пор мое состояние растет в геометрической прогрессии. Я продал акции компании, дела которой пошли в гору. Средства на их покупку я получил от сдачи в аренду и продажи недвижимости.

– А кто дал вам стартовый капитал?

Силы Хэтти таяли, ладони стали липкими, в желудке угрожающе ворочался херес. Она держалась прямо лишь благодаря удобной шнуровке на корсете, и Блэкстоун это заметил. Видимо, потому и решил удовлетворить ее любопытство.

– Когда мне было тринадцать, торговец антиквариатом с Лестер-сквер взял меня в ученики. Через несколько лет он умер, оставив мне лавку. Я ее продал и вложил деньги в недвижимость с более высоким потенциалом роста.

Хэтти имела некоторое представление о суммах, требующихся для капиталовложений, которые ее отец назвал бы стоящими, и антикварная лавка – пусть даже на Лестер-сквер – едва ли тянула на то, чтобы позволить человеку проникнуть в высшие эшелоны финансовой элиты.

– Благодаря работе с антиквариатом я слегка приобщился к образу жизни богачей, – пояснил Блэкстоун с легкой насмешкой. – Похоже, у меня с самого начала были грандиозные амбиции, не соответствующие моему положению.

Амбиции вознесли его высоко, нужно отдать ему должное. Неужели Хэтти суждено стать драгоценным камнем в короне, обретенной столь безжалостно?

– Как насчет брачной клятвы? – задала девушка свой последний вопрос, опустив глаза.

Блэкстоун помолчал.

– А что насчет клятвы?

– Вы собираетесь ее сдержать?

Или собираетесь заводить любовниц и подвергать меня риску заболеть нехорошими болезнями и лишиться доброго имени?

Он молчал, пока Хэтти не отважилась поднять взгляд. Как ни странно, Блэкстоун отнесся к вопросу серьезно.

– Я человек слова, мисс Гринфилд, – заверил он. – И данную вам клятву сдержу.

Прискорбно. У нее не осталось приемлемой причины ему отказать. Хэтти медленно сложила и снова выпрямила дрожащие руки.

– У меня есть условия, – прошептала она.

Он склонил голову набок.

– Выкладывайте.

– Я хочу закончить учебу в Оксфорде.

– Весьма необычное желание.

– Как и обстоятельства нашего брака.

Блэкстоун размышлял бесконечно долго.

– Ладно, – наконец кивнул он. – Только не пять дней в неделю, разумеется.

Хэтти этого ожидала: он не производил впечатления человека, который довольствуется малым.

– Тогда четыре. Если уж на то пошло, в семестре всего восемь недель. – Она готова была сойтись даже на трех днях – столько удалось Аннабель выторговывать у Монтгомери, а Блэкстоун вряд ли более требователен, чем герцог.

– Пусть четыре, – неожиданно согласился он. – Что еще?

– Мне понадобится своя студия в доме и слово, что я смогу продолжить рисовать.

– Согласен.

– И еще я попрошу отца учредить доверительный фонд на мое имя.

Вид у Блэкстоуна стал скорее озадаченный, чем оскорбленный.

– Я вовсе не прижимист, если вы беспокоитесь об этом, – заверил он. – Мы с вашим отцом договорились о двух тысячах в год на мелкие расходы.

Две тысячи! Следует признать, для карманных денег сумма немаленькая.

– Пусть фонд тоже будет, – упрямо сказала Хэтти, когда к ней вернулся голос.

Изуродованный шрамом уголок рта дернулся.

– Прекрасно.

Конечно, он мог бы перекрыть ей доступ к деньгам, но Хэтти интересовала его реакция. Пожалуй, все понятно. Она встала, и он тоже поднялся.

– Я хотела бы закрепить нашу договоренность рукопожатием, – объявила Хэтти в надежде, что Блэкстоун наконец потеряет терпение, однако не дождалась – он протянул руку. Ловушка! Крепкая, горячая ладонь сжала ее пальчики, и ноги девушки едва не подкосились. Она застенчиво подняла взгляд. – Разве вы ничего не хотите узнать обо мне?

Блэкстоун сохранял деловой вид.

– Все, что нужно, я знаю.

Значит, ему все равно. Между тем Хэтти задала столько вопросов и при этом так ничего и не выяснила… Под влиянием внезапного порыва она потянулась к нему.

– Расскажите то, чего о вас не знает никто!

Ледяной взгляд слегка затуманился.

– Я уже это сделал, – наконец произнес Блэкстоун.

– Разве?

Он кивнул.

– Я открыл вам свое имя.

Хэтти опустила взгляд, признав поражение. И тут ему снова удалось ее шокировать: шотландец поднес руку к лицу Хэтти, коснулся большим пальцем подбородка и чуть приподнял голову. Их глаза встретились, и по телу девушки пронесся трепет. Блэкстоун хотел что-то сказать, затем передумал и молча провел костяшками по изгибу подбородка, по нежному горлу. Подобную ласку мог позволить себе любовник или муж – после такого бросает в жар, дыхание учащается. Блэкстоун наверняка почувствовал, как пульс под его пальцами забился предательски часто.

– Хэрриет, – прошептал он, – уверен, мы прекрасно друг другу подходим.

У нее не было и толики его оптимизма, и когда в распахнувшиеся двери влетели мать с Флосси, Хэтти невольно подумала: именно так могла бы выглядеть интерпретация античного сюжета в Лондоне тысяча восемьсот восьмидесятых годов. Аид в бархатном сюртуке тащит за собой Персефону, а та не вырывается и не визжит, лишь сохраняет вымученное самообладание.

Глава 9

Выйдя из шикарного особняка Гринфилдов, Люциан вспомнил фразу из романа Троллопа: «Похоже, есть все основания опасаться, что стоит бесчестью обрести великолепие, как мужчины и женщины перестают питать к нему отвращение». С начала семидесятых годов все больше простых людей сколачивали баснословные состояния с помощью выгодных вложений и небывалой удачи в торговле. Это вызывало справедливую зависть и подозрения как у знати, так и у рабочего класса, ведь чудовищный экономический кризис пятьдесят седьмого года еще не изгладился из памяти. Мошенники продолжали сочинять финансовые схемы, благодаря которым богатели или, что случалось гораздо чаще, разорялись вместе с бесчисленными простофилями, чьи сбережения они потеряли. Те немногие, кому удалось обеспечить себе безбедное будущее, вешали свои флаги в районах, некогда считавшихся оплотом аристократии: в Белгравии, в Сент-Джеймсе, в Коутсволде. Подобные нарушения жесткой социальной иерархии, присущей Британии, вдохновляли писателей на создание романов вроде «Злодея», в которых фигурировали внезапно разбогатевшие герои. Казалось, богатство заслуживает уважения лишь в том случае, если нажито за счет других, обрабатывающих земли предков в поте лица своего. Добившись всего в жизни сам, Люциан полагал, что в этом есть доля правды – прохаживаясь по своим великолепным особнякам среди сверкающего богемского хрусталя, позолоченной отделки и мебели черного дерева, стыда он не испытывал. Вопреки опасениям Троллопа, Люциан ничуть не сожалел о своих прегрешениях, вытягиваясь после сытного обеда на чистой, мягкой постели. Он прекрасно помнил, сколько приходилось красть, шантажировать и мошенничать в юности, и не пытался себя оправдать. Да и зачем, если столько свиней лениво пируют у корыта лишь потому, что им посчастливилось родиться в богатой семье.

Впрочем, он никогда не похищал женщин. Теперь подобное не принято. В те времена, когда кланы радостно угоняли друг у друга стада, его предки часто воровали невест. Разумеется, женились они на своей ровне. Ему же удалось заманить в ловушку английскую принцессу. «Иной на моем месте упивался бы победой, – подумал Люциан, проходя мимо кирпичного фасада старого Сент-Джеймского дворца, – но не я». В глубине души он не до конца верил, что скоро станет женатым человеком. Судя по бледному личику и списку требований – красивые руки, горячий шоколад! – нареченная вовсе не в восторге от перспективы. Что ж, сама виновата: не играй с огнем, если не хочешь обжечься.

Вернувшись в свой особняк, Люциан сообщил Мэтьюсу, что женится на дочери Гринфилда, и велел подготовить комнаты рядом с его личными покоями. Лишние заботы притупили обычную наблюдательность Люциана, и крайнее неодобрение, промелькнувшее на лице помощника, осталось незамеченным.

«Теперь ей известно имя, данное тебе матерью», – думал он по дороге в кабинет. Даже Айоф знала его только как Люка. Очевидно, грязный, невежественный мальчишка из прошлой жизни всерьез решил породниться с принцессой.

* * *

В среду Люциан получил специальное разрешение на брак. В пятницу «Таймс» объявила дату и место: следующая суббота, в капелле Сент-Джеймс. Конечно, не собор Святого Георгия на Ганновер-сквер, но сойдет, и четырех дней вполне достаточно, чтобы Хэрриет успела обосноваться в особняке в Белгравии до отъезда в Драммуир.

Люциан сидел в кабинете за столом, изучая сводки нью-йоркской биржи, когда Мэтьюс принес почту – письмо с шотландскими марками от мистера Стюарта, будущего управляющего на шахте в Драммуире.

– Что это? – спросил Люциан, кивнув на лежащий на серебряном подносе листок.

– Телеграмма из Италии, – бодрым голосом пояснил Мэтьюс. Несмотря на сияющий вид, глаза у него были красные. Похоже, провел ночь за выпивкой и картами в своем любимом притоне и остался в выигрыше. Скоро купит новые карманные часы или костюм, либо отправится на скачки ставить на аутсайдера, либо приведет новую женщину в свою квартирку в Кэмдене. Женщины у Мэтьюса надолго не задерживались.

– Италия, – задумчиво повторил Люциан. Никаких деловых контактов в Италии у него не было, поэтому телеграмму он отложил и велел Мэтьюсу проследить за проветриванием и ремонтом комнат для Хэрриет.

Письмо Стюарта было кратким: номера в гостинице «Дроуверс» забронированы на указанные даты, условия работы на шахтах в Драммуире ужасные, настроение в шахтерской коммуне упадническое. Чего еще ожидать от шахты, побывавшей в нерадивых руках графа Ратленда? Люциана захлестнуло негодование, и ему пришлось встряхнуться, чтобы продолжить чтение.

Он взял с подноса телеграмму, отправленную из Неаполя.

Блэкстоун старина точка Слышал ты женишься мисс Хэрриет Гринфилд точка Поздравляю точка Осмелюсь порекомендовать «Искусство зачатия красивых деток» чтобы способствовать супружескому счастью точка В экстренном случае сам знаешь в каком начни с тычинок и пестиков точка Твой Баллентайн

Люциан недоверчиво фыркнул. Какая наглость! Он снова перечитал телеграмму, чтобы убедиться. Неужели его светлость пытается проинструктировать друга, как трахать жену? Люциан смял листок в кулаке. До того, как съехаться со своей возлюбленной, Баллентайн играючи соблазнял и мужчин, и женщин десятками и мог бы стать отличным консультантом по плотским утехам. Однако виконт знал, что Люциан вовсе не невинный юноша. Нет, этим посланием Баллентайн подразумевал, что с невестой могут возникнуть сложности, поскольку Хэрриет Гринфилд – девица благородного воспитания, а Люциан отнюдь не джентльмен.

Он ослабил галстук и оттянул ворот сорочки. Люциан и сам задумался об этом вчера, когда привезли новую кровать. Переспать с девственницей ему еще не доводилось. Он знал, что подобные леди считают его руки недостойными касаться их шелковистого тела. И все же она – женщина, а он – мужчина, и процесс должен происходить примерно так же, как обычно. Да пошел этот Баллентайн к черту со своей телеграммой!.. Люциан вернулся к биржевым сводкам, но только на пару минут. Видения обнаженной Хэрриет так и стояли у него перед мысленным взором, заставляя колонки цифр расплываться.

Люциан откинулся на спинку кресла, непривычно возбужденный и рассеянный. Первое впечатление важно, а он хочет, чтобы ей понравилось. Ему нужно, чтобы ей понравилось, ведь он относится к соблюдению брачной клятвы всерьез. Для мужей и жен из высшего общества развлекаться на стороне – дело обычное, однако Люциан привычки к блуду не имел и тех, кто этим занимается, считал слабаками. Он с детства наблюдал, какие проблемы возникают из-за этого в небольших общинах и сколько внебрачных детей потом страдает. Праведный муж, вероятно, смиряется с равнодушием жены, деликатный отправляется развлечься в бордель. Люциан же не принадлежал ни к первому, ни ко второму типу. Навязывать жене свои извращенные вкусы он не станет, но и провести остаток жизни, исполняя постылый супружеский долг, не намерен. Он найдет выход, как и всегда.

* * *

На следующее утро Люциан предпринял четырехмильную поездку в Шордич к Айоф – они регулярно встречались раз в две недели. Когда он вошел в приемную, осведомительница поднялась с тахты с ленивой кошачьей грацией, сияя голубыми глазами. Пушистый котяра с плоской мордой развалился на изогнутом подлокотнике и небрежно махнул толстым хвостом.

– Дочка Гринфилда?! – Судя по гортанному смеху, Айоф забавлялась от души. Коротко остриженные кудри порывисто взметнулись. – Не иначе как ты прибег к черной магии!

– Отнюдь, – ответил Люциан. – Всего лишь немного везения и хорошая подготовка.

– Не знала, что ты хочешь жениться, причем на англичанке.

Люциан опустился в кресло «честерфилд» напротив тахты, а хозяйка подошла к серванту налить виски. Сегодня она была в платье из мягкого голубого хлопка, идеально облегающем стройную фигурку. Так может сидеть лишь одежда, сшитая у хорошего портного. Ожесточенное лицо выдавало уроженку трущоб, говорила она монотонно, смешивая ирландский акцент и кокни, зато вкусом обладала превосходным.

Айоф протянула гостю стакан.

– Какая она внешне – красивая?

– Не знаю.

– Не знаешь?! – удивленно подняла брови Айоф. – Ты наверняка ее видел – в газетах пишут, что вас поймали с поличным.

Айоф вела себя странно, и Люциан растерялся. Внезапно он осознал, что уважает в Хэрриет острый ум и самообладание – она пыталась с ним договориться, чего сложно ожидать от столь юной и избалованной особы. Ему нравились плавный изгиб ее полных бедер и крепко сбитая фигурка, наверняка способная выдержать его вес.

– Мне не важно, как она выглядит, – признался он, скрестив ноги.

– Какой ты скучный! – Айоф снова разлеглась на тахте. – Придется выяснять все самой. Знаешь, порой я гадала, какая женщина тебе подойдет, и не могла представить. Лучше всего с тобой ужилась бы эдакая практичная особа, которая любит звонкую монету и плевать хотела на нежные чувства. Впрочем, ты наверняка предпочел бы женушку мягкую и податливую. Увы, такая с тобой долго не протянет.

Он покачал головой.

– Какие новости о Ратленде? – спросил он, делая вид, что пропустил ее болтовню мимо ушей.

– Есть кое-что о твоем зануде-помощнике.

– Ты про Мэтьюса? – Люциан вспомнил, что утром глаза у того были красные. – Что он натворил?

– Совсем обнаглел, – заметила Айоф. – Вчера в притоне Ричи в Ковент-Гардене я лично видела, как он сорит деньгами, которых у него нет. С людьми Ричи шутить не стоит. Мигом отрежут ему ухо для острастки, чтоб неповадно было.

Что за ерунда?! Люциан не потерпит, чтобы его слуг уродовали по приказу игорных заправил.

– С долгами Мэтьюса я рассчитаюсь.

– Лучше бы ты от него избавился, – пробормотала Айоф.

– Он мне должен. Значит, будет преданным.

Айоф бросила на него сердитый взгляд.

– Я тебе предана, но при этом ни черта не должна!

Он обвел глазами комнату – роскошные шторы, дорогие картины и сервант с золоченой инкрустацией, почти наверняка завезенный из Франции.

– Я плачу за этот дом, – заметил Люциан.

Айоф улыбнулась, обнажив кривые зубы.

– Лишь потому, что я позволяю, – напомнила она. – Так ты не чувствуешь себя обязанным за сведения, которые здесь получаешь. Или же за то, что я помогла тебе выжить на улице.

– Резонно, – кивнул Люциан. – Так что насчет Ратленда?

Она помрачнела.

– Не нравится мне, что Сьюзен приходится водить за нос его сынка-оболтуса. Лорд Перси – бесхребетная тварь! – Взгляд Айоф задержался на шраме на губе Люциана. – Когда пустишь его на корм рыбам? В последнее время Темза так и зовет: лорд Перси, лорд Перси!

Люциан пригубил виски – с отчетливым привкусом дыма, хорошо выдержанный «Таллискер».

– Мне нужен отец, – проговорил он. – Хотя сыну я тоже кое-что задолжал, сама знаешь.

Айоф скривилась. Поддержки от нее не дождешься. К мести она относится иначе, поскольку нынешняя спокойная и сытая жизнь ее вполне устраивает, а на досуге Айоф позирует художникам и торгует информацией вместо того, чтобы заниматься контрабандой. Для него все гораздо сложнее: Люциан мстит не только за себя. Он не может сказать «с меня хватит!», потому что решает здесь не он. Что касается сына Ратленда, Перси, то их пути не пересекались с тех пор, как в тринадцать лет Люциан по глупости пробрался в обширное поместье Ратленда в Норфолке. В его памяти тот дождливый осенний день сохранился столь живо, словно все было на прошлой неделе. Нужный адрес Люциан ненароком выяснил у мастера Грэма. Убивать герцога сразу он не собирался – просто добывал сведения о том, кто погубил его семью, и хотел посмотреть, как тот живет. За подвязку правого носка он сунул свой скин-ду[4], но толку от такого маленького ножа было бы немного. При виде огромного особняка, встающего из вечернего тумана, у мальчика перехватило дыхание, и он себя возненавидел: непобедимое, вальяжное великолепие казалось ему одновременно устрашающим и заманчивым. Егерь, охраняющий дичь от браконьеров, поймал Люциана возле розария и за шиворот отволок на кухню. Ратленд уехал в Лондон на весь сезон (тогда Люциан еще не знал, что означает это слово), зато сын, молодой лорд Перси, был дома.

– Браконьер? – осведомился его светлость у егеря.

– При нем ничего не нашли, милорд. Ни силков, ни добычи.

– Я просто заблудился, – пояснил Люциан.

Лордик воззрился на него с изумлением.

– Оно еще и разговаривает! Скажи-ка, может, мне стоит заявить на тебя за браконьерство и отправить в тюрьму?

– Нет, сэр.

– Ты должен называть меня не сэр, а милорд!

Люциан промолчал.

– Держи крепче, – приказал лорд Перси слуге.

Егерь неохотно завел мальчику руки за спину. Люциан не вырывался: он знал, что сейчас произойдет, но в тюрьму тоже не хотелось. Сын Ратленда ударил его в лицо так сильно, что раздался треск ломающегося зуба. Пинков в живот Люциан уже не почувствовал… Он очнулся, скрючившись на полу и хрипя. Егерь выдал ему полотенце, чтобы вытереть кровь, потом отвел к сторожке и велел больше не соваться. Когда Люциан вернулся в Лондон, мастер Грэм расстроился из-за драки и из-за испорченной рубашки и попросил его не выходить из подсобки и не пугать покупателей, пока лицо не заживет. Рваная губа никак не срасталась, поэтому плату за наложение швов хозяин вычел из его и без того скудного жалованья. Со сломанным зубом было уже ничего не поделать.

Долгие дни после избиения, подметая полы в лавке и разгружая антиквариат с заднего входа, Люциан мечтал о мести, пока наивная мальчишеская идея о справедливости не переросла в нечто более системное и масштабное. Он не просто убьет Ратленда – он ударит его по самому больному месту. По финансам. Для этого придется и самому стать богатым и влиятельным.

– Как стать богатым? – спросил он Грэма, когда губа затянулась.

– Нужно им родиться, – ответил Грэм, удивившись вопросу.

– А если не вышло?

– Тогда нужно заставить работать на себя других людей, – объяснил Грэм.

Люциан посмотрел на него недоверчиво.

– Если ты все знаешь, то почему занимаешься этим? – Он махнул в сторону сломанных безделушек, заполонивших лавку.

Грэм покачал головой, словно Люциан ляпнул глупость, и погладил изогнутую спинку французского дивана.

– Зачем делать деньги ради денег, если я могу работать с красивыми старинными вещами, которые нуждаются в моей заботе?

Тогда Люциан счел Грэма дураком, по крайней мере в вопросе денег. При первой же возможности, забирая от клиента сломанный боковой столик, он совершил свою первую кражу и записался на вечерние курсы, чтобы подтянуть письмо, арифметику и речь. Он начал читать экономические журналы и раздел финансов в газете Грэма, и тот, впечатленный усилиями своего ученика, предложил ему пустующую комнату над лавкой всего за шиллинг в неделю. В результате Люциан сэкономил время. Вскоре он узнал, что время – тоже деньги. Если бы лорд Перси не разбил ему губу своим перстнем, Люциан действовал бы грубо и неэффективно, а так пришлось поработать головой. Нет, он не пустит лорда Перси на корм рыбам. Темза пока подождет.

– Лорд Перси на пару с Ратлендом намерен выкупить на торгах большую часть акций текстильной компании, которая развалилась в прошлом месяце, а теперь ее хотят реструктурировать, – сообщила Айоф. – Хвастался об этом Сьюзен, когда был навеселе, – все ищет легкой наживы. Видит Бог, она ему нужна.

– «Милл и Клот» в Бристоле, – отрешенно проговорил Люциан. – Я так понимаю, ее акции продаются на Бристольской фондовой бирже.

Айоф пожала плечами. Она особо не вникала, потому что всего лишь передавала разведданные.

– Это хорошо или плохо?

Он улыбнулся.

– Я знаком с чиновником, который курирует торги.

Она тоже улыбнулась.

– Полагаю, Ратленд со стариной Перси своих доходных акций не получат. Теперь можно отозвать Сьюзен?

– Ради бога.

– Отлично! Куда повезешь ее на медовый месяц?

Он моргнул.

– Кого?!

– Свою жену.

Люциан допил виски.

– Никуда. Сразу после свадьбы я уеду в Файф.

– На шахту в Драммуир?

– Да.

– Паршивый из тебя муж, если оставишь молодую жену без медового месяца.

Люциан пожал плечами.

– Она будет только рада от меня избавиться. Судя по списку требований, я не в ее вкусе.

– Ладно, – отступила Айоф. – Похоже, дела на шахте совсем плохи, если ты едешь лично.

– Отчеты неважные.

– Но ты ведь не любишь ездить на север?

– Не люблю.

Ее лицо смягчилось.

– Все еще пытаешься изменить мир к лучшему?

– Мне только что удалось существенно продвинуться, – сухо заметил он.

– Твой новый тесть? – Айоф расхохоталась, напугав задремавшего на подлокотнике кота. – Люк, никому не под силу совершить переворот в политике! Это выгребная яма, и они все в ней барахтаются, включая Гринфилда.

Она погладила кота, и зверек вытянулся, меся воздух когтистыми лапами.

– Среди клиентов Гринфилда хватает пэров, – пожал плечами Люциан. – Он мог бы настоять на выполнении кредитных обязательств, но для избранных он этого не делает. Иначе бы игорные дома начали закрываться один за другим. По крайней мере, он раздобудет для меня приглашения на ужин к влиятельным лицам.

– Думаешь, расстарается ради дочери? – поддразнила Айоф. – У него же их много, одной вполне может пожертвовать.

– Насколько я могу судить, их семейка держится за своих, словно стая леммингов.

– Вряд ли они ее так уж сильно любят, если отдали тебе.

Люциан, давно привыкший к бесцеремонности подруги, пропустил дерзость мимо ушей.

– Ему захочется понянчить внуков.

Губы Айоф сложились в букву «о».

– Тебе нужна даже не она сама, а ее дети!.. Ловко придумано! Когда, говоришь, свадьба?

– В следующую субботу.

Она хихикнула.

– Значит, у тебя меньше недели! – Увидев его недоумение, Айоф пояснила: – Чтобы очаровать наивную невесту, разумеется. Дети, знаешь ли, на деревьях не растут.

– И ты туда же! – проворчал сквозь зубы Люциан, вспомнив телеграмму Баллентайна.

– Что?

– Не важно, – отмахнулся он. – В любом случае, я всегда начинаю так, чтобы имело смысл продолжать.

– Не считая слуг, ты ни с кем не жил более десяти лет, – напомнила Айоф. – Грядут перемены.

– Дома у меня большие.

– Лучше бы ты последовал моему совету и завел собаку.

Он недовольно выгнул брови.

– Сравниваешь мою жену с собакой?

– Нет, – с легкой улыбкой ответила Айоф. – Всего лишь хочу сказать, что ты никогда ни о ком не заботился.

Люциан покачал головой.

– Заводить собак – пустая трата времени.

– Почему?

– Они живут недолго.

Айоф хотела ответить что-нибудь циничное, потом в ее глазах мелькнуло понимание, и она погладила кота.

– Слишком усердно ездить на подобных ей нельзя – они ломаются прежде, чем получишь пользу.

* * *

В особняке в Белгравии Мэтьюс поставил в вазы свежие оранжерейные цветы, и запах преследовал Люциана по всему коридору на пути в кабинет. Работа продвигалась необычайно медленно, и он наконец закрыл папку. Наверное, стоит уведомить Хэрриет, что медового месяца не будет. Люциан никогда не оставлял дела больше чем на день, к тому же куда бы он ее повез? В Италию? И что дальше? Нет у него времени ни на путешествие, ни на сборы. Необходимо подготовить портфель акций и тщательно проинструктировать агентов, чтобы за неделю в Файфе его дела оставались в порядке.

Слишком усердно ездить на подобных ей нельзя – ломаются… Люциан выругался и вызвал Мэтьюса.

– Найди мне книгу про язык цветов. – Помощник с растерянным видом начал записывать инструкции. – И еще книгу или, может, брошюру под названием «Искусство зачатия красивых деток».

Брови Мэтьюса взлетели.

– Все должно лежать у меня на столе в ближайшие три дня, – с каменным лицом проговорил Люциан.

– Конечно, сэр, – заверил Мэтьюс. – Приложу все силы.

Люциан едва не добавил к списку справочник по этикету для джентльменов, но решил, что и сам его найдет. Настроение испортилось. Заниматься этикетом он забросил много лет назад.

Мэтьюс принес нужные материалы для чтения вечером накануне свадьбы. К тому времени костюм и шляпа Люциана были вычищены, комнаты для Хэрриет подготовлены. Пора сесть за стол и изучить «Искусство зачатия красивых деток», которое оказалось брошюрой, впервые напечатанной в тысяча восемьсот шестидесятом году неким Анонимом.

Первая же фраза вовсе не обнадеживала:

Случается довольно часто, что новобрачная выжидает месяцами, прежде чем сочтет себя готовой ко вступлению в брачные отношения…

– Что?! – Люциан пролистал несколько страниц в надежде найти что-нибудь полезное.

Когда муж приходит в спальню жены, он должен развлекать ее легким флиртом, демонстрировать игривое поведение и всячески обольщать… Но если она останется холодна, то ее нужно обнять и пощекотать…

Пощекотать. Идиотизм.

…и не пытаться сразу взять напором, а проникать в ее естество медленно и постепенно, перемежая распутные поцелуи с распутными словами и речами, теребя ее укромные места…

Теребя?!

…чтобы в конце концов ее лоно воспылало и приготовилось излить свое семя. Когда женщина почувствует, что готова (она ощутит некое звенящее удовольствие), то должна в тот же миг сообщить об этом мужу, и тогда их семена встретятся и может произойти зачатие…

Люциан швырнул брошюру в корзину для бумаг под столом. Поцелуй ее туда, поцелуй ее сюда, бери ее медленно… В этом он разобрался бы и без руководства! Нет, подход не проблема – проблема в нем самом. Лицо и тело изуродованы шрамами, руки грубые и некрасивые, да и происхождения он низкого. Ничего с собой не поделаешь – уж какой есть. Поразмыслив, он нырнул под стол и поднял брошюру, потому что в ней значилось черным по белому, пусть и витиеватым языком, что если женщина хочет завести ребенка, то способна испытать от полового акта «звенящее удовольствие», а не одну только боль. Если Хэрриет не готова наслаждаться его вниманием из скромности, возможно, беспристрастный научный совет заставит ее передумать. Завтра ночью он это узнает.

Глава 10

Вечером накануне свадьбы, когда Бейли расчесывала Хэтти на ночь, в спальню вошла мать. Вид у нее был изможденный как никогда, губы сурово поджаты, в руках тонкая брошюрка.

– Оставь нас. – Мать махнула брошюркой и принялась расхаживать по кругу возле туалетного столика. – Завтра Бейли разбудит тебя в половине восьмого.

– Да, мама.

– Платье готово, карета готова. Не мешкай – мы выезжаем ровно в половине десятого. Хотя церковь и близко, по утрам улицы бывают забиты.

Свадьбу назначили на десять часов, кроме ближайших родственников, на церемонию и ланч в родительском доме не позвали никого. Хэтти строго-настрого запретили приглашать подруг, и она подчинилась. В любом случае ей хотелось спрятаться от всего света… Мать хлопотала вокруг безнадежно старомодного платья, надетого на манекен у изножья кровати, поправляла оборки, разглаживала примятый рукав, бормоча себе под нос.

– Мама!

– Хм-м?

– Знаю, ты всегда мечтала, чтобы у меня была пышная свадьба в соборе Святого Павла, – тихо проговорила Хэтти. – Мне очень жаль!

Повисла тягостная тишина. Наконец мать бросила взгляд в сторону Хэтти.

– Советую угождать мужу – хотя бы в самом начале. Это значительно облегчит вам супружескую жизнь.

Она положила книгу на туалетный столик и удалилась. Хэтти подождала, пока шаги матери не стихнут, и взяла брошюрку.

Рута Смитерс, возлюбленная жена преподобного Л. Д. Смитерса. «Наставления и советы молодой невесте».

А, вот, значит, как угождать. Хэтти была в комнате одна и все же книгу открыла с опаской.

Ирония заключается в том, что для чувствительной девушки, получившей надлежащее воспитание, день свадьбы одновременно самый счастливый и самый ужасный день в жизни. К положительным моментам относится свадьба, где невеста – центральная фигура потрясающе красивого обряда, символизирующего ее триумф в обретении мужчины, который будет теперь обеспечивать все ее нужды. К отрицательным моментам относится брачная ночь, во время которой невеста обязана, так сказать, заплатить по счетам, впервые столкнувшись с ужасающим опытом супружеского долга…

Хэтти вспыхнула и закрыла брошюрку. Несмотря на добродетельное воспитание, невежей она не была и имела некие представления о технической стороне дела, хотя в подробности не вдавалась. Судя по сияющим глазам Аннабель, которая в присутствии мужа буквально расцветала, опыт не такой уж и мучительный. Конечно, так Хэтти казалось до того, как она узнала, кому суждено стать ее супругом. Бежать слишком поздно. Снаружи ее спальню никто по ночам не охранял, но этого и не требовалось: девушку удерживали жгучий стыд и горячее желание исправить ошибку, чтобы все снова вернулось на круги своя, чего бы это ни стоило.

Она попросила Бейли пригласить ее замужнюю сестру. Через несколько минут в дверь проскользнула Флосси в накинутом поверх ночной рубашки халате и с щекастым Майклом на бедре.

– Нервы? – понимающе заметила Флосси. – Предсвадебный мандраж? Так и должно быть, моя дорогая. Особенно учитывая обстоятельства.

Из домашних старшая сестра отреагировала на последние события спокойнее всех, и Хэтти была более чем благодарна Флосси за ее присутствие.

– Мама дала мне одну книгу… – Девушка опустила глаза. – Так вот, она ничуть не помогла.

– Ах да, помню эту жуть! – воскликнула Флосси, разглядев название.

Хэтти покосилась на сестру.

– Тебе тоже ее давали?

Флосси просмотрела первую страницу, задумчиво баюкая Майкла, и фыркнула.

– Ничуть не менее пафосно, чем мне запомнилось. – Она покачала головой и придвинула стул. – В день свадьбы я дико перенервничала, потому что вечером мама оставила на прикроватном столике эту книжонку. Как я рада, что ты меня позвала!

– А уж как я рада! – Хэтти вздохнула с облегчением. – Послушай, разве можно говорить о таком в присутствии Майкла?

– Ему всего десять месяцев, – напомнила Флосси. – Младенцы просто милашки и не понимают ровным счетом ничего. Так ведь, мой сладкий? – промурлыкала она сидящему на руках сынишке и хихикнула, когда тот махнул у нее перед лицом пухлым кулачком. – По правде сказать, поначалу действительно немного неловко, но потом будет довольно забавно.

– Забавно?!

– Ну, может, лучше сказать глупо. Мужчинам это очень нравится, и в процессе они выглядят слегка нелепо…

Нелепо?! Хэтти не могла себе представить нелепого Люциана Блэкстоуна. Обычно он выглядит устрашающе – крепкие мышцы, во взгляде сталь.

– Он будет стонать, часто и тяжело дышать, – добавила Флосси, – зато с помощью кое-каких хитростей процесс можно ускорить, сократив до пары минут.

– Отлично!

– Главное – не позволяй происходящему в спальне разрушить твое уважение к мужу. Признаюсь, сперва мне не удавалось увязать две версии моего Ван дер Вааля: ушлый делец днем и навязчивый страдалец ночью. Знаешь, Хэтти, нам следует радоваться, что женщины по природе своей не подвержены подобным потребностям.

На это девушке было нечего ответить, поскольку именно потребность поцеловать неподходящего мужчину и завела ее в такое положение.

– Как мне… ускорить процесс?

Теперь покраснела Флосси.

– Позволь мужу на тебя смотреть.

– Разве я могу это запретить?

– Ты не поняла, дорогая. Он должен видеть тебя обнаженной.

Хэтти считала себя барышней рискованной и открытой всему новому. И вот привитые с юных лет рефлексы, призванные стоять на страже ее скромности, – носить перчатки, воротник под горло и юбки в пол, – едва не заставили ее вскрикнуть от ужаса.

– Не падай духом, Помпончик, – приободрила Флосси. – Если нервы шалят, можешь для первого раза воспользоваться эфиром.

Глаза Хэтти округлились.

– Как для наркоза?

Флосси кивнула.

– Среди моих амстердамских знакомых им никто не пользуется, но я слышала, что в Лондоне доктора иногда прописывают его особо нервным невестам. Вроде бы я знаю кого-то, кто знает еще кого-то, кто применял эфир с успехом, хотя никак не могу вспомнить имя…

– Я же буду без сознания!

– Вот именно. Проснешься замужней женщиной и ничегошеньки не почувствуешь.

– Спасибо, не надо, – ответила Хэтти, с ужасом представив, как Блэкстоун орудует над ее бездыханным телом.

– Ни в коем случае не налегай на выпивку, – предупредила Флосси. – Я имею в виду – до того, как…

– Почему? – Туман в голове от шампанского привлекал Хэтти гораздо больше, чем доза эфира.

– Ученые считают, что дети, зачатые в состоянии опьянения, вырастут ленивыми и злыми.

– Ох! – Тогда точно никакой выпивки.

– И последний совет, – сказала Флосси, закрыв ушки Майкла руками. – Когда будешь делать вид, что усилия мужа тебе приятны, не переусердствуй, не то он подумает, что женился на распутнице, а этого совсем не надо! И как бы ты ни тяготилась супружеским долгом, помни – в результате может родиться прелестный ребеночек!

Она покрыла поцелуями одетую в кружевной чепчик головку, и Хэтти представила у себя на коленях собственного румяного младенца. У нее внутри все словно окаменело. От Блэкстоуна дети наверняка родятся уродливые и непослушные…

– Пока не забыла! – воскликнула Флосси. – Тебе писали твои подруги.

– Правда?!

Флосси кивнула.

– Полагаю, это твои знакомые из Оксфорда. Они прислали пару писем и телеграмму. Маме удалось перехватить почту до завтрака. Наверное, она все сожгла.

Хэтти покачнулась.

– Флосси, как она могла?..

– Видимо, хотела поберечь твои нервы, – ответила Флосси, тщательно подбирая слова. – Мама вовсе не желает тебе зла, дорогая. Похоже, зря я тебе рассказала.

– Нет, что ты, совсем не зря!

Хэтти начинала писать подругам раз шесть, но из-за опасения навредить их репутации все откладывала. Завтра она пойдет к алтарю и все исправит… Завтра! Так скоро. У нее сдавило горло.

Наверное, Майкл уловил ее нервозность – личико малыша сморщилось, и он недовольно закряхтел.

– Хэтти, не переживай, – сказала Флосси, вставая и покачивая своего беспокойного сынишку. – Джентльмен знает, что делать, и будет обращаться с тобой со всем уважением, на которое вправе рассчитывать жена.

– Вот только Блэкстоун не джентльмен…

Лицо Флосси вытянулось.

– Тогда тебе придется обязать его держаться в рамках приличий, – посоветовала она, помолчав, и впервые на памяти Хэтти в голосе сестры прозвучала неуверенность.

* * *

На следующее утро Хэтти чувствовала себя как под стеклянным колпаком – все окружающие предметы и звуки казались ей искаженными. Словно кто-то другой двигал ее руками и ногами, говорил ее губами. Невесту нарядили в подвенечное платье, затянули шнуровку, прикрепили к волосам венок из цветов апельсина. Собственное отражение в зеркале виделось ей размытым белым пятном. Разговор по дороге в церковь ее память почти не сохранила. В душном экипаже крепкий запах нафталина от платья смешался с ароматом букета из стефаносиса и возымел одуряющий эффект. Когда они приехали, по лицу Хэтти струился холодный пот.

– Хэрриет! – Мать осуждающе покосилась на букет в левой руке.

Она рефлекторно переложила цветы в правую руку. Скоро лишь Блэкстоун сможет ей указывать, в какой руке держать букет. Впрочем, подобные пустяки его вряд ли заботят. Что ж, и то хорошо.

Она ожидала увидеть жениха в черном фраке и брюках в серую полоску, как принято в высшем свете, однако стоявший у алтаря Блэкстоун надел костюм-тройку теплого песочного цвета. При этом в его взгляде читалась такая пронизывающая сила, что Хэтти стыдливо отвела глаза. Когда они стояли друг напротив друга, она старалась смотреть лишь на ткань костюма. По традиции Люциан приколол у сердца букетик в цветах фамильного герба Гринфилдов, но добавил туда шотландский чертополох. Лиловый хорошо сочетался с голубым и желтым, колючки придавали композиции из нежных лепестков законченность. Прелестная деталь. При иных обстоятельствах Хэтти было бы приятно. Она повторяла клятву как попугай, и дыхание шумело в ее ушах, словно далекий океан. На словах «любить», «подчиняться» и «пока смерть не разлучит» она запнулась, потому что это была неправда, а лгать в церкви Хэтти еще не доводилось. Она безучастно наблюдала, как Блэкстоун надевает ей на палец массивное золотое кольцо. Все, теперь она его жена.

– Вы вставили в петлицу шотландский чертополох, – проговорила Хэтти после окончания короткой, формальной речи отца перед ланчем.

Играл струнный квартет, заполняя неловкое молчание веселой мелодией. Люциан опустил ложку и повернулся к жене.

– Да, так я и сделал.

Высокий воротничок и галстук явно стесняли его мощную шею.

– Отец упоминал, что ваша семья вроде бы из Аргайла.

Он кивнул.

– Возле Инверарэя.

– Какой клан там правит?

– Кэмпбеллы, – медленно проговорил Люциан. – Но со стороны деда я – Маккензи.

– Одна из моих лучших подруг – Кэмпбелл, – сообщила Хэтти, испытав облечение от того, что нащупала между ними хоть что-то общее. – Леди Катриона. Ее отец – граф Вестер Росс.

Брови Люциана сдвинулись.

– Довольно необычно. Раньше эти земли принадлежали Макдоналдсам, частично Маккензи.

Похоже, у него привычка сводить брови: между ними пролегли две резкие вертикальные складки. Зато его темные ресницы были пушистыми, словно норковая шкурка, что придавало суровому лицу некоторую мягкость. Теперь Хэтти будет видеть это лицо каждый день.

– Боюсь, мне мало что известно о кланах, – призналась Хэтти.

Он пожал плечами.

– Дни кланов давно прошли.

– Из-за огораживания?

Люциан заметно удивился.

– Вам известно про огораживание?

– Конечно. Обеденный стол Гринфилдов – настоящий кладезь политических сведений.

Хэтти не помнила, в связи с чем обсуждалось огораживание в Шотландии, но знала о жестоком выселении крестьян с территории Шотландского высокогорья после якобитских волнений, которое продолжалось вплоть до недавнего времени. Официально это делалось для того, чтобы освободить место для выпаса скота, неофициально (или же так считала Флосси) – чтобы крупные землевладельцы могли прибрать к рукам побольше земель.

Кстати, ей будет не хватать семейных обедов по пятницам. Видеть лица родных, смотреть, как они спорят… Все, кроме Флосси, держались с Хэтти прохладно, даже Закари, который, к сожалению, по-прежнему ее сторонился. Хэтти сделала все, чтобы исправить положение. С сегодняшнего дня она живет в другом доме, и от прошлого ей осталась только горничная Бейли, которая героически согласилась продолжить работу.

Внезапно в носу у девушки защипало. Она с трудом сглотнула, но тщетно – того и гляди разрыдается прямо над праздничным супом. Ощутив легкое прикосновение к талии, Хэтти напряглась, подняла взгляд и обнаружила, что за ней пристально наблюдает Люциан.

– Вы в порядке?

Хэтти нервно огляделась. Он желает ей добра, однако привлекать внимание к ее тающему самообладанию было бестактно. Брат и сестры, родители, несколько тетушек и кузин, которых пригласила мать, тихонько переговаривались, делая вид, что не замечают минутной слабости новобрачной.

– Спасибо, да, – прошептала она.

Вид у него стал скептический.

– Одно слово, и мы уедем домой, – пообещал Люциан.

Домой. Он имеет в виду свой дом! Хэтти вспыхнула. Когда они приедут, он снимет воротничок и галстук и снова ее поцелует. И не только! От нее ждут, что сегодня ночью она позволит совершенно чужому мужчине немыслимые вольности. Можно подумать, росчерк пера на официальной бумажке как по волшебству сметает все терзания и моральные препоны… Взгляд Люциана стал еще более пристальным, словно он проследил направление ее мыслей. Их глаза встретились, и обоих обдало жаром. Хэтти не чувствовала подобного напряжения с тех пор, как они поцеловались в галерее.

Люциан достал из внутреннего кармана маленькую коробочку.

– Я хотел вручить это вам по дороге сюда. – В голосе его звучала насмешка, и Хэтти покраснела еще гуще. Мать с Миной влезли в их экипаж, словно боялись, что Блэкстоун набросится на молодую жену прямо по выходу из церкви.

Он взял ее руку, перевернул и положил коробочку в раскрытую ладонь. Что ж, к таким вольностям придется привыкать долго.

– Можно открыть сейчас? – Хэтти обожала сюрпризы.

– Если угодно.

Опустив коробочку под стол, девушка подняла крышку. На красном бархатном ложе лежал серебряный кулон размером с половинку мизинца.

– Какая крошечная ложечка, – прошептала Хэтти, осторожно достав кулон с черенком, украшенным затейливыми кельтскими узлами, и черпалом в виде сердца.

– Это любовная ложка, – пояснил Люциан.

Хэтти повертела ее в руках.

– Я про такие слышала. – Мужчины-кельты дарили их своим возлюбленным. Хотя ложечку недавно начистили, внутренние стороны переплетенных серебряных нитей почернели от времени. Похоже, у кулона давняя история.

Люциан смотрел настороженно.

– Мне передала ее для будущей жены моя бабушка. Давным-давно эту ложку изготовил для своей возлюбленной мой прапрадедушка, он был валлийцем. – Люциан бросил взгляд на кулон. – Если хотите, можем вставить сюда бриллиант.

Хэтти сомкнула пальцы, защищая их маленькую семейную реликвию.

– Ни в коем случае!

Он посмотрел на нее со странным выражением, одобрительно хмыкнул и продолжил есть суп.

Хэтти осушила бокал вина, зажав ложечку в руке. Как часто она мечтала, чтобы ее похитил разбойник или пират? И вот она бросила вызов судьбе, желая доказать: реальность может быть ничуть не менее приятна, чем фантазии.

Глава 11

Ожидание оказалось вовсе не таким приятным, как Хэтти предполагала. Она приняла теплую ванну, надела ночную рубашку в оборочках, юркнула в новую кровать и надежно укрылась одеялом. Запах свежего льняного белья вроде бы должен успокаивать, но девушка дрожала с головы до ног и не могла отвести глаз от огненных отсветов на двери, ведущей в спальню мужа. На прикроватной тумбочке стоял поднос с двумя бокалами шампанского, и взгляд Хэтти время от времени падал на бесшумно бегущие пузырьки – от нервов у нее пересохло во рту и очень хотелось пить.

Раздался короткий стук, дверь открылась. Внутри у Хэтти все сжалось. Люциан застыл на пороге, оставаясь в тени. Неподвижный силуэт окружало красное свечение, и на жуткий миг девушке показалось, что перед ней стоит сам князь тьмы. Потом муж закрыл дверь и медленно, спокойно подошел к кровати. Хэтти невольно отпрянула. В вырезе черного шелкового халата виднелась голая мохнатая грудь – такого Хэтти увидеть не ожидала. Люциан присел на край постели, и дыхание Хэтти стало неприлично громким, но он вроде бы ничего не заметил, завороженно блуждая взглядом по ее распущенным волосам. Люциан осторожно коснулся локона, изучая шелковистую прядку, словно произведение искусства. Столь неприкрытое благоговение поразило Хэтти. Наверное, он и сам смутился: на скулах выступил легкий румянец. Откинув с трепещущей девушки одеяло, Люциан похлопал рядом с собой.

– Садись.

Голос звучал так низко и хрипло, что Хэтти затряслась еще сильнее. Она неловко поерзала и расположилась на безопасном расстоянии. Люциан непринужденно обнял Хэтти за талию, перегнулся через нее и взял с подноса бокал шампанского.

– Нет, спасибо. – У нее и так кружилась голова от аромата свежести и хвойного мыла, от прикосновения крепкого теплого тела. Хорошо хоть под халатом на нем надеты мягкие брюки.

Люциан пожал плечами и поставил бокал обратно. Его рука спустилась с талии Хэтти ниже и сжала ее бедро жестом собственника. Он перевел взгляд на бьющуюся на нежной шее жилку. Огонь в глубине его глаз прожег мужество Хэтти, словно бумагу. Видимо, она тревожно всхлипнула. Люциан завел выбившуюся прядку ей за ухо, потом ласково провел большим пальцем чуть ниже мочки.

– Знаешь, что сейчас между нами произойдет? – прошептал он.

От такой бестактности щеки Хэтти вспыхнули.

– Да. – Она до сих пор не решила, как быть. «Наставления и советы молодой невесте» от Рут Смитерс Хэтти решила проигнорировать.

Грубые пальцы скользнули по ее подбородку, и от нежного прикосновения перед глазами Хэтти вспыхнули искры.

– Ты очень красивая, – донеслись словно издалека его слова, прозвучавшие неуклюже и непривычно. – Сегодня, увидев тебя в церкви, я подумал, что ты самая красивая девушка из всех, кого я знаю.

Хэтти ляпнула первую связную фразу, что пришла ей на ум.

– Платье было жуткое!

Он погладил ее по шее.

– Разве?

– Мать выбрала – она выбирает все мои платья.

– Тогда сошьем новые, – предложил Люциан. – Какие нравятся тебе.

На затылок ей легла теплая рука.

– Парочка новых платьев мне бы пригодилась, – едва слышно ответила Хэтти. Он так пристально смотрел на ее губы, что их начало покалывать.

– Закажи столько, сколько хочешь, – развеселился Люциан. – Только постарайся не упоминать о своей матери, когда мы в постели!

С губ Хэтти слетел нервный смешок. Можно ли смеяться в постели? Люциан склонился, поцеловал ее, и все мысли куда-то исчезли. Прикосновение чужого языка показалось таким чуждым и необычным, что девушка замерла. Так сладко, так предосудительно! Руки у Люциана слишком сильные, зато губы мягкие. Она инстинктивно вторила его движениям, и он крепче сжал ее бедро и шею. Хэтти следовало бы испугаться, однако ей было приятно – как ни странно, ей нравилось, когда он держит ее так крепко. Первый поцелуй медленно перешел во второй, затем еще и еще, пока по низу живота Хэтти не прокатилась горячая волна. Внезапно девушка очутилась на спине, головой в изгибе его локтя, и языки их плавно ласкали друг друга. Мускулистое тело Люциана нависало над ней, такое опьяняюще теплое и крепкое, словно приглашая прильнуть, но Хэтти отвернулась, тяжело дыша и хватая воздух припухшими губами. Он опустил голову ниже, припал губами к бьющейся на шее жилке. От легчайшего прикосновения между ног у Хэтти забился пульс – стихийный ритм, от которого она еще глубже погрузилась в таинственное оцепенение… Она слишком поздно поняла, что Люциан развязывает ленточки на груди. Кончики пальцев скользнули по обнаженной коже, и Хэтти замерла, чувствуя, как блаженная истома ее покидает. Люциан обхватил тяжелую полусферу ее правой груди, издал гортанный стон, и взгляды их встретились.

– Я хочу тебя видеть, – хрипло сказал он. – Понимаешь?

Хэтти изо всех пыталась вдохнуть. «Советую тебе угождать мужу… процесс можно ускорить – он должен видеть тебя обнаженной…» Только что ей вовсе не хотелось ничего ускорять, дрейфуя в сладостных ощущениях, которые дарили его поцелуи. Пауза затянулась, Люциан слегка пришел в себя и посмотрел Хэтти в лицо.

– Хочешь подождать?

Руку с груди он так и не убрал – наверное, вообще не собирался задавать этот вопрос.

Хэтти задумалась, потом представила себя бродящей по дому в нервном ожидании и с сомнительной наградой в конце. Правда в том, что если с мужем не повезло, то лишнее время никогда не превратит его в джентльмена из твоих девичьих грез.

– Нет, – ответила она, – не хочу.

Люциан сел и сбросил халат. Бледная кожа, рельефные мышцы. Мощная грудь покрыта темными волосами. Хэтти не сразу сообразила, что лиловые и серебристые отметины на руках и животе – это шрамы. Он принялся раздевать Хэтти, и она зажмурилась. Обнаженное тело обдало холодом. Люциан задышал чаще, от его взгляда по голой коже побежали мурашки. Хэтти видела натурщиц с фигурами, как у нее, на репринтах картин, которые обычно прячут от леди, – на скандальных работах Фалеро, к примеру, который писал в стиле ню, изображая женщин в виде похотливых чаровниц с пышными округлыми бедрами, животами, грудями. Их беззастенчивая свобода завораживала. И теперь тихий голосок, притаившийся между неуверенностью в себе и удушьем, вопрошал, находит ли муж ее красивой… Глаза девушки изумленно округлились – Люциан снова положил ей руку на грудь, склонил голову, и Хэтти ощутила знакомое прикосновение шелковистого языка. В животе стало тепло, она заерзала. Ободренный Люциан прикусил сосок зубами, потом принялся сосать, и Хэтти едва подавила стон. Он поднял взгляд – лицо раскраснелось, словно от лихорадки. От слюны сосок стал твердым и мокрым.

– Можешь стонать, если хочешь, – разрешил Люциан.

Хэтти выбило из колеи то, что он читает ее мысли, в то время как она не знает совсем ничего. Она плотно сжала губы и вдруг заметила, что Люциан хмурится.

Он приподнялся на локте и медленно проговорил:

– Не знаю, что тебе рассказывали, но бояться меня не стоит. Я не причиню тебе боль.

– Я не боюсь, – искренне ответила Хэтти, ведь все, что он делал до сих пор, было приятно и достаточно нежно. – Просто не знаю… не знаю, что будет дальше и как.

– Понятно, я… – Он встряхнулся и начал сначала. – Тебе ничего не нужно делать. Если хочешь – делай, только это не обязательно.

Он рассеянно провел по ее груди большим пальцем, словно не мог удержаться.

– А ты, – прошептала Хэтти, – что будешь делать ты?

Его глаза потемнели.

– Сначала я оближу твою…, а потом войду в тебя.

– Оближешь? – растерянно повторила Хэтти.

– Да, вот здесь. – Он скользнул широкой ладонью вниз по животу и просунул ее между бедер.

– О нет! – поспешно воскликнула она. – Мне это не понравится!

Люциан выгнул бровь.

– Откуда ты знаешь?

При мысли о том, что мягкий язык коснется ее самого чувствительного места, Хэтти испытала целую гамму чувств, не имеющих никакого отношения к слову «нравиться».

– Я бы предпочла, чтобы мы продолжили без всяких затей.

Люциан замер, потом пожал плечами.

– Как угодно.

Он перекатился на бок и принялся снимать штаны. Хэтти пыталась смотреть в сторону, но, конечно, не смогла унять любопытство. И тогда вдруг все пошло наперекосяк. С ее мужем что-то не так! Или же с нею самой… Хэтти буквально облилась холодным потом – он солгал! Он наверняка сделает ей больно, потому что такая огромная штука в нее точно не поместится!

Люциан поставил колено между ее бедер, и Хэтти взвилась, словно испуганная лошадь.

– Мы… мы друг другу не подойдем!

– Поверь мне, – пробормотал он, – еще как подойдем.

Хэтти снова легла. Люциан обхватил ее левую голень, согнул ногу в колене и вклинился между бедер. Поверь мне. Он смерил взглядом жалкую фигурку, судорожно вцепившиеся в одеяло пальцы.

– Положи руки мне на плечи, – велел он.

Низкий, ровный голос вызвал в Хэтти неожиданный отклик – она подчинилась. Кожа Люциана обжигала ладони, сила крепких мускулов и сухожилий непреклонно давила, и в ответ ее руки и ноги странным образом ослабели. Поверь мне. Нависшее над ней лицо выглядело напряженным. Лицо незнакомца. И сейчас он сделает ей больно, привяжет к себе навсегда. Как ему вообще можно верить?!. Хэтти ощутила между ног твердый напор.

– Нет! – отпрянула она. – Нет!

– Что значит нет? – не понял он, глядя на нее затуманенными глазами.

Хэтти вонзила ногти ему в плечи.

– Я хочу подождать – я передумала!

Глаза его погасли.

– Прямо сейчас?

– Да.

Он возвышался над ней, и их тела были одинаково напряжены. Оба смотрели друг на друга не мигая.

– Ладно, – сказал Люциан и сел на пятки.

Изгибы его плеч покрывали острые белые полумесяцы – ногти Хэтти вонзились слишком глубоко. Люциан отвернулся к стене и сплел пальцы на затылке. Спина поблескивала от пота.

Черт! Хэтти едва не сгорела от стыда. Просто ужасно! Она смотрела, как плечи мужа судорожно вздымаются и опадают, а когда решилась заговорить, он покачал головой. Мелькнув очень бледными крепкими ягодицами, Люциан встал и надел штаны. Завязал пояс халата, бросил взгляд на Хэтти – во впадинах под скулами залегли глубокие тени. Она спряталась за распущенными волосами, надеясь стать невидимой.

– Увидимся утром, – бросил он и коротко кивнул. – Доброй ночи.

Люциан вышел в коридор и тихо прикрыл за собой дверь.

У Хэтти перехватило дыхание. Она почти жалела, что Люциан ушел; тишина в комнате стояла оглушительная, и сумбур в голове буквально сводил девушку с ума. Она прижала к пылающим щекам ледяные пальцы. В такой ситуации остается лишь выпить и лечь спать. Хэтти взяла с подноса бокал и принялась глотать выдохшееся шампанское, как воду. Не брачная ночь, а полная катастрофа! Можно сколько угодно пялиться на мужские статуи и картины, только разве они могут подготовить к волосам на груди, шрамам и той огромной штуке между ног?! Определенно, со времен Античности мужская анатомия претерпела значительные изменения. Поколебавшись, девушка опустила руку между бедер. Там было скользко, словно начались месячные. Она осторожно сунула внутрь палец, чего не делала никогда. Нет, он определенно сюда не поместится. Тогда почему ей кажется, что она реагировала чересчур бурно?

Хэтти отставила пустой бокал и схватила второй.

Когда голова отяжелела и стала гудеть, девушка призналась себе, что отказала мужу не только из боязни боли. Ее жизнь изменилась слишком быстро и самым неожиданным образом, и теперь дал о себе знать упрямый характер – та неизбывная часть личности, которую не сотрешь никаким воспитанием, хотя с самой колыбели ей твердили, что женщина должна подчиняться миру, а не подчинять мир себе. И вот Хэтти предстала перед мужем такой, какая есть, причем в ситуации, мягко говоря, щекотливой. Встретиться с ним утром будет весьма любопытно…

* * *

По идее, отказ должен был подействовать на Люциана как ведро ледяной воды, но он рыскал по темным коридорам разгоряченный и с каменным стояком. Хэрриет запечатлелась в его сознании, оставила след на языке и ладонях – солено-сладкая, возбуждающая, бархатистая. Ее «нет» тоже казалось материальным, оно вонзалось в мышцы иголками и в конце концов привело его в гимнастический зал. Он оперся о дверь, тяжело дыша и дожидаясь, пока высохнет пот на шее. От бездушного мешка с песком толку сейчас не будет – ему нужно противодействие, бодрящая энергетика противника. Люциан скрипнул зубами. Вся Англия в курсе, что сегодня он женился на Хэрриет Гринфилд, и если в этот час его увидят где-нибудь в спарринг-поединке, то слухи о неудавшейся брачной ночи разнесутся по Лондону, как пожар по торфяному болоту.

Он прислонился лбом к гладкой дубовой панели. Сам виноват. Все полетело в тартарары потому, что впервые в жизни он дрогнул. Когда Люциан увидел ее на своей кровати, разум у него помутился. Она была такая красивая, с рыжими волосами, струящимися по подушкам, словно красные шелковые ленты. Его жена. Он знал нутром: моя! И следом всплыла мысль: не про твою честь. То же чувство Люциан испытал, когда впервые увидел вырастающий из тумана особняк Ратленда, одновременно желанный и ненавистный. Если он чему-то и научился в жизни, так это брать то, что ему хочется и что ему нужно. Не возьмет – останется голодным. Однако здесь привычный подход не годился, и Люциан предпринял неуклюжую попытку проявить нежность. Он с досадой стиснул кулаки и отправился под холодный душ.

В кабинет Люциан вернулся продрогший и ничуть не в лучшем расположении духа. Он схватил книгу по языку цветов, которую Мэтьюс принес накануне: «История цветов», написанная мисс Каррутерс из Инвернесса. Пролистал несколько страниц, пропуская главы о монахах и целебных травах, потом дифирамбы изящным лепесткам от Раскина, пока не нашел в самом конце алфавитный указатель. Несомненно, красные хризантемы означают любовь. Они оба знали, что о любви и речи нет, но Хэрриет может оценить сантименты. Камелии означают очарование. Калину дарят, чтобы поддержать в невзгодах. Ее-то и закажем, да побольше! Люциану стало самому противно от своего сарказма – сейчас он должен быть наверху, совокупляться с женой, чтобы скрепить брачный союз, а не цветочки выбирать. Нацарапав название на листке, он отправился в комнату Мэтьюса, потому что было всего десять часов. Из-за двери доносились приглушенные звуки унылой мелодии – помощник играл на флейте.

Мэтьюс открыл не сразу, зато был во фраке. Наверное, ожидал Николаса или Томми, но при виде хозяина почтительно поклонился. Он украдкой оглядел халат и влажные волосы Люциана, и в его глазах вспыхнула едва сдерживаемая неприязнь. Странно.

– Ходил куда-то? – спросил Люциан.

Кивок.

– В оперу. На Пуччини. Великолепная постановка.

– Ясно. На рассвете съезди в Ковент-Гарден за оранжерейными цветами, – велел Люциан и протянул помощнику сложенный листок. – Пусть горничная составит букет и отнесет в спальню миссис Блэкстоун до того, как она проснется.

Мэтьюс взял листок не глядя.

– Сделаю, сэр, – пробормотал он.

В комнате за его спиной горели две дюжины свечей. На столе, словно серебряный скипетр, сверкала флейта.

– Когда-нибудь ты спалишь весь дом, – заметил Люциан напоследок.

Глава 12

На следующее утро Хэрриет нашла супруга в гимнастическом зале. Люциан со всей дури молотил по боксерской груше. Заметив жену, он тут же перестал, и тишину нарушало лишь учащенное дыхание. Она покраснела так густо, что было видно с другого конца комнаты. Учитывая, что прошлой ночью его рука скользила между ее прелестных бедер, реакция на полуголого мужчину несколько чрезмерная. Он утер лоб и нехотя потянулся за рубашкой. Надевать тонкий хлопок на разгоряченное и мокрое от пота тело – то еще удовольствие.

Хэрриет застыла на пороге, прижимая к груди цветок.

– Я пришла поблагодарить за букет, – проговорила она, избегая смотреть ему в глаза.

Значит, насчет цветов Баллентайн не ошибся – по крайней мере, она здесь и разговаривает с ним, а не прячется в своих покоях. Хэрриет мало походила на ту дерзкую мисс, с которой он столкнулся у себя в галерее, и вместе с нерастраченной страстью это изрядно раздражало Люциана. Черт возьми, он даже не представлял, сколько времени и усилий понадобится, чтобы привыкнуть к жене! Особенно к жене из высшего света, воспитанной в столь абсурдном целомудрии, хотя их основное назначение – родить как можно больше наследников. Никакой логики. Прошлой ночью она сказала «нет», но была податливой и влажной, и сейчас глаз с него не сводит: ее взгляд украдкой обежал его плечи и задержался на тех местах, где рубашка прилипла к телу. Похоже, она и сама не понимает, почему это делает. Хэрриет крутила в беспокойных пальцах стебель цветка, а ее шея вновь пошла красными пятнами.

– Ловко у вас получается, – похвалила она, с трудом оторвав взгляд от его бицепсов. – Кулачный бой – ваше хобби?

– Да.

– Вам сломали нос на ринге?

– Да.

Если бы она спросила напрямую, он сказал бы правду: в бою без правил со скотиной-ирландцем, когда ему еще приходилось заниматься боксом для заработка. Ради нее он мог бы привести себя в порядок – приодеться и так далее, но сегодня утром Люциан решил, что изображать джентльмена незачем. Кого он обманывает? Сейчас ему хотелось поцеловать ее без разрешения – грубо обнять, прижать к потному телу – ему нравилось ее целовать. Розовые губы на бледном лице Хэрриет казались ярко накрашенными.

Она опустила ресницы.

– Не хотела вам мешать, – пробормотала Хэрриет. – Лучше я пойду.

– Пустяки.

Он бросил взгляд на часы возле двери. Как ни странно, время близилось к обеду. Люциан снял с рук повязки, скатал, затем распустил кожаный шнурок на затылке, удерживающий волосы в узле. Хэрриет внимательно следила за его движениями, и он сообразил, что как художница она гораздо более наблюдательна, чем обычный человек. Об этом стоит помнить.

– Вы уже поели?

Она виновато улыбнулась.

– Только что слегка перекусила.

– Любите вы поспать. – Удивляться не стоило – все леди наверняка спят до полудня.

– Да, – ответила она. – Работаю допоздна и терпеть не могу вставать рано. Вы не против?

– Нет. – Издерганная женщина за столом вряд ли украсит его утро. – В половине первого я собираюсь на ленч в Ист-Энде, – сказал он. – Составьте мне компанию.

Она заколебалась.

– Конечно.

Согласилась без энтузиазма, но все же. Хотя терпением Люциан не отличался, выжидать он умел.

Через час, когда экипаж въехал в солнечный Шордич, она держалась уже не столь чопорно.

– Здесь гораздо интереснее, чем в Вест-Энде! – воскликнула Хэрриет, почти касаясь носом оконного стекла. Снаружи веселую толпу манили флаги и вывески мюзик-холлов, раскрашенных в яркие цвета кофеен, небольших театров и уцелевших с прежних времен магазинов роскошной мебели.

– Это более оживленный район, – заметил Люциан, – и более известный. Королевский национальный театр, мимо которого мы скоро проедем, – один из крупнейших в Лондоне.

– Я о нем слышала. – Хэрриет повернулась к мужу. – Вам нравится театр?

Спрашивала она вежливо. Так разговаривают на светских приемах с недавно представленными джентльменами.

– Нет, – ответил Люциан. – Оперу тоже не люблю, – добавил он, предупреждая следующий вопрос.

Она ничуть не обиделась, скорее удивилась.

– Почему же?

Люциан задумался.

– Не привык, – наконец сказал он. – К чему слушать часами невнятное пение, если можно провести время с пользой?

– К примеру, заняться ценными бумагами, – откликнулась Хэрриет.

Это что – сарказм? С тех пор как она села напротив, Люциан не раз ловил себя на том, что глядит на нее во все глаза. Наверное, потому, что тесный салон был заполнен ее запахом. Сегодня от девушки вместо роз пахло жженой ванилью; аромат дразнил Люциана и заставлял смотреть на розовые губы и шоколадные глаза, на обрамляющие лицо рыжие кудри, подрагивающие от тряски на неровных участках дороги. Хэрриет прикрепила к корсажу цветок из утреннего букета – не совсем у сердца, но и не посередине. У его жены определенно склонность к дипломатии.

– Меня интересуют не только ценные бумаги, – наконец сказал он.

Хэрриет улыбнулась.

– Вы рассуждаете точь-в-точь как мой брат Закари. – Люциан вспомнил ярость юного Гринфилда во время заключения с его отцом брачной сделки и промолчал. – Мне вот любопытно, каким образом вы получаете сведения, позволяющие вам вкладывать деньги столь успешно, если вы все время держитесь особняком?

Он смерил ее ироничным взглядом.

– Между прочим, я общаюсь и с другими коммерсантами.

– Между прочим, о вас редко пишут в газетах, хотя ваше имя у многих на устах.

– О моем участии предпочитают не упоминать, по крайней мере так было до недавнего времени, – заметил Люциан. – Поэтому дела я веду под вымышленными именами или обращаюсь к посредникам. А уж значимые сведения собираю воедино сам.

– Читая «Экономист»?

– И «Экономист», и научные журналы. Еще я анализирую финансовые сводки и правительственные отчеты, влияющие на движение рынка. И только потом делаю выводы. – Люциан поймал себя на том, что трет шею. После долгих часов чтения он чувствовал себя так, словно отработал смену в шахте. Хотя его тело и характер больше годились для физического труда, богатство и силу он обрел благодаря чтению… Ирония ситуации дошла до него впервые. – Что касается ценных бумаг, то объективных балансовых сводок просто не существует. Нет ни правил, ни законов, ни железной логики, которая определяла бы цены на акции. Они как звери, готовые сорваться с цепи после долгого периода мнимого затишья.

Хэрриет понимающе кивнула.

– В моей семье идут жаркие споры, этично ли вообще торговать на бирже.

– Тем временем ваши близкие неплохо наживаются на акциях.

– Как выглядит ваш обычный день? – невозмутимо спросила она. – Я знаю, встаете вы рано и занимаетесь э-э… физическими упражнениями. Что дальше?

Люциан сказал первое, что пришло ему в голову:

– Вы весьма любопытны.

– Боюсь, что да, – пробормотала Хэрриет, опустив взгляд на руки.

– Как вы заметили, встаю я рано, – повторил он, желая занять ее разговором. – Разминаюсь, потом читаю газеты и подмечаю, какие новые компании появляются, какие консорциумы ищут вкладчиков, не назревают ли сбои в производственно-сбытовых цепочках. Просматриваю корреспонденцию, – включая сведения, поступающие от шпионов в различных отраслях промышленности и в полусвете, о чем ей знать необязательно, – листаю обзоры аналитиков, нанятых для чтения коммерческих журналов, которые не успеваю изучить сам. Затем я принимаю решения по ценным бумагам.

– Где расширяться, где консолидироваться, где выждать? – пропела Хэрриет, словно слышала все это и раньше. Вероятно, за пресловутыми обедами в кругу семьи.

Люциан никогда не думал, что жена будет разбираться в его делах. Нужно признать, что для поддержания беседы это весьма удобно.

– За ленчем я встречаюсь с другими коммерсантами, которые занимаются железом, хлопком или шахтами. – Или с перекупщиками предметов искусства. – Каждую неделю я выезжаю в какой-нибудь биржевый город в ближних к Лондону графствах, чтобы прощупать местные источники сведений, и посещаю свои фабрики.

Похоже, ему удалось ее впечатлить.

– Даже не представляла, что вы проявляете столь большую активность!

– Нужно ведь куда-то вкладывать деньги. Значит, имеет смысл обзавестись литейными заводами и шахтами, самому производить рельсы и вагоны для железнодорожных компаний, акциями которых владею. Я трачу много времени на объединение и последующее разделение предприятий. – Не успела она задать новый вопрос, как Люциан добавил: – А по вечерам читаю газеты и «Белые книги» по вопросам экономической политики.

Хэрриет навострила уши.

– Вы интересуетесь политикой?

– Коммерцию вряд ли можно отделить от политики, – уклончиво ответил он.

– В ближайшее время герцог Монтгомери намерен внести поправку в закон о собственности замужних женщин, – сообщила она.

– Ах да, – кивнул Люциан. – Ее пытаются протащить раз в несколько лет.

– Вы против женского избирательного права? – спросила Хэрриет вроде бы нейтральным тоном. Впрочем, Люциан знал, что она связана с суфражистками, – доложил его человек, Карсон, покопавшийся в ее оксфордском прошлом.

– Отнюдь, – ответил он. – Я вообще о нем как-то не задумывался.

Ей не удалось скрыть разочарования, и Люциану внезапно захотелось ослабить узел галстука.

– Вы очень много работаете, – заметила Хэрриет. – Вам не кажется, что это чересчур?

Люциан усмехнулся.

– Нет.

– А чем вы занимаетесь для удовольствия?

Он посмотрел на нее искоса, однако она намека не поняла, и Люциан сдался.

– Ценными бумагами.

Она покачала головой.

– Вы слишком много работаете.

– Разве это работа, если она приносит удовольствие? Как художница вы должны меня понять.

Хэрриет посерьезнела.

– Живопись для меня – необходимость! Она приятна и сама по себе, хотя по большей части я пишу потому, что иначе не могу!

– В каком смысле?

– Я ощущаю сильную тягу, – призналась она. – Цвета и контуры предметов действуют на меня совершенно особым образом… они словно будят во мне влечение. Если не пишу, то испытываю странный зуд… К сожалению, я не настолько отдаюсь живописи, как следовало бы.

– Разве?

Хэрриет кивнула.

– Я придерживаюсь мнения, что настоящий художник – слуга своего вдохновения и должен творить постоянно, в то время как меня вдохновение покидает надолго, и приходится прилагать большие усилия, чтобы закончить картину. Иногда я даже ощущаю себя самозванкой… – Она умолкла, вспомнив, с кем разговаривает, и Люциан ощутил укол раздражения. Ему тоже была знакома эта тяга – непреодолимый позыв с головой уйти в разработку стратегии, увеличить прибыли до предела – тот странный зуд, как выразилась Хэрриет.

– Вы сменили духи, – вместо этого сказал он.

Девушка бросила на него быстрый взгляд.

– Вы против?

– Ничуть. – Аромат ему нравился – пахла она восхитительно, и Люциану хотелось усадить ее к себе на колени, поцеловать, потискать пышную грудь. Пожалуй, даже запустить руку под юбки и потрогать нежную кожу бедер, ведя все выше, к мягкому местечку между ног, пока она не застонет, дыша ему в шею.

– Мать настаивала, чтобы я душилась розовой водой, но я предпочитаю этот аромат.

Брат, мать… Нахлынувшее возбуждение как рукой сняло.

Ресторан ей вроде бы понравился: когда официант провел их в полукабинет, Хэрриет принялась внимательно рассматривать обстановку. Попав сюда впервые, Люциан тоже впечатлился декором. Куполообразный потолок покрывала изящная бело-золотая роспись, фиговые деревья в кадках и вьющийся по стенам плющ придавали помещению пасторальности. В воздухе пахло французскими травами и индийскими специями. Вероятно, семейство Хэрриет посещает одни и те же старые заведения в Сохо, если здешняя атмосфера так ее поразила. Или же ее просто легко удивить.

– Почему вам нравится этот ресторан? – спросила она, стягивая перчатки. – От Белгравии он далеко.

– Здесь подают лучший рис с карри, – ответил Люциан. – Шеф-повар и совладелец родом из Гуджарата.

Она улыбнулась.

– Вы любите сладкую или острую пищу?

Он посмотрел ей в глаза.

– Сладкую, а что?

– Зная ваши предпочтения, я смогу составить план питания.

– План питания? – повторил Люциан недоуменно.

Она склонила голову набок.

– Для вашего повара. На кухне у него чистота, но кладовая выглядит пустовато.

– Ясно. – Выясняется, в порядочных домах жены планируют питание на неделю. Тут подошел официант, и Люциан вздохнул с облегчением. – Желаете взглянуть на меню? – спросил он, увидев интерес Хэрриет.

Ее глаза заблестели.

– С удовольствием.

Он предложил не потому, что решил потакать ее независимости. В напыщенных лондонских ресторанах меню неизменно составляют на французском – настоящее проклятие, учитывая, что языка он не знал и времени для его изучения не имел. После пары пренеприятных сюрпризов Люциан предпочитал брать только знакомые блюда.

– Кроме нескольких гуджаратских блюд все остальное – французская кухня, – заметила Хэрриет.

– Значит, у вас нет сложностей ни с иностранными языками, ни с чтением?

Она подняла настороженный взгляд.

– Читать мне не трудно.

– А что трудно?

Упоминать о ее недостатке было бестактно, но ему хотелось разобраться.

– Писать, – ответила Хэрриет. – Даже если мне нужно скопировать только что прочитанную фразу, я наверняка допущу ошибку. С цифрами то же самое. – Она дернула плечом. – Не знаю почему. Слова, которые пишутся похоже, выглядят для меня одинаковыми. Буквы пляшут.

– Пляшут? – изумленно переспросил он.

– Да. Причем иные проворнее, чем другие. – Она придвинула ему меню. – Мне – запеченный козий сыр с грушевым чатни, пожалуйста.

Хэрриет сверкнула широкой фальшивой улыбкой. Люциан расстроился, что ее огорчил.

– Вы учитесь в Оксфорде, – напомнил он, пытаясь сгладить неловкость. – И этим вы обязаны своему мозгу, если только не купили место.

– Место в Оксфорде купить нельзя! – возмутилась Хэрриет.

– Вам удалось склонить на свою сторону Раскина, а он не дурак.

Фальшивая улыбка стала саркастической.

– Думаете, дурак? – спросил Люциан.

Вернулся официант, чтобы принять заказ и налить белого вина. Хэрриет помедлила, наслаждаясь напитком.

– Раскин не дурак, – ответила она. – Он настоящий титан в мире живописи, и я боготворила его задолго до нашего знакомства. На вступительном собеседовании у себя в кабинете он поднялся с кресла и воскликнул: «Вы слишком прелестны, чтобы быть умной!»

Даже Люциан понял, что комплимент дерьмовый.

– Нехорошо вышло.

– Мужчины говорят такое постоянно, и я давно привыкла, – заявила Хэрриет, раскрасневшись от вина. Румянец вечно ее выдавал, и это озадачивало Люциана. – Другое дело, что в семье меня звали прелестницей, а Флосси с Миной – умницами. Я всегда думала, что быть прелестной – хорошо, пока Раскин не дал мне понять, что красавица – все равно что дурочка… – Она снова себя оборвала, как ранее в карете. Вспомнила, что пока ему не доверяет. Может, и не будет доверять.

– А как вас встретили студенты мужского пола? – поинтересовался Люциан.

– Женский контингент вызвал у них некоторый энтузиазм, – уклончиво ответила она.

Люциан прищурился.

– Они вас достают?

Хэрриет поерзала.

– Нет.

– Неужели? Ни шуточек, ни взглядов?

– Ну, разве что изредка. Когда я вхожу в лекторий или встречаю их на улице, сталкиваюсь с ними у Блэкуэлла или в Боделианской библиотеке. Скабрезности они обычно выдают на латыни, которой я вполне владею.

– Понимаю, – пробормотал Люциан с каменным лицом.

Хэрриет встревожилась.

– Вы говорили, что не станете возражать против моей учебы!

– Я не возражаю, – заверил он. – Сегодня вы познакомитесь с Карсоном – своим новым охранником.

Ее лицо вытянулось.

– Знаете, что случилось с предыдущим? – уколол Люциан.

Хэрриет смущенно отвела взгляд.

– Я попросила отца дать ему рекомендацию, – наконец сказала она. – Насколько мне известно, Грейвс вернулся на службу в лондонскую полицию.

Позаботиться о рекомендации – достойный поступок, хотя увольнение тот вполне заслужил.

Вид у нее стал подавленный, и Люциан решил сменить тему.

– Особняк вам понравился? – поинтересовался он.

Хэрриет вежливо кивнула.

– Если хотите, поменяйте что-нибудь на свой вкус.

– Благодарю. – Она отставила бокал. – Могу ли я спросить, почему вы не держите прислугу?

Вчера она заметила отсутствие челяди и, к своей чести, даже не упала в обморок.

– Повар и парнишка Томми вам не понравились? – поинтересовался Люциан.

– Они вполне годятся, – быстро проговорила Хэтти, – однако Томми еще слишком мал.

– Ему двенадцать, – сообщил Люциан. – Он достаточно взрослый. Я нанял бы девушку разводить камин у вас в комнате, но подумал, что вам захочется выбрать ее самой.

– Конечно, спасибо. Как насчет дворецкого, камердинера, экономки? Горничных, лакеев, конюхов?

– Мне они не нужны. Комнат я использую мало, одеваюсь сам и удобству предпочитаю уединение. – К тому же он не привык воспринимать людей как живой инвентарь и не любил толпу. Неудивительно, что Хэрриет нервничает. Новая книга по этикету для джентльменов напомнила Люциану, что в высшем свете принято множество четко оговоренных правил. Вероятно, Хэрриет знает, каким бархатом отделывать лацканы на каком сюртуке, как подписывать письма для разных адресатов, и с ее точки зрения дома все устроено на варварский лад.

– Значит, Мэтьюс у вас мастер на все руки? – спросила она.

– Отчасти.

– Он играет на флейте, – заметила Хэрриет. – Я слышала вчера вечером и сегодня утром.

Люциан подумал, что следует нанять больше челяди, чтобы она могла устраивать дома приемы, и ужаснулся. Может, выделить ей для званых обедов специальный особняк? Впрочем, он ведь собирался наладить отношения в обществе.

– Скоро вы обнаружите, что Мэтьюс одержим музыкой.

– Он прекрасно играет, – откликнулась Хэрриет. – Наверняка получил превосходное образование. Как он попал к вам в помощники?

Люциан не сразу понял, зачем в тот момент сказал ей правду.

– Я нашел его в долговой яме.

Ему удалось ее скорее заинтриговать, чем шокировать.

– Почему?

– У него проблемы с азартными играми. Может, потому и флейтой так увлекается, – добавил Люциан. – Зацикленные на чем-либо люди бывают одержимы разными страстями.

– Я имела в виду, почему вы взяли в личные помощники арестанта? – прошептала она.

– Компромат, – пояснил он. – Мой помощник знает о моих делах больше любого человека в Лондоне. Трепать языком Мэтьюс не станет.

– И долго он на вас работает? – встревоженно спросила Хэрриет.

– Три года.

Вероятно, ее шокировало бы, расскажи он, как вызволил Мэтьюса благодаря тому, что тот успел побывать секретарем Ратленда. Источник предупредил Люциана, что граф оставил его гнить в тюрьме. Сведения о финансовых делах и слабых местах Ратленда, выжатые из Мэтьюса в первую же неделю, оказались на вес золота. Ленч подали, и Хэрриет ела в задумчивом молчании, в то время как Люциан не сводил с нее похотливого взгляда. Он ничего не мог с собой поделать – девушка обращалась со столовыми приборами столь изящно, что буквально его заворожила. Похоже, она уловила направление его мыслей и попробовала возобновить беседу.

– Почему вы не в Нью-Йорке? – поинтересовалась Хэрриет. – Насколько я понимаю, нью-йоркская фондовая биржа крупнее, чем лондонская.

– Гораздо.

– Правда ли, что американцы больше ценят тех, кто всего добился сам?

– Американцам все равно, откуда ты взял деньги, если их много, – подтвердил Люциан. – Нью-йоркское общество разработало свою иерархию – к примеру, там ценится, чьи предки прибыли раньше и заграбастали землю первыми.

Она пошевелила рыжими бровями.

– Я заметила, что количество долларовых принцесс, ринувшихся в Лондон в поисках титулованных женихов, растет с каждым годом.

– Вы против?

– Вовсе нет, – ответила она, пожав плечами. – Но разве можно одновременно одобрять революцию и гоняться за титулами?

– Старина Георг наверняка в могиле вертится, – кивнул Люциан, и ее тихий смешок едва не заставил его улыбнуться.

Он посмотрел в свою тарелку, Хэрриет опустила взгляд на колени. Пока он наблюдал за молодой женой из-под опущенных ресниц, в голову пришла странная мысль: совместный ленч ей понравился. В груди разлилась непривычная легкость. Интересно, чувствует ли Хэрриет то же самое? Вряд ли. Разделяющий их стол был маленький, и все же расстояние казалось значительным. Она напоминала ему одну из его драгоценных безделушек, выставленных на всеобщее обозрение и все же недосягаемых из-за невидимого стеклянного барьера. Люциан привык крушить на своем пути любые препятствия, однако здесь этот способ не годился. Ему нужна правильная тактика. В Голубой гостиной Хэрриет сказала, чего хочет: построить свой мирок с близким другом. Что ж, он для этого не подходит. Она – яркая, увлеченная разноцветными красками; он – дышит тьмой, в которой прожил слишком долго, и теперь тьма вглядывается в него. Тьма стала его частью, въелась в душу, словно угольная пыль в кожу шахтера. Впрочем, в последние полчаса ему удалось бросить взгляд сквозь завесу, увидеть, каково живется за ее пределами, и осознать, что ему нужна верная тактика.

* * *

Первый день Хэтти в качестве замужней женщины катился к закату, и напряжение в тихом особняке в Белгравии возрастало с каждым лучиком заходящего солнца. Впереди замаячила еще одна брачная ночь. Люциан ушел к себе в кабинет, представив Хэтти нового охранника, некого мистера Карсона. Голова у того была лысая и сияла, словно бильярдный шар, а комплекцией и несговорчивостью он точно превосходил мистера Грейвса. Она не отважилась спросить, в какой тюрьме отыскал его Люциан; наверняка убежать от мистера Карсона нереально.

Битый час Хэтти провалялась на новой роскошной кровати, пытаясь вникнуть в свежий выпуск «Женского голоса», но никак не могла сосредоточиться на чтении. Все эти дни ей было одиноко и хотелось написать подругам. Наконец она закрыла журнал и решила посетить личные покои Люциана. После вчерашнего конфуза она никак не ожидала получить с утра заботливо подобранный букет. Кто знает, может, ее муж и не безнадежен.

Хэтти приоткрыла двойные двери и приятно удивилась: спальня была обставлена изящно и со вкусом в теплых оттенках бургундского и синего, по стенам – темные деревянные панели.

Она быстро проскользнула внутрь.

В отличие от остальных комнат мебели здесь было немного: у камина – кресло, обтянутое коньячного цвета кожей, у стены – секретер, в изножье постели – большой деревянный сундук, окованный железом. Огромная квадратная кровать застлана пледом в землисто-коричневую и зеленую клетку. Цвета клана Маккензи? Смотреть на постель стало неловко, и Хэтти подошла к боковой двери. Гардеробная комната, просторная и аккуратная, блестящие полки красного дерева от пола до потолка, в центре кресло. Стойкий аромат мыла для бритья заставил ее зайти внутрь. Хэтти провела пальцем по висящим в ряд шелковым жилетам, сунула нос в свеженакрахмаленные рубашки и вдохнула. Может, подобного мужа она себе и не выбрала бы, но с удовольствием сохранила бы его запах, налив в какую-нибудь бутылочку. Потянула ящик и обнаружила подтяжки, свернутые в аккуратные рулончики. Повинуясь порыву, Хэтти схватила одну пару, спрятала добычу в карман юбки и вдруг ощутила себя незваной гостьей. Тихонько задвинув ящик, девушка выбежала из гардеробной и взвизгнула, как дурочка: возле кровати стоял Люциан.

– Добрый вечер, – невозмутимо проговорил он, смерив ее критическим взглядом.

– Мистер Блэкстоун! – выпалила Хэтти.

Он направился к ней, и ее сердце забилось в два раза быстрее. Люциан остановился практически вплотную, сохраняя непроницаемое выражение лица.

– Чем занимались?

– Хотела посмотреть, где вы спите, – ответила Хэтти, словно это было вполне достойное объяснение.

Люциан прищурился.

– Зачем вам знать, где я сплю?

На его щеках и подбородке виднелась темная щетина. С утра в гимнастическом зале он был гладко выбрит, и Хэтти сообразила, что Люциан наверняка побрился вчера вечером перед тем, как прийти в спальню, потому что на ощупь его лицо казалось гладким… Она нервно прочистила горло.

– Хотела познакомиться с вами поближе.

– Наведавшись в спальню в мое отсутствие?

– Знаю, звучит ужасно глупо…

Его плечи расслабились, взгляд потеплел.

– Узнали что-нибудь интересное?

Ее мысли путались.

– Держите Шотландию поближе к сердцу? – Она кивнула в сторону клетчатого покрывала.

Люциан посмотрел на постель, потом снова на Хэтти. У нее душа ушла в пятки.

– Знаешь, дорогая, – небрежно заметил он, – есть гораздо более действенные способы узнать друг друга, чем рыться в чужих вещах.

– Действенные… – повторила она.

Пристально глядя ей в глаза, Люциан провел по скуле подушечкой большого пальца, погружая Хэтти в завораживающую истому и лишая дара речи. Сочтя молчание за согласие, он медленно обхватил ее за талию и склонился, царапнув по щеке щетиной. Нос Хэтти прижался к теплой шее – прямо к источнику восхитительного запаха. Найдя губами узкую полоску кожи над воротничком, Люциан низко застонал. Запустив пальцы в волосы Хэтти, он осторожно отвел ее голову назад, и девушка почувствовала под ухом плавные движения языка. Ноги ее ослабели, и Люциан прижал ее к себе крепче. От прикосновения к крепкому торсу кончики ее грудей заныли от удовольствия. Хэтти выгнулась, ища облегчения, словно безрассудная женщина, которой приятны его ласки. Люциан поднял голову. Взгляд его затуманился, дыхание обожгло губы Хэтти. «Поцелуй меня», – подумала она. Люциан подчинился. Касание языка отдалось во всем теле, с губ сорвался стон. Он просунул язык глубже, и объятия утратили сдержанность. Хэтти повела руками вверх по плечам, вцепилась в густые кудри. Соски ее рвались сквозь тонкую ткань, и Люциан откликнулся на зов, стиснув в ладони ее полную грудь. Хэтти вздохнула, сквозь толщу юбок между бедер протиснулось его бедро, и это было восхитительно… Вдруг Хэтти уперлась голенями в край кровати, поспешно прервала поцелуй и с опаской огляделась. Они пересекли почти всю комнату, держа друг друга в объятиях. Поцелуи настолько поглотили Хэтти, что она утратила всякую связь с реальностью, как бывало с ней во время занятий живописью.

Она подняла взгляд: зрачки Люциана казались огромными, размером чуть ли не с пенни. Наступил переломный момент – еще секунда, и они окажутся в постели. Хэтти представила, как отдается едва знакомому мужчине, увидела себя обнаженной под сильным телом, которое обхватывает бедрами… и отпрянула. Она не готова, просто не готова!

– Мне нездоровится, – пробормотала она, отводя взгляд.

Люциан замер. Он понял, что она лжет. Хэтти сама не знала, зачем солгала – наверное, запаниковала.

– Тогда нам лучше отдохнуть, – предложил он.

– Да, – быстро согласилась она. – Уже поздно.

Оба посмотрели на яркий прямоугольник полуденного света, лежащий на полу.

Когда Хэтти проходила мимо, он поймал ее за руку. От пристального взгляда Люциана у нее перехватило дыхание.

– Знаешь, лгать мне не нужно, – прошептал он, – все равно почувствую. Просто скажи «нет».

По шее разлился жар. Он назвал ложью то, что любой приличный человек в Лондоне счел бы вежливой отговоркой!

Вернувшись к себе, Хэтти принялась расхаживать по комнате, мечтая, чтобы Люциан соблюдал неписаные правила, позволяющие женщине с достоинством выходить из неудобных ситуаций, а не раскрывать свои сокровенные мысли. Она одновременно трусила и возмущалась: ее мысли принадлежат только ей, никто не смеет совать в них нос! И все же Люциан прав, честность – это добродетель. Впрочем, порой хладнокровно сказать «нет» бывает сложно. К тому же ему удалось заморочить ей голову: поцелуи Хэтти нравились, однако она понятия не имела, почему реагирует столь остро. Сегодня утром, увидев, как он яростно колотит по боксерскому мешку, она поразилась грубой жестокости, направляющей его удары, и внезапно осознала, что муж способен убить голыми руками. Это обескуражило Хэтти и, что самое тревожное, слегка восхитило. Она всегда считала себя натурой порывистой, эдакой раскованной шалуньей, но вовсе не похотливой потаскушкой. Так откуда в ней столь низменные желания? В конечном итоге угрызения совести ничего не значат, ведь рано или поздно придется ему отдаться.

Глава 13

Небритый Люциан сидел в гостиной и в третий раз перечитывал один и тот же указ о налоговых и таможенных сборах, когда вошла Айоф. Наверное, открыла дверь своим ключом, поскольку по понедельникам у Мэтьюса был выходной. Что еще более важно, на ее лице застыла тревога, хотя кроме убийства Айоф мало чем проймешь. Люциан поспешно вскочил.

– Мне нужно выпить! – заявила она.

Айоф казалась невредимой, двигалась плавно, но шляпу нахлобучила прямо на коротко остриженные волосы, не озаботившись прикрепить на затылке накладную косу. Точно неприятности!

– Лучше сразу двойной, – бросила она вслед Люциану, который отправился к серванту с напитками за бутылкой шотландского виски. Айоф схватила бокал на ходу, пробормотала слова благодарности и выдала: – В мой дом вломились!

– Вот черт! Ты цела? – отрывисто спросил Люциан.

Айоф махнула рукой.

– Меня там не было. Вчера я ходила в мюзик-холл с Сьюзен, ночевать осталась у нее. Когда вернулась, обнаружила жуткий разгром. Значит, это случилось между восемью вечера и девятью утра.

Сейчас десять – она сразу отправилась сюда.

– Насколько все плохо?

Айоф выпила залпом половину виски и поморщилась.

– Пока неясно, что именно украдено. Все кольца и запонки с туалетного столика точно пропали. Некоторые подарила Сьюзен, и мне хотелось бы их вернуть. А вот в плане ущерба я заметила кое-что интересное.

– В каком смысле?

– Есть два типа ограблений: либо грабители все разносят в щепки, либо действуют незаметно, и пропажу обнаруживаешь нескоро. У меня же ни то, ни другое, и это странно. Такое впечатление, словно начали обшаривать аккуратно (видимо, в надежде, что я не замечу), а потом подумали: «Какого черта, настоящего ограбления без разгрома не бывает». Опрокинули лампы и вазы, вскрыли ящики письменного стола. Знаешь, беспорядок какой-то неправильный – нарочитый и неумелый. Не повидай я в свое время должным образом ограбленных домов, точно ничего бы не заподозрила.

– Вероятно, действовал дилетант, – пробормотал Люциан, – или некто пытался выдать себя за дилетанта. Где был привратник?

– Заболел и слег. Думаю, за домом следили. – Айоф допила виски и вернулась за добавкой к Люциану, сжимавшему бутылку.

– У тебя есть что-нибудь, представляющее интерес для конкретного человека? – спросил он, наливая.

– Разумеется, – кивнула она, – однако проблем не возникало много лет. Я соблюдаю нейтралитет, так сказать. Сведения продаю любому, кто заплатит. И вот что получаю в ответ!

Айоф была в ярости. Как и Люциан, она обожала свои сверкающие побрякушки и полное уединение.

– Я поручу это дело своему человеку, – пообещал он.

Она бросила на него косой тревожный взгляд.

– Полицейскому?

– Нет. Карсону.

– Вот и отлично, легавые меня нервируют. Люк, а не могли они искать что-то твое?

Он замер, не донеся бокал до губ.

– С чего ты взяла?

– Не знаю, черт возьми! – Айоф пожала плечами. – Шестое чувство. Не странно ли, что это случилось сразу после твоей свадьбы, о которой писали во всех газетах?

Список тех, кто знал об их связи помимо отношений информатор-клиент, был коротким, поскольку оба старались защитить свою дружбу от внимания преступного мира. И все же Люциан задумался о потенциальных противниках: лорды, которые ему должны, жуликоватые торговцы предметами искусства, полицейские из Скотленд-Ярда, персонажи из прошлой жизни, затаившие злобу… Хотя вероятных подозреваемых среди них не найдется, никого исключать нельзя.

Неопределенность подлила масла в огонь, и накопившееся раздражение вырвалось на свободу. Люциан с силой поставил бутылку. Нефритовая фигурка на краю серванта покачнулась и упала на хрустальный графин, тот с ужасным звоном грохнулся на каменную плитку. Люциан выругался.

Айоф наблюдала за ним с растущим интересом.

– Ты явно не в духе. Все не так уж плохо – вероятно, обычное ограбление.

Обычное ограбление вряд ли заставило бы его так сильно вспылить.

– Поживи в моем доме в Ричмонде, если не хочешь оставаться у себя.

Айоф поправила ближайшую статуэтку.

– Когда я вошла, вид у тебя был мрачный, а я и рта не успела раскрыть. Что-то мне подсказывает: с ограблением твое настроение никак не связано.

Слишком она проницательна. Если долго живешь в трущобах, чувства обостряются до предела: выживание на улице зависит от того, насколько правильно и быстро умеешь отличать друг от друга психов, злодеев, пьяниц и людей безвредных. Люциан вспомнил времена, когда они с Айоф были друзьями – точнее, юными беспризорниками, делили невзгоды днем и спали на одной подстилке ночью.

– Айоф.

– Да?

– Ты – женщина.

Ее брови взлетели.

– Интересно, к чему ты клонишь?

Он встряхнулся, сам не зная, что на него нашло.

– Забудь!

– Да ладно!

– Ерунда.

– Проблемы с женой-леди?

– Нет, – ответил он слишком быстро.

Айоф с насмешкой склонила голову набок.

– Да, – пробормотал Люциан.

– Вот те раз! – развеселилась она. – Я вся внимание.

Слова застряли у него в горле, будто рыбья кость, – ни туда, ни сюда.

– Она не… расположена, – наконец выговорил он.

– К чему?..

– Не расположена… – Поразительно, получить удар под дых куда менее мучительно, чем говорить о таких вещах вслух. – Неважно!

– Не расположена… А-а, поняла! – прыснула она от смеха. Люциана захлестнула горячая волна гнева. – Не расположена, значит? – повторила Айоф и скрестила руки на груди. – Ты как женский доктор, который пытается выбирать цветистые и милые слова. Почему бы не сказать – не хочет трахаться? Обычно ты так и выражаешься. Интересно!

Люциан заскрежетал зубами.

– Что именно?

– Так, ничего. Я-то думала, твоя женитьба – лишь средство для достижения цели…

– Да, но к цели я пока не подобрался.

Айоф поджала губы.

– Может, она тебя боится.

Боится?! Вчера весь день весело болтала, пришла к нему в спальню, а потом снова удрала, вместо того чтобы закончить начатое…

– Я ведь сказал ей, что бояться меня не нужно, – сообщил Люциан.

– И что, помогло? Я с твоей женой не знакома, так откуда мне знать, что у нее за причины? Подумай вот о чем: с самой юности девчонки отзываются о тебе с придыханием, а не с упреками…

– Она – другая! – оборвал ее Люциан.

– Что значит другая?! – обозлилась Айоф. – У нее что – крылышки? Русалочий хвост?

Почти. Хэрриет всегда жила на всем готовом, даже пальцем не пошевелив. Она скорее умна, чем опытна, что придает ее суждениям претенциозность. В присутствии Хэрриет, облаченной в броню невозмутимого невежества и пышных оборочек, Люциан чувствовал себя грубой скотиной. Более десяти лет он прекрасно знал, кто он есть и чего хочет, что давало ему право вести себя как в голову взбредет, а теперь начал сомневаться в себе и задумываться о вещах, до которых прежде ему не было ни малейшего дела. Это беспокоило его гораздо больше, чем ее нежелание.

– Ты имеешь в виду – она леди, – насмешливо заметила Айоф. – Насколько мне известно, у тебя есть опыт интимного общения с леди.

– Они искали в моей постели так называемых порочных утех.

– Не этого ли она ищет?

Ну да, хмыкнул про себя Люциан, новобрачные прямо-таки мечтают, чтобы их нагнули и хорошенько отшлепали.

– В свое время знавала я пару содержанок, – заметила Айоф, – и не раз слыхала, что джентльмены в их постели просто звереют, ведь позволить себе лишнего на супружеском ложе не могут. Тем временем их жены, пожалуй, наведываются к тебе.

– И что с того? Как мне это поможет? – изумился Люциан.

– Не знаю. Меня забавляет, когда мужчина делит женщин на фригидных жен и похотливых шлюх, а потом сталкивается с реальной жизнью.

– Твой совет – полное дерьмо! – прорычал он.

– Ну и ладно, – примирительно сказала Айоф, осознав, что заходит слишком далеко.

Она осторожно поставила стакан на сервант, подошла к Люциану, взяла его за руку и рассмотрела ладонь.

– Держу пари, ты давно не таскал ящиков и не разбивал голов, – пробормотала она. – И все же эти руки очень сильные. – Айоф подняла взгляд. – В глубине души женщина всегда знает, что ее жизнь зависит от того, насколько мужчина способен себя контролировать, Люк. У тебя руки дебошира.

Он оскорбленно освободился от ее хватки.

– Женщин не бью!

– Хм, ей-то откуда знать? Мужчины часто ласкают женщину слишком грубо, как нравится им самим, и совершают ошибку. Кожа у нас гораздо нежнее, чем у вас.

Айоф провела пальцем по его подбородку – мягкая лайковая перчатка прошелестела по щетине.

– Легкое касание, – шепнула она, – должно быть еще легче.

Айоф умолкла, посмотрела на дверь у Люциана за спиной и отдернула руку.

Он обернулся. На пороге стояла молодая жена – с таким лицом, словно только что съела лимон.

Глава 14

Два дня! Люциану понадобилось всего два дня, чтобы нарушить клятву и увлечься другой женщиной! К тому же он привел ее домой! Это просто нелепо, но иного объяснения их нежностям быть не могло. Хэтти застыла на месте и тупо смотрела на странную сцену. Женщина явно из низов: волосы короткие, мышиного цвета, стройное тело напряжено, словно готовая распрямиться пружина. От нее все еще исходила особая чувственность – подбородок она вздернула с той же уверенной, искушенной небрежностью, с которой провела пальцем по лицу Люциана. Хэтти невольно залюбовалась, представив, что незнакомка могла бы украсить любую из ее картин, если бы позировала в качестве натурщицы. При иных обстоятельствах, подумала девушка, стиснув зубы. В груди все клокотало.

– Миссис Блэкстоун, – кивнул Люциан с тем отстраненным, сдержанным видом, с которым обращался отец Хэтти к ее матери, когда у них были гости.

– Я слышала, как что-то разбилось, – слабым голосом сказала она, сделав вид, что не замечает гостью, поскольку самым правильным было притвориться, что любовниц вообще не существует. Однако от оценивающего взгляда незнакомки в жилах Хэтти мигом вскипела кровь. Любой хоть немного порядочный муж уберег бы свою жену от подобного унижения! При мысли о том, что вчера вечером она начала вышивать ему подтяжки шотландскими чертополохами, у нее встал ком в горле.

– Ерунда, просто графин уронил, – сказал Люциан и поманил Хэтти. – Позвольте представить вам мисс Бирн.

– Нет! – выпалила Хэтти.

Его лицо застыло. Они мерили друг друга взглядами, и воздух между ними дрожал, словно живое существо в предсмертном хрипе.

Женщина хотела положить руку Люциану на плечо, потом передумала.

– Мне пора, – объявила она.

Хэтти отвела взгляд и все же заметила, что походка у той горделивая и в уголках рта прячется усмешка. После гостьи в воздухе осталось висеть облачко амбры и табачного дыма.

Раздались тяжелые шаги Люциана, и пульс Хэтти участился. Она попыталась проигнорировать и его, но он остановился прямо перед ней и стоял неподвижно, словно кирпичная стена, пока она не встретилась с ним взглядом.

– Что все это значит? – с грозным видом осведомился он.

Разозлился!.. Хэтти затошнило.

– Я вовсе не обязана терпеть подобные вещи, – прошептала она.

– Подобные вещи, – тихо повторил Люциан. – Вы о чем?

– О ваших… ваших связях!

На его лице застыло недоверие.

– Поскольку вы отнюдь не дурочка, то прекрасно понимаете: своей пассии я бы вас вряд ли представил, – проговорил Люциан. – Так что вы обидели мою подругу зря.

Дурочка! Хэтти шумно втянула воздух. Ладно, возможно, она и поспешила с выводами, но почему его больше заботят чувства этой нахалки, чем жены? Она прижала руку к животу.

– Если она вам не мать, не сестра, не кузина – в таком случае я ужасно извиняюсь, что отказалась знакомиться, – то я вовсе не обязана вести себя вежливо с женщиной, которая заигрывает с вами посреди моей гостиной! – процедила Хэтти.

– Вашей гостиной? – изумленно повторил Люциан.

Похоже, хозяйкой он ее не считает. Хэтти вспыхнула от унижения.

– Гостиная – это внутренняя часть дома, где обычно распоряжается жена, – пробормотала она. – Что подразумевает следующее: прежде чем войти, любой приличный гость должен хотя бы уведомить хозяйку.

Вспышка раздражения во взгляде Люциана свидетельствовала о том, что лекция по домашнему этикету ему не понравилась. Он подался вперед и склонился так низко, что почти коснулся ее носа своим.

– Я ваш муж, – мягко проговорил он, – и не потерплю, чтобы вы вели себя перед моими гостями как высокомерная соплячка.

Голос звучал холодно, но еще холоднее был его взгляд. Хэтти смотрела в серые глубины, думая о том, что душа Люциана подобна арктической пустыне, враждебной ко всякому, кто осмелится туда сунуться. Вчера она уснула с его кулоном на груди и искоркой надежды в сердце. Впервые после ужасного происшествия в галерее ей удалось выспаться. Высокомерная соплячка? Значит, она ему ничуть не нравится. Кроме тех моментов, запоздало осознала Хэтти, когда он пытается ее соблазнить…

– Пожалуй, лучше я пойду к себе, – дрожащим голосом сказала она.

Взгляд мужа пронзил ее до глубины души, и что бы он там ни увидел, это заставило его отступить. Люциан раздраженно провел по волосам растопыренными пальцами.

– Ладно, ступайте.

Хэтти ринулась прочь с такой поспешностью, что каблуки заскользили по полу. В середине коридора она резко свернула влево – к заднему входу. На самом деле ей следовало позвонить в колокольчик в холле и попросить Николаса подать карету, потом позвать Карсона. Тогда Люциан заметил бы, что она собирается удрать, и наверняка положил бы этому конец. Украдкой оглянувшись, Хэтти открыла дверь и выскочила во двор, ушибив локоть о косяк. Ноющая боль пульсировала еще долго после того, как она покинула Белгравию.

До изящного фасада «Лондонского печатного двора» – дом тридцать пять на Бедфорд-стрит – она добиралась почти час. Седоволосая секретарша в приемной и мальчик-лифтер знали ее как подругу владелицы дома и не осмелились заметить, что она без шляпы, без перчаток, запыхалась и безуспешно пытается скрыть хромоту. Из лифта Хэтти прямиком бросилась в директорские апартаменты: если Люси и вернулась из Италии, то в обеденное время скорее нашлась бы дома, чем в кабинете. Надежда застать ее была ничтожно мала, поэтому девушка ворвалась без стука.

– Боже мой! – воскликнула Хэтти и зажмурилась.

Люси обнаружилась за столом – в страстных объятиях высокого рыжеволосого мужчины.

– Прошу прощения…

– Хэтти!

Люси едва не перепрыгнула через стол, обогнула его и помчалась к подруге. Она сжала руки Хэтти с удивительной для столь хрупкой женщины силой. Лорд Баллентайн за ее спиной неспешно поправил манжеты и галстук.

– Дорогая моя! – Люси вгляделась в ее глаза с тревогой. – Как твои дела?

Взгляд Хэтти метнулся в сторону лорда Баллентайна – тот повернулся к ней и склонил голову.

– Миссис Блэкстоун.

Сердце Хэтти екнуло – неизбежный эффект, который производила красота виконта на любое разумное существо. Пухлые губы, высокие скулы, идеально очерченный овал лица навевали мысли об архангелах. Впрочем, дьявольский огонек в глазах выдавал порочность ангела падшего, и женщины Британии еще не решили, то ли завидовать Люси, то ли сочувствовать ее выбору жениха. Судя по стойкому румянцу на щеках Люси и зацелованным губам, подругу выбор вполне устраивал.

– Лифт поднялся гораздо быстрее, чем обычно, – пролепетала Хэтти, сгорая от стыда.

– Верно подмечено, мэм, – как ни в чем не бывало отозвался Баллентайн. – Я велел заменить его на гидравлический.

– Звучит ужасно современно!

– Скорее, предыдущий безнадежно устарел. Впрочем, этот тоже не последнее слово техники – Вернер фон Сименс только что изобрел электрический лифт!

– Как любопытно.

– Схожу-ка я распорядиться насчет чая, – предложил Баллентайн. – Миссис Блэкстоун, поздравляю вас с бракосочетанием. Моя госпожа…

Он вышел, нежно посмотрев на встревоженную Люси, и та мигом потянула Хэтти к зеленой козетке.

– Мы вернулись сразу, как узнали! – воскликнула подруга. – Увы, почта задержалась чуть ли не на неделю, потому что мы переехали в другой отель…

Хэтти изумленно присела.

– Вы… вы вернулись из-за меня?

– Конечно! В Италии поезда отменяли или же они тащились еле-еле. Во Франции – забастовки. Мы добирались до Кале целых восемь дней! Я готова была сама управлять чертовым паровозом!

Хэтти застонала.

– Вам не следовало прерывать свой отдых!

На самом деле подруга даже переодеться с дороги не успела.

– Как же я могла не приехать? – Люси вновь взяла ее за руки с непривычной нежностью. – Я испытала огромное потрясение. Баллентайн пытался меня убедить, что Блэкстоун ни разу не обидел женщину, но я должна была удостовериться сама.

– Ты же очень редко позволяешь себе отдохнуть!

– Если тебя это так беспокоит, взгляни на мой стол. – Люси указала на кипу бумаг. – Я ужасно задержала ответы на письма из Соединенных Штатов, а Монтгомери собирается внести в парламент предложение о поправке к закону о собственности замужних женщин уже в октябре, так что к тому времени я должна пролоббировать половину палаты лордов. За праздность приходится платить. Я хотела навестить тебя в Белгравии сегодня после обеда. Кэтриона тоже скоро к нам присоединится.

– Но ведь Кэтриона уехала в Эпплкросс…

– Из-за того, что ты стала нас избегать, она задержалась в Оксфорде, надеясь тебя подкараулить.

– Она вовсе не обязана!..

Люси бросила на нее сердитый взгляд.

– Разве ты не сделала бы ради нас то же самое?

– Конечно, – машинально ответила Хэтти.

– Так чего ты ожидаешь от нас?

– Моя мать перехватывала ваши письма, – призналась Хэтти. – Если думаете, что я нарочно вас избегала…

– Дорогая моя, мы ничуть не в обиде, просто тревожимся! – заверила Люси.

– Какое облегчение, – пробормотала Хэтти. – А как насчет лорда Баллентайна? Разве он не разозлился? Выглядит загоревшим – надеюсь, вам удалось провести на море хотя бы пару дней.

– Удалось. – Люси коснулась своего прекрасного носика, кожа на котором шелушилась. Ее светлые волосы чуть выгорели и приобрели серебристый оттенок. – Дурацкую шляпку сдуло в море уже в Неаполе, и я зажарилась на солнце, несмотря на то что Баллентайн отдал мне свою панаму. Как ни странно, сам он ничуть не пострадал, хотя и рыжеволосый, и светлокожий. Напротив, у него чудный бронзовый загар! Говорю тебе, он не человек! И вовсе Баллентайн не рассержен – у него самого здесь полно дел: недавно познакомился с одним драматургом, мистером Уайльдом, и моим кузеном лордом Артуром – помнишь такого? Баллентайн твердо намерен выпустить в «Лондонском печатном дворе» поэзию декадентов. Похоже, мы становимся довольно радикальным издательством… Кстати, где твои шляпка и перчатки, Хэтти? И почему ты хромаешь?

– Ерунда, – криво улыбнулась девушка. – Надела новые туфли без задника и свернула не там на площади Пиккадилли. Наверное, натерла парочку волдырей.

Люси тоже улыбнулась.

– Ты шла пешком от самой Белгравии?

– Я слишком поздно сообразила, что не взяла денег на кэб или подземку. – К тому же ей не доводилось ездить в подземке без сопровождения.

Люси встала и воинственно подбоченилась.

– Ты выскочила из дома в чем была! Что он с тобой сделал?

– Ничего.

– Совсем ничего?

Хэтти застонала.

– Он привел… – От стыда она снова закрыла глаза. – Он привел в дом женщину.

– Женщину, говоришь? – недоверчиво повторила Люси. – Вы женаты всего пару дней!

– И я уже об этом сожалею.

– Негодяй!

– Похоже, я поспешила с выводами. Хотя позже выяснилось, что на мои чувства ему плевать – он отчитал меня, как девчонку!

– Неужели? – прорычала Люси. – Да как он посмел!

От столь безоговорочной преданности у Хэтти защипало в носу.

– Люси, – прошептала она, – я должна перед тобой извиниться.

– Передо мной? – растерялась Люси. – Ты о чем, дорогая?

Хэтти заставила себя поднять глаза.

– До сих пор я даже не осознавала, насколько важно движение за избирательное право женщин. – До нее это дошло лишь во время ее часового унизительного ковыляния по лондонской жаре.

На лбу Люси обозначились две вертикальные линии.

– Продолжай.

Слова давались Хэтти с трудом.

– Видишь ли… Я слышала, как ты говорила о том, что замужних женщин угнетают, что они лишены права голоса. На собраниях я читала письма от несчастных в браке женщин и ничуть не сомневалась в правильности нашего дела. Теперь же чувствую, что не понимала их в полной мере…

– И что?

– Я полагала, что эти несчастья не имеют ко мне никакого отношения. Я к тому, что мне жилось легко, хоть я и женщина, и казалось, что так будет всегда. Мой отец, мои братья, мои дядья – может, они и деспотичные, но при этом хорошие, добрые отцы и мужья. – Или так она думала, пока отец не принял в одиночку решение о ее браке. – Я присоединилась к движению потому, что хотела чувствовать себя нужной, – пояснила Хэтти. – Мне нравилось общаться с новыми друзьями и заниматься чем-то радикальным. Теперь я понимаю, какой была дурочкой…

Люси покачала головой.

– Ты вовсе не дурочка.

– Тогда почему я испытала такое потрясение? – Хэтти принялась искать свою сумочку, чтобы взять платок, и вспомнила, что оставила ее дома.

Люси подошла к столу и вынула из ящика платок.

– Ты находилась в неведении, – объяснила она, вручая Хэтти аккуратно наутюженный белый квадратик. – До сих пор от несправедливого закона тебя защищала сама судьба. Ты могла бы и не заниматься политической деятельностью в отличие от тех, кто сталкивается с несправедливостью каждый день. Так что, полагаю, твое потрясение – следствие того, что неведению пришел конец. Воспринимай это как болезнь взросления.

Хэтти прижала платок к носу. Пахло лимонами, как и мыло Люси.

– Наверное, я тебя очень бесила, – пробормотала девушка.

Люси скривилась.

– Меня бесит, когда ты на себя наговариваешь!

– Ты ведь понимала, что я прихожу в основном ради компании и пирожных! И даже порой теряла со мной терпение.

– Ну да, – кивнула Люси, меряя комнату шагами. – Потому что нетерпимость – один из моих многочисленных пороков!.. Хэтти, я вовсе не ждала от тебя той же глубины убеждений, что и от себя.

– Р-разве?

– Конечно, нет! Ради общего дела ты рисковала многим и всегда нас подбадривала. Этого уже достаточно. Если бы я считала, что каждая суфражистка должна чувствовать ровно то же, что и я, то наша армия была бы крошечной и совершенно невыносимой. О господи, ну не плачь!

Хэтти ничего не могла с собой поделать: копившееся несколько недель напряжение хлынуло потоком. Люси растерянно оглядела комнату.

– Налить тебе бренди? Может, сигару? Ах, лучше бы здесь была Аннабель – я совсем не умею успокаивать!

Хэтти поморгала, смахивая слезы.

– Люси, ведь он имеет право делать со мной все что пожелает!

И тогда Люси словно окаменела, медленно подошла и опустилась на колени перед подругой, глядя на нее серьезно, как никогда.

– Хэтти, – начала она, положив на ее руку теплую ладонь. – Я должна спросить: он причинил тебе боль?

Конечно, причинил: Люциан умудрился ранить ее чувства. Впрочем, Люси имела в виду не это. Хэтти покачала головой.

– Нет, но мог!

И он мог бы выстроить своих любовниц в ряд по всей гостиной, если бы пожелал. Хэтти поняла, что скорее откусит себе язык, чем бросится за утешением к семье и расскажет матери или сестрам о женщине в своем доме. Собственно, поэтому она и пришла сюда, а не в Сент-Джеймс. Девушка посмотрела на заботливую руку Люси, и от нахлынувшей благодарности у нее защемило сердце. Какое счастье, что бывают такие подруги!

Стук в дверь заставил ее замереть.

– Чай принесли, – спокойно пояснила Люси.

Хэтти покосилась на девушку, прикатившую сервировочную тележку. На ней была белая с синим униформа, сшитая по эскизу Хэтти, который она разработала несколько месяцев назад, когда Люси получила свою долю в «Лондонском печатном дворе». Как Хэтти радовалась, что ей доверили оформление интерьера! Люси сказала: «Даю тебе полную свободу действий, только учти: это издательство, а не гостиная моей бабушки, так что обойдись без набивного ситца и гобеленов с котятами». Хэтти тихонько вычеркнула ситец из списка тканей и решила не обижаться на оскорбительное замечание, поскольку Люси не стеснялась в выражениях ни с кем. Но сейчас почему-то вспомнила тот эпизод, сидя на козетке и ожидая совета, словно незадачливая горемыка, которая сама навлекла на себя несчастье…

Люси налила чай.

– Короче говоря, Блэкстоун щеголял своей любовницей и обошелся с тобой по-свински.

– Он утверждает, что она – просто подруга, – пробормотала Хэтти.

– Все равно я его ненавижу! – заявила Люси и положила в чашку Хэтти три кусочка сахара.

– Она… она гладила его по щеке, – сообщила Хэтти, растопырив левую руку на манер когтистой лапы.

Люси задержала взгляд на хищно изогнутых пальцах подруги.

– Ясно. Как тебе удалось их застукать?

– Они стояли посреди гостиной.

– В гостиной, значит, – удивилась Люси. – Ну, тогда твой муж либо заправский распутник, либо действительно невиновен.

– Неважно, – перебила Хэтти, – ведь я отказалась с ней знакомиться, и он разозлился, что я задираю нос перед его подругой.

И назвал ее сопливой девчонкой!

Люси подула на чай.

– Значит, ты хочешь от него уйти?

– То есть разъехаться?

– Нет. Уйти по-настоящему.

Хэтти посмотрела на нее с недоумением.

– Я имею в виду развод. – Во взгляде Люси горела решимость. – Представь, что это можно сделать без вреда для репутации. Ты ушла бы от мужа?

– Ох, даже не знаю, – смутилась Хэтти.

А следовало бы ответить «да», не раздумывая!.. Хэтти принялась глотать горячий сладкий чай, пока сумбур в голове не улегся.

– Ты не сочтешь меня бесхарактерной, если я скажу, что до сегодняшнего утра ничуть не презирала своего мужа – лишь власть, которую он надо мной имеет.

Люси печально улыбнулась.

– Нет, – ответила она. – Только не я. Баллентайна я люблю всем сердцем: смотрю иной раз на его красивое лицо, и дух захватывает! И все же я не выйду за него, чтобы не стать его собственностью. Но ты уже замужем, и если не готова хладнокровно развестись или избавиться от Блэкстоуна как-нибудь иначе, то мы должны действовать в узких рамках. Обнадеживает, что сначала он не вызвал у тебя отторжения, – ты хорошо чувствуешь людей.

Хэтти уставилась на скомканный платок у себя на коленях.

– Я сама потянулась к нему для поцелуя, с которого все и началось, – тихо призналась она.

– Животная страсть, – кивнула Люси. – Впрочем, для крепкого брака ее недостаточно.

– Вот, значит, что это?

Люси посмотрела на нее с удивлением.

– А что же еще?

Чувство узнавания, запретная тяга… теплый отклик ее тела на его запах и прикосновение… Да, пожалуй. Очень похоже на животную страсть. Заманчиво, но при этом весьма неловко. Хэтти снова залилась краской. В отличие от Люси она не положила последние десять лет на то, чтобы избавиться от вбитых с детства назиданий о женских добродетелях и врожденном отсутствии влечения.

Люси долила подруге чаю, затем принялась доставать из шкафов папки и рыться в ящиках.

– Удачно, что ты испытываешь к нему плотское влечение, – заверила она, раскладывая на столе документы и письменные принадлежности. – Тем не менее твой муж – существо малоуправляемое, а у тебя характер мягкий и покладистый – разумеется, не беря в расчет некоторое упрямство и импульсивность. Если решишь вернуться к Блэкстоуну, то помни: «Красавица и чудовище» просто детская сказка. Ты ее читала?

– Конечно, – ответила Хэтти. – И все же ты продолжаешь говорить загадками.

– Чудовище пленяет красавицу, – напомнила Люси, сев за стол и взяв перьевую ручку. – В конце красавица спасает чудовище – и себя, кстати, – благодаря кроткому характеру, самопожертвованию и любящему сердцу – настолько любящему, что она воспылала к уродливому, возможно, даже вонючему монстру, который хотел убить ее отца и держал ее саму в заточении.

– Когда фрейлин Майер читала мне в детстве, эта история звучала гораздо более романтично, – заметила Хэтти.

– Ну да, – согласилась Люси, стремительно что-то записывая, – заколдованный замок изрядно отвлекает от всяких мелочей. Однако мораль сказки такова: неважно, насколько страшно чудовище, жертвенная любовь непременно превратит его в прекрасного принца.

Хэтти бросила на подругу угрюмый взгляд.

– Почему ты не скажешь прямо?

Люси промокнула написанное пресс-папье.

– Блэкстоун в принца не превратится, сколь бы терпеливой и любящей ты ни была. Сказки отражают наши мечты, а не реальность. Сюжеты о том, как женщины привязываются к мужчинам, которые им не глянулись, стары как мир, ведь всем нам нужна надежда. На самом деле мученичество женщины не изменит мужчину, не желающего меняться. Помнишь дурацкую поэму Пэтмора?[5]

Леди слишком кротка и смиренна,

Чтобы попрекать его в сердцах,

Ожидает раскаянья джентльмена

С прощением в тоскливых глазах.

– Когда – точнее, если – ты к нему вернешься, Хэтти, не пытайся пристыдить мужа тоскливым взглядом.

К досаде Хэтти, Люси угадала – именно этим она и собиралась его пронять.

– Так что же мне делать, по-твоему? – излишне резко поинтересовалась она.

Люси зажгла спичку и расплавила сургуч.

– Будь красавица мужчиной, она убила бы чудовище без малейших колебаний, вместо того чтобы в него влюбляться. Поэтому советую вот что: заставь мужа заслужить твою благосклонность. Мужчины редко ценят то, что получают даром.

– Заслужить, говоришь, – пробормотала Хэтти. – Легко сказать, когда у него все козыри…

Прямо у нее на глазах прекрасное, как у эльфийской девы, лицо Люси превратилось в рожицу проказливого пикси.

– Если он не умеет вести себя прилично, не лучше ли тебе пожить у Аннабель? Она точно не откажет, а герцог даже Блэкстоуну не по зубам.

Хэтти поерзала на козетке. Доставлять неприятности подругам своими невзгодами, в которых она же и виновата, казалось чертовски неправильным. Уже то, что она столь свободно делится семейными дрязгами с Люси, – серьезное нарушение всех табу.

– Монтгомери еще не оправился после скандала, который поднялся вокруг его женитьбы, – напомнила Хэтти. – А мистер Блэкстоун имеет на меня законные права – он может настоять на моем возвращении. Если откажусь, меня посадят в тюрьму… Сама знаешь!

Люси сложила письмо и запечатала.

– Не обязательно принимать решение сегодня. – Она взяла письмо и другие документы, перевязала бечевкой и вручила сверток Хэтти. – Твой спасательный набор, – пояснила Люси, – пропуск в Митилену.

– В Митилену?! – Хэтти взяла бумаги с опаской. – Я думала, в наши дни амазонки существуют лишь в мифах.

Люси усмехнулась.

– Кое-где они есть. Этот анклав находится недалеко от Марселя. Его организовала группа художниц, и о нем мало кто знает, потому что он служит убежищем для женщин.

– Марсель, Франция, – прошептала Хэтти. – Ты знаешь, я мечтаю о Франции!

– Конечно. Вот здесь – десять фунтов, – Люси потянула за угол конверта, – а здесь – подробная инструкция, как добраться до Митилены, рекомендательное письмо и разрешение британского консула на проезд до Франции из любого нашего порта.

Хэтти стиснула связку бумаг.

– От самого Мерси?

– Разрешение консула, разумеется, подделка, – призналась Люси, – зато превосходная, проблем у нас никогда не возникало.

Хэтти знала, что к услугам Люси была целая сеть контрабандистов. Подруга использовала ее, чтобы помогать женщинам, которые хотят исчезнуть. При мысли об этом у Хэтти подвело живот. Прежде ей и в голову не приходило, что она может стать одной из них.

– Ты действительно хочешь, чтобы я навсегда уехала во Францию?

– Разумеется, нет! – воскликнула Люси. – Но иногда женщине нужен билет, которым она может воспользоваться по собственному усмотрению и не полагаться ни на чью милость. Это – твой билет. Можешь держать его в ящике стола и чувствовать себя хозяйкой положения.

Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой! Хэтти поднесла сверток к носу.

– М-мм, – протянула она. – Так пахнет Монмартр!

Люси это позабавило.

– Монмартр, – повторила она. – И чем же он пахнет?

– Приключениями, модой и великолепной живописью!

* * *

Пока Хэтти ехала в экипаже до Сент-Джеймс, ей казалось, что билет в один конец у нее за корсажем сияет ярко, словно маяк в ночи. Идея переночевать в доме родителей, чтобы выказать свое недовольство мужу, представлялась ей удачной до тех пор, пока она не очутилась на крыльце.

– Мисс Гринфилд… Прошу прощения, миссис Блэкстоун.

Хэнсон открыл дверь пошире, и его водянистые глаза восторженно вспыхнули. Он отступил в сторону, оживленно взмахнув рукой. Сердце Хэтти заныло при виде немолодого лица дворецкого, тщательно зачесанных назад седых волос, стариковской походки, жестко накрахмаленной рубашки и воротничка.

– Боюсь, мистера и миссис Гринфилд нет дома, – сообщил Хэнсон, проследив, как горничная берет у Хэтти шляпу и шаль, одолженные Люси.

– Когда вернутся?

– После ужина. Их пригласили в Суррей.

Тяжесть в груди прошла. Встречаться с отцом Хэтти вовсе не хотелось – к возвращению родителей она предпочла бы укрыться в своей старой спальне.

– Как насчет Закари – он дома?

Жизнерадостное настроение Хэнсона исчезло, словно улитка в раковине. Вид у него стал еще более чопорный, если это вообще возможно.

– Да, дома.

– Где же он?

– Хм-м. Полагаю, в библиотеке, мадам.

Дворецкий тащился позади нее подозрительно медленно, будто надеясь, что и она замедлит шаг. Сердце Хэтти тревожно забилось.

– В чем дело, Хэнсон?

– Существует вероятность, – поморщился он, – что мистер Закари не в состоянии принимать гостей.

– О нет! Он что – болен?

– Это не вполне то слово…

– Каких таких гостей, Хэнсон?! Я же его сестра! – Хэтти бросилась по коридору в библиотеку, больше не заботясь об отставшем дворецком.

Она распахнула тяжелую дверь.

– Закари?

Тишина. Хэтти прошлась вдоль темных, пыльных книжных полок, заглянула за кушетки и кресла у холодного камина.

– Зак?

– Хэтти Помпончик? – В проеме, ведущем в смежный кабинет, возникла пошатывающаяся фигура.

– Зак! – Она бросилась к нему и взяла за руку.

Он опустил взгляд на их сомкнутые руки, потом недоверчиво посмотрел на ее лицо, словно не веря, что сестра настоящая. Глаза у него были пустые, мутные, налитые кровью.

– Почему ты здесь, дорогая?

Хэтти отшатнулась – от брата сильно разило виски. В кабинете при библиотеке находился солидный запас, и, судя по висевшему в воздухе амбре, Зак его опустошил.

– Ну ты даешь, братец! Так напиться средь бела дня…

Он прищурился.

– Уверяю тебя, сейчас часов шесть вечера.

Это было на него не похоже – обычно Зак отличался умеренностью и пить умел.

– В чем дело? – спросила Хэтти. – У тебя неприятности?

Он высвободил руку, схватил сестру за плечи и отодвинул от себя.

– Дай-ка посмотреть. – Он прищурился сильнее. – Вроде бы цела и невредима.

Хэтти засмущалась и подумала, как неловко встречаться с братом после первой брачной ночи, которой, кстати, и не было.

Похоже, Закари слабо понимал, что происходит, потому что оперся на нее всем весом. Она сморщила нос.

– Что с тобой случилось?

– Так скроем же замысел свой черный, – протянул он, – под маской веселья притворной!

Хэтти покачала головой.

– Цитируешь Макбета, брат?

– Умная глупышка!

– Ну же, перестань! Мне может понадобиться твоя помощь. Как думаешь, папа не станет возражать, если сегодня я переночую… Ой!

Рука сжала ее плечо словно тиски. Глаза Закари опасно сузились.

– Уже удираешь от него. Что этот ублюдок с тобой сделал?

– Ничего… Зак, пусти, мне больно!

– Ну и ладно, – вздохнул он и уронил руку. – В любом случае толку от меня нет…

Хэтти потерла плечо.

– Мне не очень нравится, когда ты напиваешься.

– Мне тоже. – Он повернулся к кабинету, покачнувшись, словно волчок на излете движения. – Хорошо, что ты никогда особо не вникала в дела коммерческие. Витаешь себе в облаках…

Хэтти заботливо обняла его за талию и повела к дивану «честерфилд» у окна.

Судя по смятой подушке, там Зак и отдыхал до ее прихода.

– Почему же не обращаю, – возразила она. – Мне известно больше, чем ты думаешь.

Он плюхнулся на диван.

– Неужели? Значит, ты читаешь раздел новостей коммерции? – Зак мерзко хихикнул, и волоски на затылке Хэтти встали дыбом.

– Конечно, читаю, – ответила она.

Где же одеяло? Заку необходимо хорошенько проспаться.

– Бедный Помпончик, – пробормотал он. – Здесь пишут черным по белому, что теперь Гринфилды владеют контрольным пакетом акций «Пласенсия – Асторга».

Стало очень тихо.

В голове Хэтти отчетливо прозвучал голос брата: две недели назад за обедом он сообщил ей о том, что Гринфилдам хочется завладеть акциями Блэкстоуна.

– Что ты сказал? – спросила Хэтти неверным голосом, точно и сама была пьяна.

Закари сполз на подушку и улегся на бок.

– Ты что, не знала?

Хэтти опустилась на колени и хлопнула брата по щеке.

– Зак!

По спине девушки пробежал неприятный холодок. Она снова затормошила Зака. Глаза открылись, но сфокусировать взгляд он не смог.

– Причем всего за полцены! Я не слишком доверял бы этому расчетливому парню. Он наверняка все спланировал заранее.

Когда до Хэтти дошел смысл слов брата, внутри не все сжалось, в ушах зазвенел тоскливый вой бури на пустынной равнине. Девушка стояла под градом осколков вновь рухнувшей жизни.

Глава 15

За окнами спальни в особняке Люциана багровое небо пронзали черные силуэты лондонских печных труб, испускавших густые клубы, словно дымящиеся пистолеты. Близилась ночь. Скоро он вернется – с каждым тяжелым тиканьем часов девушку подташнивало все сильнее. Увы, узнав о предательстве отца, оставаться в родительском доме она больше не могла.

Отослав Бейли, Хэтти зажгла в комнате все лампы и начала расчесывать волосы, чтобы хоть как-то успокоиться. В газовом свете отражение в зеркале отдавало в желтизну, и она рассматривала себя с грустным изумлением. Неужели ее лицо всегда такое по-детски пухлое? Неудивительно, что близкие делают с ней что хотят – к примеру, продают, словно призовую телку. Впрочем, такова судьба многих девушек ее возраста и положения, хотя себя она привыкла считать счастливым исключением. Сколь пагубное тщеславие! Для семьи она не значила ничего. Ну, не совсем, конечно, – за нее удалось по дешевке выкупить акции железнодорожной компании. Хэтти до боли стиснула щетку. Обручальное кольцо отразило свет и злобно, насмешливо ей подмигнуло. Золотому символу детской мечты суждено превратиться в постоянное напоминание о ее глупости. Волосы затрещали от статического разряда и встали дыбом, клубок яростных чувств в животе заворочался и сделался еще плотнее. Хэтти перекинула локоны через плечо и обнаружила, что руки дрожат.

Стук в дверь заставил ее сердце колотиться о ребра. Глаза в зеркале стали огромными. Хэтти была все в том же дневном платье с высоким воротником и многочисленными оборками – от предстоящего противостояния оно защищало гораздо лучше, чем тонкая ночная рубашка. Девушка сделала глубокий вдох, потом еще один. Стучали в дверь, выходившую в коридор, а не в спальню Люциана.

– Войдите. – Голос прозвучал хрипло.

Уголком глаза она заметила мужа, непривычно элегантного в черном костюме и белой сорочке. Собрался на званый ужин по приглашению тестя Гринфилда? Кислота выплеснулась из желудка, едва не заставив Хэтти закашляться.

Она собиралась встретиться с ним лицом к лицу стоя, но не смогла подняться со стула. Хэтти сидела и смотрела прямо перед собой, слыша за спиной приближающиеся шаги. Он остановился, протянул руку, словно хотел коснуться ее левого плеча, и на пальце блеснуло массивное обручальное кольцо. Похоже, в отличие от большинства знакомых Хэтти Люциан решил носить его не только в день свадьбы. Хочет позлорадствовать? Интересно, при взгляде на кольцо он всегда видит пропуск наверх?

– Хэрриет, я… – Она украдкой покосилась на его отражение и увидела, как темные брови мужа нахмурились. – Я был с вами резок.

Он достал из внутреннего кармана прямоугольный резной футляр. Наверное, там браслет или цепочка.

Склонившись над Хэтти, он положил подарок рядом с флакончиками духов.

– Благодарю. – Стиснутые в замок руки остались лежать на коленях.

Он подошел слишком близко – запах и исходящее от тела тепло туманили ее разум. Несмотря на неопытность, Хэтти мигом распознала тот самый взгляд, которым он смотрел на нее обнаженную в спальне. Желание. Он здесь, потому что хочет обладать своей женой, и красивая коробочка – его часть сделки. Хэтти одновременно бросило в жар и в холод, она размякла и ожесточилась. Если бы не события сегодняшнего дня, она бы ему ответила. Вольно или невольно, но ее влекло к Люциану – она даже начала привыкать к резким, угловатым чертам его лица, втайне считая их красивыми. Вероятно, это проистекало из осознания того, что как муж он принадлежит ей и только ей…

Теперь же мысль о прикосновении заставила ее дрожать от холодного отвращения.

Он заметил, выпрямился и пристально на нее посмотрел.

– Вы сегодня куда-то ходили.

– Да, ходила. – Она дышала слишком часто.

– Причем без Карсона. – Тон его был спокойный, ничуть не враждебный.

– Да.

Люциан покачал головой.

– Больше без сопровождения не выходите – это может быть опасно.

Какое лицемерие! Главную опасность для нее представляет он сам. Вспышка негодования заставила Хэтти вскочить и повернуться к нему лицом.

– Я навещала родителей.

Хотя во взгляде Люциана не отразилось ничего, он явно насторожился и слегка напрягся. Может, он и бесчувственный лжец, но неприятности чует нутром. Наверное, поэтому и выживают существа, подобные ему.

– Теперь я знаю, – выпалила она. – Я знаю!

– Что именно?

– Про «Пласенсия – Асторга».

– Прекрасно, – помолчав, заметил он. – Это вовсе не секрет.

– Вы меня купили!

Он согласно кивнул.

– Почему бы не назвать это выкупом за невесту? Дело вполне обычное.

– Уступив акции за полцены?!

Он моргнул.

– Уверяю вас, речь идет о весьма значительной сумме.

Хэтти стало трудно дышать.

– Осуждать вас я не могу – вы всего лишь приняли предложение моего отца, – неуверенно проговорила она. – Однако я должна знать, создали вы благоприятную для этого ситуацию или нет.

С Люциана мигом слетело безразличие. Он буквально застыл.

– Извольте объясниться.

– Тот поцелуй, – напомнила Хэтти, – поцелуй в зале с двусторонними зеркалами перед наблюдающей за нами толпой – явно не случайность!

Мистер Мэтьюс тоже наверняка знает. Не будь она столь прелестна, столь наивна, столь перепугана, сообразила бы прямо в галерее.

– Разве я вас принуждал? – с каменным лицом поинтересовался Люциан.

– Нет, отнюдь! – с горечью воскликнула Хэтти.

– И против воли тоже вроде бы не удерживал.

– Всему виной моя глупость!

– Следовательно…

– Ах, перестаньте! – Она схватила его за руку. – В кои-то веки не мучайте меня и скажите правду: вы все нарочно подстроили? Если не подтвердите мои подозрения, я буду вечно гадать, не почудилось ли мне, и в конце концов сойду с ума!

Он посмотрел на побелевшую руку, вцепившуюся в его рукав, и задумался. На щеке дернулся мускул. Наконец Люциан решился взглянуть девушке в глаза.

– Я все подстроил, – признался он. – А потом воспользовался подвернувшейся возможностью.

Комната закружилась вокруг Хэтти в вихре красок.

– С чего вы взяли, что я вас поцелую? – с трудом выдавила она. – Причем в нужный момент – с толпой зрителей по ту сторону зеркал?

– Ни с чего, – ответил он, теряя терпение. – Я всего лишь надеялся, что нас заметят вместе, а со временем я смогу развить успех. Поцелуй только ускорил процесс.

– Вам следовало уклониться, – слабым голосом произнесла она, – как порядочному человеку.

– Зачем, если я добивался вашей руки?

– Ясно. – Собственный голос раздавался издалека и казался чужим. – Полагаю, наш союз – всего лишь шаг наверх по социальной лестнице.

Люциан посмотрел на нее сердито, отцепил впившиеся в руку пальцы и направился к выходу.

– Куда вы собрались? – Хэтти подбоченилась и едва не завопила, как сварливая жена.

Люциан оглянулся.

– Вы узнали все, что хотели.

– Почему я? – вскричала Хэтти. – Вы мне жизнь сломали!

– Просто потому, – пояснил он, – что вы сами себя предлагали, причем неоднократно.

Хэтти словно ударили в солнечное сплетение. Она пыталась вдохнуть и не могла. Она тщетно прижала руки к животу. В таком же смятении она была, когда упала с лошади и лежала на земле, слепо уставившись в небо и тщетно хватая воздух ртом. Блэкстоун расставил ловушку вовсе не по безумному зову сердца, нет. Его устроила бы любая доступная, ничего не подозревающая девушка ее положения, которая достаточно глупа, чтобы встретиться на его пути… Наконец ей удалось сделать вдох.

– Я хочу аннулировать наш брак! – выпалила она.

Эти слова будто ударили его между лопаток, и он резко остановился. Когда Блэкстоун обернулся, на лице его ясно читалось: брачный союз еще не скреплен, значит, она может покинуть его без особых осложнений. Он помрачнел, и на глаза Хэтти навернулись слезы. Она вдруг вспомнила про огромную кровать на заднем плане и попятилась на подгибающихся ногах.

– Если вы нападете, я закричу!

Он шагнул было к ней, потом передумал.

– Нападу, значит, – мягко усмехнулся он. – Ну да, чего же еще от меня ждать? – Голос Люциана стал настолько холоден, что мог бы заморозить целое море. – Я не насилую женщин, Хэрриет. – Он посмотрел на нее с таким презрением, что она ощутила его физически. – Предлагаю вот что: мы не станем скреплять наш союз, пока ты сама ко мне не придешь и не выразишь свое желание столь недвусмысленно, что даже тупая скотина вроде меня не ошибется.

И он удалился, хлопнув дверью.

В ушах Хэтти раздался пронзительный звон. Она отрешенно подумала, что надо бы упасть на кровать и разрыдаться, но не двинулась с места. Он признался. Это подтвердило ее роль глупой пешки и принесло хрупкое спокойствие, которое позволило ей поразмыслить. Она подошла к туалетному столику и открыла подаренную мужем шкатулку. Браслет в два пальца шириной, сплетенный из четырех золотых цепочек с жемчужинами и драгоценными камнями. Изящный и в то же время экстравагантный. Тусклый свет не мог приглушить насыщенной синевы сапфиров и сияния рубинов. В солнечных лучах браслет наверняка красиво сверкал бы на запястье, удачно подчеркивая цвет кожи и волос Хэтти. Еще пять минут назад у девушки заныло бы сердце при мысли о том, чего она лишается. Теперь же она увидела возможность. Хэтти никогда не задумывалась о цене вещей и все же понимала, что держит в руках небольшое состояние, а камешки и жемчужины легко выковырять из оправы. Для женщин драгоценности – переносной банковский счет с незапамятных времен или, по крайней мере, с тех пор, как они лишились права владеть деньгами и настоящими счетами. Вот почему они принимают драгоценности в обмен на свое расположение или мирятся с грешками мужей за ожерелья, кольца и бриллиантовые булавки и терпят, когда их называют маленькими сороками за страсть к безделушкам. Во время путешествия на юг Франции эти безделушки сослужат ей хорошую службу.

* * *

Люциан мчался по коридорам, удаляясь от спальни жены все дальше. «Если вы на меня наброситесь, я закричу!» Ему хотелось ударить кулаком в стену. Он вовсе не рассчитывал, что она узнает, и теперь понял почему: выглядело все чертовски мерзко. Зародившаяся между ними приязнь исчезла без следа. Он обещал, что возьмет ее, лишь когда она сама попросит? Ждать придется лет сто, не меньше, а ведь главная цель этого брака – нарожать Гринфилду внуков… И тут Люциан увидел себя в большом зеркале напротив входной двери: злобный оскал, взлохмаченные черные волосы.

– Черт меня подери!

Первый официальный прием в казначействе, а он смахивает на дьявола.

– Мэтьюс! – проревел Люциан.

Голос эхом разнесся по коридорам, и вдруг откуда-то выскочил Мэтьюс.

– Что прикажете, сэр?

– Вели Николасу приготовить экипаж.

– Да, сэр.

– Скажи Карсону приглядывать за миссис Блэкстоун – если она покинет свои покои, ее следует сопровождать.

Брови Мэтьюса сдвинулись прежде, чем он успел придать лицу нейтральное выражение.

– Как пожелаете, сэр.

– И пусть ей принесут с кухни поднос.

За время поездки до Вестминстера он взял себя в руки. Джулиан Гринфилд ожидал Люциана в украшенной колоннами приемной в доме номер десять по Даунинг-стрит, скрывая обиду или смертельную ненависть к зятю за напускным весельем. Ему хватило наглости осведомиться о здоровье Хэрриет, словно это имело значение, и Люциан бодро соврал, что у нее все прекрасно. Обед прошел успешно: Гринфилд представил его премьер-министру Гладстону, который также оказался канцлером казначейства, и они присмотрелись друг к другу, делая вид, что обсуждают недавнее потрясение на рынке ценных бумаг, вызванное тем, что американцы ввели возмутительно высокие пошлины на ввоз британской шерсти, а сами завалили Британию менее качественной, зато гораздо более дешевой шерстью. Честно говоря, сегодня на шерсть Люциан плевать хотел, и он так часто стискивал зубы, что к концу вечера челюсть разболелась. Мечта всей жизни воплощалась в реальность, как он и планировал, однако домой он вернулся в самом мрачном расположении духа. Переодевшись в тренировочный костюм, он оседлал чалого и отправился в Восточный Лондон.

В Белгравию Люциан вернулся несколько часов спустя с разбитым лицом, ноющим телом и все в том же скверном настроении. Он как следует надраил себя в душе, израсходовав добрых полкуска мыла, и все же стекавшая с него вода казалась серой. Когда он наконец вышел, запотели все зеркала.

В кабинете он прямиком направился к шкафчику с напитками и не глядя взял бутылку. Правая рука отозвалась ноющей болью. Бокс без перчаток и выпивка – он наглядно представил осуждающее лицо жены. Можно вытащить парня из грязи, но не грязь из парня. Люциан прихватил бутылку (виски, «Обан» хорошего урожая) и со стоном уселся в кресло у камина. Похоже, он стал слишком стар для кулачных боев в сырых полутемных прокуренных подвалах. Хотя в заведении Макинтайра его присутствию никто не удивился, пока он уклонялся от ударов и бил сам на мокром от крови, пота и слюны полу, помещение буквально вибрировало от любопытства. Он гадал, не украдут ли у него лошадь и не придется ли отбиваться от грабителей посреди Уайтчепела. И тут Люциан понял, что мыслит как богатей и перестал быть своим в подобных заведениях. В результате он пропустил апперкот и до сих пор чувствовал привкус крови.

Раздался стук в дверь – для жены слишком настойчивый.

– Что?

На пороге стоял Мэтьюс, как всегда при параде.

– Сэр, к вам посетитель.

Он выпрямился. Посетитель ближе к полуночи означает дурные вести.

– Кто?

– Лорд Баллентайн. Зашел с заднего входа – вот карточка.

Странно. Баллентайн сто лет к нему не заглядывал.

– Веди его сюда. Кстати, Мэтьюс…

– Да, сэр?

– Миссис Блэкстоун поела?

Лицо Мэтьюса не дрогнуло.

– Все до крошки.

Через несколько минут в дверях возникла высокая, широкоплечая фигура виконта. С подозрительно веселым видом он неторопливо изучил обстановку кабинета, стопки пожелтевших журналов, карту, потертый стол, хронику финансовой и бюджетной политики.

– Блэкстоун, – протянул он, – а здесь занятно!

– Зачем явился, Баллентайн?

– Пришел поздравить с недавней женитьбой. – Взгляд Баллентайна переместился с ободранных костяшек Люциана на распухшую челюсть. – Выглядишь великолепно! Семейная жизнь тебе явно на пользу.

– Если что, еще на один раунд меня хватит.

Его светлость примирительно поднял руки. Свое смазливое личико он берег чрезвычайно – одна из причин, по которой во время их прошлых предприятий он неизменно оставлял грязную работу Люциану. Как серьга с бриллиантом, сверкавшая в его правом ухе, Баллентайн скрывал за ярким блеском непрошибаемую твердость. Он был живым воплощением всего недостойного в мужчине: вечно жаждущий наслаждений легкомысленный отпрыск старинного богатого рода, эдакая современная Мария-Антуанетта мужского пола, вот только никто не стал бы рубить ему голову – обаяние виконта не знало преград. Не считая Айоф, Баллентайн ближе всех подобрался к званию друга Люциана с тех пор, как их пути пересеклись в каком-то притоне лет десять назад.

Он махнул на пустое кресло.

– Бери бокал, садись.

– Поверь мне, – заметил Баллентайн, налив себе виски и вытянув длиннющие ноги в нелепо пестрых носках, – твое отсутствие энтузиазма по поводу моего визита вполне взаимно. Однако выбирая между твоим гневом и гневом моей хозяйки…

– Тебя послала благоверная?

– Отчасти.

Люциан усмехнулся:

– Затюканный женой сердцеед – жалкое зрелище.

– Бывший сердцеед, – добродушно поправил Баллентайн. – Теперь я безнадежно влюблен.

Неужели слухи о семейных проблемах Люциана расползлись по всему Лондону? Возмутительно, до чего он разволновался из-за сплетен о своей персоне, ведь до недавнего времени ему было плевать.

– Как ты знаешь, сегодня твоя жена нанесла моей невесте визит, – заметил Баллентайн.

Люциан согласно хмыкнул, хотя слышал об этом впервые. Надо переговорить с Карсоном.

Аристократ одарил его одной из тех льстивых улыбок, за которыми скрывается многое.

– У моей нареченной появилась идея фикс – во что бы то ни стало устроить счастье своей подруги.

– Неужели?

Мрачный кивок.

– Она вообразила, что медовый месяц миссис Блэкстоун не удался.

– Пришел сунуть нос в мою семейную жизнь? – ледяным тоном осведомился Люциан.

– Господи, да нет же! Я пришел в память о старом добром прошлом. На правах друга, так сказать.

– Из тех же соображений ты прислал мне руководство для жениха на первую брачную ночь? Которое ничуть не помогло.

Баллентайн скривился.

– В свою защиту скажу, что идея была не моя.

– Значит, тебя заставили под дулом пистолета?

Баллентайн промолчал.

– Черт возьми! – воскликнул Люциан. – Тебя и правда заставили!

Виконт пожал плечами.

– В игру вполне мог вступить двуствольный «дерринджер», – признался он, – но гораздо более серьезной оказалась угроза леди Люсинды лишить меня своего расположения на время каникул, если я не пошлю тебе кое-что по почте. Что оставалось мужчине?

Действительно, больше ничего.

– Зачем пришел? – повторил Люциан.

Баллентайн поболтал виски в бокале.

– Леди Люсинда имеет обыкновение вдохновлять своих соратниц на мятеж. К миссис Блэкстоун она относится особенно трепетно, так что сегодня днем наверняка этим и занималась.

Великолепно! Значит, позорное фиаско с акциями за полцены упало на благодатную почву. Виски заломило, пульсирующая боль в челюсти взметнулась в такт.

– И ты пришел меня предупредить?

– Ну…

– Опять думаешь, что сам с женой я не управлюсь?

Баллентайн скорчил дурашливую, невинную гримасу.

– Ни в коем разе!

Люциан резко подался вперед.

– Брак – дело простое, если не усложнять. Она – моя. Куда ей деваться?

Его светлость покивал, глядя с обманчивой ленцой из-под полуприкрытых век.

– Конечно.

Люциан осушил бокал.

– По-моему, подход вполне разумный.

Баллентайн пожал плечами.

– Вполне, только…

– Что?

– Вообще-то ей есть куда деться. – Он умолк.

– Рассказывай!

– Ничего определенного я не знаю, – проговорил Баллентайн. – Просто леди Люсинда может сделать так, что женщина исчезнет без следа, если не хочет, чтобы ее нашли. А миссис Блэкстоун – весьма прелестная, слегка взбалмошная и доверчивая чудачка, и было бы непростительно, подвергни она себя опасности, скажем, отправившись на континент в одиночку.

Люциан стиснул пустой бокал, и поврежденные сухожилия пронзила острая, горячая боль. Конечно, Баллентайн – нахальный мерзавец, и фамильярность, с которой он посмел говорить о Хэрриет, бесила, однако интуиция у него непревзойденная, иначе Люциан не одолжил бы ему столько денег. Похоже, он здорово вывел ее из себя, а послезавтра утром нужно ехать в Драммуир – присматривать за женой некогда. Что же делать? Запереть ее в комнате на несколько дней? Отослать к родителям? Он грязно выругался. Менее развращенный человек бы ужаснулся, однако аристократ лишь понимающе кивнул. Они молча смотрели в горящий камин, и виски огнем разносилось по их жилам.

– Ох уж эти жены, – наконец вздохнул Баллентайн.

Люциан не ответил.

– Они как никто способны внушать мужчине желание угодить, – продолжил Баллентайн. – Как ни досадна наша потребность видеть их счастливыми, ради нее мы готовы на все и в результате на всех парах несемся навстречу гибели – в ледяную преисподнюю, которую создаем своими руками.

Люциан отодвинул бутылку, раздумав пить.

– Если бы тебя действительно заботило ее благополучие, ты бы меня не предупредил, – сказал он. – Ты помог бы ей сбежать.

Баллентайн усмехнулся.

– Нет, пока я твой должник.

Лжец! В таком случае он, наоборот, сыграл бы ведущую роль. Хотя с Баллентайном ни в чем нельзя быть уверенным: лгал он с той же легкостью, что и говорил правду. Люциан видел это своими глазами, когда в юности оба пытались промышлять в полусвете. Они объединили усилия, выпытывая секреты у пьяных аристократов во время буйных оргий в потайных комнатах и игорных притонах, чтобы продавать сведения или использовать для шантажа. Баллентайн проникал в круги избранных, пользуясь своим благородным происхождением, ангельским личиком и красноречием. Люциан ставил ультиматумы или разбирался с подручными того или иного клиента. Работа грязная в прямом смысле слова, однако Люциан всегда подозревал, что самая грязь достается виконту – скользить среди своих, как змей, совращать и лгать в глаза. Поэтому он особо не доверял своему напарнику-аристократу. Впрочем, насчет бунтующих жен он поверил сразу. Нужен план. На ум ему пришла идея, из-за которой Люциан мог угодить прямиком в ледяную адскую бездну.

Глава 16

В одиннадцать утра вокзал Виктория напоминал гигантский муравейник под стеклянным куполом. С усталым шипением прибывали на платформы поезда, протяжно скрипели багажные тележки, торопливо стучали по перрону каблуки. Вокруг Хэтти вздымалось море шляп, цилиндров, дамских шляпок с перьями, выгоревших кепок мастеровых, фуражек вокзальных служащих. Она чувствовала себя словно заяц на голой равнине – с тех пор, как девушка выбралась из кэба у восточного входа, ей казалось, что за ней следят. Разумеется, такого не могло быть, ведь Люциан ушел из дома еще на рассвете. До чего противный тип! В полночь заявился к ней в спальню и сообщил, что она должна сопровождать его в поездке по Шотландии. Хэтти начала собирать вещи, едва он вышел, – перспектива застрять в глуши с этим гадом значительно ускорила переезд во Францию. Затхлый вокзальный воздух отдавал углем и железом. Бедняжка Бейли! Хэтти надеялась, что за невольную помощь при побеге горничную не накажут – та отвлекала разговором Карсона, пока хозяйка удирала черным ходом. Сквозь дорожную вуаль Хэтти пристально вглядывалась в табличку с номером платформы семь, словно то был путеводный маяк. Мозг играл с ней злую шутку – краешком глаза девушка то и дело видела знакомую мощную фигуру, и внутри у нее все сжималось. Она попыталась протиснуться через толпу поскорее, но мешали зашитые в подол драгоценности и громоздкий саквояж в правой руке. Хэтти умудрилась запихнуть в него кучу запасных перчаток, белья и чулок, ночную рубашку, корсет в тон юбке, предметы гигиены, акварельные краски, альбом для набросков, швейный набор, последнее издание справочника Брэдшоу – путеводитель по континентальной железной дороге, щетку для волос, суфражистские журналы и немного провизии, включая большую банку со сливочными тянучками, захваченную из кладовой. С трудом закрыв защелки, Хэтти приткнула сверху зонтик. Заказывать новые платья, шляпки и перчатки придется уже в Марселе… Вдруг на пути возникло препятствие, и крик застрял у девушки в горле. Люциан! Судя по выражению лица, злой как черт.

Она ринулась прочь, врезаясь саквояжем в чужие колени и шепча «простите», «извините» в ответ на недовольные возгласы. Увы, платье было слишком узким для бега, а багаж оттягивал руку, как валун. Люциан настиг ее мигом.

– Позвольте мне, – с напором проговорил он.

Хэтти вильнула влево.

– Оставьте меня!

Муж выхватил сумку. Делать было нечего – куда бы она девалась без вещей? Люциан взял ее под руку – прикосновение мускулистого тела привело Хэтти в трепет, и она слепо двинулась следом. Он не применял силу, и она вполне могла бы вырваться, но не стала. За размеренной хваткой чувствовалась огромная сила, и люди вокруг… осуждающие лица, недовольные возгласы… заставили ее подчиниться. Уши у Хэтти горели, глаза щипало от горьких слез.

– Пустите, – выдавила она. Люциан вел ее прямо к выходу с седьмой платформы. Хэтти похолодела от ужаса и дернулась. – Пустите сейчас же, дикарь несчастный!..

Он сжал губы, и тихий гнев сгустился вокруг него, словно мрачная тень. Люциан уводил ее все дальше и дальше, лавируя в толпе, и она шла – она позволяла тащить себя за руку под свистки паровоза и громкие объявления…

– Мадмуазель. – К ним пристроился жизнерадостный пожилой джентльмен в цилиндре и с усиками. – Mademoiselle, puis-je vous aider?

Могу ли я вам помочь?

Они привлекают внимание. От унижения Хэтти залилась краской и не знала, куда девать глаза. Люциан взглянул на доброхота поверх ее головы.

– Не лезьте к моей жене!

– А-а, дела сердечные, oui? – Француз понимающе усмехнулся. – Mes condoléances, monsieur – les rousses viennent de l’enfer[6].

В мыслях Хэтти пронесся целый шквал достойных ответов, но джентльмен уже растаял в толпе. Она покосилась на каменное лицо Люциана и решила молить о пощаде.

– Прошу вас… я опаздываю на поезд!

– Ваш поезд – вон там, – сообщил он и повернулся к одиннадцатой платформе. На рельсах уже стоял локомотив Северной железнодорожной компании, испуская клубы черного дыма. Перепуганная Хэтти молча двинулась сквозь облако сажи. Неужели он ее похищает? Решил отослать в поместье в глуши? Или упрятать в Бедлам?

– Куда вы меня везете? – прохрипела она.

Люциан кивнул служителю поезда и затащил ее в вагон.

– В Шотландию, – сообщил он. Хэтти смутно отметила роскошное убранство частного вагона. Люциан подвел ее к столику у окна. – Садитесь.

Озадаченная девушка плюхнулась на скамью.

– Шотландия, – повторила она, когда муж опустился напротив нее. – Но ведь отъезд был назначен на завтра!

– Я решил немного изменить свои планы.

Она уставилась на него, не веря своим ушам.

– Вы что, сидели в засаде и смотрели, сбегу я или нет? И даже поезд на всякий случай подготовили? – Люциан промолчал, и она вскричала: – Кем надо быть, чтобы такое устроить?!

Он поставил локти на стол и подался вперед.

– А кем надо быть, чтобы отправиться в Европу с одним саквояжем?

Откуда он узнал про Европу?

Раздался протяжный свисток, поезд дернулся. Хэтти вскочила.

– Вы не можете увезти меня насильно!

Он усмехнулся.

– Это деловая поездка, а не похищение. Она нужна нам обоим.

– Нам?!

– Точнее, нашему браку.

– Что?! – Хэтти вовсе не чувствовала себя в браке с хмурым типом, сидевшим напротив нее, поэтому не смогла сдержать искреннего удивления.

Люциан смерил ее мрачным взглядом.

– Мы женаты, – напомнил он. – Вам это не нравится, потому что вы на меня злитесь, но ваш побег ничего не изменит. Нам нужно… нам нужно все исправить. Так что присядьте.

Хэтти осталась стоять.

– Исправить, говорите, – повторила она, чувствуя головокружение. – Мистер Блэкстоун, тут и исправлять нечего!

– Не думал, что вы сдадитесь так легко, – последовал невозмутимый ответ.

Да как он смеет! И все же она подчинилась – она сама позволила усадить ее в этот поезд, боясь скандала. Хэтти передернуло от отвращения к себе. Она откинула вуаль.

– Если угодно знать, – проговорила она, опьяненная эмоциями, – я не считаю, что этот фарс под названием «наш брак» стоит моих усилий!

Люциан посуровел.

– Ладно. – Он обвел рукой красные бархатные сиденья, синий потолок с люстрой, искусно вырезанную деревянную решетку, отделяющую столовую от гостиной. – Это мой вагон, следующий – тоже. Если угодно, кричите и швыряйте, что под руку попадется. Или можете заказать чаю и смириться.

Кричать и швырять? Для подобных эскапад она слишком хорошо воспитана, к тому же устала после вчерашнего. Хэтти глубок вздохнула и откинулась на спинку сиденья.

– Вы – отвратительный, мерзкий тип, – тихо сказала она.

– Я за вас отвечаю, – бесстрастно заметил он, – поэтому не ждите, что я буду стоять и смотреть, как вы нарываетесь на неприятности. Вас вполне могли убить, ограбить или изнасиловать.

Вежливая улыбка ничуть не скрыла бушующую в девушке ярость.

– Франция, – сообщила она, – моя мечта. Насколько безопаснее был бы наш мир для женщин, стремящихся к своим мечтам, если бы мужчины не мешали им на каждом шагу!

– Пока наш мир таков, каков есть, я не позволю вам разъезжать по континенту в одиночку.

Хэтти едва удержалась от гневного крика.

– Я требую признания брака недействительным!

Люциан посмотрел в окно, даже не удостоив ее ответом.

Поезд тронулся. Она разглядывала холодный профиль, сжимая кулаки под стук колес. На челюсти мужа виднелся синяк, из-за чего он выглядел ужасно заурядно. Этот мужчина, не задумываясь, подавил ее единственную попытку бунта просто потому, что он сильнее. Даже не вспотел, скотина, – ему ничего не стоило проволочь ее до самого поезда! По жилам Хэтти прокатился огонь, пламя взревело, набирая силу; никогда прежде ей не доводилось чувствовать столь всепоглощающего гнева.

– Ладно, – сказала она. – В Шотландию я поеду, но буду для вас камушком в ботинке.

Люциан продолжал смотреть в окно.

– Занозой в боку.

Он по-прежнему не обращал на нее внимания, и Хэтти пришлось придвинуться ближе.

– Ядом в супе.

Наконец ей удалось его пронять – он повернулся лицом.

– Поосторожней, любимая, – предупредил Люциан. – Иначе придется делить со мной, подонком, каждую трапезу и пробовать еду первой.

– Любимая?! – потрясенно воскликнула Хэтти. – Разве вам известно, что такое любовь?! Можно подумать, я смогла бы вас полюбить – да кому вы вообще нужны! Лишь полное ничтожество способно рыскать в поисках слуг по тюрьмам, а приличную жену заполучить посредством подлого обмана! Жалкий выскочка, из-за брака с которым я лишилась всего! Надеюсь, за свои подвиги вы предстанете перед судом, и меньшее, что могу пообещать, – я не полюблю вас никогда-никогда!

Она выпалила свою тираду, и в вагоне повисла мертвая тишина. Хэтти часто дышала, на сердце у нее было мучительно гадко.

– Закончили? – осведомился Люциан, окинув ее безжизненным взглядом.

– Да, – прошептала она. Лежащие на коленях руки дрожали. Жестокие слова вырвались у девушки так складно, точно долгое время хранились наготове – копились, выстраивались в аккуратную очередь и ждали своего момента. Подобное поведение было ей совершенно несвойственно.

Люциан поднялся. В плечах его чувствовалось напряжение – выходя в соседний вагон, он с хрустом потянулся. Хэтти нервно поглядывала на дверь – яростный прилив энергии спадал медленно. Любой другой муж поднял бы крик или отвесил ей пощечину. Она рискнула, потому что хотела ранить его огнем тысячи солнц за то, как он ранил ее. Увы, ей даже не удалось его задеть: похоже, на любовь он и не рассчитывал.

Хэтти сняла перчатку. Обручальное кольцо тускло блестело, притворяясь неодушевленным предметом, и все же она чувствовала его живую насмешку. Палец онемел. Она тщетно попыталась снять украшение, но руки распухли от тяжелого саквояжа и пыла ссоры. Хэтти яростно дернула, однако лишь повредила сустав – кольцо осталось на месте. Оно словно душило девушку. Так символ любви превратился в ее алую букву…

За окном проплывали закопченные кирпичные стены трущоб – покосившиеся домишки льнули друг к другу, словно гнилые зубы или могильные плиты. На голом заднем дворе женщина била висевшие на веревке половики, детишки в лохмотьях гоняли по грязи мяч. Вот же напасть, думала Хэтти. Рельсы бежали вдаль, оставляя мили между нею и лондонской жизнью, и вдруг с новой силой вспыхнули воспоминания о недавних событиях: Закари, чрезмерно заботливая мать, совавшая нос в любые бытовые мелочи, отец, позволивший ей учиться в Оксфорде, потому что в семейном предприятии толку от нее нет. Компаньонки и личные охранники, следившие за каждым ее шагом. Катриона, мирившаяся с ее глупостью, Люси, прервавшая свои каникулы… Аннабель, угодившая из-за нее в тюрьму… Кожа Хэтти зудела, словно стала ей мала. Удушение заботой. Раньше Хэтти видела в ней доказательство любви, но теперь осознала, что это лишь следствие того, что ее считали прелестной, глупой и, вероятно, слабой. И ей надоело. Она – вовсе не безмозглая девица и не хрупкая безделушка! Вот почему девушкам запрещено испытывать гнев – в нем есть безрассудная надежда и сила. Зачем обращать свою ненависть на ту безвольную особу, которой она была еще утром? Нет, она направит драгоценный гнев вовне, а смотреть станет только вперед. Как говорится, рыжеволосые женщины – настоящие ведьмы. Прелестница умерла, да здравствует ведьма!

* * *

Хэрриет игнорировала мужа все девять часов пути до Эдинбурга. Когда он вернулся в вагон проверить, все ли с ней в порядке, она лежала на диване, читая книгу и лакомясь тянучками из банки. Хэтти и взглядом его не удостоила, так что он удалился и засел за свою корреспонденцию. В полдень Люциан зашел пригласить ее к обеду, но обнаружил, что жена наслаждается захваченными из дома кексами. Она взирала на него молча, с вежливым презрением, пока он не ушел. Люциан поглощал еду, не чувствуя вкуса. Ему стало тяжело дышать, и тугой галстук был вовсе ни при чем. Жена его ненавидит. Хуже того, не испытывает к нему уважения – ни одна женщина не проявит супружеской привязанности к мужчине, которого не уважает. По идее, следовало отмахнуться от ее гнева, сочтя его женским капризом, как советовал справочник по этикету, поскольку ни один мужчина в здравом уме не позволил бы ей путешествовать в одиночку. Если так хочет ехать в свою чертову Францию, он отвезет ее в Париж, Лион, Марсель – куда пожелает, как только уладит дела в Драммуире. До тех пор на ее выкрутасы не стоит обращать внимания. Вместо этого Люциан смотрел на пустое сиденье, безрадостно жуя и глотая еду, и остро ощущал все ушибы и синяки, полученные прошлой ночью. Похоже, зря он надеялся, что их совместные трапезы будут столь же приятными, как ланч в Шордиче. Да что с ним такое?

Он оттолкнул тарелку с едой и взялся за статью, в которой подробно описывались возможные последствия реформы подоходного налогообложения и различные экономические сценарии. Слова на странице доходили до него с трудом.

Можно подумать, я смогла бы вас полюбить – да кому вы вообще нужны!

Ладно. Он знал, что любовь не для него, – он знал это уже в детстве, когда Сорша приложила липкую ручку к его щеке и сказала, что любит, – и никаких иллюзий на сей счет давно не питал. Но ненависть – уже чересчур.

Во время остановки он отправил в гостиницу телеграмму, чтобы заказать дилижанс на станцию Уэверли к восьми часам. Когда они добрались до Йорка, небо стало свинцово-серым, по стеклянному потолку вокзала барабанили крупные капли дождя. Стоило им выйти наружу, как порыв ветра едва не вырвал зонт, который Люциан держал над головой Хэрриет. «Добро пожаловать в Шотландию», – пробормотал он. Влажный воздух пахну́л в лицо свежестью. Всего лишь иллюзия: слева вырисовывался мрачный силуэт Эдинбурга, и весь город казался выточенным из огромной цельной скалы, поскольку на всех домах сажа и дым покрывали светлый песчаник ровным слоем копоти. Дальше на востоке возвышалась старинная крепость, стоявшая над городом дозором уже восемь сотен лет. От этого зрелища грудь Люциана заныла от тоски, взгляд затуманился – лучше всего его чувства могла бы выразить заунывная мелодия волынки. Именно поэтому он не любил ездить на север.

Устроившись в гостинице на Джордж-стрит, двадцать пять, где не раз останавливался Роберт Бернс, Хэрриет мигом удрала в свою комнатку.

– Чай подадут внизу через полчаса, – бросил Люциан ей вслед.

Она напряглась, замерла и обернулась.

– Вы имеете в виду ужин.

Он глубоко вздохнул.

– Можно сказать и так.

– Я не голодна.

– Будьте любезны меня сопровождать.

Она сжала губы.

– Мне нечего надеть.

Вид у нее был уставший, заметил Люциан: прическа растрепалась, под глазами залегли голубые тени. На уступки он не пойдет – ненависть еще куда ни шло, но неуважения он больше не потерпит. Люциан развязал галстук.

– Сундук с платьями у вас в комнате.

Она покосилась на него с недоверием.

– Вы велели упаковать мои вещи?

Он начал расстегивать жилет.

– Мне показалось, они вам понадобятся.

– Когда? – воскликнула она. – Когда вы распорядились уложить мои вещи?

– Мэтьюс купил кое-что в «Хэрродс», пока готовили поезд.

Хэрриет прищурилась.

– Платья не от портного?!

– Сойдут и такие.

Она что-то пробормотала себе под нос.

– Поезд до Файфа отправляется завтра в одиннадцать часов, – мрачно сообщил он. – С утра можете купить все, что нужно.

Хэрриет сжала губы.

– По-вашему, Кокбурн-стрит меня устроит?

Он перестал расстегивать пуговицы, услышав из ее уст неприличное слово[7].

– Что?!

– Кокбурн-стрит, – медленно проговорила она, – улица, где находятся самые лучшие магазины Эдинбурга, если верить путеводителю Брэдшоу.

– А-а, – протянул Люциан, ощутив возбуждение. – Правильно говорить Коберн-стрит, но да, там есть все, что нужно.

– А горничных тоже нанимают на Коберн-стрит? – поинтересовалась она. – Раз уж вы забыли пригласить с нами Бейли, придется поискать горничную здесь.

Наглая девчонка!

– Попросите, – проговорил он, отметив про себя ее растрепанный вид, – и я вас раздену. С ванной тоже помогу.

Люциан стянул через голову рубашку, невольно возбудившись при мысли о скользком, намыленном теле в своих руках, и вовсе не удивился, что жена поспешно ретировалась.

Хотя в красновато-коричневом платье, которое посоветовал приказчик из «Хэрродс», Хэрриет выглядела прелестно, без нее ужин был бы приятнее. Уютная обеденная зала могла бы ей понравиться: подземное помещение с низким сводчатым потолком, толстые, как в крепости, беленые стены и факелы в кованых держателях, но девушка слишком увлеклась разглядыванием собственных ногтей сразу после того, как сняла перчатки. Она обратилась к официанту с неожиданно милой, широкой улыбкой, озадачившей и настороженного мужа, и паренька.

– Скажите, омары у вас действительно свежие? – прощебетала она.

– Да, мэм, – ответил паренек, неуверенно переводя взгляд с нее на Люциана. – Их ловят в заливе каждый день.

– Чудно! Я так люблю свежих омаров! – Улыбка сверкала в ее глазах, и официант залился краской.

– Сперва принесите омара, – распорядился Люциан. – В качестве основного блюда – ягненка.

Ее попытки вывести его из себя были настолько неуклюжи, что и сердиться не стоило. И все же Люциан испытывал раздражение, словно зала кишела мошками, потому что Хэрриет удалось его задеть. Ради такой улыбки он с готовностью пошел бы на какое-нибудь мелкое преступление.

Хэрриет наслаждалась вином и выпила много, потом ловко разделалась с толстым хвостом омара.

– Интересно, какое место вы отвели мне в своих бухгалтерских книгах, – проговорила она, раздирая на кусочки мягкое белое мясо на тарелке, и подняла взгляд. – С одной стороны, прибыль от меня должна быть огромной. С другой стороны, я – товар, который быстро обесценивается, поскольку моя красота и способность к деторождению со временем сойдут на нет.

Справочник по этикету для истинных джентльменов советовал мужчине стоически переносить любые ехидные замечания и необоснованные требования, которыми женщина пытается его пронять, поскольку это единственное доступное ей оружие, и в любом случае, слабый ум и переменчивость чувств – не ее вина, а врожденные свойства пола. Люциан считал подобные заявления полной чушью, потому что сам видел, как жены гоняются за мужьями со сковородой; также он видел, как они стоически справляются с трагедией и тянут на себе всю семью. Но теперь, глядя, как мило улыбающаяся девица безжалостно разделывает омара на своей тарелке, он все понял. Люциан ел молча. Время на его стороне, как и закон. От этого никуда не денешься. Наконец-то у него возникло ощущение, что сегодня шансы игроков уравнялись.

Глава 17

Когда на следующий день они продолжили путешествие, небо представляло собой впечатляющее зрелище, достойное кисти самого Эль Греко: на синем фоне клубились ослепительно-белые и серые облака. Залив Ферт-оф-Форт, раскинувшийся вдоль железнодорожных путей, сверкал на солнце, как россыпь серебряных монеток, – еще один прекрасный повод, чтобы игнорировать мужа. Тот сидел напротив, одетый в ладно пошитый синий твидовый костюм и серый узорчатый жилет, погрузившись в глубокую задумчивость, которая выглядела бы весьма соблазнительно, если бы Хэтти не решила его презирать. По крайней мере, Люциан сдержал слово: прошлой ночью он даже не пытался заявить о супружеских правах. И он глазом не моргнул, когда поутру она скупила добрую половину Коберн-стрит прямо у него под носом. Четыре больших ящика с дорогими безвкусными нарядами, которые она вовсе не собиралась надевать, теперь ехали в Белгравию. Обанкротить мужа таким образом вряд ли выйдет, зато попробовать приятно.

Хэтти бросила на него взгляд. Плечи расслаблены, густые темные ресницы опущены, словно он дремлет. Люциан спал мало: ложился слишком поздно, вставал слишком рано, уж это Хэтти успела о нем узнать. Любящая жена непременно подняла бы шум, и Хэтти ощутила новый приступ негодования, потому что он лишил ее таких маленьких заботливых ритуалов.

Люциан проснулся, когда поезд въехал в шумную гавань Грантон и остановился у самой воды.

Хэтти указала на огромную вывеску на берегу: «Паромная переправа Грантон – Бернтайленд».

– Они что – собираются погрузить целый поезд на лодку?!

– Это специальный транспортный паром, – пояснил Люциан с приятной хрипотцой в голосе.

– Понятно.

Его затуманенный взгляд упал на ее руки, судорожно вцепившиеся в край сиденья.

– Исправно работает уже тридцать лет, – проговорил он. – И первого крушения сегодня точно не случится.

Хэтти неохотно ослабила хватку, решив не показывать тревоги. Как это бесит, думала она, пока паром вез поезд и пассажиров через залив, что тридцать лет кряду подобные шедевры инженерной мысли позволяют людям свободно, быстро преодолевать огромные расстояния и осваивать необитаемые территории, и при этом женщине нельзя даже за покупками одной выйти. Слишком опасно, говорят, для ее репутации. Но кто подвергает женщин опасности? Мужчины. До чего же удобно мужчинам, что проступки нескольких представителей их класса даруют им статус защитника и ставят женщин в зависимое положение! В результате они могут вполне законно тащить жен за собой в Шотландию когда заблагорассудится. Разве это не доказывает, что прогрессивность идей вовсе не зависит от возможностей, кому и как пользоваться достижениями прогресса – лишь вопрос воли. Вероятно, скорее мужчины начнут путешествовать вокруг Земли на летательных аппаратах, чем женщины обретут право распоряжаться своей жизнью сами…

В Бернтайленде они пересели в старый, обшарпанный поезд и продолжили путешествие на север. Вскоре пейзаж за окном сменился широкими зелеными долинами, усеянными овцами и домишками фермеров, и на просторе стало легче дышать. Тем не менее, прибыв на одноколейную станцию в Оштермучти, Хэтти выдохлась. Карманные часы показывали ближе к пяти, и она уныло наблюдала, как двое юных шотландцев грузят их сундуки в старомодный черный дилижанс. Девушка вытерпела еще час тряски на изношенном сиденье, и наконец колымага со скрипом остановилась посреди пустынной равнины перед одним-единственным зданием в пределах видимости. Гостиница «Дроуверс». Хэтти глядела в окно с нарастающей тревогой. Серый каменный дом в два этажа покрывала темная сланцевая черепица – причудливое сочетание старых, видавших виды стен и новых пристроек, благодаря чему казалось, что здание растет само по себе. Оно и в самом деле производило впечатление живого организма, причем заметно кренящегося вправо, словно некогда застыло при попытке бегства.

Хэтти содрогнулась.

– С этим домом что-то неладно!

Люциан подался к окну, разглядывая гостиницу.

– Как и со всеми домами в Шотландии, которые мне довелось повидать.

Лицо его было так близко, что девушка ощутила запах мыла для бритья. Она отпрянула, муж смерил ее мрачным взглядом и энергично распахнул дверцу. На негнущихся ногах Хэтти двинулась за ним следом ко входу в зловещую гостиницу. И вот она уже визжит и отскакивает назад, едва не угодив в страшные когтистые лапы. В коридоре их встретил огромный черный медведь на задних лапах, навеки застывший с открытой в безмолвном реве пастью.

– Он давно мертв, – заверил Люциан.

Хэтти поймала себя на том, что жмется к мужу, и поспешно отступила.

– Весьма ценное замечание.

Она все еще прижимала руку к бешено стучащему сердцу, когда из глубин темного коридора вышла невысокая упитанная женщина. В каштановых волосах виднелись серебряные пряди, в уголках глаз залегли морщинки – видимо, от частого смеха и привычки щуриться.

– Миссис Бернс, – представилась она, переводя дух. – Я тут хозяйка, мы с мужем владеем гостиницей пополам. Мистер Бернс ждет вас внутри. Надеюсь, путешествовали вы без приключений; дождей выпало неожиданно много, и дороги развезло. Мои сыновья отнесут багаж прямо в номер, сэр. – Она посмотрела на Хэтти и кивнула в сторону медведя: – Не бойтесь Алистера, мэм, он хороший парень. Пожалуйте за мной.

Низкие черные потолки и деревянные стены гостиницы покрывал слой пыли. Старинные газовые рожки в коридоре сочили оранжевый свет на рога, крылья и лапы – чучела лесных животных высились друг над другом в стеклянных шкафчиках и на полках, расположенных близко-близко. К тому времени когда они с Люцианом добрались до конторки, Хэтти изрядно поплохело от вида нежити. Высокий, лысый хозяин за стойкой приветствовал их с большим радушием. Вероятно, в этом богом забытом месте гости бывают редко и вряд ли задерживаются надолго. А может, они остаются здесь навсегда?

– В телеграмме, отправленной вчера, я упомянул, что на время нашего пребывания моей жене понадобится горничная, – сообщил Люциан, расписываясь в журнале учета постояльцев. – Плачу по лондонским расценкам.

– Конечно-конечно! – воскликнул мистер Бернс. – Сейчас приведу дочек. Подождите минуточку!

Он юркнул за тяжелые шторы в подсобное помещение.

Тишина стояла, как на дне озера. На конторке рядом с колокольчиком сидело чучело ворона, любознательно склонив голову. Хэтти повернулась к Люциану. Он стоически смотрел прямо перед собой.

– Что вас заставило выбрать столь странное место? – прошипела она.

– Это единственная гостиница рядом с шахтой.

Хотя они стояли слишком близко друг к другу, в подобной обстановке Хэтти решила далеко от мужа не отходить.

– Здесь отвратительно, – заметила она. – В полночь медведь Алистер со своими друзьями наверняка оживает и кормится постояльцами.

Внезапно Люциан положил руку ей на талию и притянул к себе.

– В справочнике по этикету говорится, что предназначение женщины – быть дружелюбной, очаровательной и достойной восхищения, – прошептал он, и в его голосе слышались отдаленные раскаты грома. – Не поленитесь с ним ознакомиться.

– Хм-м, – пробормотала она, – где вы откопали это барахло? Думаю, его лучше сжечь.

От прикосновения мужа пульс Хэтти участился, но он убрал руку и стиснул зубы, что было весьма отрадно.

Мистер Бернс вернулся с женой и двумя совсем юными девушками. Их каштановые волосы лежали на плечах толстыми косичками, синие глаза разглядывали Хэтти с откровенным любопытством.

– Мисс Мари Бернс и мисс Клара Бернс, – представила их хозяйка. – К вашим услугам.

Люциан повернулся к мистеру Бернсу.

– Они говорят по-английски?

– Конечно, – ответил мистер Бернс. – В гостинице «Дроуверс» иностранцы не редкость.

У мисс Клары Бернс лоб был перепачкан мукой, а мисс Мари Бернс, судя по красным и влажным рукам, недавно занималась стиркой. Увы, с приездом Хэтти забот им прибавится. Она обратилась к той, которую назвали Мари:

– Вы старшая?

– Да, мэм. – Девочка сделала неуклюжий реверанс.

– Рада знакомству, мисс Бернс, – сказала Хэтти. – Понимаете, у нас медовый месяц, и с вашей помощью мне будет гораздо сподручнее.

Лица девочек вытянулись.

– Медовый месяц… – Миссис Бернс явно расстроилась.

Даже мистер Бернс опешил. Люциан настороженно наблюдал за Хэтти краем глаза.

– Что ж, – пришел в себя мистер Бернс. – Гостиница у нас первоклассная. Опрятная, очень тихая и самобытная. Прекрасный выбор для медового месяца!

Жена бросила на него кислый взгляд, и он закрыл журнал.

– Мы к вашим услугам.

– Жаль, что вы не предупредили, – сказала Люциану хозяйка. – Мы подготовили бы для вас корзинку.

– Да-да, – кивнула Мари. – Мама имеет в виду корзинку для молодоженов.

Хэтти одарила их всех трепетной улыбкой.

– Вы ужасно добры!

Женщины сплотились.

– Это чудная корзинка! – оживленно сообщила мисс Клара. – Мы положим в нее лучшее песочное печенье!

– И голубичный джем!

– И копченый окорок!

– Ну же, бегом на кухню! – рявкнула миссис Бернс. – Что толку стоять и обсуждать?! – Она повернулась к Хэтти. – Простите за задержку, мэм. Если бы мы знали заранее… – Она покачала головой.

– Зато у вас лучший номер с самым красивым видом из окна! – Мистер Бернс присоединился к совместным усилиям своего семейства загладить вину за испорченный медовый месяц, которая, несомненно, лежала на ее унылом муже, и Хэтти с мрачным злорадством отметила, что тот уже начинает закипать.

– Мы добавим бутылочку «Оштермучти» лучшего урожая, – расщедрился мистер Бернс.

– Точно! – Миссис Бернс заговорщицки кивнула Люциану. – Лучшее виски во всем Файфе!

Номер наверху был, пожалуй, худшим во всем Файфе. Маленький, обшарпанный, воняющий, как корзина с грязным бельем. Всю правую сторону занимали расшатанная кровать и шкаф. Впереди находилось единственное окно и кресло в заплатках, слева – камин и завешенный шторой боковой вход. В центре комнаты ютился исцарапанный столик, окруженный грудами багажа. Сверху лежала черная папка. Люциан схватил ее с большим интересом – судя по всему, папка ему и предназначалась.

Хэтти подошла к окну и отодвинула потрепанную штору. Вид был унылый: по вересковому полю петляла грунтовая дорога, вдали стоял двойной ряд жилых домов из серого камня и какие-то промышленные сооружения. Если бы не муж, сейчас она смотрела бы на крыши Парижа или романтично выгорающие на солнце лавандовые поля в Провансе. Ему не забрать у меня Францию навсегда, поклялась она в душе.

– Я надеялась увидеть в Шотландии настоящие горы, – сказала Хэтти вслух. – А здесь так же плоско, как в восточной Англии.

– Файф находится в низинной части Шотландии, – напомнил Люциан.

– Скучно.

Хэтти заглянула за штору бокового входа. Комнатка была не больше комода: всего несколько квадратных футов, вмещавшие лишь скамеечку для ног и умывальник с кувшином, наверху – узкое, как бойница, окошко. Видимо, ватерклозет есть только внизу… Серьезное неудобство!

Внезапно девушку пронзило нехорошее предчувствие. Она повернулась к Люциану, листавшему черную папку.

– Здесь же только одна кровать!

– Да.

Она скрестила руки на груди.

– Я требую отдельный номер!

– Еще бы, милая, но свободных нет.

– Гостиница всего с одним номером?! – возмутилась она. К тому же он назвал ее милой, словно лавочник с севера – покупательницу.

– Есть еще три, и все заняты, – спокойно ответил Люциан.

– Да кто же в своем уме захочет остановиться в этом богом забытом месте?

– Горный инженер, гражданский инженер и новый управляющий шахтой. Они здесь по моему распоряжению.

Значит, они и оставили для Люциана черную папку.

Хэтти повернулась к маленькому камину, смерила взглядом полочку и принюхалась. Если первый этаж занимали плохо набитые чучела зверей, то второй заполонили уродливые деревянные гномы с шевелюрами и бородами из серой овечьей шерсти. Справа от каминной полки висели немецкие часы с кукушкой, вырезанные в форме железнодорожной станции и щедро украшенные резными же виноградными листьями, – вещь сама по себе очаровательная, но здесь она смотрелась гротескно.

Девушка провела пальцем по полочке и повернулась к Люциану.

– В номере пыльно и сквозняк.

Люциан потер шею, не отрываясь от чтения. Хэтти крутила минутную стрелку до тех пор, пока не пробил новый час; маленькие зеленые дверки распахнулись, и механическая птица издала семь беспокойных, пронзительных криков.

– Вы же не думаете, что я стану терпеть это каждый час? – осведомилась Хэтти, когда дверцы закрылись. – Завтра я возвращаюсь в Лондон.

Люциан поднял взгляд, оторвавшись от документов.

– Хэрриет, если не уймешься, я перегну тебя через колено и отшлепаю.

Она моргнула, потом схватила с каминной полки деревянную фигурку.

– Хочешь гномом по голове?

Он сжал губы, и уголки рта подозрительно дернулись.

– Это не гном, – пояснил Люциан. – Трау – сказочные существа с островов, которые не любят, когда ими швыряются.

Хэтти поспешно поставила фигурку обратно, искренне возненавидев мужа за кривую усмешку.

* * *

Пить чай, точнее, ужинать они спустились в общую залу, потому что Хэрриет закономерно предпочла не оставаться с ним наедине. Горстка посетителей – на вид завсегдатаев – сидела в тускло освещенном баре и с любопытством разглядывала их сквозь клубы табачного дыма. Официантка провела Люциана с Хэтти в отдельную кабинку возле окна.

– Что вам принести, сэр? – Девушка улыбнулась и обратилась к нему по-английски.

– А что посоветуете?

– Мы готовим лучший хаггис во всем графстве, подаем с картофельным пюре и хорошо прожаренной репой.

– Прожаренной, говорите?

– Еще могу предложить тушеное мясо с картофелем – лучшая говядина галловейской породы в западной части Шотландии.

Люциан посмотрел на Хэрриет, сидевшую с апатичным видом, потом снова на официантку.

– У вас есть меню?

– Если для меня, то не утруждайтесь, – мягко отозвалась жена. – Я возьму то же, что и вы.

Люциан бросил на нее скептический взгляд.

– Полагаю, вам это блюдо не придется по вкусу.

– Просто мечтаю отведать жареной репы, – вежливо проговорила она.

Хэтти не нужно было видеть меню. По сути, она имела в виду, что кухня здесь убогая. То же самое она могла бы сказать и про гостиницу, и про Шотландию, и про него самого. Люциан заказал хаггис, тушеное мясо, вино и эль, размышляя о том, что удар фигуркой трау он вполне заслужил.

В этой глуши время тянулось медленно. Газеты на стойке были трехдневной давности. Казалось, еды пришлось ждать целую вечность, но наконец перед ними поставили дымящиеся тарелки. Мрачное молчание женщины, на которой он женился, лишь усугубляло картину.

– Нравится хаггис? – спросил он, глядя, как она апатично пережевывает пищу.

Хэрриет дернула плечом.

– Похоже на черный пудинг, только вкус более резкий. Что это?

– Бараний желудок, – пояснил он, – фаршированный рублеными потрохами и кашей.

Она отложила вилку.

– Наверняка очень питательно, – слабым голосом откликнулась жена и стала потягивать вино мелкими глотками.

– Можем заказать что-нибудь другое, – вскоре предложил он.

В ее глазах мелькнуло подозрение, и Люциан стиснул ложку. На перемены настроения и недоверие жены обращать внимания не стоило, но Хэрриет привнесла в его жизнь столько сложностей… Он поймал себя на том, что одновременно удерживает в сознании несколько противоречивых мыслей и, хуже того, чувств! Ее недоверие, язвительность, угрюмый, сердитый изгиб губ изводили его необычайно, и все же ему хотелось облокотиться на узкий стол и поцеловать эти губы. Исходивший от нее дорогой аромат жженой ванили мешался с запахом тлеющего угля из шахты – причудливое, чувственное наложение старой жизни на новую, лишавшее его привычной опоры.

Наконец она вернулась к еде, время от времени поглядывая в окно на очертания пологих холмов, исчезающих в темноте.

– Вы и в самом деле надеялись увидеть горы? – спросил он, явно нарываясь на очередную отповедь.

– Конечно. – Хэрриет вздохнула с искренней тоской. – Глядя на горы, душа воспаряет. «Что значат люди по сравнению со скалами и горами?»

– Это из какого-то стихотворения?

Она посмотрела с плохо скрываемой жалостью.

– Из романа Джейн Остен.

– А. – Про Джейн Остен он слышал, но не читал.

– Конечно, – проговорила Хэтти, – откуда вам знать, романами вы не интересуетесь. В любом случае, до мистера Бингли вам как до луны.

Он понятия не имел, что на это ответить, поэтому сделал большой глоток эля.

– Вам даже до мистера Рочестера далеко, – сообщила Хэрриет.

Этого парня он тоже не знал, хотя и понял, что речь идет о типе гнусном, и ожег ее суровым взглядом поверх бокала.

– На самом деле, – протянула она, округлив глаза от внезапного осознания, – на самом деле вы – Хитклиф!

Вполне возможно, сообразил Люциан впервые за долгое время, что она не просто пытается его спровоцировать – бедняга окончательно съехала с катушек. Остаток ужина прошел в молчании. Наконец оба закончили, Хэрриет попросила разрешения уйти, и он едва кивнул, когда она уже покидала кабинку.

Официантка подошла, чтобы убрать со стола и спросить, не угодно ли ему еще эля.

– Кто такой Хитклиф? – осведомился он.

– Хитклиф… Ну, в каком-то смысле злодей из романа «Грозовой перевал», сэр, – ответила она, склоняясь ближе, чтобы забрать его тарелку.

– Злодей, значит?

– Такой угрюмый, невоспитанный мужчина, который страдает по прекрасной леди.

– Да что вы говорите? – пробормотал Люциан.

– Потом он сколачивает состояние, но одержим жаждой мести и сам все портит.

Люциан промолчал.

– Некоторым девушкам Хитклиф даже нравится, – заверила официантка, посмотрев на него искоса.

Люциана обдало жаром. Ее взгляд мог означать все что угодно – вежливость, жалость или флирт. Он отвернулся. Неужели он докатился до того, что возбуждается, стоит женщине взглянуть в его сторону? Слишком много прошло времени. Он не искал женского общества с тех пор, как заключил сделку с Гринфилдом, да и до этого тоже. Теперь с ним рядом жена, которая пахнет приятно, но ее не попробуешь на вкус, чья кожа блестящая и гладкая, но к ней не прикоснуться. Ему хотелось последовать за женой в номер, стянуть с нее чопорное платье и швырнуть ее на скрипучую кровать. Он водил бы своими невоспитанными, злодейскими, как у Хитклифа, руками по всем мягким изгибам, пока она не посмотрела бы на него с милой улыбкой и желанием во взгляде. Она с готовностью раздвинула бы ноги… и внутри было бы очень тесно и горячо, и он трахал бы ее так медленно, что вскоре она стала бы поскуливать, умоляя его двигаться быстрее…

– Виски! – хрипло потребовал он. – Много виски.

В номер Люциан вернулся далеко за полночь. Хэрриет вроде бы спала. Он тихо снял одежду, умылся и на ощупь побрел к кровати. Помедлил возле каминной полки, где раньше висели часы с кукушкой, поглядел на пустую стену. Вероятно, Хэрриет вышвырнула их в окно – надула губки и пожала плечами, по своему обыкновению. Он пьян. Он никогда не напивался, не считая нескольких особых дней в году… Когда он подошел к постели, жена издала тихий хриплый звук. Он осторожно поднял одеяло и лег на бок. Ее теплое тело свернулось калачиком совсем близко, и, несмотря на выпивку, мышцы Люциана затвердели от томительного напряжения – хоть ножом режь, не разрежешь.

Хэрриет легонько заворочалась.

– Как темно, – пробормотала она в полусне. – Никогда не видела такой темноты.

И впрямь, хоть глаз выколи. Мрак шотландской ночи не осквернял ни один огонек.

– Не бойся, – шепнул Люциан.

С темнотой его многое связывало – он знал все ее оттенки, и этот, окутывающий кровать черным бархатом, не причинит им вреда. Дыхание Хэрриет выровнялось, и он понял, что действует на жену успокаивающе. Несмотря на ее сомнения, она все еще здесь, в его постели. Неплохое начало, решил Люциан, которое стоит использовать в своих интересах.

Глава 18

Выпив доброе ведро крепкого чая, Люциан отправился осматривать шахтерские поселки. Ночь прошла быстро; Хэрриет замерзла, перекатилась на другую половину кровати, и он проснулся от мягкой тяжести пышного бюста, прижатого к его спине. Он лежал, глядя в стену, и прислушивался к дыханию жены, нежно щекотавшему шею. Воспоминание о ее теле еще жгло кожу, когда он сел в экипаж к своим сотрудникам: новому управляющему, мистеру Стюарту, – высокому, чисто выбритому шотландцу из Данди, с которым он уже встречался в Лондоне, и молчаливому мистеру Райту, гражданскому инженеру родом из Суррея, жившему в Сент-Эндрюсе. Помощь горного инженера пока не требовалась, и тот остался в гостинице, чтобы с ними мог поехать слуга, носивший за Райтом фотографический аппарат.

В долине моросил мелкий дождик, и когда компания выгрузилась из экипажа у въезда в деревню, их встретили ледяные порывы ветра, пробиравшего до костей даже сквозь теплые твидовые пальто. Раскинувшееся перед ними поселение выглядело бы убогим и под безоблачным небом.

– Как видите, дорога лежит выше уровня дверных порогов, – заметил Стюарт, пытаясь одновременно удержать в руках зонт и чертежи. – В Хэзер-Роу дела обстоят получше, здесь же потребуются существенные изменения.

Хэзер-Роу находилась в нескольких минутах ходьбы от гостиницы, но Люциан решил начать инспекцию с дальнего конца – с меньшей шахты и старого поселения, Драммуир-Гроув. Примерно так он его и представлял, глядя на карты, которые Стюарт оставил в черной папке: слева покосившаяся часовня, тридцать старых каменных домиков по обеим сторонам грунтовой дороги. Она находилась в плохом состоянии, повсюду чернели лужи, а высокий подъем означал, что во время дождя вода стекает прямо в дома.

– Как насчет сточных канав? – спросил он.

Райт достал из внутреннего кармана карандаш и блокнот.

– Канавы слишком близко – чуть только потеплеет, начнутся проблемы, – сообщил инженер, поглаживая рыжеватые усы. – Предлагаю увеличить расстояние футов на шесть.

– Значит, все-таки переносим.

– Именно.

Люциан так и подумал, увидев карту.

За ними наблюдали: пока основная часть общины трудилась в шахте, старики сидели по домам, приглядывая за детьми и следя за чужаками из-за полуприкрытых занавесок. Нахлынули воспоминания о том дне, когда Люциан вернулся в Аргайл за своей бабушкой. Знакомые домишки казались еще меньше, худые, чахлые овцы – еще тощее, грунтовая дорога – еще грязнее. Бывшие соседи не узнали его, девятнадцатилетнего, к тому же в хорошем пальто, а мальчишки, к которым он обратился, чурались его чистой кожи и лондонского выговора. Бабушка Маккензи? Умерла в феврале. При мысли о том, что он опоздал на месяц, у Люциана потемнело в глазах. Всего месяц! После семи лет ожидания… Ее похоронили на кладбище при поселке, деревянный крест уже подгнил. Ждала ли она внука у окна, закутавшись в залатанную шаль и до самого конца глядя на дорогу с надеждой?..

Люциан заморгал от дождя, попавшего в глаза.

– Насколько сыро в домах?

– Гораздо хуже, чем в Хэзер-Роу, – ответил Стюарт. – Похоже, от ревматизма страдает половина шахтеров. В первую очередь виновата дорога, но и прохудившиеся крыши вносят свою лепту.

Проклятые крыши выглядели так, словно их полвека не трогали. Чертов Ратленд! Чертов консорциум, который забрал шахту у Ратленда и продолжал требовать арендную плату за эти жалкие лачуги! Сперва он взыщет с графа долги, потом ими же покроет расходы на ремонт.

Открывались двери, выходили люди, чтобы взглянуть на чужаков. Маленькие дети вскоре осмелели, выбежали из-за спин взрослых и окружили Райта, который налаживал фотографический аппарат, собираясь снимать протекающий резервуар для воды. Люциан подошел к ближайшему дому, где на пороге стояла пожилая женщина. Голова обвязана красным платком, выбившиеся пряди в саже.

– Я – Блэкстоун, – представился он.

Она посмотрела на него оценивающе, и пристальный взгляд слезящихся глаз пронзил Люциана насквозь.

– Нас предупредили, что вы приедете, – сообщила она по-шотландски и улыбнулась, обнажив остатки зубов. – Говорят, вы объезжаете поселки.

– Можно осмотреть ваш дом?

Она кивнула и посторонилась. Судя по чертежам, комнат в доме было две, кухня и спальня. Когда Райт к нему присоединился, Люциан стукнул носком по половым плитам.

– Каменные, – заметил он. – Запишите: полы нужно сделать деревянные с хорошей теплоизоляцией.

Мистер Райт усердно застрочил.

– К каждому дому добавим кладовую – разумеется, после того, как перенесем канавы.

Женщина следовала за ним по тесному помещению, стараясь соизмерять гордость за скудно обставленную, зато аккуратную кухню и горестные вздохи из-за сырости, отсутствия кладовой и плохих стоков. Напрасно – Люциан и сам видел, насколько все плачевно.

– В чем же дело? – прорычал он, выйдя на свежий воздух. – В шестидесятых условия были более сносными.

Райт со Стюартом смущенно отвели взгляды, словно почувствовав бушующие в нем эмоции. «Значит, вы человек жестокий?» К вопросу прилагалось встревоженное лицо Хэрриет, каким он увидел его в родительской гостиной. Если и не жестокий, то разгневанный точно.

В одежду и волосы Люциана въелся запах бедности – особое сочетание заплесневевших стен и табачного дыма, жидкого рагу, вечно кипящего на плите, пота и волглой шерстяной одежды, которая не успевает высохнуть после стирки, потому что больше носить нечего. Пахло так же, как в детстве, когда он возвращался домой со смены. Несколько часов спустя, по пути в Хэзер-Роу, он все еще раздумывал, не стереть ли вообще Драммуир-Гроув с лица земли.

Прежде чем приступить к осмотру второго поселка, они расположились в пустом классе деревенской школы и съели захваченный с собой ланч. Ситуация здесь радовала больше: сухие кирпичные дома, многие из которых могли похвастаться гостиной и широкими окнами. Инвентаризация закончилась на кухне мистера Бойда, представителя общины. Изрезанное глубокими бороздами лицо возраста не выдавало, каштановые курчавые волосы были густые, все зубы на месте. Недавно из-за обрыва вагонетки он получил травму руки и спускаться под землю пока не мог, зато жена и дочери Бойда сейчас трудились на месторождении, сортируя уголь.

– В Хэзер-Роу самая большая проблема – вода, – объяснял он, пока его мать угощала посетителей переслащенным чаем. Смотрите, говорил чай, мы можем позволить себе вдоволь сахара. – Недавно пробурили новую скважину, но с фильтрацией неладно. Вода из насоса идет с какой-то мутью, и в поселке нередки случаи дизентерии.

Здоровая рука Бойда была широкая, мозолистая, с навеки въевшейся угольной пылью, и во время разговора лежала на столешнице неподвижно. Спокойный человек. К Люциану он относился настороженно и, судя по прищуренным синим глазам, вовсе этого не скрывал.

– Мистер Райт посмотрит насос, – пообещал Люциан.

Бойд смерил опытным взглядом инженера, который изучал содержимое своей чашки с большим подозрением.

– Скажу прямо – работы предстоит много, – предупредил Люциан. – Первым делом прошу вас переговорить с людьми насчет вступления в региональный профсоюз.

Губы Бойда скривились, словно он едва удержался от плевка.

– Не бойтесь, сэр. Ничем подобным мы заниматься не собираемся.

– Вы меня не так поняли, – возразил Люциан. – Я, наоборот, хочу, чтобы вы вступили в профсоюз.

Бойд сделал каменное лицо и промолчал. Стюарт с Райтом опешили, паренек, таскавший оборудование, уставился на него с откровенным удивлением.

– Вы не думали об этом раньше, потому что Драммуир на грани банкротства? – поинтересовался Люциан.

Бойд фыркнул.

– Мы-то думали, только нам ясно дали понять: если вступим в профсоюз, нас закроют, – признался он.

– Старушка Драммуир стала совсем скрягой?

Таким образом Люциан намекнул, что знает про убыточность шахты.

– Да уж. – На упрямом лице Бойда смирение боролось с гордостью. – Дархем, Нортамберленд, Южный Уэльс – вот где сейчас идет основная добыча, насколько я понимаю.

– Я намерен возродить прибыльность Драммуира, вложившись в транспортную систему и новые технологии добычи, а не загоняя шахтеров в могилу за гроши, – заявил Люциан. – Так что передайте им: пусть вступают в профсоюз.

– Ладно, – ответил Бойд, помолчав. – Сделаю.

– И еще я хочу, чтобы жилье перешло в собственность общины. Об этом тоже поговорите.

Нововведения сбили Бойда с толку, однако его широкие плечи расслабились, и он разговорился – сначала о погоде, потом об особенностях залегания угольных пластов, о которых не прочтешь в учетных журналах и отчетах. В конце концов его прервал черноволосый мальчик, заглянувший в кухонную дверь. Ему было лет пять или семь, точнее не скажешь, поскольку ростом он не вышел. При виде посетителей он уронил ведро и рассыпал по полу репу. Бледные, вытянутые клубни напоминали кости.

– Эх, Рури, – вздохнул Бойд и покачал головой.

Мальчик не шевельнулся – он глаз не сводил с Люциана, и вдруг тот понял, что видит ребенок: мужчина в хорошем костюме и цилиндре, с выставленной напоказ толстой серебряной цепочкой для карманных часов, да еще в сопровождении двух городских. Такая картина обещала неприятности – мама будет несколько дней ходить на цыпочках, папа будет злиться или в доме станет меньше еды. От негодования Люциану стало трудно дышать, и ему сделалось еще хуже, когда седоволосая мать Бойда принялась собирать репу, рассыпавшуюся по каменному полу. Спасение принес дальний колокол, пробивший пять часов. Смена закончилась, и Люциан с инженерами вышел.

Погода переменилась, чистый воздух пах нагревшейся на солнце землей. Бойд немного прошелся с ними, выражая одобрение.

– Через четыре дня моя старшая дочь выходит замуж, – сообщил он, кивая и приветствуя здоровой рукой идущих по домам шахтеров.

– Примите мои поздравления, – отозвался Люциан на завуалированную просьбу оплатить торжество. Хороший признак: Бойд не взял бы у него денег, если бы не доверял.

В следующий миг Люциан глазам своим не поверил. На скамье перед последним домом мелькнула ярко-рыжая шевелюра. Его жена! Сидит себе в окружении малышни, словно счастливая курочка в гнезде. И вдруг стало так тихо, что из-под земли ему почудился стук долота.

Глава 19

Ранее в тот же день

Она простояла у окна целый час, наблюдая, как бегут полуденные облака и меняются оттенки пустоши, поросшей лиловым вереском. Когда наконец выглянуло солнце, Хэтти внимательно осмотрела платья, купленные Люцианом. Кроме красно-коричневого и зеленого шелкового в гардеробе обнаружились простые шерстяные платья натуральных цветов, которые для нынешних обстоятельств вполне годились. Иначе выбор был бы невелик: либо порхать по деревне в шелковом наряде, как Мария-Антуанетта, либо безвылазно сидеть в номере, что очень скоро свело бы ее с ума. Если нельзя рисовать, то нужно двигаться. Хэтти выбрала сливовое платье, зашнуровала ботинки, взяла сумку с альбомом, зонтик от солнца и спустилась вниз, чтобы позвать Мари составить ей компанию. Миссис Бернс оказалась в щекотливом положении, поскольку помощь дочери ей требовалась на кухне, но Хэтти пообещала за услугу фунт – кто же в здравом уме откажется? Поддавшись мимолетному порыву, Хэтти попросила лист бумаги и написала письмо на вполне сносном французском, в котором уведомила хозяйку Митилены о своем прибытии в следующем месяце и предложила любую посильную помощь в делах общины. Адрес девушка знала наизусть (необходимая мера предосторожности, принятая перед бегством во Францию) и посулила миссис Бернс еще фунт за тайную доставку письма в почтово-телеграфную контору в Оштермучти.

– Как странно, – поделилась она с Мари немного погодя, бодро шагая по дороге. – Вроде бы мы в долине и должно пахнуть свежестью, но мой нос говорит, что я посреди города.

– Здесь открытое угольное месторождение, мэм, – пояснила Мари, помолчав, – и небольшие пожары случаются постоянно.

– Вы бывали в Лондоне, мисс Бернс?

Мари посмотрела искоса, позабавившись ее вопросу.

– Очаровательно – видимо, это и есть Хэзер-Роу. – Шахтерский поселок смахивал на полотно голландского художника эпохи Возрождения: во всех цветах присутствовали оттенки коричневого, повсюду царило угрюмое запустение. Если бы не детвора, гонявшая обруч по дороге, дома казались бы заброшенными. – Полагаю, все на работах.

– Скоро вернутся, – заверила Мари, кивая на вздымающиеся вдали трубы. – В пять часов.

– Никто не будет против, если я присяду и сделаю наброски домиков? – Хэтти указала на скамью перед первой хижиной, откуда открывался удачный вид.

– Нет, вряд ли, – ответила Мари. – Там живет мать Хэмиша, Рози Фрейзер, я ее хорошо знаю.

Она с любопытством наблюдала, как Хэтти достает из сумки альбом и карандаши.

– Присядьте, – предложила Хэтти.

Девушка со смущенным смешком опустилась рядом и принялась внимательно следить, как на странице появляется знакомый домик.

Вскоре детишки обнаружили, что они гораздо интереснее, чем обруч, а Хэтти – что дети гораздо интереснее, чем ее набросок. Малыши напоминали бурых полевых мышек с круглыми глазками и коричневыми шкурками. Одна девочка застенчиво жевала прядь светлых волос. Хэтти улыбнулась.

– Привет, ангелочек.

Осмелев, ребятишки окружили их со всех сторон, протягивая грязные ручки к сверкающему голубому зонтику. Хэтти рассмеялась, увидев, как Мари пытается осадить самых смелых.

– Пускай, – разрешила она.

Белокурая девочка ловко взобралась на скамейку между ними и прильнула к Хэтти, рассматривая рисунок. Затем она пробормотала что-то по-шотландски.

Мари фыркнула.

– Что она сказала? – поинтересовалась Хэтти.

– Энни дурачится, мэм. Ей вздумалось, чтобы вы рисовали ее.

Широко раскрытые глаза девочки были синие и пугающе серьезные.

– Энни, хочешь, я тебя нарисую?

Кивок.

– Тогда придется посидеть спокойно, – объяснила Хэтти. – Сможешь?

– Шиллинг даю, она и минуты не продержится! – воскликнула Мари.

– Почему бы вам не взять ее на руки?

Озадаченная Мари усадила девочку на колени, и карандаш снова заскользил по бумаге, с легкостью очерчивая круглые, перемазанные сажей щечки, пухлые губы… Самое мудреное всегда – глаза, а в данном случае они отражали очень сложную маленькую душу… Когда Хэтти подняла взгляд, она с удивлением обнаружила несколько пожилых женщин, стоявших вокруг нее, вытянув шеи.

– Прямо как фотокарточка! – потрясенно воскликнула Мари.

Хэтти встряхнула уставшую руку.

– Это всего лишь набросок.

Похоже, Энни впечатлило сходство. Она крепко вцепилась в листок.

– Ну, теперь неси его домой и покажи маме!

Уютная атмосфера рассеялась: в поселок стали возвращаться окончившие смену шахтеры – группы мужчин и целые толпы детей. Судя по любопытным взглядам, Хэтти вызвала у них большой интерес, как и они у нее. Осознав, что именно видит, девушка схватилась за сердце.

– Сколько детей, – прошептала она. – Неужели они работают на шахте?

Мари проследила за ее взглядом и увидела двух мальчиков, спешивших мимо.

– Да, мэм.

Они ведь ненамного старше Энни! Следующее потрясение не заставило себя ждать – по дороге шагали женщины, одетые очень странно. Внизу штаны, сверху – набедренные повязки, едва прикрывающие бедра. Они шли, взявшись за руки и непринужденно болтая, а сами были практически голыми! Возмутительно! Любопытно! Внезапно в поле зрения Хэтти возник ее муж. Лохматые волосы скрывала шляпа, зато знакомую походку узнала сразу. От нехорошего предчувствия у нее внутри все сжалось. Пожилые женщины, которые рассматривали набросок, обменялись взглядами, подхватили детей и разошлись.

– Гм, – сказала Мари.

– Возвращайтесь в гостиницу, – предложила Хэтти. – Похоже, сопровождение мне больше не требуется.

К тому времени, как Люциан подошел к скамейке, служанка исчезла. Он по обыкновению сердито посмотрел на жену сверху вниз.

– Миссис Блэкстоун.

– Сэр.

– Не желаете пройтись со мной до гостиницы?

Зачем он вообще потрудился облечь свой приказ в форму вопроса?

Хэтти собрала карандаши. Утром она проснулась со странным ощущением, что его присутствие в постели подарило ей тепло и чувство защищенности в этой чужой, непривычной обстановке. Похоже, она жестоко ошиблась: муж выглядел недовольным и встрече явно не обрадовался. Он заметил, что она едва за ним поспевает, и сбавил шаг, но завести разговор даже не пытался.

– Я видела женщин, которые возвращаются из шахты в штанах, – попыталась Хэтти нарушить неловкую паузу. – Здесь так принято?

– Ну да, угольщицы, – сказал он, не сводя глаза с гостиницы. – Их тут много. На месторождении в Уигане почти всем заправляют женщины.

– Я должна рассказать Люси, – прошептала Хэтти. – Она возглавляет отделение организации суфражисток в Оксфорде, – пояснила девушка. – Даже не знаю, известно ли ей…

– Уверяю вас, угольщицами движут иные соображения.

– Вы о чем?

Наконец он остановился и посмотрел на нее мрачно.

– Они носят штаны не для того, чтобы леди скрипели зубами в притворном ужасе или меняли законы, а потому, что только так и могут работать, – заявил Люциан. – Они вам не уродцы, на которых можно пялиться, как на экзотику!

Хэтти ахнула.

– По-вашему, я так думаю?

– А эти дети, – продолжил он, – вам не игрушки.

Люциан зашагал прочь, решив, что тема закрыта.

– Ну конечно! – воскликнула девушка, едва за ним поспевая. – Вы же считаете меня высокомерной соплячкой!

– Вы сами выставили себя таковой, явившись сюда с этой штуковиной. – Он презрительно кивнул на голубой зонтик, которым она прикрывалась от солнца.

Хэтти обиделась до глубины души, хотя к его жестокости вроде бы успела привыкнуть.

– Моей коже все равно, где сияет солнце! – ответила она, дрожа от негодования. – Или вы хотите, чтобы я обгорела до ожогов, доказывая, что я хорошая?

Лицо мужа вытянулось, словно он уловил в ее голосе готовые пролиться слезы.

– Нет, – проворчал он, – нет, я…

– А мне думается, что хотите. У вас нет ни малейшего желания наладить наши отношения!

Хэтти рванула вперед, и дорога расплывалась у нее перед глазами. Ну и не надо, думала она, ну и неважно! Тем не менее она переживала, что делало ее несчастной вдвойне. Дежурившая за конторкой Мари приветствовала Хэтти с заметной опаской, и она попыталась ободрить девушку широкой улыбкой. Когда она влетела в ненавистный номер, в ушах все еще стучала кровь. Отшвырнув зонтик, Хэтти стянула перчатки и сорвала шляпку. Блэкстоун мог бы проявить порядочность и отправиться куда-нибудь подальше – к примеру, на свой пустой трон в царстве мертвых!

Дверь распахнулась, и Хэтти замерла под его горящим взором. Люциан подошел близко-близко, едва не коснувшись коленями юбок. Хэтти взмахнула руками, но он вцепился в ткань на бедрах, притянул ее к себе, и мысли девушки разлетелись в разные стороны. Он смотрел так пристально, словно хотел заглянуть прямо в душу.

– В тебе есть многое из того, что я презираю, – хрипло выдохнул он, – и все, чего я желаю. Это буквально сводит меня с ума!

Сердце Люциана бешено билось в унисон с ее, и Хэтти охватило уже иное возбуждение.

– В том нет моей вины, – прошептала она и уцепилась за лацканы его сюртука.

– Нет, но извиняться я не собираюсь.

Люциан с нажимом провел пальцем по ее нижней губе. Наглая ласка прокатилась по телу Хэтти огнем, и от ее мягкого стона глаза его вспыхнули.

– Не знаю, как все исправить, – пробормотал Люциан, снял цилиндр и отбросил в сторону. – Не знаю, что о тебе и думать. Знаю лишь, что лучше обгорю я, чем ты.

Сейчас он ее поцелует! Если бы он злился, она бы его оттолкнула. Внезапно Хэтти поняла, что муж нуждается не только в ее теле, и душа ее откликнулась, подалась ему навстречу. Люциан запустил пальцы ей в волосы, и губы их встретились. Горячие языки коснулись друг друга, и Хэтти утонула с головой – гладкие губы, сладкий чай… Она пылко предавалась бездумным ласкам, пока не почувствовала его напряженное ожидание, твердое и тяжелое, – напоминание о том, что одними поцелуями мужчина довольствоваться не сможет. Ощутив ее нарастающее беспокойство, Люциан ослабил хватку. Движения стали нежнее и медленнее. Выпустив волосы, он погладил девушку по спине, уговаривая остаться в его объятиях. Другой ладонью он бережно коснулся щеки и провел пальцем к влажному уголку глаза. Хэтти дрожа прильнула к мужу, не в силах перестать его трогать, и последнее напряжение в нем растаяло.

Поцелуй снова стал более глубоким и уже походил на извинение: неторопливый и нежный, настойчивый и в то же время смиренный, с незнакомым вкусом на устах. Все чувства обострились: губы мягко уговаривали, языки чуть подразнивали друг друга, теплое дыхание ласкало. Боясь совсем потерять рассудок, Хэтти со вздохом отстранилась.

Люциан даже не пытался ее удержать, лишь наблюдал немного настороженно. Дышали оба прерывисто. У Хэтти заныло между ног, она смущенно переступила, и Люциан бесстыдно расхохотался, запрокинув голову.

– Ужин в семь, – сообщил он и вышел, забыв цилиндр.

* * *

За ужином оба испытывали странную неловкость. Внезапно вспыхнувшая похоть рассеялась за столом, словно скандальный дядюшка-пьяница: игнорировать его кажется неправильным, но и обращаться к нему тоже невозможно. Впрочем, Люциан держался вполне непринужденно – ел с аппетитом и до неприличия ослабил узел галстука, обнажив основание шеи. Хэрриет посматривала на него исподтишка, и в конце концов Люциан ее за этим застиг. Легкая улыбка заставила девушку вспыхнуть до корней волос и опустить взгляд в тарелку. Разве можно презирать мужа и жаждать его поцелуев?

– Значит, с девчонкой вы поладили? – спросил он, имея в виду Мари.

– Она просто чудо! Сегодня я задолжала ей два лишних фунта.

Люциан не донес ложку до рта.

– Каким образом, если не секрет?

– Мари сопровождала меня в Хэзер-Роу.

– Горничные в Лондоне столько за месяц не получают!

– Ах, знаю, – откликнулась Хэтти, – домоводству меня тоже учили.

Люциан промолчал, спрятав свою реакцию за большим глотком эля.

– Некоторые дети, шедшие со смены в шахте, вряд ли старше восьми-девяти лет, – рискнула заметить Хэтти.

– Да, так и есть.

– Они еще маленькие!

Муж пожал плечами.

– Они достаточно взрослые, чтобы работать дверовыми или даже тягальщиками.

– Что это значит?

– Дверовые открывают и закрывают двери в угольные выработки при приближении тягальщика, который тащит тележку с углем, и следят, чтобы не нарушалась вентиляция шахты. Раньше этим занимались самые маленькие – гораздо младше тех, что ты видела сегодня.

Люциан поймал себя на том, что непроизвольно дергает плечом, и перестал.

– Гораздо младше?! – Хэтти вспомнила Майкла, милого херувимчика Майкла, прыгающего на коленях у Флосси. Всего через пять лет он мог бы работать в столь ужасающих условиях? Невозможно! – Как родители смеют заставлять таких малышей? В туннелях ведь темно и страшно!

Лицо Люциана ожесточилось.

– Да, темно. Причем настолько, что порой собственную руку перед глазами не видишь. Но каждый ребенок – лишний рот, который нужно кормить, поэтому чем раньше они научатся зарабатывать себе на пропитание, тем лучше.

Хэтти отпрянула.

– В столь юном возрасте? Ты шутишь!

– Похоже, ты все еще веришь в мое добросердечие, хотя факты свидетельствуют об обратном, – заметил муж.

Вероятно, он прав. Ее временно ввели в заблуждение нежность поцелуев и заверение в том, что скорее обгорит он, чем она. Хэтти отложила ложку.

– Я убеждена, что загонять под землю маленьких детей и женщин – противоправно!

– Закон о рудниках и угольных шахтах приняли еще в сороковых годах.

– Разве он не запрещает женщинам и детям работать под землей?

Люциан кивнул.

– Никаких женщин и девушек под землей, мальчики должны быть десяти лет и старше. Трудиться им разрешено не более десяти часов в сутки. Официально, разумеется. – В его голосе прозвучала едкая ирония.

– Полагаю, женщины и девочки все равно спускаются в шахту, – прошептала она.

– В Драммуире? – уточнил он. – Конечно.

Аппетит у Хэтти пропал.

– Ты это прекратишь?

Он коротко кивнул.

– Слава богу!

– Женщины вряд ли подчинятся, – добавил он. – Зачастую они нарушают закон добровольно.

– Почему?

– Знаешь ли, представление о том, что женщины – хрупкие создания, которым следует проводить время в гостиной за рукоделием, бытует лишь в твоем кругу.

– В нашем кругу, – мягко напомнила Хэтти.

Он удивился и снова взял бокал с элем.

– Мне известно, что большинство обычных женщин работают, – сообщила она. – Моя Бейли трудится каждый день и получает достойную плату. Почему бы не платить шахтерам вдоволь? Сомневаюсь, что женщины нарушают закон просто потому, что им нравится сидеть в тоннеле.

– Я могу поднять им зарплату, сократить смену до десяти часов в день и повысить возраст мальчиков до четырнадцати лет, – проговорил Люциан. – Знаешь, что произойдет тогда?

– Ты лишишься прибыли?

– В этом случае я лишусь шахты – другие владельцы шахт моему примеру не последуют и вытеснят драммуирский уголь с рынка. А если у шахтеров не будет Драммуира, куда им деваться? Видела поблизости какие-нибудь фабрики, где можно заработать кусок хлеба?

– Нет, – признала Хэтти.

– Даже если бы и были, – продолжил Люциан, – спроси у женщин-угольщиц, что они выберут: работать в шахте или дышать целый день пухом на горячей фабрике?

Хэтти поразмыслила, медленно глотая вино.

– Несправедливо, что шахта жизнеспособна лишь в том случае, если рабочие получают минимальную оплату труда.

Его мрачная улыбка пробрала ее до глубины души.

– Ты права, – сказал он. – Так быть не должно.

– Мне следовало больше вникать в работу Люси с профсоюзами, – угрюмо признала Хэтти.

– Я скажу тебе, что они говорят. Профсоюзы возражают, если защита женщин исходит от указов парламента, потому что это мешает им работать. Хорошо, если они замужем и их мужья прилично зарабатывают, только как же быть с одинокими женщинами и вдовами? А с женами бедных рабочих?

– Или с теми, кто хочет обеспечивать себя самостоятельно? – многозначительно спросила она.

– И это тоже, – согласился Люциан. – Запрет спускаться под землю исходит вовсе не из заботы об их здоровье. Общество и церковь настаивают на нем из моральных соображений. Нельзя, чтобы женщины работали голыми, говорят они. Пусть тогда бы церковь компенсировала разницу в оплате труда, но та не хочет.

Если он пытался ее шокировать, то у него получилось.

– Голыми, – повторила Хэтти.

Он взял с тарелки хлеб и оторвал кусок крепкими зубами.

– Под землей жарко как в аду и почти всегда сыро, – пояснил Люциан, проглотив. – Без одежды становится полегче.

Несмотря на потрясение, ей стало интересно, откуда ему известны такие подробности. За обеденным столом Гринфилдов было много разговоров, но отец мало что знал об условиях на шахтах, акциями которых владел, и даже Флосси, при всем своем рвении, никогда не спускалась в тоннели. Часы умных бесед и сетований о людских бедах внезапно стали отдавать фальшью.

Говорить Люциану комплимент было непривычно, однако Хэтти старалась быть справедливой во всем, поэтому сказала:

– Похвально, что ты удосужился узнать побольше о бедах общины.

Муж помолчал, посмотрел на нее пристально и покачал головой.

– Я думал, ты уже поняла, – проговорил он. – Все-таки глаз у тебя наметанный.

Нервы Хэтти взвыли от предчувствия. Совсем как в тот раз, когда он собирался поцеловать ее возле двух ваз династии Хань.

– Я был одним из них, – признался он. – Я из аргайлских шахтеров.

Глава 20

Судя по озадаченному лицу, жена об этом не догадывалась. Ну и ладно. Если уж вышла за него, зная, что он незаконнорожденный, то со временем привыкнет ко всему.

– Ты говорил, что работал в антикварной лавке на Лестер-сквер, – потрясенно напомнила Хэрриет. – И что твоя мать была горничной в поместье.

– Я говорил, что устроился в лавку в тринадцать лет. Перед тем я почти год прожил на улице. В Лондон я приехал из Инверарэя в двенадцать.

– На улице, – прошептала Хэрриет. – Ты был в Лондоне совсем один – а как же родители?

– К тому времени оба умерли, – резко ответил Люциан, и она вздрогнула.

Убрав салфетку с колен, девушка сложила ее в острый треугольник и отодвинула в сторону.

– Прошу, расскажи.

– Моя мать была из шахтерской общины, – пояснил Люциан. – Поддавшись мечтам о красивой жизни, она устроилась прислугой в поместье. Вскоре вернулась в поселок, но уже в интересном положении. – Он поймал себя на том, что сжимает кулаки, и усилием воли распрямил пальцы. – После смерти матери я остался с отчимом, пока не умер человек, меня зачавший. Поместье унаследовал его кузен – религиозный фанатик, которому вздумалось облагодетельствовать бастардов покойного. Полагаю, хотел сократить его пребывание в чистилище. Так вот, он отправил всех нас в религиозный интернат в Кенсингтоне.

Глаза у Хэрриет стали огромные. Интересно, зачем ему вообще рассказывать ей о таких вещах? Пропахший углем воздух, мальчик Рури, уронивший корзинку с репой, мягкие, соленые от слез губы жены. Гремучая смесь, которой вполне достаточно, чтобы принудить мужчину к откровенности.

– Я думала, ты носишь имя отчима, – призналась Хэтти. – Зачем тебя у него забрали?

– Все знали, кто я на самом деле. Хотя мать скрывала свое положение сколько могла, ей пришлось остаться в поместье ради хорошей еды и легкой работы. Они знали и пришли меня забрать.

Тот день ему запомнился. Погода была мерзкая – холод и ветер, поросшие лесом верхушки холмов пылали всеми красками осени. Он только что подрался с парнем, который назвал его ублюдком, и получил немало жестоких ударов, прежде чем их разняли, – обычное дело в той общине, куда им пришлось переехать после аварии на шахте. Слуги наследника приехали на забрызганных грязью лошадях и глумились над ним, сидя в седлах, пока отчим держал его за шиворот. Одежда Люциана запачкалась, из носа текла кровь.

– Уверен, что это он? – спросил один у другого, и тот рассмеялся.

– Еще бы. То же лицо, что и у старика, тот же характер, судя по виду.

Люциан возмутился, узнав, что пошел в человека, с которым не был знаком и которого люто ненавидел. Тем временем отчим вовсе не возражал, лишь сетовал, что ему не предложили за мальчика достойную компенсацию.

– Взгляните, – гнусавым голосом обратился он к приезжим, – какой он сильный для своих лет. Без его заработков мне не обойтись.

Когда торг окончился, Люциан встал на дыбы. Для своих лет он и правда был силен и сопротивлялся, как загнанный в угол зверь, размахивая кулаками и пинаясь до тех пор, пока из домика не вышла бабушка и не поплелась к нему по грязи. Она увела его на кухню и сломила уговорами. Здесь тебя ничего не ждет, сказала она. Все знали, что он бастард, и шпыняли бы этим вечно. К тому же век шахтеров короткий, и у них нет ничего, кроме шахты да гордости. Мать пыталась отсюда вырваться, но ее предала собственная природа. Ему же выпал шанс: если поедет в Лондон, то у него может быть другая жизнь. Люциан положил бабушке голову на колени и всхлипывал, не желая ее покидать. «Возвращайся за мной, – сказала она, гладя его по голове, – когда станешь достойным человеком». Вручив ему дедушкин нож и любовную ложечку, которую много лет спустя он подарит Хэрриет, она отправила его восвояси.

Он почувствовал пытливый взгляд Хэрриет и понял, что пауза затянулась.

– Они приехали, – повторил Люциан, – и забрали меня с собой.

– Понимаю, – кивнула она. – Но если ты поселился в Кенсингтоне, то как оказался на улице?

Вопрос Хэрриет прошептала, словно испытывала невыразимый ужас.

– Директор был плохим человеком. – В первую же неделю занятий этот мерзавец попытался после порки сунуть ему руку между ног, и Люциан, внявший намекам других мальчиков, схватил увесистое пресс-папье и ударил директора по голове. Столько крови он не видел никогда, поэтому быстро метнулся за своими пожитками и удрал в доки Ист-Сайда, так и не выяснив, жив негодяй или мертв. Айоф нашла его несколько дней спустя голодного, забившегося в угол. В тот день он назвался Люком Блэкстоуном, а Люциан Стюарт пополнил ряды пропавших детей.

– Улица мне тоже не подошла, – заметил он.

– Что неудивительно, – слабым голосом откликнулась Хэрриет.

– Там своя иерархия, и если тебе нужен кров, придется примкнуть к той или иной группе, – пояснил Люциан. – Жизнь им не особенно дорога, все вечно грызутся и заставляют тебя выбирать сторону, даже если не хочешь. По большей части оно того не стоит. – То же самое он мог бы сказать и про более изощренные виды преступной деятельности, от которых понемногу отошел, пока не стало слишком поздно. – Я умел работать с деревом, занимался резьбой и тому подобным. Увидев в витрине лавки объявление, привел себя в порядок и пошел в ученики к антиквару.

Рискуя свободой, он стащил с бельевой веревки чистую рубашку и галстук, чтобы предстать в лучшем виде перед мистером Грэмом, продавцом и владельцем лавки. Иногда Люциан задавался вопросом, что сказал бы наставник, если бы узнал, чего растрепанный мальчишка смог добиться в жизни благодаря его доверию…

– Раз уж настал час истины, – прервала его размышления Хэрриет, – кто была та женщина в гостиной?

Губы бледные, во взгляде – сталь.

– Айоф Бирн, – с легкостью ответил Люциан, поразившись, что ее интересует такая ерунда. – Мы познакомились на улице – она вправила мне сломанный нос и спасала не раз, пока мы были беспризорниками. – После чего вскоре возглавила контрабанду в лондонском порту, но Хэрриет такого знать не полагалось.

– Вы больше не беспризорники, – заметила жена, – и все равно общаетесь.

Значит, решила не закрывать глаза на связи своего мужа. Зря старается: Айоф ни за что не разделит постель с мужчиной, а с тех пор, как встретила Сьюзен, то и с другой женщиной.

– Даю слово, что никогда не заведу любовницу, – пообещал Люциан. Хэрриет тут же приняла скучающий вид, будто ее это ничуть не заботит. Вот же капризная девица! – Кстати, мисс Бирн разделяет твои интересы. Она часто бывает в Королевской академии, общается с декадентами, позирует художникам. И оперу любит.

– Потрясающе, – пробормотала Хэрриет.

Плечи у нее поникли, под глазами залегли тени, и Люциан инстинктивно понял, что ей нужно отдохнуть. Будь он проклят, если вновь утратит самообладание и набросится на нее. Внезапно ему вспомнился их поцелуй. Он попытался отогнать призрачное прикосновение теплого, влажного рта и страстного язычка.

– Не угодно ли принять ванну? – предложил он и в ответ на ее неуверенный взгляд добавил: – Мне нужно разобраться с кое-какими делами, поэтому посижу внизу.

Она заколебалась.

– Прямо в обеденном зале?

– Разве в последнее время мы часто следуем протоколу?

Хэрриет устало улыбнулась.

– Нет, не часто. Ванна – отличная идея!

Он поднялся с ней вместе, но девушка покачала головой.

– Не стоит. Я хочу пойти одна.

Люциан поймал себя на том, что следит за качающимися юбками, словно голодный пес за костью, и ему это не понравилось. Точно Хэрриет держит его на поводке. «Не знаю, как все исправить». Вспомнив, как пылко признался в том, что сбит с толку, Люциан почувствовал, что у него горят уши. Да когда такое вообще случалось? Во-первых, признаваться не было нужды – как подметила Айоф, рядом с ним не было никого; во-вторых, подобных затруднений практически не возникало. Подручные от его слов не плакали и ждали от него в конце дня лишь прибыли. А что нужно Хэрриет?

Он попросил еще эля и принялся за отчеты о предварительной финансовой проверке шахты. Это стоило ему нечеловеческих усилий. Едва Люциан опускал перо, в его мысли врывалась жена. Как непринужденно она держится с детьми! Она интересуется буквально всем… Ее слезы, мягкие, нежные поцелуи. Его охватило беспокойство, и бумаги пришлось отложить. Хэрриет милая – по-настоящему милая и скромная. Конечно, она избалованная и невежественная, однако от жизнерадостного нрава и сумасбродности ее не избавила бы даже нищета, доведись ей родиться в жалкой лачуге, а не в шикарном особняке. Нельзя быть столь безрассудной в мире вроде этого – ее может обидеть кто угодно! У Люциана скрутило живот, он похолодел. Защищать любимую женщину практически от всего его не тянуло лет десять. Теперь же из клети в самой глубине души рвался давно забытый инстинкт. Если не держать его взаперти, тот нальется силой приливной волны и вышибет почву у него из-под ног.

* * *

Хэрриет отмокала в железной ванне у камина долго, едва замечая успокаивающее тепло пахнущей вереском воды. Ее мысли целиком заняли откровения Люциана.

Когда он наконец вернулся в номер, волосы ее почти высохли. Хэрриет сидела в кресле, прижав колени к подбородку и завернувшись в два клетчатых пледа. Люциан сполоснулся в тесной каморке за занавеской, ругаясь сквозь зубы, и вышел в черном кашемировом халате, который очень эффектно подчеркивал его могучие плечи. Хэрриет следила, как он раскладывает на столе бумаги, и пыталась совместить новые факты с тем, что знала о муже раньше.

– Значит, этим ты и занимаешься? – спросила она. – Приобретаешь убыточные шахты, а потом улучшаешь условия жизни в общине?

Он поднял взгляд.

– Когда могу, то да.

– Я думала, это забота Комиссии по вопросам благосостояния горняков.

– По идее – да, но законы не всегда соблюдаются так, как хотелось бы.

– А что насчет профсоюзов горняков?

В его глазах вспыхнул язвительный огонек.

– Скажи-ка, кому принадлежат в Британии угольные и сланцевые шахты? Кто управляет консорциумами, которые ими владеют? Профсоюзы?

– Нет, – выдавила Хэтти. – Герцоги, графы и богатые коммерсанты.

– Вот именно.

– На них закон тоже распространяется.

Он посмотрел на нее скептически.

– Когда ты в последний раз слышала, что графа привлекли к ответственности за преступления перед рабочим классом?

Она пощупала занывшие виски.

– Никогда.

– Драммуир принадлежал Ратленду, – сообщил Люциан. – Потому-то здесь все так плохо.

Хэрриет опешила.

– Я не знала!

– Он подогнал цифры, и в результате у консорциума сложилось ложное впечатление о доходности шахты. Сообразив, что даже после необходимых вложений прибыли будет мало, они продали шахту мне. Придется ли Ратленду ответить за содеянное? Сомневаюсь.

– Лорды, которых ты разорил, – медленно проговорила она. – Они выбраны не случайно?

– Конечно.

По ногам Хэтти побежали мурашки, и она крепче обняла колени.

– Ты берешь правосудие в свои руки, наказывая по одному мерзавцу-аристократу зараз?

Он склонил голову набок.

– Ты меня осуждаешь.

– Я что, вышла замуж за анархиста?

– Нет, черт возьми!

– Какое облегчение, – сказала она, потом с подозрением спросила: – А почему ты не анархист?

Люциан презрительно скривил губы.

– Знаешь, чем они занимаются?

– Рассуждают о свержении монархии?

– Сидят и болтают почем зря целыми днями, – сообщил он. – И под предлогом отказа от любых авторитетов обсуждают всякие идеи – хотя совсем отказаться от лидера и принуждения невозможно – и в результате не добиваются практически ничего.

– Неужели?

– От государства я многого не жду, – признался Люциан, – поэтому на лицемерных болтунов у власти мне плевать.

– Ясно, – успокаивающе сказала Хэрриет. – Значит, ты коммунист?

Он покачал головой.

– Впрочем, нескольких коммунистов я поддерживаю деньгами – к примеру, Уильяма Морриса.

– Того самого? – удивилась она. – Рисовальщика обоев?

– Да.

– Ни за что бы не подумала!

– Зато теперь знаешь.

– Ты – социалист.

Люциан пожал плечами.

– Я хочу управлять людьми, которые находятся у власти, а как – мне все равно.

– Управлять людьми у власти, – пробормотала Хэрриет. – Вот в чем моя роль – точнее, моего отца.

Он кивнул, и у нее внутри все похолодело.

– Да будет тебе известно, что волшебной палочки у него нет, – заявила она. – И законом он тоже связан.

Люциан отодвинулся от стола и скрестил руки на груди.

– Ты не станешь отрицать, что он человек влиятельный и мог бы открыть для меня кое-какие двери?

Она вздернула подбородок.

– Хочешь изменить мир к лучшему? Почему бы для начала не раздать свое состояние бедным?

Люциан презрительно фыркнул.

– Милостыня? Нет, меня интересуют долгосрочные перемены. Помнишь, мы говорили о том, как трудно одинокому предпринимателю поднять зарплаты до прожиточного минимума? Я хочу добиться реструктуризации государственного бюджета. Моя цель – систематическое перераспределение богатств!

– Ясно.

Люциан разошелся не на шутку.

– Угадай, сколько бюджетных средств ежегодно идет на нужды британской армии?

Хэрриет устало пожала плечами.

– Двадцать процентов?

– Тридцать! Тридцать процентов уходит на чертовы имперские войны! С другой стороны, на нужды здравоохранения или образования не выделяется ни шиллинга! В результате бедные, неграмотные ребята отправляются прямиком на фронт или в забой. Достойнее погибнуть от пули или под завалом, чем просить подаяния у насквозь прогнивших лондонских пэров!

«Он рассуждает совсем как Люси, – подумала Хэтти, глядя, как тени играют на его суровом лице, – та же убежденность, та же целеустремленность».

– И что ты предлагаешь? – мягко спросила она.

Люциан развел руками.

– Империалисты с деньгами никогда не расстанутся. Они скорее сожрут весь мир, чем накормят британский народ. Я думаю о доходах бюджета, и в настоящее время самый эффективный рычаг – повышение подоходного налога.

– Для моей суфражистской деятельности мне пришлось изучить протоколы голосования Гладстона, – поделилась Хэрриет. – И я совершенно уверена, что последние двадцать лет он выступал за отмену подоходного налога.

– Отменить налог не удалось, так что это всего лишь голословное потворство, – заметил Люциан, возбужденно расхаживая перед столом. – Бюджет чрезмерно зависим от таможенных и акцизных сборов, в то время как торговая конъюнктура постоянно ухудшается и американский импорт способен превзойти британские товары по всем статьям!

– Звучит логично, – согласилась она. – И все же маловероятно.

– Гладстон знает, что альтернативы нет, – заявил Люциан. – Подоходный налог взымается по ставке менее одного процента, большинство граждан от него освобождены – его следует увеличить и распространить на прибыли корпораций.

Услышав такую нелепость, Хэрриет фыркнула.

– Корпоративный налог?!

– Однажды его введут, – заверил он, – вот увидишь!

И тогда девушку осенило, что ее склонили к браку с целью проведения британской налоговой реформы. Она прищурилась.

– Почему бы тебе не скупить членов парламента, чтобы они выполняли твои приказы, как делают обычные промышленники? – спросила Хэрриет. – Или не организовать оппозиционную партию? Зачем становиться одним из них?

Он усмехнулся.

– Поверь, эти стратегии вовсе не исключают друг друга. Однако самые мощные крепости осаждать бесполезно – их нужно разрушать изнутри.

– А когда стены падут, ты избавишься от своего богатства? – невинно осведомилась она.

– Нет, – мрачно ответил он.

– Почему же?

– Богач пользуется влиянием, бедняк – нет. Мы узнаем о простом работяге лишь в случае его гибели из сводок компании, в которой он трудился, или если какому-нибудь журналисту вздумается сочинить сенсационную новость – так или иначе, о смерти бедняка обычно говорят громче, чем о жизни.

– Тебе это только на руку.

Люциан резко остановился и посмотрел на нее.

– В шахту я не вернусь! – заявил он. – Я не стану унижаться ради еды, я не позволю обращаться с собой, как с помойной крысой!

– Ладно, – успокаивающе проговорила она, – ладно.

Он отвел взгляд, немного потрясенный. Вероятно, утратить самообладание его заставило признание в пережитом стыде. И в этот миг усталое и израненное сердечко Хэтти открылось ему – оно всегда откликалось на чужую боль, не заботясь о том, заслуженно это или нет.

– Я тебя провоцировала, – созналась она. – Из-за участия в движении суфражисток я отлично знаю разницу между милостыней и переменами. Наш лидер, Миллисент Фосетт, социалистка.

Люциан задумался.

– Полагаю, у нас и в самом деле много общего.

– Пасовать перед несправедливостью и замечать лишь те ее проявления, которые укладываются в некую концепцию, неправильно.

Их взгляды встретились, и между ними возникло понимание, заставившее ее снова отступить и уйти в оборону.

– Мой отец пожертвовал мною ради своих деловых интересов, – напомнила Хэрриет. – Почему ты считаешь, что он поддержит твою политику, если она ударит по его карману?

Люциан подошел к ней, тяжело ступая. Глаза его были черны, как ночь за окном. Пристально вглядевшись в расстроенное лицо жены, он медленно опустился на одно колено.

– Как думаешь, ты когда-нибудь перестанешь на меня злиться?

Она смерила его долгим взглядом.

– Не могу сказать, – наконец призналась она. – Конечно, мне гораздо легче от того, что меня используют ради хорошей, благой цели, нежели только для личного обогащения.

Люциан поморщился.

– Но это и более трагично, – продолжила она, пытаясь облечь мысли в слова. – Ради правого дела я с огромным удовольствием объединила бы свои силы с мужем, однако то, как состоялась наша помолвка… Твое предательство и коварство…

Она покачала головой.

– При всем, что ты говорил о справедливости, ты обошелся со мной нехорошо.

Уголок его рта дернулся в невеселой улыбке.

– Разве ты бы меня приняла, ухаживай я как полагается?

Тут он был прав.

– Нет, – прошептала она. – Ни я, ни мой отец.

Лицо его не изменилось – такого ответа он и ждал.

– Я вовсе не собирался тебя принуждать такими средствами, как наш поцелуй в галерее.

Может и зря, но Хэтти ему поверила.

– И все же поступки свидетельствуют о том, что ты предпочитаешь окольные пути. Разве я смогу тебе доверять? – Ее пульс снова участился. Он разрушил мечту, которая вполне могла воплотиться в жизнь. – Да, я очень злюсь. И понятия не имею, как перестать!

Он пошевелился, словно заметил, что потертые половицы впиваются ему в колено, но взгляда не отвел.

– Как бы то ни было, я уважаю твой гнев. – Люциан помолчал. – Мы можем вернуться к этому разговору в Лондоне?

В голосе мужа прозвучала сильная усталость, и Хэтти поняла, что в глубине души чувствует то же самое. Она вздохнула.

– Хорошо. – Хэтти уткнулась лбом в колени, одновременно взбудораженная и измученная.

– Позволь отнести тебя в постель, – предложил он через некоторое время.

Она настороженно подняла голову.

– Обещаю не досаждать своим вниманием, – проговорил он с сарказмом, однако глаза у него были серьезные.

– Как же я устала! – пробормотала Хэрриет. – Строить из себя капризную девицу чрезвычайно утомительно – я старалась изо всех сил, но это не мое.

– Поверь, у тебя отлично получилось.

Муж подхватил ее на руки, и она отвела взгляд. Втайне Хэтти восхищало, что он несет ее без видимых усилий, и удивляло, что ей так уютно в его объятиях.

Глава 21

На следующее утро Хэрриет проснулась, когда Люциан вышел из боковой комнатки уже полностью одетый и готовый приступить к работе. Она выскочила из постели, отбросив одеяла.

– Я пойду с тобой!

Он остановился как вкопанный и окинул взглядом ее сорочку.

– Чего ради?

– Поговорю с женщинами, – ответила она, складывая руки на груди. – Я думала об этом вчера перед сном.

Его темные брови изумленно поднялись.

– Зачем?

Хэрриет зевнула, прикрыв рот тыльной стороной ладони. Комнату заливал яркий утренний свет, и все же было слишком рано – вряд ли позже семи.

– Полагаю, именно женщины занимаются домашним хозяйством и детьми.

– Ну да, конечно.

– Чтобы знать, как помочь общине, мы должны побеседовать не только с мужчинами, но и с женщинами.

Люциан нахмурился.

– Мы с Райтом вчера с ними поговорили.

Хэрриет подошла ближе, ничуть не смущаясь сорочки и спутанных волос, свисающих до талии.

– Как показывает наша суфражистская деятельность, женщины охотнее делятся своими проблемами с другими женщинами, – заметила она, – ведь это дела семейные, а семьи составляют общину.

Люциан тщетно пытался скрыть недовольство, в итоге на лице его появилось лишь слегка угрюмое выражение.

– Вчера я пробовал тебе объяснить, но ты так и не поняла. Видишь ли, эти женщины тебе не игрушки. Они живут вовсе не для того, чтобы ты мнила себя благодетельницей.

Это ее сильно задело. Хэтти с трудом сглотнула, не находя слов.

– Значит, я обречена на никчемность? – тихо спросила она. – Из-за того что родилась Хэтти Гринфилд, я должна бездельничать?

Ей удалось застигнуть его врасплох.

– Нет, – ответил Люциан, – только что ты можешь им предложить, с чем они не справятся сами? Этим женщинам придется отвлекаться от домашних дел и тратить свое драгоценное время, чтобы объяснить тебе положение вещей.

– Я знаю, что делать! – выпалила Хэрриет. – Ведь я помогаю Люси устраивать собрания суфражисток и демонстрации, поэтому сумею опросить женщин об их потребностях, надлежащим образом записать нужные сведения. Я знакома с руководителями благотворительных и общественных организаций в Лондоне, у которых есть экспертные знания и необходимые фонды.

Люциан все еще был настроен скептически.

– Вроде бы у тебя плохо с письмом – как ты собираешься делать записи?

– Люциан, писать я умею, – заверила она, хотя при мысли о том, что придется стоять у доски с мелом в руках, ей стало нехорошо. – Или ты думаешь, эти женщины справятся лучше меня?

– Нет, – признал он.

– Если только они не члены профсоюза, – запоздало сообразила Хэрриет. – В таком случае они сумеют организовать все сами.

– Пока нет, но я хочу, чтобы они вступили в профсоюз, – сообщил Люциан, заметно оживившись. – Почему бы тебе не поговорить с ними об этом?

Она посмотрела на него с любопытством.

– Разве это не противоречит твоим интересам?

В его глазах промелькнуло циничное выражение.

– Нет. У меня есть чувство меры.

Какой странный муж ей достался!

– Что насчет привлечения женщин к движению суфражисток?

– Они сами скажут, – усмехнулся Люциан.

* * *

К тому времени, как Хэтти добралась до поселка, тени вытянулись и похолодало. Мари предложила зайти после дневной смены к Рози Фрейзер, представительнице общины, и попросить ее устроить встречу с женщинами Драммуира. К смущению Хэтти, входная дверь домика миссис Фрейзер открывалась прямо в маленькую кухню, и они явились в разгар готовки. Их обдало потоком теплого влажного воздуха; гомон семи или восьми голосов и стук ножей, нарезающих овощи, тут же стихли. Прищурившись и утирая потные лбы, хозяйки оценивающе оглядели вошедших.

– Добрый вечер, – поздоровалась Хэтти срывающимся от волнения голосом.

В тишине засвистел закипающий чайник. За кухонным окном рыжеволосый парень ловко взмахнул топором, раздался глухой стук.

К счастью, Мари вышла вперед и все объяснила. В отличие от гэльского, на котором говорили в горных частях Шотландии, язык жителей равнин на письме имел некоторое сходство с английским, но устная речь для уроженки Лондона звучала непонятно.

Кухня у Рози Фрейзер была опрятная: выложенные плиткой стены, симпатичные украшения в посудном шкафу, с полированной полочки свисали пучки сушеных трав…

От группы отделилась женщина средних лет в синем платке.

– Добро пожаловать в мой дом, миссис Блэкстоун, – проговорила она по-английски, вытирая руки о передник. – Я – Рози Фрейзер.

От мелких кровеносных сосудов ее щеки казались румяными, ясные зеленые глаза смотрели пристально.

– Рада знакомству, миссис Фрейзер.

– Вчера вы нарисовали малютку Энни, – заметила хозяйка. – Прекрасный портрет! Ее матери очень понравилось. Хотите чаю?

Все тут же засуетились: расчистили стол и предложили Хэтти присесть, сняли с плиты чайник. Рози Фрейзер бросилась в соседнюю комнату за лучшей фарфоровой чашкой.

– Сейчас мы заняты готовкой, а вот завтра, после утренней мессы, вполне можем собраться, – сообщила хозяйка, пока Хэтти вежливо потягивала обжигающий чай. – Вы могли бы нарисовать еще нескольких ребятишек?

Женщины вокруг закивали. Хэтти поставила чашку.

– Пожалуй, да.

– Нарисуйте моего Хэмиша, – попросила миссис Фрейзер, кивнув на юношу, который рубил дрова во дворе. Мари, поглядывавшая в окно, поспешно отвернулась.

– Будьте так добры, миссис Блэкстоун, нарисуйте моих Арчи и Дугала, – сказала женщина постарше с красными, загрубевшими от работы руками, прижав чашку к груди.

– Конечно, – отозвалась Хэтти.

Миссис Фрейзер посмотрела на нее искоса.

– Думаю, сперва черед Мэри Бойд.

Женщина изменилась в лице.

– Ох, да.

– У Мэри теперь всего один, – пояснила Рози, и все мрачно закивали.

– Один кто? – не поняла Хэтти.

– Сын.

– Ах, мне так жаль!

– Ее Домхолл погиб в прошлом году под завалом.

– Я очень сочувствую… – пробормотала Хэтти.

Женщины тихо обсуждали что-то по-шотландски. Насколько поняла Хэтти, вспоминали свои потери и время, когда произошли несчастные случаи на шахте, чтобы определиться, кто должен получить рисунок прежде.

У нее защемило сердце. Рози Фрезер повернулась к ней и объявила:

– Завтра мы устроим собрание, а взамен вы порисуете.

– Договорились, – ответила Хэтти с наигранной радостью.

По пути в гостиницу настроение у нее было подавленное.

– Разве у них нет фотографий? – спросила она у Мари, которая бодро шла пружинистым шагом, то и дело наклонялась, срывала вереск и складывала в карман передника.

– Вы про карточки умерших? – с удивлением уточнила девушка.

– Или живых.

Мари засмеялась.

– Конечно, нет! Здесь принято хранить пряди волос. Звать фотографа в такую даль, из самого Оштермучти, чтобы снимать мертвых? Слишком дорого, мэм. Но да, – посерьезнела Мари, – фотокарточки гораздо лучше. Честно говоря, лицо постепенно изглаживается из памяти, как бы ни хотелось его помнить. И тогда чувствуешь себя виноватым, что забыл.

Тягостное получилось общение, ничего не скажешь.

– Несчастные случаи на шахте – обычное дело?

– Пожалуй, да, если считать мелкие происшествия, – ответила Мари.

– Что значит мелкие?

Девушка задумалась.

– Сломанные пальцы, переломы рук. Не фатально, но работать не можешь. Еще люди погибают по неосторожности при подъеме и спуске оборудования или под завалом, когда с потолка камни падают. Или срывается вагонетка, запряженная пони, и переезжает того, кто не успел укрыться в нише.

Перед мысленным взором Хэтти возникли шрамы Люциана. Вероятно, серебристые на животе остались от упряжи, в которой он ребенком тянул вагонетки…

– Однако большинство шахтеров гибнут вовсе не от несчастных случаев, – сообщила Мари. – Их косит болезнь под названием «черные легкие», потому что они день-деньской дышат угольной пылью.

– Могу себе представить, – отозвалась Хэтти, хотя понятия не имела, каково это.

До самой гостиницы Мари распевала неуместно веселую кельтскую песенку, потом смущенно обратилась к Хэтти:

– Миссис Блэкстоун… Как думаете, у вас найдется время нарисовать Хэмиша Фрейзера?

– Парнишку, который рубил дрова?

Мари покраснела.

– Ага.

– Ты за него волнуешься?

Взгляд Мари упал на набитый вереском передник.

– Нет, мэм. С Хэмишем точно ничего не случится.

Хэтти заломила руки.

– Сколько же в Драммуире шахтеров?

Мари подняла глаза.

– Сотни три.

Хэтти попыталась представить, как часами стоит в сырой школе перед мольбертом и с акварельными или масляными красками, а жители поселка позируют ей один за другим… Невозможно! Времени у шахтеров в обрез, днем они свободны только по воскресеньям, и ей пришлось бы остаться в Драммуире на долгие месяцы, чтобы нарисовать всех. Можно сделать наброски, потом вернуться в Лондон и раскрасить их уже дома… Она покачала головой.

– У меня есть идея получше! – И для этого придется поговорить с Люцианом.

Хэтти попрощалась с Мари, взбежала по лестнице и ворвалась в номер, исполненная пылкой решимости. Она резко остановилась. Посредине стояла ванна, и в ней сидел Люциан, выставив мокрые плечи и коленки – посудина явно была ему маловата. Хэтти рефлекторно зажмурилась.

– Прости, любимая, – расслабленно протянул муж, – что принимаю ванну прямо здесь.

От воды повеяло теплом, душистым вереском и сосной. Черт возьми! Хэтти могла бы удрать и вернуться, когда Люциан оденется, но она слишком загорелась новой идеей, к тому же они были женаты.

Девушка открыла один глаз.

– Ты не против?

Он усмехнулся.

– Нет.

От его кожи медленно поднимались струйки пара. Зачесанные назад волосы не смягчали жестких черт лица, и сейчас Люциан как никогда походил на бродягу, причем выглядел весьма живописно. Хэтти встряхнулась.

– Мне нужен фотографический аппарат!

Люциан поднял голову.

– Зачем?

– Для шахтеров!

– К чему шахтерам аппарат?

– Похоже, у них нет обычая фотографировать своих близких.

– В такой захолустной и бедной общине? Нет, конечно.

Хэтти задрожала. «Меньше пафоса, Помпончик!» Она прошлась вокруг ванны.

– Представь, каково жить с чувством вины из-за того, что забываешь лица родных!

– Очень даже представляю. – Люциан поерзал, плеснув водой на пол. – Что эти женщины с тобой сделали?

– Ничего, – заверила Хэтти. – Они были вполне дружелюбны.

Он рассматривал ее слегка насмешливо. Хэтти вспомнила о шрамах, скрытых сейчас водой.

– Черные легкие, – проговорила она. – Вот почему ты не куришь?

– Верно подметила.

Хэтти сообразила лишь по дороге в гостиницу.

– Да. От тебя никогда не пахнет дымом. – Вероятно, поэтому его аромат всегда такой свежий, а зубы – белые. – Почти все мои знакомые неравнодушны к папиросам. Они даже утверждают, что курение полезно.

Он фыркнул.

– Утверждать можно что угодно. Я знаю, как действует на людей черный дым, и сомневаюсь, что разные виды дыма сильно отличаются друг от друга.

Похоже, годы в пыли и саже вызвали в нем отвращение к грязи и повышенную чистоплотность. Люциан мылся и утром, и вечером, а душевая комната в Белгравии была оборудована по последнему слову техники.

Хэтти отодвинула стул и потрясенно присела, не в силах совладать с чувствами. Люциан посмотрел на нее пристально.

– Я спрошу у мистера Райта. У него есть аппарат.

Она покачала головой.

– Мне нужно сфотографировать каждого жителя поселка, и я не хочу нервничать из-за того, что аппарат может понадобиться владельцу. Портретов будет сотни три, если не больше.

– Ты умеешь пользоваться аппаратом?

– Нет, но могу научиться. Мне кажется… – Она заколебалась. – Мне кажется, я должна сделать это сама.

– Понимаю.

Раздался плеск – Люциан потянулся за полотенцем. Хэтти наблюдала из-под опущенных ресниц, как он лениво провел влажной тканью по коже и упругим мышцам под ней – по предплечьям, плечам, груди, шее, и все мысли о фотографиях вылетели у нее из головы. Натренированный глаз художницы, привыкшей анализировать контуры предметов и человеческого тела, никак не мог оторваться от мускулистого, идеально очерченного торса: четкие линии грудной клетки, явно выраженный изгиб дельтовидной мышцы, слаженно двигающиеся бицепсы и трицепсы… Ей захотелось его нарисовать. Только не в образе Аида, скорее Гефеста – бога драгоценных металлов и шахт, с молотом в руках, кующим оружие для праведного дела…

– Почему они не уедут? – хрипло спросила Хэтти. – Почему не займутся чем-нибудь другим?

Люциан помрачнел.

– Знаешь, трудно взять и все бросить, даже если такая жизнь тебя убивает.

– Ты же бросил!

– Да, но из той жизни меня буквально вытащили за шиворот, – напомнил Люциан. – Шахтерская община – сплоченный коллектив. В трудную минуту с тобой поделятся последней рубашкой и отдадут последний грош, однако осмелься преступить черту – к примеру, начни носить кепку на иной манер, придумай новый способ добычи угля – и твои же собратья примутся над тобой издеваться, боясь, что ты лучше их, что твои запросы выше твоих возможностей. Власть имущие тебя тоже не примут, потому что ты ешь, одеваешься и думаешь не так, как они, и твои запросы, опять же, выше твоих возможностей. – Он небрежно махнул рукой. – Не стоит винить людей, что они остаются, винить нужно обстоятельства, которые превращают жизнь в ад.

Хэтти вспыхнула.

– Я вовсе их не виню!

Однако прежде она ничуть не скрывала своего отношения к его манерам, происхождению и пагубному влиянию на ее положение в обществе. Отчасти девушка поступала так потому, что боялась низменного влечения к нему. Пытаясь принизить Люциана, она надеялась умерить свою похоть. Какой стыд!

– В понедельник Райт отправляется в Сент-Эндрюс, чтобы заказать запчасти к резервуарам для воды, – сообщил Люциан, снова привлекая внимание Хэтти. – Если хочешь, мы тоже поедем и попросим его порекомендовать тебе подходящий аппарат.

– Да, – поспешно согласилась она, – очень хочу!

Он едва заметно улыбнулся, и Хэтти поняла, что перестала на него злиться. Вместо этого она вспомнила, как сжимала его затылок, как приятно было чувствовать во рту его язык. Люциан беззаботно поднялся из ванны, и она поскорее отвела взгляд.

Ночью Хэрриет приснилось, что Люциан рубит дрова в Хэзер-Роу или же бьет по мешку с песком, и его голый, потный торс блестит на солнце. Заметив ее, муж остановился и утер мокрый лоб. Она знала, что спит, потому в следующий момент, уже в спальне, распахнула ночную сорочку и взяла свои груди в руки, приподняла их, чувствуя в ладонях упругую тяжесть и нежную, как бархат, кожу. Наяву, в здравом уме Хэтти не поступила бы так ни в коем случае. То ли дело во сне! Хэтти выгнула спину. «Нравится?» Еще бы. Она знала, что он умирает от желания. Днем это читалось в брошенном украдкой взгляде и в том, что он избегал к ней прикасаться. Сейчас ей этого даже хотелось. Она откинулась на подушки. Муж стоял в изножье кровати и ждал. «Иди ко мне». Он медленно заполз на нее, опустив лохматую голову, и от прикосновения жестких волос к обнаженной груди по телу разлилась жаркая волна. Он чуть задел зубами левый сосок, Хэтти выгнулась навстречу нежным губам, и он прикусил сосок. Она застонала – то ли во сне, то ли наяву – кто знает? Поерзав под влажным, горячим ртом, она опустила руки на могучие плечи и стала толкать вниз, вниз, вниз… Он уткнулся носом туда, где все так и ныло от желания. «Ты этого хочешь?» – спросил он. Хэтти сжала его волосы в кулаке. «Поцелуй меня, Люциан!» Стоило ему мягко коснуться ее языком, как она облегченно выдохнула. Он провел снова – нежно, слишком нежно. Легкие, мимолетные движения только дразнили, заставляя мечтать о большем, однако он не хотел ей этого дать. Хэтти попыталась обхватить его голову бедрами, но он сделался бесплотным, как дым.

– Хэрриет.

Он растворялся, она его почти не чувствовала. Девушка разочарованно всхлипнула.

– Хэрриет!

Она очнулась, не понимая, что происходит, мокрая и дрожащая от губ до кончиков пальцев. Простыни обвились вокруг нее, словно змеи, – наверное, металась во сне. В ушах все еще звенел голос мужа – похоже, она разбудила его своими криками.

Внезапно девушка все поняла. Не считая ее учащенного дыхания, в комнате стояла полная тишина. Муж и в самом деле проснулся. Его взгляд пронзал темноту с такой силой, что у Хэтти закололо кожу и пересохло во рту.

– Приснилось, – прошептала она.

Он многозначительно молчал. Хэтти облизнула губы и почувствовала соленый привкус.

– Дурной сон.

– Судя по всему, я был с тобой жесток, – хрипло заметил муж.

– Сон не про тебя!

Пауза.

– Ты твердила мое имя.

Скорее стонала. «Поцелуй меня, Люциан!» Она содрогнулась.

Он приподнялся на локте.

– Замерзла?

Хэтти не могла бы ответить точно: по коже бежали мурашки, но ей было жарко.

– Немного, – ответила она.

В темноте он казался скорее тенью, чем человеком из плоти. Глаза чуть мерцали.

– Ложись ближе, – предложил Люциан. – Я тебя согрею.

Она нервно фыркнула.

– Ты ведь хочешь большего.

– Да, – признался он, поразмыслив. – Я хочу к тебе прикоснуться.

У нее перехватило дыхание.

– И все?

Люциан замер надолго. Хэтти шептала так тихо, что он, видимо, не расслышал.

– Клянусь.

В бархатной темноте, звенящей от неудовлетворенного желания, его отрывистые слова обещали удовольствие. Ноющее чувство между ног превратилось в томительную тягу.

Хэтти медленно перевернулась на бок, лицом к стене. Люциан молчал. Девушка подвинула бедра ближе к нему.

В ином приглашении он не нуждался. Люциан обнял ее сзади: одна рука скользнула под грудь, другая сверху, пальцы на животе сплелись, и он притянул ее к своему мускулистому телу.

Хэтти ахнула – он спал голым.

– Я не…

Объятия чуть ослабли.

– Понял.

Ее сердце колотилось под его ладонью. Хэтти нравится нарушать правила и рисковать – это единственное объяснение, почему она прижалась спиной к обнаженному, зрелому мужчине. Волосы защекотали ей щеку, затем он поцеловал ее в шею. Дождавшись тихого вздоха, рука скользнула по животу вниз, на бедро, и принялась ласкать. Под теплым нажимом ладони взметнулась жаркая волна, потом внимание девушки сосредоточилось там, где пальцы медленно проникли под подол сорочки. Он вел по обнаженной ноге все выше, выше и выше. Другой рукой Люциан нежно мял грудь, и щеки Хэтти зарделись. Никаких мыслей, только ощущения. Его ровное дыхание, шорох ее сорочки. Тело откликалось удовольствием на любое движение уверенных пальцев. Он ласкал покрытую пушком кожу на задней части бедра, пока Хэтти не заерзала от нарастающего напряжения. Между ног проскользнула рука, добралась до самого чувствительного места, и дыхание девушки заметно участилось.

Уха коснулись теплые губы.

– Нравится?

Говорить она не могла. Его рука выписывала маленькие, твердые круги. Хэтти едва собралась с мыслями.

– Д-да.

Люциан сжал сосок, и Хэтти выгнулась дугой, еще сильнее вдавливая грудь в его ладонь, балансируя на грани удовольствия и боли. Он ущипнул еще раз, а кончики пальцев другой руки проникли в ее лоно, словно в воду. Опасно! Восхитительно! Муж ей не нравился, но вдруг перед мысленным взором Хэтти промелькнуло его обнаженное тело, его возбужденная плоть, его колено между ее ног, и она ощутила внутри щемящую пустоту. В самом деле, они вполне друг другу подходят. Она впилась ногтями в матрас.

Палец вошел глубже. «Да!» – прошептала она. Люциан не торопился, держа медленный, ровный ритм, усиливая напряжение с каждым толчком пальца, пока она не задвигала бедрами в погоне за желанным облегчением… Другой рукой он провел по груди, по животу и ниже, затем надавил сверху на ту же точку, которой касался изнутри. Хэтти затопила горячая волна, и она взволнованно вскрикнула. Он царапнул зубами кожу на шее и чуть прикусил. Напряжение между ног взорвалось водопадом звезд, и она снова закричала.

Хэтти вытянулась в его объятиях, одновременно легкая, как пушинка, и тяжелая, как свинец. Она медленно приходила в себя, в то же время осознавая вожделение Люциана, пульсирующее под теплой кожей, такое соблазнительное в едва сдерживаемом порыве. Наверное, он мог бы перевернуть ее на спину и раздвинуть ей ноги. Он мог бы легко войти в ее расслабленное тело, не вызвав особо неприятных ощущений, и тоже получить удовольствие. На миг это показалось заманчивым. И все же, как человек слова, он не станет этого делать, если только она не попросит сама. Он скорее переборет свою нерастраченную похоть. И это весьма заманчиво.

– Ты помнишь? – сонно спросила она.

Муж подвинулся, убирая руки.

– Помню что?

– В ночь нашей свадьбы ты хотел поцеловать меня там…

Глаза Хэтти уже закрылись, и тут он ответил:

– Помню.

– Я сказала, что мне не понравится.

Он молчал, давая ей уснуть.

– Знаешь, я передумала, – прошептала Хэтти.

Он откатился в сторону, скрипнув кроватью.

– Я учту.

Теплая тьма вновь приняла ее в свои объятия.

* * *

Он лежал с ней рядом неподвижно, и в шее тяжело бился пульс. Когда дыхание жены выровнялось, Люциан встал и пошел в чулан. Облизав пропитавшиеся вкусом Хэрриет пальцы, он сжал влажной рукой свой член. Глядя на звезды, мигающие в узком окне, он принялся за дело. Вскоре его взор затуманился, долго сдерживаемое напряжение скрутилось в спираль у основания позвоночника. Ему слышались ее гортанные вскрики. Он замер на секунду, потом по телу прокатилась столь мощная, сокрушительная волна горячего облегчения, что он стиснул зубы и ударил свободной рукой в стену один, два раза. Оставалось лишь надеяться, что спящая жена ничего не услышала.

Глава 22

На следующее утро Хэтти проснулась от слабых спазмов – начались «эти дни», которых она не ждала, потому что в бурном водовороте последних событий потеряла счет времени. Люциан уже ушел, оставив на подушке записку, что проведет весь день в компании горного инженера, осматривая тоннели. Какое облегчение! При свете дня нахлынули воспоминания о вчерашней оргии, и у девушки голова пошла кругом.

К обеду ей полегчало, и она отправилась на встречу с женщинами Хэзер-Роу.

В тесную классную комнату набилось человек пятьдесят – они сидели за маленькими обшарпанными партами, стояли вдоль стен. Рози Фрейзер заняла место рядом с Хэтти на стуле перед доской. Она нарядилась в воскресное платье: белая блузка и синяя юбка, а голову оставила непокрытой. Кудри у нее были такие же рыжие, как и у Хэмиша.

Похоже, идея вступить в профсоюз и получать равную с мужчинами оплату ей понравилась, но некоторые зароптали.

– Прежде всего это вызовет недовольство мужчин, – заявила пожилая женщина в первом ряду. – Они и так считают нас конкурентами.

– Не все! – горячо возразила миссис Фрейзер. – Большинство мыслят здраво.

В толпе еще оставались хмурые лица.

– А я хочу такую же оплату, как у мужчин, – высказалась блондинка, которая прошлым вечером просила нарисовать двух ее сыновей, и по классу прокатился ропот. Впрочем, итоговое голосование обнаружило, что в профсоюз готовы вступить многие, и Хэтти нацарапала результат на доске скрипучим мелком.

Предложение присоединиться к движению суфражисток встретили громким хохотом.

– Нам что – придется по воскресеньям ездить в Лондон и раздавать листовки? – поинтересовалась Рози Фрейзер.

– Я только за! – подхватила другая женщина. – Оставлю муженька менять пеленки и печь хлеб, а сама буду развлекаться.

Они веселились добрых пять минут, представляя, чем займутся по дому мужья в их отсутствие.

– Мы можем попытаться увеличить оплату нашего труда через профсоюз, – подытожила миссис Фрейзер, восстановив порядок широким взмахом руки. На этом вопрос о женском избирательном праве был снят с повестки.

– Если у вас будет право голоса, вы сможете влиять на принятие решений об оплате и условиях труда, – возразила Хэтти, – голосуя за правильную партию. И в Лондон приезжать вовсе не надо – вы способны повлиять на успех нашего движения одним своим количеством!

– Именно, – протянула миссис Фрейзер. – Но голосовать мы не вправе, мэм. У наших мужчин нет собственности.

Все закивали. Увы, все шло совсем не так, как хотелось Хэтти.

– Должны принять еще один закон, который предоставит рабочим избирательные права, – сказала Хэтти. – Имущественный ценз не продлится вечно.

– Вы знаете наверняка, мэм?

В этом Хэтти не была уверена. Она закусила губу и покачала головой, чувствуя разочарование толпы. Предложение отклонили. Озвучивая идею с фотографиями, девушка почувствовала, что ладони вспотели, сердце бешено колотится в груди.

– Карточки, значит, – повторила Рози Фрейзер, прищурившись. – Как в Йоркшире?

– А что там случилось?

– Пару лет назад приезжали фотографы, снимали девушек за работой, – подала голос Мари, сидевшая в первом рядом. – Потом наделали открыток.

– Причем скандальных, – насмешливо пояснила миссис Фрейзер. – И отлично на них заработали.

Снова раздался ропот.

– Эти портреты будут только ваши, причем бесплатно, – заверила Хэтти.

Рози Фрейзер посмотрела на нее с непроницаемым выражением.

– Почему?

Хорошо, что не спросила, зачем это надо Хэтти.

– Потому что я могу это устроить! – был единственный ответ, который пришел ей в голову.

За портреты проголосовали единогласно.

– Я хотела бы иметь право голоса, – сообщила Мари на обратном пути. Ее клетчатая воскресная юбка покачивалась в такт толстым косам. – Когда-нибудь у меня будет свое дело, и это пригодится.

– Ты унаследуешь гостиницу?

– Нет, конечно. Гостиница перейдет к братьям. Моя сестра Клара и я… Мы хотим научиться варить мыло.

– Почему именно мыло? – удивилась Хэтти.

– Мы с Кларой подумали, что люди моются часто, понимаете? Когда-нибудь уголь в Драммуире закончится, и что будет с гостиницей? Кстати, вам понравилось наше мыло?

Хэтти не обратила на него особого внимания.

– Пахло чудесно, – искренне заверила она.

– Это мы предложили мыловару в Данди добавить вереск, – с гордостью сообщила Мари. – Теперь у нас белье пахнет вереском круглый год! Как думаете, городские такое купят?

Хэтти едва не засыпала девушку опрометчивыми обещаниями, но сдержалась.

– Напиши мне, когда придет время, – вместо этого велела она. – Я – уважаемый клиент в двух модных парфюмерных магазинах в Лондоне.

По крайней мере, она надеялась, что так снова будет, когда уляжется скандал со свадьбой. Мари радостно пустилась вприпрыжку, и грудь Хэтти сдавило от волнения. Как выразился бы Люциан, ей удалось просунуть ногу в дверь. Таких шансов понадобится много.

Она вернулась в номер усталая и встревоженная. В такие дни женщинам следует отдыхать, а не устраивать собрания и не разгуливать по вересковым лугам. Если б здесь были ее подруги, Хэтти могла бы рассказать им все и привести в порядок хаос разрозненных мыслей и смутных идей. В конце концов, ей удалось пересилить свою исконную нелюбовь к письму, она взялась за перо и села писать Люси.

Мой мозг работает с удвоенной силой, потому что мыслей очень много – некоторые уже оформились, другие наверняка будут преследовать меня еще долго, пока окончательно не созреют. Я знаю, ты занята лоббированием поправок в палате лордов, но как было бы здорово, если бы ты встретилась с женщинами Драммуира и подумала со мной вместе! У меня сложилось впечатление, что они весьма сплочены и жизнелюбивы, несмотря на бытовые трудности. Если бы их удалось убедить к нам примкнуть, из них вышла бы отличная армия для нашего Дела. Сегодня они посмеялись над моим предложением, потому что не проходят по имущественному цензу, да и свободного времени у них нет. Женщины работают в шахте наравне с мужчинами, затем возвращаются к домашним обязанностям – дети, готовка, стирка, уборка. Сомневаюсь, что мужья взяли бы все на себя, пока жены стоят в пикетах или раздают листовки, причем без надежды на успех.

Второе впечатление вот какое: мы допускаем серьезную ошибку, сосредоточивая основное внимание на прискорбной нехватке работы для женщин нашего класса, в то время как огромное число женщин низших слоев ею перегружены и к тому же не получают достойной оплаты. Законы, защищающие их от непомерного труда, не учитывают тот факт, что их семьям нужно есть.

Наконец, я ощущаю странную неловкость или даже чувство вины от того, что могу уехать из Драммуира и позабыть о его существовании, в то время как Рози Фрейзер и дальше продолжит жить своей жизнью. Я читала про аварии на шахтах в газетах, так что для меня это вовсе не откровение; однако мне не доводилось сидеть за одним столом со следующими жертвами обвала. Многие назовут это естественным ходом вещей, скажут, что люди рождаются в таких условиях в соответствии с высшим замыслом, но мы, суфражистки, отвергаем подобные утверждения, если они применимы к нашему полу, поэтому я чувствую себя вправе отвергнуть этот образ мыслей вовсе.

Я острее, чем когда-либо, ощущаю необходимость использовать свои таланты и подарки судьбы, если таковые имеются, во благо обществу. Пока не знаю, как лучше поступить, но завтра я намерена сопровождать мистера Блэкстоуна в Сент-Эндрюс, чтобы подобрать фотографический аппарат.

Что же касается мистера Блэкстоуна…

написала Хэтти и надолго задумалась.

Со мной все хорошо.

Он оказался скорее Робин Гудом, нежели обычным злодеем.

Она зачеркнула последнюю строчку столь тщательно, что Люси наверняка удивится, увидев на странице черный прямоугольник.

Бросив взгляд в окно, девушка заметила, что солнце еще высоко, и все же грядущий ужин заставил ее сердце биться чаще. Полусон, полутени, эротическая близость прошлой ночи предстали в смягченном виде, но это и в самом деле произошло с ними. Пальцы Люциана внутри нее, прикосновение зубов к шее… Хэтти нервно фыркнула. Ближайшие несколько дней им придется спать на разных краях кровати. В любом случае слова «нет» достаточно, чтобы держать мужа на расстоянии. Беда в том, что она может и не сказать «нет». Она колебалась, и он это чувствовал. Люциан выжидал, как способен ждать терпеливый, уверенный в себе мужчина.

Глава 23

В поезде до Сент-Эндрюса Хэтти пряталась за справочником Брэдшоу. После позавчерашней эротической интерлюдии между ними возникло более глубокое понимание, но от дальнейшего сближения Хэтти увиливала. Ему очень хотелось повторить этот опыт и в то же время было боязно – при виде жены у Люциана теплело в груди, мысли разбегались. Опасаясь обгореть на побережье, она раздобыла старую соломенную шляпку с большим зеленым бантом и теперь выглядела слишком юной для замужней дамы. Подобные решения лучше принимать на трезвую голову…

Когда поезд прогромыхал через городок Страткиннесс, официант принес сэндвичи. Похоже, Хэрриет они понравились – после еды она отложила справочник в сторону, наконец обратив внимание на мужа.

– Женщины Драммуира мучаются из-за того, что одежда плохо сохнет, даже если прогнать ее через гладильный каток. Особенно тяжело приходится в дождливое время года.

– То бишь круглый год, – подсказал Люциан, вызвав у нее тень улыбки.

– Если построить здание с системой отопления, где можно развешивать шерстяные вещи, это значительно сократит заболеваемость ревматизмом.

Какое очевидное решение!

– Я распоряжусь, – пообещал Люциан. – Спасибо.

– Еще они жалуются, что им платят меньше, чем мужчинам.

– Это вполне в порядке вещей.

Хэрриет смотрела на него настороженно.

– Ты поднимешь им зарплату?

– Да.

– Они будут получать наравне с мужчинами?

– Нет, не совсем.

Лицо Хэрриет вытянулось, и он ощутил, что ее неодобрение душит его, словно слишком тугой галстук.

– Им нужно платить больше, чем мужчинам! – выпалила она. В шляпке с перьями возмущенная девушка смахивала на сердитую синицу. – Они же трудятся и в шахте, и дома!

– Согласен.

Ее лицо смягчилось.

– Только их мужьям это не понравится, – объяснил Люциан. – А чем больше они недовольны, тем хуже обращаются со своими женщинами.

Она отстранилась.

– Этого же требуют сами женщины! Разве они не знают, чего хотят?

– Все женщины требуют? – уточнил он.

– Нет, – признала Хэрриет после неловкой паузы. – И все же это не оправдание.

Люциан кивнул.

– Не пойми меня превратно, я сам этого не одобряю.

– Однако принимаешь?

В детстве ему изрядно доставалось, когда он пытался защитить мать от отчима.

– Нет.

– Как грустно, что приходится недоплачивать женщине, чтобы тешить мужское тщеславие!

– Дело не только в тщеславии.

– Значит, в жестокости.

– Для некоторых – да, хотя в основном виновата гордость…

– Гордость! – вскричала Хэтти. – Да чем же тут гордиться?!

– Ладно, тогда слабость, которая прячется под маской гордости, – мрачно признал Люциан. – Так бывает, когда гордиться особо нечем.

Она покачала головой.

– В высшем обществе мужья тоже третируют жен, – сказала она. – Я помогала готовить доклад на эту тему. В чем их оправдание? Я скажу тебе, что думаю: некоторым мужчинам свойственно глубокое презрение к женщинам, особенно к своим женам. Только в прошлом месяце штраф за браконьерство на кроликов составил пять фунтов и месяц в тюрьме, а за избиение жены – десять шиллингов и две недели отсидки. Напрашивается вывод: вне зависимости от обстоятельств закон оценивает здоровье жены ниже, чем здоровье кролика, – отличный пример для публики, не так ли?

– Десять шиллингов, – потрясенно повторил Люциан. – Как ты узнала?

– Из суфражистского журнала «Женщины»! – выпалила Хэрриет. – В каждом выпуске об этом пишут – чтобы помнили!

Он поерзал на сиденье, ощутив внезапную неловкость.

– Не знаю, какое оправдание находят придурки, которые бьют своих жен, и я вовсе их не оправдываю. Это недопустимо! Я пытался осмыслить то, что видел в детстве: любой мальчишка в Драммуире знает, что настоящий мужчина содержит жену и защищает семью. Обычно шахтер гордится своим трудом. Но еще он знает, что никогда не сможет дать любимой ничего, кроме сырой хижины и изнурительного труда до самой смерти, и печальной истины не изменят ни веселая песня, ни дух товарищества. Денег постоянно не хватает. Чтобы сводить концы с концами, жена тоже должна работать. Некоторых мужчин это злит. А жена понимает, что любой парень в цилиндре и при галстуке способен втоптать ее мужа в грязь, если пожелает, и все же обязана подчиняться мужу. Вслух об этом не говорят, но все знают. Так возникает неприязнь.

Хэрриет сморщила нос, словно силилась понять его точку зрения.

– Полагаю, несправедливость в одном влечет несправедливость в другом, – наконец проговорила она. – Получается заколдованный круг. В браке мужчина и женщина должны быть равны – тогда не возникнет неприязни из-за невыполненного долга и обманутых ожиданий.

– Логично, – признал Люциан, и она ободрилась. – Кому же приходится труднее – бедному мужчине или богатой женщине?

– Богатой женщине, – не раздумывая ответила Хэрриет, – потому что ее бесправие и тяготы семейной жизни связаны с полом, а не с положением в обществе.

Снова логично.

– Пожалуй, – согласился он, – теперь же представь, насколько тягостно не прожить и дня без страха, что завтра будет нечем платить по счетам. Ты не знаешь, где взять горячую еду и теплую одежду. Ты носишься по шахте, словно крыса по водосточной трубе, пытаясь прокормить семью, пока ноги не протянешь.

– Да уж, – с досадой признала Хэрриет. – Тем не менее я убеждена, что лечение одной болезни не исключает внимания к другой.

Люциану понравилось вести полемику с женой, хотя до сих пор он спорами особо не увлекался. Заколдованный круг – удачно сказано. Ей удавалось облекать в слова вещи, которые он понимал по наитию.

Хэрриет посмотрела на него с любопытством.

– А что бы сказала на это твоя мама? – неожиданно спросила она.

– Что?! – Он напряженно застыл.

Хэрриет неуверенно улыбнулась.

– Твоя мама. Хотела бы она равной с мужчинами оплаты?

Он уставился на зеленые луга до самого горизонта, собираясь с мыслями.

– Не знаю, – ответил он, пытаясь дышать ровно.

Люциан избегал думать о том, что сказала бы или хотела мать. К достижению цели его подстегивала даже память о ней. Стоило задуматься чуть больше, и гнев его буквально парализовал. Мама умерла молодой. Ей было всего двадцать семь… Слишком молода, чтобы умирать, слишком молода, чтобы быть матерью одиннадцатилетнего сына. Осознание обрушилось на Люциана, когда он пошел на могилу бабушки. Мать он тоже навестил и по датам на надгробии понял, что на шахту она вернулась лет в пятнадцать или шестнадцать. По слухам, его отец обладал скверным характером и был гораздо старше матери. Деньги мужчину красят, но едва ли он принадлежал к тому типу, который нравится юным девушкам из шахтерского поселка. Люциан не знал наверняка, не появился ли на свет в результате изнасилования. Он стоял у могилы, занимаясь подсчетами, и вдруг непрошеная мысль обдала его душу холодом, словно порыв зимнего ветра. С тех пор он старался об этом не думать. Представив, что Хэрриет узнает, он ощутил, как внутри него с лязгом опустилась железная решетка. Он дорого ценил возникшую между ними теплоту и не хотел снова увидеть в глазах жены гнев, настороженность или презрение, поэтому был готов на все, лишь бы так продолжалось и дальше.

– Я не знаю, – повторил он.

– Какой она была?

Люциан коснулся рукой груди. Лоб его покрылся испариной.

– Я помню, что больше всего она любила солнце и солнечный свет.

– Как это прекрасно! – воскликнула Хэрриет, и выражение неподдельного интереса на ее лице вызвало его на откровенность.

– Ясным утром или после смены она бывала просто счастлива, – сказал Люциан. – Помню, я подумал… Я подумал, что ее место – на свету, а не под землей. Волосы у мамы были цвета спелой пшеницы. Глядя на них, я вспоминал о лете.

Повисла пауза.

– Что с ней произошло? – тихо спросила Хэрриет.

– Утонула вместе с моей сестрой Соршей, – ответил он. – Несчастный случай.

Хэрриет коснулась горла.

– Сожалею.

Люциан словно заиндевел. Он не произносил имени сестры вслух со дня похорон, а теперь оно вырвалось нечаянно. Карие глаза жены, сидевшей напротив, казались большими и влажными, словно она вот-вот заплачет. Он снова бросил взгляд в окно, потому что слезы лишали его присутствия духа и добавить было нечего. О некоторых чувствах говорить нельзя, к тому же тот роковой день окутывал туман забвения.

– Я подумаю о том, как увеличить оплату женского труда, – пообещал он, пресекая дальнейшие вопросы. Остаток путешествия Хэрриет провела за чтением.

Сент-Эндрюс встретил их ненастным небом, нависшим над низенькими серыми домишками и мощеными тротуарами. В воздухе раздавались крики чаек, на университетские башни и руины аббатства безжалостно бросались резкие порывы соленого ветра. Единственные пятна цвета – ярко-алые мантии студентов, гулявших по берегу моря. Хэрриет пришла в восторг от местного колорита и готова была вечно бродить по окрестностям, разглядывая ничем не примечательную ерунду вроде замшелой горгульи или взъерошенной чайки, но тут к ним присоединился мистер Райт, и они направились прямиком в магазин, торгующий фотографическими аппаратами.

– Магазин – рядом со студией Томаса Роджера, первого профессионального фотографа в Сент-Эдрюсе, – пояснил инженер. – Там висит несколько отличных портретов, снятых Роджером.

Магазин находился между оживленным почтовым отделением и книжным. В витрине стояли три аппарата на штативах, и сердце Хэрриет упало.

– Господи, да они огромные! – расстроилась она.

Однако в магазине девушка быстро передумала, когда пожилой владелец попытался вручить им крошечную модель.

– Он может приближать картинку? – осведомилась Хэрриет.

Владелец демонстрировал аппарат Люциану, но, услышав вопрос, ненадолго переключился на нее:

– Вы имеете в виду изменение фокусного расстояния, мэм?

– Наверное.

– Да, только не очень сильно.

– Гм. А как насчет количества света?

Продавец снова бросил взгляд на Люциана.

– Мэм имеет в виду раскрытие диафрагмы?

– Если это определяет яркость изображения, то да, – невозмутимо ответила жена.

– Конечно, как и скорость срабатывания фотографического затвора. Боюсь, возможности этой модели ограничены. Зато она легкая и удобная для женской руки.

– Мне понадобятся все фокусы, на которые он способен, – заявила Хэрриет.

– Полагаю, мадам имеет в виду все манипуляции, – осторожно перевел владелец магазина и снова обратился к Люциану: – Тогда вам нужен крупноформатный аппарат, сэр.

Он указал на витрину.

– Судя по виду, они могут складываться, – жизнерадостно прощебетала Хэрриет. – Как аккордеон.

– Безусловно. Мадам предпочитает влажные коллоидные пластины или сухие желатиновые?

– Я не знаю, чем они отличаются.

Владелец магазина смотрел между ней и Люцианом, нахмурив брови.

– Последние – более удобная альтернатива влажным пластинам. Мадам знакома с калотипией? – Не дождавшись ответа, он пояснил: – Это химический процесс, который позволяет сделать изображение на пластине видимым.

– Химия, значит. – Она покачала головой. – Зато я умею смешивать краски. Уверена, что разберусь быстро.

– Хм-м. Разумеется.

– Меня научит мистер Райт.

– Э-э, – протянул инженер, маячивший на заднем плане, и смущенно переступил с ноги на ногу, потому что Люциан стоял рядом и отказаться было трудно.

– Если компетентное мнение мистера Райта в выборе идеальной модели тебя устроит, то я ненадолго отлучусь на почту, – сообщил Люциан, сдерживая внезапный порыв веселья. – Тут совсем рядом.

Ему нужно было отправить телеграмму Айоф, чтобы узнать, нет ли новых подробностей об ограблении, и Мэтьюсу, ведь если Хэрриет пожелает фотографировать три сотни шахтеров, в Файфе придется задержаться. Люциан понятия не имел, как к этому относиться. С одной стороны, начинание весьма обременительное, с другой – это неплохой шанс скрепить брачный союз. В шотландском захолустье есть несомненное преимущество в отличие от душного, чванливого Лондона, который лишь подчеркивает лежащую между ними пропасть. К тому же здесь Хэрриет выглядит счастливой – глаза светятся, кожа сияет. Она рада учиться новому, помогать жителям Драммуира, а от ее радости и ему становится веселее.

Хэрриет достала из ридикюля письмо.

– Можешь отправить и мое? – спросила она. – И захвати в книжном какой-нибудь бульварный роман, если не очень сложно.

Когда Люциан вернулся полчаса спустя, успешно выполнив все поручения, мистер Райт и владелец магазина выглядели измученными, но аппарат все-таки выбрали: крупноформатная модель с сухими пластинами за шестьдесят восемь фунтов, включая все необходимое оборудование и принадлежности. Сам фотографический аппарат, штатив, пластины с держателями, защитные перчатки и бутылочки с химикатами следовало надежно упаковать для перевозки.

– У меня голова гудит, словно улей, – поделилась Хэрриет, когда Люциан выписывал чек. – Вот бы пойти на пляж и хорошенько проветриться, пока все не подготовят к отъезду!

Они отправились к развалинам замка, где был спуск к берегу. Вода в заливе бушевала, на сизом горизонте море сливалось с небом. Влажный соленый ветер дул здесь в полную силу. Хэрриет ахнула от восторга и раскинула руки:

– До чего же море огромное! Какая красота!

– Так и есть, – пробормотал Люциан, но жена уже бросилась к воде.

Когда он ее нагнал, подол Хэрриет вымок от соленых брызг. Вскоре ее внимание привлекли камешки и ракушки в полосе прибоя: девушка то и дело наклонялась, что-нибудь поднимала, осматривала, совала в карман и спешила к следующему сокровищу. Она снова ушла далеко вперед. Несмотря на тяжелые юбки и набитые карманы, двигалась она легко; ленты и локоны огненно-рыжих волос танцевали на ветру.

Люциан вырос в Аргайле – достаточно близко к морю, чтобы знать предания про селки. Бабушка рассказывала ему сказки про этих существ, которые жили в море в облике тюленей, а на суше превращались в людей. Говорят, женщины-селки в человеческом обличье весьма привлекательны…

– Люциан!

Жена шла к нему навстречу, и у него перехватило дыхание.

– Да?

Она протянула коричневый камешек.

– Посмотри, это не янтарь?

Он с трудом оторвал взгляд от ее раскрасневшегося лица и мельком посмотрел на камень. Белые перчатки Хэрриет перепачкались в песке.

– Янтарь, – подтвердил он.

Хэрриет радостно вскрикнула и продолжила охоту.

Женщине-селки в человеческом обличье лучше не попадаться на глаза мужчине. Спрятав под камнем шкуру, она разгуливает по берегу обнаженной, и лишь длинные волосы прикрывают ее наготу. Если верить легенде, один мужчина отыскал волшебную шкуру и заставил селки стать его женой. Много лет назад Люциану еще не хотелось воровать, ему было свойственно наивное, детское чувство справедливости. Он ощутил праведный гнев: несчастное создание лишилось свободы и навсегда застряло на суше, в рыбацкой хижине. Конечно, селки всего лишь самка, чей удел, вне зависимости от видовой принадлежности, – рано или поздно осесть дома с выводком детенышей, но Люциан сразу понял, насколько это несправедливо. Видимо, он не родился плохим. Он таким стал.

На обратном пути, сидя в поезде, он читал купленную книгу, а Хэрриет на свой новый романчик даже не взглянула, увлекшись пляжными трофеями. Украдкой посматривая поверх книги, Люциан наблюдал, как она сортирует их сначала по разновидности – камень, стекло, окаменелость, потом по цвету. Особенно девушке понравились обкатанные морем кусочки стекла.

– А эти зачем взяла? – не выдержал Люциан, кивнув на кучку непримечательной серой гальки, дребезжащей на полированном столике.

Хэрриет подняла взгляд и слегка смешалась, словно он вырвал ее из вихря разрозненных мыслей.

– Чтобы им не было обидно.

Он сдвинул брови.

– Это же просто камни…

Она сконфуженно пожала плечами.

– Да, но вряд ли их вообще кто-нибудь берет.

Как ни странно, язвить ему расхотелось. Хэрриет так бережно выкладывала в ряд не любимые никем камешки, что у Люциана перехватило дыхание. Он вторгся на опасную территорию, как охотник, который в погоне за добычей ступил на тонкий лед. Легенды про селки никогда не заканчивались счастливо. В конце концов кому-нибудь удавалось отыскать волшебную шкуру, и селки без оглядки удирала в море, бросив пленившего ее мужа и детей.

Глава 24

Первая попытка сфотографировать ребятишек в деревенской школе вышла неудачной и принесла сплошные огорчения. Мистер Райт объяснил Хэтти принцип действия аппарата, но использовал множество терминов, которых она раньше не слышала, и практически ничего не давал ей сделать самой. Дети Хэзер-Роу, в том числе малютка Энни, терпеливо сидели и ждали, пока она запечатлеет их на желатиновой пластине, но изображение на фокусировочном экране было очень тусклое и перевернутое, и к тому времени, как Хэтти разобралась, что к чему, дети соскучились и начали ерзать. Когда мистер Райт предложил пару недель потренироваться на неодушевленных предметах и изучить теорию, лежащую в основе желатиновых эмульсий, девушка удрала. Детям она нравилась гораздо больше без черной тряпки на голове, и они бежали с ней рядом всю обратную дорогу. Энни настояла на том, чтобы держать ее за руку, и Хэтти устыдилась, что не захватила с собой конфет. «Я вернусь завтра и принесу ирисок, – пообещала она девочке, завидев гостиницу. – Ты мне еще попозируешь?» Энни смерила ее серьезным взглядом, потом кивнула. Она украдкой потрогала подол коричневого шерстяного платья Хэтти и помчалась за своими друзьями обратно в деревню.

Хэтти остановилась, вдыхая сладкий аромат вереска и запах угля, и задалась вопросом, удачна ли идея, которая начала формироваться у нее после посещения магазина с фотографическими аппаратами в Сент-Эндрюсе, или это очередная блажь.

Люциан сидел в номере и читал ту же книгу, что и в поезде на обратном пути. Он сразу оторвался от чтения и взглянул на Хэтти мельком. Она коснулась волос – черная материя растрепала прическу и оставила после себя странный запах.

– Что читаешь? – спросила она, с беззаботным видом подходя ближе.

Люциан сидел, развалившись в кресле в рубашке и подтяжках. Сюртук и жилет он снял. Закрыв книгу, он положил ее на подоконник.

– Про торф.

Похоже, какая-то скукотища.

– Осмотр тоннелей прошел удачно?

На столе лежала расстеленная карта недр – штольни, карьеры, дренажные каналы и вентиляционные стволы – жизненно важная часть плана по обеспечению безопасности Драммуира, а также инструмент для измерения оставшихся запасов угля.

Люциан прищурился.

– Тебе чего-нибудь нужно?

Хэрриет сложила руки в замок.

– У меня есть идея!

Его губы скривились в усмешке, но не в злобной, и она продолжила:

– Художественные фотографии жителей Драммуира!

– Зачем?

Хэрриет выдвинула стул из-за стола и уселась, облегченно вздохнув.

– Я задумала устроить в Лондоне выставку портретов – хочу привлечь к проблемам шахтеров внимание общественности. Все деньги, вырученные за билеты и фотографии, будут переданы в Драммуир.

– Внимание общественности, – протянул он, – выставка портретов… Любимая, если ты не заметила, сейчас популярны декаденты. Людям хочется читать об изящном и чувственном, смотреть на красивые картины. Жизнь слишком мрачна, чтобы было мрачным и искусство, даже у тех, кто занимает высокое положение.

– Так будет правильно, – твердо сказала она. – Я это сердцем чую!

– Ясно, – ответил Люциан. – Как прошел первый урок?

Она покачала головой и потерла виски.

– Ужасно.

– И тебе захотелось сделать гораздо больше, да еще и добиться широкого признания?

Урок с мистером Райтом этому отнюдь не способствовал. Хэтти вспомнила ручку Энни в своей руке, Рози Фрейзер в воскресном наряде, так похожую на почтенную городскую матрону…

– Я ничего не понимаю, – призналась она.

Люциан изобразил сдержанное недоумение. Хэтти окинула его мрачным взглядом.

– Хотя мистер Райт старался изо всех сил, в его изложении все звучит ужасно сложно – он добрых полчаса читал мне лекцию о вычислении точки фокуса, и я едва не разрыдалась от отчаяния, потому что вовсе не собираюсь изобретать новый фотографический аппарат. Я просто хочу уметь им пользо ваться!

Люциан пожал плечами.

– Он ведь инженер.

– Но я-то художник! И мне нужен тот, кто поймет мои творческие амбиции и предложит технические решения!

– Если тебе с ним сложно, давай пригласим учителя из Лондона.

В этом заключалась вторая проблема.

– В любом случае мне не хватит времени, – вздохнула она. – Как я вообще могла подумать, что управлюсь в три дня?

– Не управишься, – согласился Люциан. – Я уже сообщил в Лондон, что мы задержимся.

Хэтти встрепенулась.

– Когда?

– Вчера, из Сент-Эндрюса. – Молчание затянулось, и он добавил: – Я телеграфировал Мэтьюсу, велел приехать в Драммуир и привезти нужные мне деловые бумаги.

– Ясно.

– Еще он захватит книгу со снимками Джулии Маргарет Камерон.

– Знакомое имя, – проговорила Хэтти, пытаясь переварить новость.

– Она знаменита, – пояснил Люциан, – одна из первых, кому удалось сделать фотографию видом искусства. Кстати, эта дама была знакома с прерафаэлитами.

Ловушка? Забота? Хэтти смерила мужа недоверчивым взглядом.

– Почему?

Он пожал плечами.

– Я подумал, ее работы могут тебя заинтересовать.

Чем бы муж ни руководствовался, он проявил чрезвычайную предупредительность. «Я не хочу, – подумала Хэтти, – не хочу его любить!» Прошлой ночью она почти не спала, словно его близость зажгла неистовое желание в каждой клеточке ее тела. Сейчас она ощутила приятное тепло внутри; вероятно, то была прежняя, неисправимая Хэтти, которой нравилось, когда ей угождают.

Будь красавица мужчиной, она убила бы чудовище без малейших колебаний.

Хэтти пришлось основательно собраться с мыслями, чтобы выразить свое недовольство как можно доступнее.

– Впредь будь добр со мной советоваться, прежде чем продлевать наше совместное пребывание, особенно в подобных местах… – Она кивнула на обшарпанную комнатку.

Люциан склонил голову набок.

– Хочешь уехать?

– Нет, просто… В следующий раз узнай мое мнение.

Он поднял надменную бровь.

– Приму к сведению.

Вот так! Она спокойно высказала свою точку зрения, и ничего страшного не случилось. Наверное, нужно его поцеловать. При обычных обстоятельствах жена могла бы поблагодарить мужа, который озаботился сюрпризом.

Люциан криво улыбнулся.

– Ты думаешь, не следует ли меня поцеловать.

Хэтти вздрогнула.

– Что?!

– Так поступила бы хорошая жена, – проговорил он и развел ноги. – Села бы ко мне на колени и поцеловала.

В его глазах заплясали чертики, и по телу Хэтти прокатилась горячая волна. Значит, чувство юмора у него есть, хотя и мрачно-язвительное.

Насмешливая улыбка пропала – Хэтти поднялась и подошла к нему. Когда она неловко устроилась на колене, лицо мужа напряглось.

– Так? – спросила она с бешено бьющимся сердцем.

Люциан провел день на свежем воздухе, и пахло от него восхитительно. Пуговицы на рубашке были расстегнуты, открывая темные волосы на мускулистой груди.

– Пойдет, – пробормотал он.

Его руки сомкнулись на ее талии. Хэтти угодила в силки добровольно, в поисках чего-то нового, желая проверить свои силы. Она не сводила глаз с рельефных мышц. Очень красиво. Потрогала пальцем, и Люциан нервно сглотнул. Хэтти коснулась теплой кожи, погладила мягкие курчавые волосы и медленно спустилась к верхней пуговице. Люциан не выдержал первым – схватил ее за подбородок и смачно поцеловал в губы. Девушку пронзило острое желание. Легкое касание языка заставило ее отпрянуть, хватая воздух ртом. Кожа горела от кончиков пальцев до макушки.

Хэтти отвернулась к окну – солнце тонуло в расплавленном сиянии.

– Я в полном замешательстве… – Она покачала головой.

Люциан пристально изучал ее профиль.

– Возможно, дело в том, что твой разум говорит одно, а тело – совсем другое, – тихо пояснил он. – Может, тебе станет легче, если прекратишь воспринимать нашу близость как награду для меня и попробуешь получить удовольствие сама.

Это шло вразрез со всеми принципами, которые прививали женщинам с детства. Замешательство Хэтти приняло иное направление – она прочла название книги, лежавшей на подоконнике. В глазах Люциана мелькнула досада.

– «Грозовой перевал»!

– Ну да.

– Ты сказал, что книжка про торф!

– Про торфяные болота там тоже есть.

– Где ты ее нашел?

Книга выглядела новой, корешок явно сломали совсем недавно.

– В книжном в Сент-Эндрюсе.

Люциан отобрал у нее книгу, прижал к груди и забарабанил пальцами по обложке. Вот глупый, нервничает из-за того, что его поймали за чтением!

– И тебе нравится?.. – поинтересовалась Хэтти.

– Читать? – Он пожал плечами. – Наверное.

– Значит, нравится.

– Ну да. Как выяснилось, ты неправа. Причем по всем пунктам!

– Как это так? – удивилась Хэтти. – Что значит – по всем?

– Начнем с того, что злодей в книге вовсе не Хитклиф, а Нелли…

– Нелли?!

– Этой назойливой проныре следовало бы отвесить хорошего пинка!

– Поверить не могу, что ты напустился на бедняжку Нелли! Гораздо более явный злодей – это Хиндли.

Люциан усмехнулся.

– Хиндли – жалкий сопляк и тоже заслуживает взбучки, но разве это он постоянно влезал между Кэти и Хитклифом?

– Нелли поступала так, как считала правильным, желая защитить свою хозяйку.

– Нет. – Люциан покачал головой. – Эта служанка упивалась своей властью, потеряв всякое чувство меры. Кэти нужна была не защита – ей был нужен Хитклиф! Вот, она сама говорит… – Он притянул к себе Хэтти, открыл книгу, полистал и, найдя нужное место, ткнул в него пальцем. – Она говорит: «Моя любовь к Хитклифу напоминает незыблемую скалу – радости для глаз в ней мало, но без нее я пропаду». – Он поднял горящий взгляд. – Пропаду – понимаешь?

Хэтти внезапно подумалось, что еще ни разу они не проводили воскресный вечер за чтением. Когда Люциан произнес слова Кэти с шотландским выговором, сердце девушки затрепетало, как бабочка в нежданно проглянувшем луче солнца.

– И еще кое-что, – добавил он, пристально всматриваясь ей в лицо. – Я – не Хитклиф!

– Разве? – с горечью спросила Хэтти.

Сердитый взгляд и растрепанные волосы Люциана наводили на мысль о том, что йоркширские ветра все еще бушуют вокруг него.

– Во-первых, я бы никогда не убил пса – он ведь ничего не сделал.

– Бедняжку Фэнни!

– Да, Фэнни. Во-вторых, Хитклиф был мнителен, а я – нет.

– Пожалуй, – признала Хэтти.

– Вероломная женщина вроде Кэти не стоит мести, – продолжил Люциан. – Я ни за что не вернулся бы туда похвастаться перед ней своим богатством и положением. Будь я настолько глуп, чтобы тосковать по подобной женщине, думай я, что мое сердце живет лишь ею, и надейся хотя бы на проблеск ответного чувства, она непременно стала бы моей. К чему обиженно убегать, услышав неприятное известие, к чему сидеть сложа руки и смотреть, как на ней женится анемичный дворянчик? Если нужно, я ушел бы по болотам, перебросив ее через плечо.

– Не сомневаюсь, – выдохнула Хэтти, чувствуя его руку на талии. – Ты не преминул бы обречь ее на жизнь в нищете.

– Какая нищета?! Он умен, фортуна ему улыбалась. – Люциан тоже улыбнулся, обнажив отколотый клык, и стал похож на довольного волка.

Хэтти покрылась мурашками. Она стряхнула его руку и поднялась.

– Выбрать Линтона Кэти вынудили материальные соображения и приличия. Большинство женщин сделали бы то же самое – это единственный разумный вариант.

Люциан покачал головой.

– Она слишком мало верила в того, кого любила, и он еще сильнее себя возненавидел. В результате она вышла замуж за полное ничтожество.

– Ничтожество? Да ты этого беднягу ненавидишь!

Люциан скривился.

– Он чуть ли не падает в обморок, стоит Хитклифу посмотреть на него пристально. Просто посмотреть! Если бы Хитклиф был женщиной, ему бы такое понравилось?

Хэтти открыла рот и поняла, что ей нечего возразить. Ни единой мысли! Интуитивно она знала ответ. Ее взгляд метнулся к бескрайним вересковым пустошам за окном, к линии невысоких гор у горизонта. Женщина вроде Кэти тосковала бы по своей любви до самого конца, и неважно, под каким бы глянцевым налетом социальных условностей та ни скрывалась, – правда хранилась в глубине души, как скала. Под спудом самообмана правда гниет и вгрызается в самую основу личности, поэтому некоторые женщины сходят с ума и неприкаянно бродят по вересковым пустошам. Иные сердца стремятся к тихим радостям спокойной, сытой жизни, другие – к угару страстей, даже зная, что сгорят. «Я выбрала бы пламя», – подумала Хэтти. Четкое понимание своей сущности впилось острыми зубами в самое ее нутро. «Я никогда не смогла бы полюбить Клотверси Скеффингтона!» И он тоже не любил бы ее всю без остатка. Представив реакцию миловидного лорда на ее беспутные мысли, на страстное желание, на ликующие гортанные крики, Хэтти шумно выдохнула и коснулась пылающих щек. Руки были ледяные. Как странно, когда правда всплывает наружу, хотя все это время ты о ней догадывался. Никакая она не прелестная! Вот почему Хэтти так бесило это слово – само по себе вовсе не плохое, но к ней оно не имело никакого отношения. Оказывается, под кружевами и шелком она – дикое и опасное создание.

Хэтти повернулась к Люциану, и глаза его округлились.

– Ты улыбаешься.

Он сказал это с таким изумлением, словно имел в виду: «Я только что видел, как мимо пролетел поросенок».

– Насколько я понимаю, мы обсуждаем литературу, мистер Блэкстоун.

На его лице отразилось удивление.

– Так и есть.

– Причем любовный роман.

– Хотя здесь и не Флоренция, – сказал он и оглядел их мрачную обитель.

– Да уж, – согласилась она. – Гостиница с привидениями в суровой глуши.

Люциан хрипло, отрывисто хохотнул, но глаза его заблестели, и внезапно он стал выглядеть почти на свои двадцать девять лет. Сердце Хэтти бухнуло в груди. Так вот каким он может быть веселым…

Искорки в глазах Люциана погасли.

– Тебе нехорошо?

Забота в голосе казалась более интимной, чем страстный поцелуй. Хэтти покосилась на дверь.

– Мне нужно справиться насчет стирки.

Он смерил ее пристальным взглядом и нехотя отпустил.

– Ладно, сходи.

Спускаясь по скрипучей лестнице под взглядами мертвых птиц, она задавалась вопросом, как меняется правда с течением времени. Возможно, Линтон был добрым и достойным мужем, однако совершенно не подходил Кэти. Что касается мужа самой Хэтти, то теперь он богат и безжалостен, но какие из складок на его лице прочертили тяготы, которые обрушились на него в юности? Семена бессердечия могли попасть в его душу, когда он шестилетним ребенком сидел один в темной шахте. Если бы он лучше питался, то был бы выше ростом. Если бы жил при дневном свете, то был бы мягче. Если бы рядом с ним находились ученые умы, а не бедные шахтеры, мог бы рассуждать о литературе изысканным языком. Вспомнив, как Люциан смеялся, как блестели его глаза, Хэтти поразилась его удачливости и масштабу достижений. Что за огромная сила заставляет Люциана каждый день, каждый час бросать вызов судьбе вопреки всем обстоятельствам? Мысль об этом будоражила и возбуждала Хэтти. Ничего с собой поделать она не могла: страстная часть ее натуры хотела Люциана именно потому, что он – это он. Вопрос лишь в том, хватит ли ей сил вытерпеть обжигающее пламя?

Глава 25

Приезд мистера Мэтьюса навеял воспоминания о Лондоне, о прежней жизни, которая теперь виделась словно в тумане. Как и всегда, Мэтьюс был опрятно одет в добротный дорожный сюртук бордового цвета, серые брюки без единого пятнышка и узорчатый жилет. Вид у него был измотанный – наверное, упаковал вещи и покинул Белгравию сразу, как получил телеграмму Люциана два дня назад.

– Не знаю, чем и отблагодарить вас за хлопоты, – сказала ему Хэтти, получив коробку с книгой Джулии Камерон.

– Рад помочь, миссис Блэкстоун. – Он украдкой обвел ее мутным взглядом с головы до ног. – Надеюсь, вы в добром здравии.

Хэтти внезапно поняла, что утром даже не вспомнила про свои украшения – наверное, это бросалось в глаза. Она чуть улыбнулась.

– Вас поселили в бывшую комнату мистера Стюарта – идемте, провожу.

– Через полчаса в обеденном зале, и захвати бумаги, – велел Люциан.

Холодный командный голос мужа слегка потряс Хэтти. Она часто слышала его в первые дни их знакомства, а потом привыкла совсем к другому тону. Мэтьюс же молча подчинился. Идя вслед за Хэтти в свою комнату, он бормотал себе под нос про изобилие чучел и опасно скрипевшую лестницу.

– К паноптикуму скоро привыкнете, – заверила его Хэтти. – Я с таким нетерпением жду лондонских новостей – все газеты здесь двухдневной давности!

Мэтьюс рассеянно ответил, что с удовольствием расскажет. Когда она забрала у него книгу и оставила его обживаться в номере, он снова окинул ее пристальным взглядом, и у Хэтти защипало кожу на затылке.

Вернувшись в свой номер, она открыла книгу и вскоре отрешилась от всего. Джулия Маргарет Камерон фотографировала в основном женщин и детей, и что за необыкновенные портреты у нее получались! Фокус изображений был мягким, но при этом без ущерба для мелких деталей, и это делало простое – изысканным, статичное – эмоциональным. Нужно признать, что выразительные глаза незнакомцев смотрелись невероятно трогательно. Вот она – жизнь! Не сравнить с неуклюжими попытками самой Хэтти запечатлеть ее на холсте. Перевернув последнюю страницу, она сидела в тихом смятении. Люциан совершенно прав – творить искусство с помощью техники можно. Мысли Хэтти стремительно неслись вперед – после шахтеров она сфотографирует суфражисток! Как часто они становятся объектом насмешек и презрения, как часто их представляют уродливыми, мужеподобными, озлобленными? Каждый день. Пусть недоброжелатели увидят прерафаэлитскую красоту Аннабель, спокойную и серьезную Кэтриону, похожую на эльфа Люси и почувствуют себя глупо из-за того, что относились к ним предвзято… Обедать Хэтти не пошла и начала анализировать портреты, чтобы понять, как отдельные детали складываются в нечто столь удивительное.

– Как сейчас обстоит дело с цветной фотографией? – спросила Хэтти у мистера Райта пару часов спустя. – Есть ли к ней интерес?

Кустистые брови Райта удивленно поднялись.

– Полагаю, что да. В этой отрасли трудится очень много художников-миниатюристов.

– Я не про раскрашивание черно-белых снимков, – сказала она. – Меня интересует передача цвета прямо на пластину.

Люциан работал в номере, поэтому они устроились в чулане, который Райт превратил в крошечную лабораторию, принеся днем раньше узкий приставной столик. На нем стоял фотографический аппарат, вокруг лежали всевозможные принадлежности, словно внутренности выпотрошенной добычи. Мистер Райт в своей спокойной и последовательной манере уже заставил Хэрриет запомнить название и назначение каждой детали и, вероятно, собирался ее проверить.

– Я не эксперт по физике, – говорил он, нахмурившись. – Однако знаю, что цвет – всего лишь реакция вещества на свет. Как выяснил Ньютон…

– Я надеялась, что есть какие-нибудь исследования и в нашем столетии, – перебила Хэтти.

– Тогда вам могут быть интересны эксперименты Максвелла, – подумав, сообщил Райт. – Он доказал, что можно создать любой цвет, смешав красный, зеленый и синий свет. Полагаю, имеет смысл поэкспериментировать с цветными линзами, но фотографическая эмульсия также играет роль…

– Смешение света, – пробормотала девушка, – с красками то же самое…

– Почему бы не сосредоточиться на том, что мы понимаем? – предложил Райт и достал маленькую складную грифельную доску. – В проявке фотографии участвуют два химических процесса: один служит для подготовки пластины с помощью желатиновой эмульсии с бромидом серебра – кстати, вот как выглядит его молекула, – сказал он и нарисовал на доске устрашающего вида конструкцию, – другой – чтобы проявлять изображение на пластине.

Услышав про химические процессы, Хэтти облилась холодным потом. Грифельная доска и так напомнила ей о школьных уроках, которые обычно заканчивались для нее слезами и позором. Она выдохнула и подумала о суженом Мари, Хэмише, о малютке Энни и медленно расслабила судорожно сжимающие блокнот пальцы.

– Процесс недавно автоматизировал Джордж Истман, так что нам не нужно утруждать себя приготовлением эмульсии…

Посреди урока в номер ворвались звуки волынки, и сперва Хэтти решила, что ей почудилось. Но потом старые половицы завибрировали в такт топоту ног и стройному реву голосов.

– О господи! – воскликнул мистер Райт, испуганно оглядываясь.

– Как интересно! – восхитилась Хэтти. Внизу наверняка танцевали и пели. В гостинице были люди, которые явно наслаждаются жизнью, а не томятся, выслушивая совершенно неуместный экскурс в историю фотографии. – Хотелось бы мне знать, что они празднуют.

Она просунула голову между шторами и заглянула в комнату, где Люциан сидел за столом, работая с привезенными бумагами.

– Ты не знаешь…

– Там свадьба, – ответил он, не отрываясь от записей.

Хэтти вошла в комнату.

– Откуда тебе известно?

Муж поднял взгляд. На левый глаз упала черная прядь.

– Еду и выпивку оплатил я.

– Как мило с твоей стороны, – удивленно прошептала она. – Чья это свадьба?

– Дочки Бойда.

Хэтти оглянулась на мистера Райта.

– Вы не против, если сегодня закончим пораньше?

Инженер с облегчением пригладил усы.

– Нет, конечно. Заниматься в таком шуме просто невозможно. – Он собрал вещи и вышел.

Хэтти аккуратно обошла стол.

– Считается ли в Шотландии невежливым прийти на чужую свадьбу без приглашения?

– Да, как и везде, – ответил Люциан, вернувшись к бумагам. – Но поскольку я оплатил праздник, то приглашение получил.

– Тогда почему мы еще здесь?! Разве тебе не хочется поглядеть?

Люциан раздраженно почесал затылок.

– Я работаю, – сообщил он.

Как можно работать, когда звучит музыка, люди веселятся – причем совсем рядом?!

– Мари с Хэмишем наверняка там.

Люциан поднял взгляд.

– Кто такой Хэмиш?

– Парень из Хэзер-Роу. Разве мы не должны спуститься и поздравить молодых?

Он чуть покачал головой.

– Я занят.

– Ну, тут мне сопровождение точно не понадобится! – заявила Хэтти. – Ты не против, если я к ним присоединюсь? Ужасно хочется посмотреть на невесту!

Люциан смерил ее непроницаемым взглядом.

– Нет, – наконец сказал он, – я не против.

– К ужину вернусь!

Приводя себя в порядок в боковой комнатке, Хэтти задумалась, какой из ее гребней для волос понравится невесте больше, и не могла выбрать между серебряным с нефритом и розово-золотым с аметистами. Проще всего подарить оба, только если Люциан узнает – а он узнает непременно, – то снова начнет занудствовать насчет ее невежества.

Проходя мимо двери мистера Мэтьюса, Хэтти остановилась. Он показался ей странным, но теперь, подкрепившись и передохнув, наверняка вернулся в доброе расположение духа. К тому же после утомительного путешествия, навязанного так неожиданно, немного развлечься ему не повредит.

Хэтти постучала.

Мэтьюс и в самом деле выглядел отдохнувшим, волосы были аккуратно расчесаны на боковой пробор, усы нафабрены. Удивление при виде девушки быстро сменилось тревогой.

– Миссис Блэкстоун, с вами все хорошо?

Его глаза изучали лицо Хэтти с чрезмерной фамильярностью.

– Разумеется, – приветливо сказала она.

– Ну что ж, я рад… – Он вытянул шею, посмотрел налево и направо. – Жуткая дыра, не правда ли? К тому же для знатной дамы…

– Внизу празднуют свадьбу. Не хотите сходить, чтобы получше тут освоиться?

Он моргнул.

– Шахтерская свадьба, значит? А я-то думал, что за галдеж.

Этому бедняге и в самом деле не повредит немного выпить и потанцевать.

– Насколько я понимаю, там полно девушек, у которых нет партнера для танцев, – принялась уговаривать Хэтти.

– Танцевать с шахтерами?! – взвился он.

Мэтьюс стал сам на себя не похож: вежливый, нервозный человек превратился в озлобленного спесивца.

Хэтти попятилась.

– Я не хотела вас оскорбить.

Он пригладил волосы, и угодливое выражение вернулось на место столь непринужденно, что Хэтти усомнилась, действительно ли видела его другим всего пару секунд назад.

– С вашей стороны – большая любезность их посетить, мэм, – протянул Мэтьюс. – Это весьма познавательно с антропологической точки зрения.

– При чем здесь антропология?

– Как вам сказать… Это место напоминает мне о метком наблюдении Сэмюэля Джонсона о Шотландии, – хохотнул он. – «Самая благородная перспектива, которую когда-либо доведется увидеть шотландцу, это прямой путь в Англию!»

Хэтти стало неловко.

– Боюсь, я не вполне вас понимаю.

– Да ладно вам, – нервно усмехнулся Мэтьюс. – Вы же знаете, о чем я.

Полной уверенности у Хэтти не было, но она подозревала, что он имеет в виду что-то нехорошее. Она вспомнила, как представляла Люциана в образе варвара в килте и с мечом, и вспыхнула. Отчасти ей нравился этот образ, однако теперь до нее дошло, что низводить человека до такого уровня несправедливо.

Она кивнула Мэтьюсу без тени улыбки. В последнее время Хэтти пересмотрела отношение к некоторым привычкам. Намеренно лишив улыбок своего недостойного мужа, она внезапно осознала: чаще они выражали вовсе не столько радость, сколько желание сгладить острые углы. Любая мало-мальски самостоятельная женщина должна уметь контролировать движения своих губ.

В нижней зале ее встретили волна теплого, влажного воздуха и бурный смех, оттеснив странную стычку с Мэтьюсом на задний план. Столы и стулья отодвинули к стенам, чтобы освободить место для отплясывающей традиционный шотландский танец толпы. Хэтти помялась в сторонке, ища знакомые лица и подпрыгивая на носках в такт скрипке. Мари заметила ее и отвела к невесте – сияющей от счастья темноволосой молодой женщине. Та приветливо рассмеялась и приняла подарок с таким видом, словно Хэтти – обычная гостья, и жестом предложила ей присоединиться к танцующим.

Наверное, уйти следовало сразу. Мари в синем, как дикий гиацинт, платье и с уложенными в корону косами больше пристало веселиться со всеми, а не тратить время на Хэтти из чувства долга. Девушка позволила себе лишь один тоскующий взгляд на танцоров, которые выписывали какие-то загадочные фигуры прямо перед ними. Невеста танцевала с отцом, мистером Бойдом, и он смеялся, кружа ее. В толпе мелькнули рыжие волосы Рози Фрейзер.

– Как думаешь, трудно научиться танцевать рил? – поинтересовалась Хэтти, подавшись вперед.

Мари недоверчиво на нее покосилась.

– Вы что, никогда не ходили на кейли?!

– Что такое кейли?

Мари расхохоталась.

– Конечно же вечер с танцами! Хэмиш! – Она похлопала по плечу рыжеволосого парнишку со стаканом эля в руке, который громко разговаривал с группой молодых людей.

Тот обернулся, и Хэтти его узнала: это он рубил дрова за кухонным окном Рози Фрейзер. Глаза у него были яркого, поразительно насыщенного василькового цвета. Куртку он снял – в гостинице стояла духота.

– Хэмиш, прикинь, – проорала Мари, силясь перекричать волынку, – миссис Блэкстоун ни разу не ходила на кейли! Она даже не знает, что это такое!

– Вот это да, – улыбнулся Хэмиш, и на щеках его появились ямочки.

Хэтти улыбнулась в ответ. Похоже, Люциану удалось добиться уважения шахтеров, что довольно непросто. Хэмиш легонько толкнул Мари в плечо.

– Сдается мне, мадам и виски никогда не пробовала.

– Нет, не довелось, – признала Хэтти.

Мари изумленно округлила глаза.

– Ни единой капли?

– Нет.

– А как же наш «Оштермучти» из свадебной корзинки? – разочарованно спросила девушка.

– Я храню его для особых случаев, – поспешно заверила Хэтти. – Зато я пробовала херес. Моя тетушка его обожает.

– Херес, – протянул Хэмиш, добавил что-то по-шотландски, и Мари ткнула его в грудь.

– Ладно, – решилась Хэтти. – Я попробую.

Разве от капельки может быть вред?

– Почетная гостья, почетная гостья! – прокричал Хэмиш, возвращаясь из бара с тремя стаканами, которые держал над головой. – За ваше здоровье!

Хэтти выпила. Огонь! Рот и горло обожгло, она принялась кашлять и чихать, как старушка.

– Будь умницей, – обратилась Мари к Хэмишу, проглотившему свое виски залпом. – Сходи и принеси миссис Блэкстоун эля.

– Эля?! – прохрипела Хэтти, обмахиваясь руками.

Ей вручили кружку темного эля с пеной, и горлу полегчало. После пары глотков голова Хэтти закружилась, зато кашлять она перестала и смогла допить свое виски.

– Как насчет танцев? – спросил Хэмиш.

– О, соглашайтесь! – воскликнула Мари. – Я встану с вами в пару.

Взгляд Хэтти заметался между Мари и кружащимися, топающими, хлопающими в ладоши парами.

– Прямо сейчас?

– Нет, немного подождем. Хэмиш, сходи-ка узнай у Арчи, какой танец следующий?

Хэмиш приложил два пальца ко лбу и подмигнул. Хэтти смотрела, как он идет сквозь толпу, и ей нравилось, что мокрая от пота рубашка липнет к его широким плечам. Она полоскала пылающий рот, поражаясь своей порочности: она ли это распивает эль и глазеет на мужчин? Интересно, Люциан умеет танцевать шотландские танцы?

– Вы не сильно обидитесь, если вытащу вас покружиться? – прокричала Мари ей на ухо, дыша в лицо выпивкой.

Хэтти опустила стакан.

– Мне будет очень приятно.

Хэмиш принес еще виски и произнес что-то по-шотландски. Мари радостно завизжала.

– Мой любимый танец! Идемте, мэм?

Она взяла Хэтти за руку. Обе ладони были влажными из-за конденсата на стаканах и жары.

– Сейчас расскажу, какие там движения, – сказала Мари. – Видите, пары выстраиваются друг напротив друга?

– Вижу.

Кожа на руках Мари была загрубевшая. «Я забыла надеть перчатки», – запоздало спохватилась Хэтти. Как можно выйти из номера без перчаток? Она прихлебывала виски, слушая объяснения Мари, как надо кружиться, дрыгать ногами и менять партнеров.

– Запомнили, миссис Блэкстоун?

– Ничуть! – Из-за виски и указаний Мари мысли Хэтти путались, поэтому их танец обернулся позором: она вращалась не в ту сторону, наступала на ноги, вдобавок внезапно вспомнились давно позабытые уроки балета, и девушка выписывала такие кренделя, что Мари с друзьями умирали от смеха.

Когда танец кончился, Хэмиш снова принес виски, но Хэтти покачала головой.

– Не стоит.

– Мэм, вы должны уважить Бойда, отца невесты, – он угощает! – принялся уговаривать Хэмиш.

На самом деле пить ей не следовало, однако рев волынки сбивал Хэтти с толку.

– Чем же вы занимаетесь, мистер Фрейзер, когда не спаиваете леди? – спросила она.

Голубые глаза Хэмиша вспыхнули.

– Я – забойщик, – ответил он.

Хэтти вспомнила, что забойщики работают на угольном пласте, орудуя киркой.

– А еще он пишет роман! – с гордостью сообщила Мари.

Хэмиш охнул и смущенно провел рукой по волосам.

– Как чудесно! И о чем? – поинтересовалась Хэтти.

– Про жизнь шахтера в Файфе, мэм.

– Нынче книг про шахтеров полно – я сама слышала в Инвернессе, – сказала Мари.

– Только все написаны методистскими священниками и прочими доброхотами, – добавил Хэмиш. – Да они топор от своей задницы не отличат!

– Хэмиш! – вскрикнула Мари.

– Я бы с удовольствием его почитала, – честно призналась Хэтти, и Хэмиш фыркнул. – Кстати, мои друзья владеют издательством радикального толка.

Хэмиш очень удивился.

Мужчины и женщины снова выстроились в две шеренги, возбуждение и невысказанные обещания буквально витали между ними в воздухе. Хэтти поднесла стакан к губам. Теперь виски обожгло не так сильно, и по телу разлилось приятное тепло. Видимо, чем больше пьешь, тем легче. Хлоп-хлоп-хлоп, топ-топ-топ и кругом.

– Если позволишь, следующий танец за мной, – обратился Хэмиш к Мари и предложил Хэтти руку.

Похоже, он изрядно осмелел от выпивки, иначе бы вряд ли рискнул. Виски в крови Хэтти считало, что еще один танец – отличная идея. На этот раз она справлялась гораздо лучше или же чувствовала себя более раскованной, а после выпила второй бокал заботливо поднесенного эля. Один танец следовал за другим, платье на груди взмокло от пота. Когда снова наступил черед Хэмиша с ней танцевать, Хэтти позволила ему положить руку ей на талию, потому что Мари вроде бы не возражала.

Именно в таком виде ее и застал Люциан – скачущей по проходу между двумя рядами танцующих в обнимку с Хэмишем, в то время как остальные подбадривали их, словно лошадей на скачках. Заметив у стены знакомый силуэт, Хэтти чуть не грохнулась на пол. Хэмиш, плясавший спиной к нежданному гостю, ловко подхватил девушку, покружил и едва не выронил, заметив Люциана. Затем спохватились музыканты и поочередно умолкли под печальный вой волынки. Сердце Хэтти упало. Сколько же он там стоял, наблюдая, как жена общается запанибрата с шахтерами и резвится с другим мужчиной?

Люциан оторвался от стены и поднял бокал.

– За здоровье и счастливый брак молодых! – объявил он глубоким голосом, разнесшимся по всей зале. – Slàinte mhath![8]

Все гости вздохнули с облегчением.

– Slàinte mhath!

Муж шел к ней, то и дело останавливаясь и пожимая руки, отвечая на шутки. При такой мускулистой фигуре он двигался на удивление проворно, и Хэтти стало не по себе. Мари с Хэмишем исчезли, как эльфы в тумане. Голова кружилась то ли от виски, то ли от пронизывающего взгляда Люциана. Музыка заиграла снова, и он склонился над Хэтти.

– Развлекаетесь, миссис Блэкстоун?

И тут она вспомнила.

– Ой, я ведь обещала вернуться к ужину!

– Обещала.

– Ты поел один?

– Да.

Хэтти посмотрела на него искоса, из-под опущенных ресниц. В душном зале его свежий запах принес ей приятное облегчение, а расслабленные губы свидетельствовали о том, что муж пребывает в подозрительно хорошем настроении.

– Полагаю, я должна понести наказание, – сказала она. После очередной пинты пива язык ворочался с трудом, но осознание своей вины было четким, как никогда.

– Должна, – подтвердил Люциан, обнял ее за талию и притянул к себе. – Тебе придется со мной станцевать.

– Это не эвфемизм для «отшлепать»? – От прикосновения его мощного бедра Хэтти почему-то вспомнила, как он однажды пообещал это сделать.

Его удивление сменилось тихим смешком. Он опустил голову и коснулся носом виска Хэтти.

– Я непременно тебя отшлепаю, – прошептал он, водя по уху Хэтти мягкими, как бархат, губами, – но не раньше, чем ты сама хорошенько попросишь.

Ой!

– Я выпила немного виски, – призналась она, чувствуя, что перегрелась.

– Знаю, – ответил Люциан, сжал ее крепче и повел между кружащихся пар.

Танцевать он умел, причем весьма прилично – да что там, прекрасно! В его руках у Хэтти тоже получалось недурно.

– Я думала, ты боксер, а не танцор! – прокричала она.

– В Шотландии бокс и танцы – почти одно и то же, – ответил он. – Взгляни на движения ног – отличная практика для боя на мечах, для ближней схватки.

– Бой на мечах, – повторила Хэтти. Он что, издевается? Танцующий и смеющийся Люциан был сам на себя не похож и вызывал недоумение. К тому же это придавало ему опасную привлекательность. – Мне нужно на свежий воздух…

В зале было слишком жарко, накурено и шумно. Хэтти повисла на руке Люциана, и он повел ее к боковой двери у бара. Прохладный ночной воздух бодрил, она с жадно вдохнула полной грудью, и вдруг ее затошнило. Хэтти стала с опаской дышать свозь зубы.

– Невестин гребень очень похож на твой, – небрежно заметил Люциан.

– Какое странное совпадение!

– Ага. Что она будет с ним делать – надевать, стирая у корыта на заднем дворе?

– Люциан, – глотая слова, проговорила Хэтти, – ты должен понять: каждой женщине нужны безделушки, которые просто радуют глаз или позволяют чувствовать себя красивой.

Он взял ее за талию.

– Я не знал.

– Ну да, – вздохнула Хэтти. – Наверное, ты считаешь меня ужасно легкомысленной, но не надо портить такой чудный вечер и говорить об этом сейчас!

– Ладно, не буду.

На черном небе у него за спиной Млечный Путь раскинулся белой дугой и вздымался, словно огромная свадебная фата. Вряд ли невооруженным взглядом его может быть видно так хорошо.

– Кажется, я немного пьяна, – пробормотала девушка.

– Чуть-чуть, – согласился Люциан, прижимая ее к себе крепче, и она облегченно вздохнула, потому что его грудь была восхитительно надежной, а умелые пальцы могли заставить звезды взрываться… Люциан слегка напрягся. Хэтти поняла, что положила голову ему на плечо.

– У тебя есть килт? – спросила она.

– Чего?!

– Есть?

– Да, – кивнул он, подумав, – а что?

Хэтти прильнула ближе.

– Почему не надел на нашу свадьбу?

Он ответил не сразу.

– Шотландскую клетку теперь носит королева, – наконец сказал Люциан. – И это больше не символ бунтарства, как во времена моих мятежных предков.

Хэтти встала на цыпочки и уткнулась носом в его теплую шею. Никакой реакции. Она прижалась всей грудью, потому что была молода, любопытна и полна внезапно вспыхнувшей страсти, не находившей выхода, и потому что никак не могла подобраться к мужу достаточно близко. Она провела кончиком языка по коже чуть выше воротничка. Люциан вздрогнул и отстранился.

– Давай-ка отведем тебя внутрь.

Он повел ее вокруг гостиницы к главному входу. Поднимаясь по скрипучим ступенькам, Хэтти глупо хихикала, потому что Люциан придерживал ее за мягкое место. В узком коридоре она вспомнила про соседство мистера Мэтьюса и попыталась вести себя прилично, но без толку: едва они вошли в свой номер и Люциан зажег свет, девушка вцепилась в лацканы его сюртука и встала на цыпочки.

Он отвернулся, и ее жадные губы уткнулись в щеку.

– Что не так? – прошептала Хэтти. – Послушай, я согласна на все!

– Вот и хорошо, – проговорил он, отыскивая ее взгляд. – Осталось только протрезветь.

– Фи, как грубо, сэр! – Она схватила его за галстук. – Я тревз… трезв…

Люциан поймал девушку за руки и сжал. Он ее отвергает!

Такого Хэтти не ожидала. Унижение пронзило ее, словно удар ножа в живот. Нос защипало от горючих слез.

– Ты сам заявил, что мне придется об этом просить! – с обидой воскликнула она и вдруг вспомнила, что чувство собственного достоинства оставила в танцевальной зале. – Ты что, голову мне морочишь? – Люциан отпустил ее руки, и Хэтти коснулась своих мокрых щек. – А почему я плачу?

Она не сразу сообразила, что Люциан хихикает.

– Потому, что ты напилась, mo chridhe[9], – сказал он.

– Чего?!

Люциан взял ее лицо в ладони и вгляделся в глаза.

– Выпила слишком много виски, – проговорил он, четко произнося каждое слово. – Ты наклюкалась. Похоже, тебя прошибло на слезу.

– Обращать внимание на слабость леди – жестоко. Я не хочу, чтобы меня прошибало на слезу!

– Хорошо, что не на драку, – утешил Люциан.

Голова Хэтти отяжелела, глаза слипались.

– А ты злой, когда выпьешь?

Люциан широко улыбнулся, и при виде отколотого зуба сердце девушки упало.

– Я всегда злой, – напомнил он. – Ты ведь знаешь.

Значит, она хочет злого мужчину. Что за чушь?

– Мне не очень хорошо, – с трудом проговорила Хэтти.

Она села на кровать, Люциан опустился на колени и стал развязывать шнурки на ее ботинках. Хэтти вздохнула, подвигала пальцами и, ощутив приступ дурноты, легла.

– Я помогу тебе, хорошо?

– Ладно.

Он поворачивал ее туда-сюда, распуская шнуровку на платье, расстегивая застежки на платье, развязывая ленты на сетчатой нижней юбке. Он быстро справился с чулками, легонько касаясь чувствительной кожи под коленями, когда снимал эластичные подвязки. Наверное, Люциан проделывал это много раз, подумала она, ощутив ловкие рывки справа и слева и почувствовав, как слабеет давление корсета. Но с другими женщинами! Хэтти горько всхлипнула.

– Ну-ну, – проворчал муж. – Все будет хорошо.

– Разве? – Слезы струились по щекам, мочили волосы, и пряди волос липли к шее.

– Да. – Он подоткнул одеяло возле ее плеч.

– Не знаю, что на меня нашло, – призналась Хэтти. – Свадьба получилась чудесная, я была так счастлива…

– В последнее время тебе пришлось нелегко, – ответил он, потом сходил в боковую комнатку за тазом и поставил его рядом с кроватью. – Если станет плохо, постарайся не промахнуться.

– О-о, – простонала она. – Я умираю!

Сверкнули зубы.

– Нет, – возразил он. – Но завтра утром ты будешь жалеть, что не умерла.

Встревожившись, Хэтти попыталась поднять голову.

– Что ты имеешь в виду?

Он снова взял ее лицо в ладони, утер большими пальцами слезы.

– Отдохни.

Хэтти закрыла глаза и уже в полусне почувствовала нежное прикосновение губ ко лбу.

– Что за чары ты на меня наложила? – прошептал Люциан.

Она скользила по спирали то ли вверх, то ли вниз и не смогла ничего ответить.

* * *

Выйдя из гостиницы проветриться, Люциан смотрел на темные очертания долины и думал, что если бы имел привычку курить, то непременно зажег бы сейчас папиросу. Руки слегка дрожали, но вряд ли тому был виной глоток шотландского виски. Мерцающий свет и звуки пьяного веселья, доносившиеся из окна обеденной залы, напомнили, как Хэрриет кружилась среди шахтеров – веселая, беззаботная, притягательная. Старая и новая жизнь Люциана, заключенные в одну рамку, являли собой странную картину; в какой-то миг девушка протанцевала по стыку обоих миров с таким видом, словно это возможно – не принадлежать ни к одному из двух, находиться ровно посередине.

Шум усилился, и наружу через боковую дверь вывалилась какая-то парочка.

– А он ничего мужик, да? – запинаясь, проговорил кто-то на шотландском.

– Еще рано судить, – ответил женский голос. – Мне понравилось, что он влюблен в свою жену без памяти.

– А мне понравилось, что он не оторвал яйца Фрейзеру за то, что тот лапал его жену…

Влюблен без памяти, значит.

– Миссис Блэкстоун собирается опубликовать роман Фрейзера…

Так вот почему у него дрожат руки, вот откуда беспокойство, жар в жилах. Разве Люциан мог перед ней устоять? Теперь в его холодной постели тепло, сон выровнялся. В присутствии умной, приятно пахнущей женщины ему стало не так одиноко. По утрам он просыпается с непривычной легкостью в груди, а единственное, что изменилось в ежедневной рутине, – появилась Хэрриет.

Давно пора довести влечение к жене до логического завершения, пока он совсем не рехнулся. Если бы Люциан мог мыслить здраво, то неизбежно задался бы вопросом, станет ли это концом или началом чего-то гораздо более сложного.

Глава 26

«Больше никогда не буду пить, – думала Хэтти, плетясь по дороге в деревню, – ни капли». Заливавший долину солнечный свет бил прямо в макушку, причиняя боль. Держать зонтик было тяжело, хотя от пинты соленого бульона на завтрак, выпитой по совету в записке Люциана, ей изрядно полегчало. Люциан. «Я больше никогда не буду вести себя при муже как пьяный матрос…»

К ней подбежала малышка со сверкающими на солнце белокурыми волосами. Энни. Наверное, поджидала Хэтти из-за ирисок, которые та обещала принести. Жестянка лежала в сумке Хэтти, позвякивая на ходу о фляжку с ромашковым чаем, заботливо налитым бледной, но улыбающейся Мари.

Ее маленькая подружка остановилась на почтительном расстоянии и склонила голову.

– Добрый день, мой ангел.

Энни расплылась в щербатой улыбке. Хэтти протянула руку.

– Устроим пикник? – Девушка подхватила юбки, сошла с дороги и направилась сквозь заросли вереска к одинокому корявому деревцу. Расположившись на залитом солнцем пятачке, Хэтти открыла сумку и достала жестянку. – Возьми, милая.

Девочка выбирала долго, потом схватила ириску, развернула и быстро сунула в рот. Еще она взяла зонтик, перекинула через плечо и укрылась под ним, словно под тентом.

– Может, так тебя и сфотографируем? – пробормотала Хэтти. – С зонтиком?

Энни молча смотрела на нее, из уголка рта стекала струйкой конфета.

– О нет! – Хэтти стянула перчатку и вытерла ротик большим пальцем. – Да, так я тебя и запечатлею. Можно еще с игрушкой. У тебя есть куклы?

Далее последовало напряженное объяснение на полупонятном шотландском, и Хэтти кивала по мере того, как в ее голове оформлялся замысел.

Энни ушла, набив щеки и карманы конфетами, и Хэтти отдыхала, прислонившись к дереву. Легкий ветерок шуршал листвой, по долине разносилась вдохновенная песня жаворонка. Хэтти разулась и трогала теплую землю босыми ногами. От лугов поднимался сладкий аромат высушенного солнцем вереска. Как просто, размышляла она, растирая между пальцами песчинки, как просто и приятно сидеть под деревом. Ей даже думать не хотелось о Париже. И как бы она ни любила Оксфорд с его медовыми стенами и выпуклыми свинцовыми кровлями, витражными окнами и живописными парками, как бы ни скучала по катанию на плоскодонке и неспешным прогулкам по ботаническому саду, Хэтти не могла вспомнить, когда в последний раз имела удовольствие видеть такое чистое синее небо. Ветерок уносил дым от шахты к востоку. Наверное, Люциан смотрел в такое небо в детстве. Как же он уживается в Лондоне – городе, вечно затянутом смогом?

Люциан!

Смутно припомнив свое нытье и лапанье прошлой ночью, она едва не умерла со стыда. Но были и другие воспоминания: теплые, заботливые руки, которые ее раздевали, огрубевшие пальцы, ласкающие чувствительную кожу под коленями, нежно целующие в лоб губы… Между ног у Хэтти запульсировало. Она больше не ощущала ни недомогания, ни опьянения. Буквально через пару часов муж вернется со своей экскурсии.

Невдалеке жаворонок несся в небо стрелой. Хэтти наблюдала, как маленькое тельце зависло в воздухе, словно балансируя на краю, и запело, ринувшись вниз в неизбежном падении.

Когда она вернулась в гостиницу, солнце склонялось к горизонту. Обнаружив на кровати свежее полотенце и вересковое мыло, она с удовольствием приняла ванну и растерлась мочалкой. Надев чистую сорочку с халатом, Хэтти устроилась в кресле в ожидании мужа.

Вскоре раздались его тяжелые шаги, и дыхание Хэтти стало прерывистым. Волосы Люциана были влажными. Он заметил, что она в домашнем, и его суровый взгляд смягчился. Кожу Хэтти обдало жаром.

– У тебя волосы мокрые, – отметила она неожиданно высоким голосом.

Люциан провел рукой по голове.

– После осмотра шахт я искупался. Возле северного забоя есть маленькое озеро.

Представив, как его обнаженное белое тело рассекает темные воды, Хэтти заерзала.

– Полагаю, осмотр прошел удачно?

Он стряхнул пыльное пальто и повесил на вешалку рядом с дверью.

– Увы.

– О нет!

Люциан вынул из кармана брюк коричневый пузырек и поставил на стол.

– Кровля в двух новых штольнях вдоль северного забоя очень опасная, – сообщил он и тяжело опустился на стул. – Очевидно, Ратленд принудил шахтеров к столбовой выемке. Похоже, танцы на свадьбе укрепили доверие ко мне настолько, что они решились на откровенность, – добавил он с усмешкой.

– Не знаю, что это такое, – сказала Хэтти, – но мне жаль, что у тебя неприятности.

Люциан принялся расстегивать жилет.

– При таком типе выработки сначала извлекают практически весь уголь, оставляя опорные столбы из горной породы, а потом обрушивают кровлю, чтобы обеспечить статическую прочность штольни, – объяснил он.

Хэрриет побледнела.

– Это же опасно!

– Подобный способ позволяет добыть максимум угля и приводит к половине катастроф с человеческими жертвами, – подтвердил он. – Также это означает, что шахта еще менее перспективна, чем я думал, потому что большая часть выработки получена с помощью технологии, которую я не одобряю. – Люциан швырнул жилет на стул и принялся развязывать галстук. – И чтобы скрыть низкую производительность, Ратленд велел не наносить эти штольни на карту.

– Прошу, больше туда не входи! – воскликнула она. – И рабочих не пускай.

Он замер, концы галстука свисали с его шеи.

– Почему?

– Потому что это опасно.

– Эх. – Люциан криво улыбнулся. – Не забивай себе голову. Рабочие там опытные. – Он спустил подтяжки с плеч. – А я оставлю тебя очень богатой вдовой.

От дурного предчувствия у Хэтти скрутило живот. Что будет, если его хулиганисто-красивое лицо навсегда исчезнет, резкий голос умолкнет… Он снял рубашку через голову, и вид крепких мускулов и мягких волос на груди заставил девушку забыть обо всем.

Люциан откупорил пузырек и налил в ладонь масло. Запахло розмарином. Он потянулся и принялся растирать шею. Хэтти завороженно наблюдала за движением бицепсов, словно разглядывала произведение искусства.

– Тебе помочь? – хрипло спросила она.

Люциан задумался. От понимания, мелькнувшего в его глазах, у Хэтти перехватило дыхание.

Она подошла к нему нетвердой походкой и встала позади стула. Люциан замер, сжимая рукой затылок. Поколебавшись, отпустил, и пальцы Хэтти робко потянулись к его плечам. От мужа пахло пряными травами, свежей водой и горами, словно от дикого существа в облике человека. Причем отлично сложенного. Хэтти прикоснулась к нему, и Люциан чуть вздрогнул. Кожа была скользкой и прохладной. Хэтти осторожно провела по изгибу плеча, оставляя лоснящийся блеск. Заднюю часть правого бицепса уродовал старый шрам, и она погладила его с особенной заботой. На теле Люциана написано все его прошлое. Если она примет мужа в себя, то познает столь глубоко, сколь никогда не сможет познать через обмен идеями.

Хэтти потянулась за пузырьком, и Люциан откинулся назад, прильнув к ее груди. Комната поплыла у девушки перед глазами. Она выпрямилась, налила еще масла и прижала ладони к крепким, узловатым мускулам.

– Какой ты твердый!

– Можно и так сказать, – сухо ответил он.

Масло потекло у нее между пальцами, в животе потеплело. Массаж превратился в бесцельную, бездумную ласку. Люциан перехватил ее запястье, потянул руку к груди и приложил к сердцу, чей быстрый стук заставил и ее сердце биться быстрее.

– Я все делаю только хуже? – спросила она.

– Наоборот, гораздо лучше. – Он сплел свои пальцы с ее, обвел Хэтти кругом и усадил к себе на колени верхом. Она смотрела на дымчато-серые глаза, на иссиня-черные, словно шотландские ночи, кудри и знала, что быть с ним равносильно тому, чтобы оседлать бурю.

Он опустил голову, легко коснулся ее губ, словно спрашивая разрешения. Она приоткрыла рот и забылась в медленном, чувственном поцелуе. Пальцы девушки скользнули в густые, шелковистые кудри Люциана. Его руки касались ее тела, гладили поверх тонкой ткани, пока Хэтти не расслабилась. Он смотрел ей в глаза, читая мысли, потом просунул руки под подол и провел по бедрам.

Она сказала вслух первое, что пришло на ум:

– Ловко у тебя получается.

В его глазах вспыхнул мрачный восторг. Он положил руки на ее голые ягодицы и стиснул – от бедер к кончикам пальцев Хэтти хлынули потоки тепла. Она застонала, выгибаясь дугой, и Люциан поцеловал ее в шею.

– Тебя очень приятно трогать, – сказал он, провел руками вверх по спине, снимая сорочку и халат, и на миг мир заслонила пелена тонкого муслина. Хэтти следовало застесняться, но взгляд Люциана бродил по ее обнаженному телу с такой жадностью, что ей захотелось откинуться назад и замурлыкать. Когда он нежно приласкал груди, словно знакомясь с ними заново, она подалась ему навстречу. Сильные руки Люциана заставляли ее чувствовать себя слабой – совершенно особый вид слабости, которую она познала лишь с ним и которую ей хотелось испытывать еще и еще.

Внезапно он поднялся с ней вместе, и Хэтти вскрикнула – он усадил ее на прохладную столешницу и встал между бедер.

Хэтти подняла встревоженный взгляд.

– Что ты делаешь?

Он склонился над ней, смел со стола записные книжки и папки с бумагами.

– Наслаждаюсь тобой, – прошептал он и подтолкнул, заставляя лечь с опорой на локти. Следующий поцелуй не был нежным – он был глубокий и страстный, и Хэтти почувствовала, как слаженно двигаются их губы, как хорошо они друг другу подходят. Она стала задыхаться, распаленное тело раскраснелось от снедающего ее любовного жара, и Люциан отстранился.

Теплые губы скользнули вдоль подбородка, потом Люциан провел языком по шее.

– Едва ли это прилично, – заикнулась было Хэтти.

– Что именно? – спросил Люциан, дыша ей в ухо. Теплый торс мужа прижался к ее груди, и это оказалось так восхитительно, что больше думать Хэтти не могла.

– Я не… – Он провел горячими губами ниже, к полукружью груди. – Я не… а-ах!

Люциан зажал нежный сосок зубами.

– Не фуршет, – еле слышно сказала она.

Он облизал сосок, смягчая укус.

– Тем не менее я хочу тобой насладиться, – хрипло возразил он. – Я хочу тебя отведать, если позволишь.

Это прозвучало так опасно, так естественно, что у Хэтти все заныло от желания.

Люциан поцеловал ее между грудями.

– Ну так что? – спросил он, подняв взгляд. – Ты позволишь?

Между ног у Хэтти стало влажно и пусто. Его руки скользнули по бедрам, медленно их поглаживая. Он вполне себя контролировал.

– Да, – прошептала она, не зная, кого ей хочется выпустить на волю больше – себя или его.

Глаза Люциана потемнели, ресницы опустились.

Он сжал ее бедра крепче, прильнул губами, и она сползла на стол. Руки и ноги расслабились, раскрылись ему навстречу в любовной капитуляции, которая почему-то казалась победой. Страстные поцелуи в живот, сильные пальцы впиваются в бедра, раздвигая их. В ушах зашумело, словно далекие волны ударились о берег. Люциан закинул ее ноги на скользкие от масла плечи и зарылся лицом ей в пах. Хэтти перестала дышать. От горячего касания языка в глазах у нее потемнело. Люциан коснулся ее снова, неторопливо и с каким-то гулом в груди, и ногти Хэтти чиркнули по крышке стола. Она извивалась, он не спешил, бесстыдно наслаждаясь ею, как и обещал. К тому времени, как он сунул внутрь нее сначала один, потом другой палец, она уже плавилась в пьянящем жаре. Единственный способ выдержать – стонать и двигаться навстречу его рту, лицу, скользящей руке. Хэтти почувствовала, как он улыбается. Когда пальцы внутри нее сжались, она сомкнула бедра вокруг его головы и пронзительно закричала.

Хэтти пришла в себя, дрожа от переполнявшей ее энергии. Она все еще сидела на столе. Люциан откинулся на спинку стула и выглядел обманчиво беспечным – глаза затуманены, на губах легкая усмешка.

– С возвращением, любимая.

Перед глазами Хэтти плясали золотистые искорки. Он поставил ее левую ногу себе на колено и накрыл теплой рукой.

– Сэр, вы издеваетесь? – спросила она бархатно-мягким голоском. Ей казалось, стоит пошевелиться, и она взмоет вверх как облачко.

– Издеваюсь? – Он покачал головой. – Разве это похоже на издевку?

Скорее на поклонение. Ключик к Люциану в том, чтобы его чувствовать, причем не задумываясь, поняла Хэтти. В любом случае, так она всегда и делала – сначала чувствовала, потом искала рациональное объяснение. Когда их взгляды впервые встретились рядом с вазами династии Хань, она ощутила под неприглядными масками его истинную сущность, и с тех пор ее неудержимо к ней влекло.

Взгляд Хэтти упал на заметный бугор, вздувшийся на его брюках, и страстное желание смешалось с последней волной удовлетворения. Насытить его могло только одно.

Она посмотрела мужу в глаза.

– Я тебя хочу, – заявила она.

Люциан тихо фыркнул.

– Ты ничего мне не должна. Я намеревался обрабатывать тебя подобным образом подольше.

– Я тебя хочу!

Его взгляд стал настороженным.

– Тогда аннулировать наш брак будет сложнее, – пробормотал он.

– Тебе нужно, чтобы я умоляла? – спросила Хэтти и подалась вперед. Проследив, как качнулись ее груди, он поднял глаза. – Не дождешься!

Люциан подобрался.

– Ну что ж.

Он протянул руку и помог ей слезть со стола. Хэтти внезапно устыдилась своей наготы, ведь он сидел в брюках.

– Можем сделать так, – сказал Люциан, жестом предлагая сесть на себя.

Хэтти не сразу сообразила, какие возможности это дает.

– Зачем?

– Так будет удобнее тебе, – пояснил он, – сможешь принять меня настолько, насколько захочешь.

Он начал расстегивать брюки, но Хэтти покачала головой, и он замер. Ей хотелось, чтобы Люциан накрыл ее своим телом.

– Я верю, что ты способен остановиться, – сказала она.

Судя по мелькнувшему в глазах разочарованию, он помнил их неудачную первую ночь.

– Да, я остановлюсь.

В постели их тела идеально подошли друг другу. Хэтти плавно приспосабливалась к его очертаниям и весу, и когда муж наконец в нее вошел, он терпеливо ждал, пока она привыкнет к тяжелому, горячему теплу. Их единение превратилось в череду размытых ощущений. Возбуждающий аромат и вкус теплой кожи, перекатывающиеся под ее ладонями мускулы, гортанные стоны мужчины, который получает наслаждение. Когда движения Люциана утратили размеренный ритм, она открыла глаза. Лицо его исказилось – он сделал последний глубокий толчок и остался внутри ее, запрокинув голову.

* * *

Люциан лежал, прижавшись к ней сзади, и от его тела исходил жар, словно от раскаленного кирпича. Теперь они действительно муж и жена. По Хэтти волной прокатилось осознание, едва ли нарушив ее пресыщенный покой.

– Придется поторопиться, чтобы успеть к ужину, – прошептала она без особого энтузиазма. – Мы договорились встретиться с мистером Мэтьюсом в семь часов.

– К черту ужин! – заявил Люциан.

Он легонько толкнул ее бедрами, готовый продолжить. И что еще более возмутительно, Хэтти поняла, что тоже не откажется повторить.

Люциан сел, она посмотрела на него, и у нее перехватило дыхание. Выражение лица не совпадало ни с тоном, ни с грубым подталкиванием – оно казалось мягким, как и его взгляд, припухшие губы, очаровательно взъерошенные волосы. Сердце Хэтти дрогнуло. «Такое лицо я могла бы полюбить, – подумала она, – я могла бы любить его очень сильно». По коже побежали мурашки. Хэтти всегда полагала, что сначала возникает любовь, потом приходит желание. С Люцианом вышло наоборот – сначала ей захотелось почувствовать его внутри себя, и она рискнула. Теперь же она резко ощутила свою наготу, и ей стало неловко. Похоже, одной страсти в отношениях недостаточно.

Люциан гладил ее по бедру и вдруг перестал, заметив перемену в настроении Хэтти.

– Слишком рано? – спросил он, вглядываясь ей в глаза.

Она покраснела.

– Нет.

Он нежно коснулся румянца на щеке.

– Если не хочешь, скажи.

Его забота что-то в ней всколыхнула. Хэтти перекатилась на спину. Может, это и не любовь, но ей все равно хотелось близости, она снова в ней нуждалась, пусть даже для того, чтобы погасить вспышку внезапной паники. Люциан развел ей ноги, и сдержанное вожделение в его взгляде обдало Хэтти жаром. Что бы между ними ни происходило, ее тело тоже к этому стремилось. Войдя в нее, Люциан издал гортанный звук – инстинктивный, чуть похожий на крик боли, и она поняла. Чувствовать его в себе вновь было до боли приятно.

После он немного поспал. Хэтти слушала ровное дыхание мужа, думая о том, что о любви они говорили лишь раз – в тот день, когда она поклялась, что ни за что его не полюбит, и Люциана это ничуть не смутило.

Глава 27

– Тебе обязательно смотреть на меня… там?

Люциан поднял подбородок, оторвавшись от бедра Хэтти, и встретился с ней взглядом.

– Да.

Они проснулись поздно. Комнату наполнял прохладный дневной свет, делая видимыми веснушки, складки и шрамы – каждую тайну обнаженного тела. Хэтти лежала, откинувшись на подушки, и позволяла ему всякие вольности. Она давным-давно покинула берега приличий, вышла в открытое море страстей, потерялась в тумане похоти. После их первой ночи вместе погода испортилась, поэтому Люциан решил никуда не выходить и сидеть в тепле, а поскольку Хэтти поклялась чтить мужа и подчиняться ему, то возражать не стала. За последние четыре дня ее мир сузился до скрипучей кровати, шелеста дождя по стеклу и захватывающего ощущения мускулистого, горячего тела мужа, входящего в ее тело. Когда она уставала, то сворачивалась в клубок и засыпала. Когда им хотелось есть, Люциан заказывал сытный обед прямо в номер. Они ели, просто накинув халаты. Его халат имел обыкновение расходиться на груди, обнажая упругие мышцы и притягивая взгляд Хэтти, и Люциан тут же откладывал столовые приборы и тащил ее обратно в постель, чтобы удовлетворить более насущный аппетит. Они жили, словно звери в логове, – спаривались, ели, спали, все лучше настраиваясь друг на друга по мере того, как физические ограничения, навязанные им телами, теряли значение с каждым новым жарким слиянием.

В настоящий момент Люциан держал свое желание в узде, но в его нарочитой томности таилась похоть.

– Я хочу смотреть на твою пизденку весь день, – заявил он охрипшим от вожделения голосом. – Ты там очень красивая. – Он нежно погладил ее подушечкой большого пальца. – Как цветочек.

От ласки нахлынула восхитительная теплота, и ноги Хэтти беспокойно дернулись.

– Цветочек, – повторила она. – Это слово мне нравится гораздо больше.

Он снова поднял голову.

– Поверить не могу, что ты не знаешь, как называются части твоего тела.

Она пожала плечами.

– Знать это считается неприличным. В любом случае, я предпочитаю «цветочек».

Он потеребил ее.

– Как ты называла ее раньше?

– Никак.

– Как же думать о чем-то, если для него даже названия нет?

Она бросила на мужа красноречивый взгляд.

– Никак – в том-то и смысл.

Он перевернулся на бок, оперся на локоть и прищурился.

– Но ведь ты о ней думала?

– Сложно не думать о таком, – признала Хэтти.

Он положил свою большую руку ей на живот.

– А ты себя трогала?

– Полагаю, это считается грехом.

Наверное, ее выдал бегающий взгляд – Люциан понимающе поднял бровь.

– Значит, сперва ты это делаешь, потом раскаиваешься.

– Вероятно, – прошептала Хэтти.

Он опустил руку ниже и начал нежно поглаживать ее тремя пальцами. Хэтти застонала. Вчера они воздерживались от соития, чтобы дать «цветочку» отдохнуть, и Люциан довел ее до чудного оргазма, лаская ртом. Потом он обернул ее пальцы вокруг своего толстого члена, и Хэтти удовлетворила его рукой. Это было очень порочно и возбуждающе, и вскоре она ощутила пустоту и желание почувствовать его внутри себя. Всего неделя, а она уже безнадежно погрязла в разврате.

Люциан поощрял ее моральное разложение.

– О чем ты думаешь, когда этим занимаешься? – спросил он, и взгляд его затуманился.

– Что за странный вопрос! – дрожащим голосом проговорила Хэтти. До чего умелые у него пальцы…

– Скажи, – шепнул он, – и я попробую сделать тебе еще приятнее.

– Я и так вполне довольна, – заверила она, но Люциан лишь усмехнулся.

– В постели возможно много чего еще.

Еще?! Как часто она твердила это слово – столь же соблазнительное, как ласка его влажных пальцев.

– Я думала о пиратах.

Рука замерла.

– Пираты, значит, – протянул он.

– И о разбойниках. Иногда о викингах.

– Ясно.

– Теперь ты знаешь.

Его усмешка стала шире.

– Ты любишь пожестче. Я и так это знал. Иначе тебя бы здесь не было.

Вероятно, он прав. Вероятно, ей действительно нравится пожестче, как выразился Люциан, то есть хочется, чтобы партнер был порочным, непреклонным и опасным. При этом достаточно смелым и чувственным, чтобы не утонуть в ее желании, таким же страстным, как она, и более опытным, чтобы направлять и пестовать зов ее плоти.

– Я думала об этом, – призналась Хэтти. – Причина в том, что в Лондоне женщине живется непросто… Даже если мы просто сидим в гостиной и читаем, то книги должны быть правильными и время строго регламентировано. Приличия и этикет управляют каждым нашим шагом, каждым словом… Не знаю, кто как, а я так и не смогла привыкнуть к этой душной атмосфере. Каждый день мне казалось, что я всего в шаге от скандала. Один невольный, роковой промах – и моя репутация навеки погублена. Как бы счастливо тебе ни жилось, ты всегда это ощущаешь. Я и сама не осознавала, пока ты не привез меня сюда – разве я могу сделать что-нибудь не так среди вересковых пустошей или в этой странной гостинице? Как ужасно жить под неусыпным надзором, как трудно втискивать себя в навязанные кем-то рамки! Такое чувство, словно постоянно отрезаешь от себя лишнее, как садовник от несчастного куста в саду. Поэтому иногда мне становилось невмоготу, и я удирала от мистера Грейвса.

– В твоей истории пиратов нет, – напомнил Люциан.

– Пират – свободен, он повидал мир, – пояснила Хэтти. – Он совершает плохие поступки, и ему плевать. Он делает что хочет, берет что хочет. Правил для него не существует!

Люциан склонил голову набок.

– Непонятно, то ли ты хочешь быть пиратом сама, то ли мечтаешь о том, чтобы пират тобой овладел.

Хэтти прикрыла глаза. Как трудно думать, когда между бедер пульсирует желание.

– Наверное, и то и другое, – прошептала она. – Но в первую очередь я представляю, как они на меня набрасываются.

– Понимаю, – шепнул он.

– Я представляю их красивыми и опасными, одержимыми желанием мной овладеть. Если меня похитит безжалостный мужчина, мне останется лишь подчиниться, понимаешь? И никто меня не осудит.

Люциан молчал, и пальцы его не двигались. Хэтти не хотела открывать глаза, испугавшись своей откровенности. Эротические подвиги последних дней сделали постель местом, где никакие правила не действуют, и это развязало ей язык.

Люциан пошевельнулся, и щеку Хэтти обдало мягким дыханием.

– Посмотри на меня.

Она подчинилась. Во взгляде мужа чувствовалась столь мощная безмолвная сила, что руки и ноги у Хэтти стали ватными. Он уже смотрел на нее так – в их брачную ночь, когда приказал положить руки ему на плечи.

– Я мог бы, – сказал он, – мог бы брать тебя без разрешения, без передышек. Заставить подчиняться любым непотребствам. Ты этого хочешь?

Хэтти сглотнула. Выражение его глаз, тон голоса были подобны ключу, который отпирает тайную шкатулку с невысказанными желаниями. От нее требуется лишь поднять крышку…

– На незнакомца с большой дороги ты не очень-то похож, – проговорила она. «По крайней мере, уже не похож», – добавила она про себя.

Люциан чуть улыбнулся. Внезапно он перевернул ее на живот, придавил ляжки волосатым бедром и уперся в нее возбужденным членом.

– Вот и хорошо, что ты меня знаешь, – сказал он, проводя губами по шее. – Ты ведь не хочешь, чтобы было по-настоящему больно?

– Н-нет. – Он просунул под нее правую руку и слегка обхватил горло. – Я думаю, это больше связано с желанием… – Хэтти запнулась. – Мне хочется чувствовать себя безумно желанной и избежать обвинений в распутстве.

– Хм-м, – сказал Люциан. – И я мог бы заставить тебя ощутить, что ты совсем меня не знаешь.

Он поглаживал пальцем пульсирующую жилку на шее, и мысли Хэтти так смешались, что она ничего не смогла ответить.

Люциан подтолкнул ее бедрами.

– Я мог бы взять тебя сзади, – прошептал он. – Мог бы держать вот так. – Его рука слегка сомкнулась на горле – несильно, но этого хватило, чтобы воображение достроило остальное. – Моего лица ты бы не увидела и могла бы представить вместо меня какого-нибудь викинга.

Хэтти задышала часто и совсем ошалела. Она поймала себя на том, что ритмично сжимает и разжимает бедра. Пальцы Люциана выпустили ее шею, скользнули в волосы. Он зажал их на затылке и притянул ее к себе, заставив повернуть лицо, и губы их встретились.

– Хотя я предпочел бы, чтобы ты представляла меня, – проговорил он ей в рот. Взгляд Люциана посуровел. – Я человек простой, и вкусы у меня низменные. Делиться я не привык. Боюсь, любой пират, который к тебе прикоснется, об этом пожалеет.

Хэтти захотелось себя потрогать – прямо сейчас, лежа на животе, придавленной его ногой и с зажатыми в кулак волосами. У нее вкусы тоже были низменными – как это безрассудно, как чудесно!

– Да, – выдохнула она.

– Что – да?

Она выдержала его взгляд.

– Я хочу, чтобы ты это сделал!

Он испытующе посмотрел на ее раскрасневшиеся щеки, на готовые к поцелуям влажные губы.

– Ладно, – сказал Люциан, отпуская ее. – Попробуем как-нибудь.

Она моргнула.

– Почему не сейчас?

Он покачал головой. По ее взбудораженным нервам прокатилась внезапная ярость. Прикосновения, хриплый шепот, запретные образы, вызванные к жизни его словами, невероятно возбудили Хэтти. Мягкая простыня царапала набухшие соски. Хэтти сердито вскрикнула.

Муж погладил ее по плечу.

– Для тебя все это внове, – пояснил он. – Со временем вкусы могут измениться. А я хочу узнать тебя получше. К тому же следует придумать и хорошенько запомнить слово, которым ты сможешь меня остановить, – простого «нет» будет недостаточно.

Хэтти промолчала, он попытался ее поцеловать, но она отодвинулась. Люциан сдавленно фыркнул.

– Я тебя разозлил.

– Да! – выпалила она с досадой. В плане опыта их разделяла бездонная пропасть.

Люциан поднялся и сел на пятки.

– Я скорее приму твой гнев, чем сожаление. – Он оглядел ее недовольное нагое тело. – Перевернись.

Она угрюмо покосилась на него из-за плеча.

– Зачем?

Веселье исчезло из его глаз, лицо посуровело.

– Чтобы я мог тебя трахнуть, – спокойно пояснил он. – И при этом мне хотелось бы видеть твое прелестное личико.

Хэтти затрепетала от возбуждения.

– Но ты же только что сказал…

– Знаю, – перебил он. – Я предлагаю кое-что попробовать – если захочешь, конечно. На спину, мисс!

Она подчинилась, вся дрожа.

– Хорошо. – Суровое выражение его лица ничуть не изменилось. Он сменил позу, встав на колени в конце кровати. – Теперь раздвинь ноги как следует, колени вверх.

Мышцы Хэтти напряглись. Всего несколько минут назад она позволила ему себя разглядывать, но сейчас он казался другим – грозным и непреклонным. Она всегда чувствовала в нем эту часть личности, а теперь увидела воочию, и ее сердце забилось быстрее.

На миг губы его смягчились.

– Слишком жестко?

Хэтти чуть покачала головой.

– Тогда продолжим. – Он постучал по лодыжке двумя пальцами. – Раздвинь. Вот так. Шире. Э нет, не прячься! – Хэтти прикрыла свои прелести ладошкой, пряча от проницательного взгляда. – Ты ведь знаешь, скрытое от глаз лишь распаляет страсть, – сказал Люциан, оглаживая свой возбужденный член, и бицепсы заиграли под кожей.

Хэтти медленно убрала руку. Ей хотелось его распалить.

– Не будешь прятаться? – спросил он, и стальное спокойствие его голоса проникло ей в самое нутро.

– Нет, – прошептала она.

– Мы же не хотим тебя искушать, – сказал он. – Руки над головой!

Поколебавшись, Хэтти подчинилась, и груди приподнялись вместе с руками. От жаркого взгляда, скользнувшего по нежной коже, от ускорившегося дыхания мужа она поджала пальцы на ногах. Должно быть, она представляла соблазнительную картину: ноги раздвинуты, возбужденные соски покраснели от ежедневных ласк.

– Скрести запястья, – отрывисто приказал он.

Хэтти хотела сдвинуть колени, спрятаться и унять щемящее томление между бедер, но боялась, как бы он не сделал что-нибудь возмутительное. Она послушно подчинилась.

– Неужели так трудно? – насмешливо спросил он, однако в глазах его читалась забота.

Она облизнула губы.

– Да.

Опустив взгляд на ее промежность, Люциан лениво провел рукой по члену.

– Тогда тебе повезло, что видом наслаждаюсь только я, а не вся команда.

При мысли о том, что ее самое интимное место – место, которое нужно прятать ото всех, не давать ему названия, забыть про него совсем, – разглядывает еще пара дюжин голодных глаз, Хэтти вспыхнула. Внизу стало тепло и мокро, Люциан тихо рассмеялся.

– Да ты жадина, любовь моя! – Его рука тяжело опустилась на ее бедро, и он посмотрел на Хэтти совершенно чужим, незнакомым взглядом пирата, разбойника, вора. Просунув палец внутрь, Люциан потер чувствительное местечко наверху, и она застонала.

– Прошу! – взмолилась она, и его маска равнодушия треснула.

Люциан схватил ее за ягодицы, приподнял и вошел, заставив вскрикнуть. Он не останавливался – держал крепко, двигаясь вперед, и она задышала часто-часто. В такой позе малейший толчок посылал по рукам и ногам волны тепла, и вскоре она совсем расплавилась от жара. Хэтти чувствовала, как ягодиц касаются жесткие волоски ног, как пальцы сжимают ее бедра, как тяжело он дышит. Люциан смотрел туда, где соединялись их тела, и порочно-интригующее выражение его лица неудержимо влекло ее к блаженству, пока Люциан вдруг не остановился.

Услышав негодующий вопль, он усмехнулся.

– Теперь потрогай себя, – велел он.

– Чего?

– Вот здесь. – Он нажал большим пальцем внизу, и Хэтти пронзило желание. – Клади свою руку сюда, как ты обычно делаешь.

Он сошел с ума!

Очевидно, она тоже лишилась рассудка, потому что положила руку, куда велел Люциан. Хэтти закрыла глаза, но чувствовала, как он смотрит и приспосабливается к ее движениям. Наконец их усилия сплелись в блистательном контрапункте, и весь мир взорвался огнем.

После того, как искры погасли, она еще долго не могла говорить.

– Все хорошо? – Люциан перевернулся на спину и лег рядом, ленивый и довольный. Лоб его блестел от пота. – Стыдливых мыслей нет?

Какие мысли?! Хэтти больше не думала ни о чем. Она сияла от счастья, чувствовала себя живой. Она улыбалась.

– Вот и отлично, – сказал Люциан, подняв уголок рта.

Теперь понятно, почему молодых женщин стараются держать в страхе и неведении. Ради такого блаженства, сметающего все мысли, Хэтти была готова на любые безрассудства.

Насколько все меняет смелая откровенность! Реакция мужа на ее фантазии была неожиданной и волнительной – Люциан словно открыл потайную дверцу, которая вела в огромный, таинственный сад, где она могла дышать полной грудью даже в клетке брачного союза. Это их сблизило. Хэтти узнала о нем столько же, сколько и он о ней. Очевидно, распутная жена его вполне устраивает.

– Интересно, – сонно пробормотала Хэрриет, – если бы вся власть принадлежала женщинам, причем вовсе не из-за нашей красоты, что бы я представляла вместо пирата?

Люциан повернул к ней голову, опустив тяжелые веки.

– Все, чему тебя учили поклоняться, – ответил он, – или же то, чем ты хочешь владеть безраздельно.

– Думаешь, такая вещь существует?

Он отвел взгляд.

– Раньше думал, что нет.

– Ты – властный человек. О чем же мечтаешь ты?

– Я не мечтаю, – ответил Люциан. – Я планирую.

И он уснул.

* * *

Терять в любовном угаре еще один день, даже воскресенье, было нельзя, и после обеда Люциан занялся списком членов парламента, чьей поддержкой в продвижении налоговой реформы хотел заручиться. Хэтти подождала, пока освободится Мари, и отправилась к Рози Фрейзер, чтобы получить разрешение использовать фотографии шахтеров для выставки.

– Выставка в Лондоне, – повторила миссис Фрейзер, подбоченилась и оперлась о сверкающую столешницу. – С нашими портретами. – Она переглянулась с Мари. – Да кто захочет на нас смотреть?

– Много кто, – заверила Хэтти. – Если пустим билеты подороже, то взглянуть захочется всем.

– Пф-ф! – Миссис Фрейзер покачала головой. – И вся выручка пойдет в Драммуир?

– Да, – подтвердила Хэтти. – Включая деньги за проданные фотографии.

Миссис Фрейзер обдумывала предложение, пока разливала чай.

– Я поспрашиваю, – пообещала она, – и составлю список тех, кто согласен. Только я хочу вам кое-что сказать, мэм.

– Конечно.

– Как вы прибыли сюда, в Драммуир?

– На дилижансе.

– А еще на чем добирались?

– На поезде.

– И на пароме, через пролив – не так ли?

Хэтти кивнула.

– Ну да. Чудо инженерной мысли.

На лице миссис Фрейзер проступил легкий сарказм.

– Все это работает на угле, – заметила она. – Как и заводы, которые производят железо и сталь. Более половины домов в Британии отапливаются углем. Говорят, когда-нибудь даже электричество будет из угля. Мари, что ты кладешь в свой утюг?

– Горячие угли, – ответила девушка.

– Даже наша одежда становится приятной и гладкой благодаря углю, – подытожила миссис Фрейзер с довольным видом. – Знаете, мы редко покидаем угольные шахты. Однако плоды нашего труда видны в каждом британском доме, на железных дорогах и далеко в море. Без них, – она подняла свои грубые, мозолистые руки, – современная жизнь невозможна. Поэтому устроить выставку – хорошая идея, мэм, только не вздумайте делать из нас шоу уродцев.

– Да вы что! – всполошилась Хэтти. – Если хотите, я вас процитирую. Нет, найму своим консультантом!

Золотистые брови сошлись.

– Кем наймете?

– Это очень просто – вы придумываете идейный посыл, который хотите донести до лондонцев, а я выражаю его в экспозиции выставки.

– И сколько платят этим консультантам? – поинтересовалась Рози Фрейзер.

– Бюджет у меня большой, – заверила Хэтти, вспомнив про свои две тысячи фунтов в год. – Кстати, мы можем сделать фотографию ваших рук и разместить рядом с портретом. Что скажете?

Из гостиной в кухню ввалился Хэмиш и бросил взгляд сначала на Мари, потом на Хэтти.

– Разрешаю вам выставить снимок моей идеальной рожи, миссис Блэкстоун, – объявил он и погладил свою угловатую нижнюю челюсть. – Берегись, Микеланджело!

– Твою рожу – только на карикатуру, – отрезала мать.

Когда Хэтти вернулась в гостиницу, ее воображение разыгралось не на шутку.

Она смешивала растворы нитрида серебра, опираясь на письменные инструкции мистера Райта, потому что сам инженер уехал обратно в Сент-Эндрюс. Она экспериментировала прямо в номере с разными настройками выдержки и диафрагмы – как выяснилось, чем ярче свет, тем лучше, но кто знает, что будет, если вместо зонтика она начнет фотографировать дышащие, ерзающие объекты, к примеру Энни с зонтиком? Хэтти училась правильно определять время экспозиции с карманными часиками в руках, многократно снимая крышку с линзы и засекая нужный интервал до тех пор, пока не запомнила.

– Я справлюсь, – заверила мужа перепачканная химикатами и взмокшая от пота Хэтти.

Он поднял взгляд от газеты двухдневной давности.

– Разумеется, – ответил он без тени сарказма.

На следующий день Хэтти заплатила одному из сыновей Бернса, Калуму, чтобы тот помог перенести фотографическое оборудование в деревенскую школу. Пока он устанавливал аппарат, она сбегала к Энни домой. Мать девочки открыла дверь с голым слюнявым младенцем на руках. Купленная в подарок большая банка песочного печенья ее особо не впечатлила; впрочем, настроена женщина была вовсе не враждебно – просто очень устала. Она окликнула Энни через плечо, а малыш тем временем продолжал пускать слюни на грязный лиф синего платья.

– Я подумала, что нам с тобой пора потренироваться. Что скажешь?

Энни больше интересовали мятные леденцы, заказанные из Оштермучти, чем съемка.

– Ангел мой, почему ты хромаешь?

Девочка скакала с ней рядом, но когда перешла на обычный шаг, хромота стала очевидной.

– Ножка болит? Наверное, натерла?

Та пожала плечами.

Придя в класс, она велела Энни сесть на стул.

– Дай посмотрю.

Девочка вытянула ногу, равнодушно наблюдая за осмотром и посасывая конфету. Проблема обнаружилась быстро. В левом башмаке палец девочки успешно протер старую кожу, а правый стойко держался. Под грязным чулком прятались скрюченные и натертые пальчики.

Хэтти посмотрела на бледную ножку в своей руке и едва поборола желание ее поцеловать, чтобы все прошло. Энни ее сочувствие ни к чему.

Ей не нужно ни печенье, ни фотографии. Ей нужны новые туфли, чулки, теплое пальто. А ее матери не помешает неделя отдыха у моря.

Стоя под черной тряпкой, Хэтти никак не могла сосредоточиться и портила пластинки из-за неверной экспозиции. Ей хотелось снять жемчужные серьги и отдать Энни, но нельзя же раздавать милостыню направо и налево. Она и так отдала Энни весь пакет леденцов.

В ту ночь Хэтти долго не могла уснуть. Люциан обнимал ее сзади и дремал после того, как выложился, исполнив супружеский долг. Мысли ее ходили кругами.

– Люциан, – прошептала она в темноту. В ответ раздалось ворчание. – Неужели я лицемерка?

Ее вопрос вырвал его из объятий сна.

– Что ты имеешь в виду?

– Мне нравится жить в тепле и владеть красивыми вещами, однако я не могу допустить, чтобы ради моего комфорта дети или все равно кто работали как проклятые. И… – Она задышала прерывисто. – Наверное, я боюсь – боюсь того, что со мной станет, если прекращу с этим мириться.

– Ясно. Ты боишься стать радикалом.

– Вот как это называется?

Он прижал ее к себе.

– Боишься, что придется жить голой в бочке, чтобы не чувствовать вины?

– Похоже, это самый логичный исход.

Прижатая к ее спине грудь мужа затряслась от тихого смеха.

– Нет.

– Почему же? Чего хорошего в безделушках перед лицом нищеты?

– Разве не ты говорила, что каждой женщине нужны красивые вещи?

– Пожалуй, я ошибалась.

Он поднялся на локте и посмотрел на нее в темноте.

– Если никто не будет покупать безделушки, то как белошвейка заработает себе на хлеб?

Хэтти задумалась.

– Возможно, ей не пришлось бы на него зарабатывать, если бы в бочках жили все.

Он тихо фыркнул.

– Неужели ты думаешь, что если все перейдут на подножный корм и будут жить впроголодь, как во времена кланов, жизнь станет легкой или хорошей?

– Наверное, нет?

– Поверь мне, не станет, – сказал Люциан. – Знаешь, что движет изобретениями, которые согревают всех, а не одного изобретателя? Или прогрессом в медицине? Или системами, которые управляют большими группами людей?

– Умные головы?

– Время. Свободное время. Потому что умная голова способна думать, вместо того чтобы добывать пищу и сражаться с другими кланами, которые только и делают, что пытаются угнать чужой скот.

Хэтти мысленно это представила.

– То же самое и с искусством, – кивнула она. – С книгами и музыкой.

– Да, – согласился он. – Поэтому я не считаю корнем зла разделение труда или владение средствами производства.

– Но одни рисуют картины, а другие сидят в штольнях!

– С киркой ты бы управлялась гораздо хуже Бойда; ему не хватило бы терпения разобраться ни с кистью, ни с фотоаппаратом, – парировал Люциан. – Однако ты наслаждаешься теплым камином, а Бойд будет радоваться твоим фотографиям. Значит, ты должна платить достойную зарплату и создавать хорошие условия труда. Если твоя белошвейка лишается зрения, потому что работает часы напролет без перерыва, чтобы на столе была еда, – вот тогда ты должна чувствовать себя виноватой. Этого терпеть нельзя.

– Я и не терплю, – сказала Хэтти. – Кто решает, что справедливо, а что нет?

Люциан молчал долго.

– Не знаю, – наконец протянул он. – Когда у меня появилась собственность, я пытался читать книги тех, кто более образован, чем я. Локка, Кольриджа и им подобных. Насколько я понял, законы рынка справедливыми не бывают. Поэтому нам нужно регулирование и систематическое перераспределение материальных ресурсов.

– Как насчет Маркса? – прошептала она. – Он говорит, что ты богатый, потому что держишь своих рабочих в нищете. Ты читал его работы?

– Кое-что читал, – ответил Люциан. – Я согласен с его критикой, но не согласен с идеями. Кстати, даже он сказал бы, что есть еще много вариантов между лицемерием и жизнью в бочке – как там его звали, этого философа?

Она улыбнулась.

– Диоген.

– Точно. Так вот, какие беды мира он устранил, сидя в бочке и превознося нищету?

– Полагаю, никакие.

Хэтти почувствовала его руку на бедре, тяжелую и теплую, и в ответ ее тело смягчилось. Какое счастье, когда есть муж, который знает, как ее успокоить!

Перед мысленным взором Хэтти возникла ножка с натертыми пальцами. Она подняла голову.

– Ты веришь, что бедность можно искоренить?

– Если ты имеешь в виду относительную бедность, то нет. – Люциан обнял ее крепче. – Если же абсолютную… Попрошаек на каждом углу, работные дома, трущобы? Убогие жилищные условия для рабочих? Тогда – да. Мы это изменим!

Из глубины ее души вырвалось теплое чувство, наполнившее тело до отказа. Хэтти казалось, что она вот-вот лопнет: болела грудь, легкие жгло. Она тихо дрожала в темноте. «Я влюбилась, – думала она. – Караул! Я в него влюбилась!»

Глава 28

На следующее утро оба встали рано, потому что Хэтти решила позавтракать в компании мистера Мэтьюса: бедняга застрял в гостинице из-за проливных дождей, затопивших южную железную дорогу, и ей захотелось его подбодрить. Впервые за пять дней Хэтти выглядела цивилизованно – была аккуратно одета и причесана стараниями Мари, хотя та едва сдерживала улыбку, когда завивала и укладывала ей волосы. Похоже, вся гостиница знала, что Блэкстоуны наконец-то начали свой медовый месяц. Белокурая официантка, подававшая завтрак, бросала украдкой такие красноречивые взгляды, что Хэтти хотелось залезть под стол. К счастью, мистер Мэтьюс ничего не замечал и просто заказал копченого лосося и черный кофе. Оголодавшая Хэтти позарилась на полный шотландский завтрак – яичницу-болтунью, грибы, жареные помидоры, ломтики бекона и острые колбаски…

– Ребята привезли почту из Оштермучти, – сообщила официантка, вернувшись с нагруженным подносом, и положила на стол маленький конверт. – Для вас письмо, мэм.

По спине Хэтти пробежала приятная дрожь.

– Ответ от Люси! – воскликнула она, ломая печать. – Джентльмены, вы не возражаете?

Оксфорд, 4 октября 1880 года

Дорогая моя Хэтти!

Твое письмо преисполнило меня облегчением, гордостью и раскаянием. Облегчением – потому что ты в порядке; гордостью – потому что ты продвигаешь наше Дело даже в столь отдаленном уголке страны, как шотландская деревушка; раскаянием – потому что мы и в самом деле должны прикладывать больше усилий для создания женских профсоюзов.

Вот что я обо всем этом думаю: ты называешь женщин-шахтеров грозной армией, но эта армия на пустой желудок не сражается. Мы не можем с чистой совестью призывать на свои собрания и привлекать к участию в пикетах тех женщин Британии, которые живут впроголодь, и требовать, чтобы они тратили свои кровные на оплату дороги и еды вдали от дома. Мы даже не вправе ожидать, чтобы они платили за почтовые марки. Если хотим получить армию, нам понадобятся средства. Следовательно, первым делом надо запустить кампанию по сбору средств на материально-техническое обеспечение и питание – хотя бы горячий чай и булочки по прибытии на место акции. Реально ли организовать кампанию такого размаха? Хорошо бы собраться и все обсудить, но я заранее тебе скажу: будет непросто. Тем не менее этим надо заняться, это необходимо для перспективы – равенства всех женщин и перед законом, и в браке.

Не правда ли, странная мысль, что для женщин существуют отдельные правила лишь потому, что мы – женщины, причем варьируются они в зависимости от того, какое платье мы носим и сколько у нас богатства. Если я выйду из кареты как леди Люсинда, мужчины бросятся со всех ног подать мне руку; если бы я нарядилась в рабочую одежду женщины-шахтера и стала просто мисс Люси, им было бы плевать, что я таскаю тележки с углем, словно пони. Это напомнило мне о письме от нашей американской сестры, которая поняла это после того, как прочла речь черной суфражистки по имени Сотжорнер Трут – миссис Трут справедливо заметила, что мужчины, галантно переносившие женщин через канаву, не стали бы предлагать ей помощь из-за цвета ее кожи, и она якобы воскликнула: «А разве я – не женщина?» Хэтти, никогда не сомневайся: то, как женские тела ценят и распределяют по классам, зависит от положения в обществе и, соответственно, от разных ролей (племенная кобыла, любовница или рабочая лошадь), в которых наши мужчины или даже другие женщины нас видят.

Сейчас я вынуждена прерваться, потому что поправку вынесут на рассмотрение через два дня, а еще не убедила в необходимости ее принятия и половины тех, кто должен быть на нашей стороне.

Лондон, 5 октября

Лоббирование идет столь же туго и болезненно, словно удаление зубов. Баллентайн помогает мне тайными махинациями, но после недавнего прихода к власти либералов консервативные члены парламента, которые нужны нам для подавляющего большинства, похоже, стали вдвое упрямее.

Лондон, 7 октября

Я все еще в ярости и писать не могу – ты наверняка прочла обо всем в газетах – мы проиграли! Поправку категорически отклонили! Против нас снова проголосовала вся Партия за самоуправление Ирландии. Чертовы лицемеры – кроме независимости для самих себя, их ничего…

Хэтти бросило сначала в жар, потом в холод.

– О нет! – воскликнула она. – Только не это!

– Что-нибудь случилось?

Люциан и мистер Мэтьюс смотрели на нее с тревогой. Хэтти попыталась сделать равнодушное лицо.

– Неважные известия от моей подруги, – пояснила она. – Ничего серьезного.

Она вернулась к еде, но глотала с большим трудом. Они снова проиграли. Вероятно, Люси раздавлена. И она, Хэтти, хуже всех – все эти дни даже не вспоминала о внесении поправки, а кувыркалась с мужем в постели.

Ей удалось кое-как справиться с завтраком, слушая последние сплетни и болтовню мистера Мэтьюса о Лондоне, о погоде…

Невыносимо, если твое право оставаться человеком после вступления в брак только что снова отвергли!

* * *

Люциан знал, что жена глубоко страдает, несмотря на свой любезный вид, и после завтрака последовал за ней в номер, вместо того чтобы изучать материалы по реформе подоходного налога.

Она стояла у окна к мужу спиной.

– В чем дело? – потребовал ответа Люциан.

Хэтти повернулась, прижимая пальцы к губам.

– Текст поправки к закону о собственности замужних женщин отклонили.

– Ясно. – Он вообще не знал, что такую поправку представили парламенту.

– Ты не понимаешь, – дрожащим голосом проговорила Хэрриет. – Текст писал герцог Монтгомери – его законопроекты принимают всегда…

– Разве он не нажил себе кучу врагов, когда женился на своей любовнице и сменил партию?

Хэрриет покраснела.

– Она не любовница! К тому же большинство в палате общин сейчас у либералов, а он ушел от тори – для них мы вообще не люди! – Она металась по номеру, прижав ладони к щекам. – Это всего лишь первое чтение, – бормотала она, – будет еще и второе…

– Значит, не все потеряно, – подбодрил Люциан.

Она мрачно на него посмотрела.

– Нет, не все. Будет еще комитетская стадия, потом стадия доклада… третье чтение – конечно, если первый текст отклонят. На это уйдет год или два, но надежда есть.

Она попыталась улыбнуться – душераздирающее зрелище. Люциан мысленно просматривал список членов парламента и кабинета министров, которые были у него в кармане либо из-за долгов, либо из-за обличительных сведений. Если он сможет добиться улучшения условий труда рабочих, то и с женскими правами выйдет…

Хэрриет снова принялась причитать.

– Конечно, палата общин может отклонить его и после третьего чтения…

– Вот что, – неожиданно для себя оборвал ее он. – Давай-ка отправимся на экскурсию!

Она остановилась как вкопанная.

– На экскурсию? Когда?

– Прямо сейчас.

– Куда же мы отправимся?

– В горы.

– Не понимаю…

Люциан и сам себя не понимал, только знал, что не может видеть жену расстроенной, – ему хотелось действовать.

– Однажды ты сказала: глядя на горы, душа воспаряет. – Он посмотрел на карманные часы. – Сейчас начало девятого. Мы можем добраться до Оштермучти к половине десятого и успеть на десятичасовой поезд.

При мысли о предстоящем приключении глаза Хэтти невольно заблестели.

– Но ведь железнодорожные пути затоплены.

– Только южные.

– Не думала, что до гор близко.

– До Локнагара добрых миль шестьдесят, – признал Люциан, – доберемся не раньше обеда. Зато мы сможем провести ночь в гостинице, в Бреморе.

Она поколебалась, потом распрямила плечи.

– Вот и отлично.

При мысли о том, что увидит горы, в груди Люциана потеплело – словно маяк зажегся. Он прочистил горло.

– Ты увидишь настоящих шотландцев, – пообещал он.

Хэтти сдвинула брови.

– А что не так с местными шотландцами?

– Жители низин, – пробормотал муж, – ничуть не лучше англичан.

* * *

Высшие силы его спонтанный план одобрили. В горах погода непредсказуема, однако в Бреморе их встретили синее небо и сухой ветер. На стоянке карет стоял наемный экипаж, возница знал гостиницу со свободными номерами и быстро их туда доставил. Гостиница находилась на окраине городка, выглядела по-деревенски, зато была чистая, а толстые клетчатые ковры на всю комнату наконец вызвали у Хэрриет хоть какой-то интерес к окружающей обстановке. Всю поездку она просидела молча, погруженная в невеселые раздумья.

– Нам советуют добираться до главной тропы в Гленмюике на повозке, запряженной пони, – сообщил Люциан, поговорив с портье. – Тропа начинается в шестнадцати милях отсюда, потом мы можем взять одного пони с собой на случай, если ты устанешь.

Хэтти скептично оглядела двух косматых пони, стоявших у входа в гостиницу.

– Выглядят совсем мелкими.

Бородатый шотландец в больших сапогах, державший пони в узде, похлопал по лбу ближайшую лошадку.

– Каждый способен снести с горы крупного оленя, – сказал он Люциану по-гэльски и окинул Хэрриет опытным взглядом. – Значит, и с ней справятся.

Люциан перевел, и жена ожгла его холодным взором.

– Просто гора с плеч.

Поздний ланч они съели прямо в повозке – Мари Бернс все-таки успела упаковать корзинку со снедью. Там было два яблока, ломти свежего хлеба с сыром чеддер и крепкий, сладкий чай. Несмотря на открытый простор, Хэтти все еще сидела притихшая, и Люциана это тревожило. К молчанию жены он не привык, особенно после болтовни в постели и бесед, которые они вели за едой.

– Помнишь наш недавний разговор про справедливость?

Она бросила на него рассеянный взгляд.

– Помню.

– Я говорил, что читал мысли ученых людей по этому вопросу.

– Да.

– Мне попалась теория Локка, которая, как я думал, вполне обоснованна. – Колеса повозки подпрыгнули на ухабе, Люциан поймал скатившееся с колен Хэтти яблоко и подал ей. Он погладил ее рукой в перчатке, и от беглого прикосновения в нем вспыхнуло жгучее желание, словно он не был с ней не далее как сегодня утром. Люциан встряхнулся. – Так вот, Локк говорит, что человек имеет право присваивать землю или ресурс и владеть им, если сдобрит его своим потом и трудом. Мне эта мысль понравилась. Никто не давал мне ничего просто так, и мне пришлось много потеть и истекать кровью, чтобы владеть тем, чем владею.

– Никто не давал тебе ничего, – тихо повторила Хэрриет.

– Пожалуй, – кивнул он, хотя удачные возможности и были. К примеру, Грэм и антикварная лавка. – Я и сам когда-то работал под землей и внезапно понял, что шахтеры буквально сдабривают потом угольные пласты, но не владеют ими – шахты принадлежат тем, чья нога в них даже не ступает. Знаешь, к чему меня подвел Локк?

Теперь ему удалось завладеть ее вниманием.

– Что ты собираешься делать?

– Я подумываю о том, чтобы передать Драммуир шахтерам.

Хэтти молча грызла яблоко, и он ждал ее вердикта со странным напряжением.

– Шахта, которой владеет община? – наконец спросила она.

Люциан кивнул.

– Подобные эксперименты уже были – Роберт Оуэн пытался осуществить это в Штатах и здесь, в Британии, в Хэмпшире. Сперва нужно сделать все необходимые финансовые вложения, иначе они обанкротятся через неделю. – Он покачал головой. – Наверное, это худшая шахта, какой мне довелось владеть.

– Хм-м, – протянула Хэтти. – Что случилось с человеком, который обставлял свои комнаты бесценными безделушками просто потому, что ему это нравится?

Люциан осклабился.

– Разве нельзя быть и тем и тем?

– Я бы сказала, что можно, – помолчав, ответила она, – только не мне об этом судить: мышление у меня нелинейное. Чем же закончились эксперименты Роберта Оуэна?

– Провалом. Полным фиаско. Очевидно, его общинам не хватало дисциплины или желания организовать эффективное управление. Прибавь сюда внутренние распри – многим рабочим казалось, что они трудятся усерднее других, а получают наравне со всеми.

– Неужели?

– Даже ребенок знает, что самый простой способ объединить людей – найти общего врага.

Она подняла золотистую бровь.

– В данном случае враг – владельцы шахт. Люди вроде тебя.

– Либо то, что мы собой олицетворяем. – Люциан пожал плечами. – Важно другое. Усерднее всего человек трудится, если работает ради собственной выгоды и славы. Такова человеческая природа.

– Если только ты не женщина, – с горечью проговорила она. – Тогда тебя учат, что тратить каждый вздох на других – твой священный долг. Отличный способ экспроприировать избыток рабочей силы, не находишь?

Он едва не подавился сэндвичем.

– Ты получаешь две тысячи в год. Плюс все основные расходы оплачиваю я. Это же огромная зарплата!

– Взамен ты получаешь меня всю, причем без выходных, – напомнила Хэтти. – Женщинам в Драммуире приходится делать это задаром, настоящая вторая смена. Похоже, что труд, стоит ему перешагнуть через порог дома, волшебным образом превращается в бесценный акт любви или женского долга, а тем временем женские руки стираются до крови от вполне реальных домашних дел.

На это ответить ему было нечего.

– Что за дикие у тебя мысли!

Хэтти снова подняла бровь.

– А разве не дикая мысль – отдать шахту рабочим?

Он невольно расхохотался. Хэтти даже не улыбнулась.

– Ладно, – сказал Люциан, посерьезнев. – Сделаю, что смогу. Я про ваш законопроект. Ради Дела. Ради тебя.

Она опустила подбородок.

– Правда?

– Даю слово.

– Честными путями?

– И бесчестными.

– Отлично. – В уголках ее губ залегли жесткие складки.

– Теперь мои методы тебя устраивают?

Хэтти перевела взгляд на спину возницы.

– Боюсь, моему мужу удалось совершенно меня развратить, – прошептала она.

– Твоему мужу сказочно повезло, – ответил он так же тихо. – Полагаю, сегодня ночью он снова примется оказывать на тебя самое пагубное воздействие.

Хэтти вспыхнула, и его обдало жаром. Прелестные губы жены наконец смягчились. Будь они вдвоем, он усадил бы ее к себе на колени и поцеловал. Вместо этого он довольствовался тем, что наблюдал, как она аккуратно поедает яблоко. Огрызок Хэрриет завернула в носовой платок.

– Для пони, – пояснила она. – Я тут задумалась: почему ты решил обобществить Драммуир, если другие эксперименты провалились?

Он и сам об этом думал.

– Полагаю, иногда единственное, что можно сделать – попробовать еще раз, – заметил Люциан. – И чему-нибудь научиться… В чем дело?

Уголки ее губ дернулись.

– Ни в чем, просто это на тебя непохоже.

– В каком смысле?

– Звучит немного странно, почти покорно, – пояснила она.

Люциану это совершенно не понравилось, и они ехали в молчании до самого Гленмюика.

При виде раскинувшейся перед ними залитой солнцем долины у Люциана невольно перехватило дыхание. С трудом оторвавшись от пейзажа, он помог Хэрриет вылезти из повозки. Гора Локнагар была частью хребта Кэрнгормс в восточном нагорье Шотландии, которую местные жители называли Ам-Монад-Руад – красные холмы. Под ясным небом величественные склоны вполне оправдывали свое название, представ в красновато-коричневых тонах; обычно хмурые вересковые пустоши раскинулись ярко-зеленым лоскутным одеялом. Из глубины души Люциана поднялось тяжелое чувство, и он вдохнул пахнущий торфом воздух долины полной грудью, чтобы его приглушить. Невозможно созерцать суровое великолепие этих земель и не замечать, насколько они пустынны. На его памяти так было всегда – в детстве Люциана общины горцев уже сократились в десять раз, но он вырос на историях и легендах, предшествовавших процессам огораживания в Шотландии, и поэтому чуял призраков, витавших в долине.

Хэрриет шагала вперед с прямой как доска спиной, вероятно, движимая глубоким разочарованием из-за отклоненной поправки. Люциан едва не крикнул ей вслед: «От этого не убежишь!» Забавно, что именно она швырялась громкими словами вроде «экспроприировать избыток рабочей силы», потому что была гораздо более образованна, чем большинство мужчин Британии, и читала Маркса. Тот сказал бы, что те же самые силы, которые помогли ему, Люциану, стать непомерно богатым, и опустошили его родину – в работах Маркса огораживание общинных земель названо последней массовой экспроприацией. Причем экспроприацией, которую поддержали жители равнинной Шотландии. Сейчас они работают на Люциана, и все источники их существования принадлежат ему по закону. И как должен действовать человек, который был никем, а теперь владеет всем? От проклятых бесед с Хэрриет у него совсем мозги набекрень!

Люциан поговорил с возницей, шедшим чуть позади с пони в поводу, и догнал жену.

– Эта тропа ведет к берегу озера Мюик, – сообщил он. – Мы можем обойти его по кругу или взобраться на первый склон.

– Мне все равно, куда идти, – сказала она, – лишь бы не стоять на месте.

Они прошли в молчании с милю. Тропа вилась параллельно журчащему ручью, но вскоре мирный звук текущей воды нарушил гортанный рев, эхом разнесшийся по долине. Хэрриет наконец замедлила шаг.

– Ну конечно, – сообразила она. – У оленей сейчас брачный период. – Она заслонила глаза от солнца и оглядела обрамляющие долину скалы. – Вон, смотри!

Люциан искал оленя долго – тот казался всего лишь точкой на фоне неба.

– Соперник должен быть прямо напротив, – пояснила Хэтти, осматривая противоположные склоны.

Люциан предположил, что в ее семье есть охотники. Сейчас они находились в самом сердце поместья Балморал – лучших охотничьих угодий для сильных мира сего.

Хэрриет опустила руку, окинула рассеянным взглядом бескрайний простор и прочла:

Люблю Каледонии хмурые скалы,

Где молний бушует стихийный пожар,

Где, пенясь, ревет водопад одичалый:

Суровый и мрачный люблю Лок-на-Гар![10]

Когда она умолкла, Люциан спросил:

– Снова Джейн Остен?

Хэтти рассмеялась – впервые за день.

– Нет, – покачала она головой, и карие глаза заискрились весельем. – Лорд Байрон.

Насмешливый изгиб ее губ заворожил Люциана. Он шагнул ближе.

– Представь, что ты олень, – предложила она, всматриваясь в маленький силуэт на склоне слева. – Наслаждаешься этим потрясающим видом каждый день, ревешь во всю мощь легких, и никто не думает, что это странно.

– Хорошая жизнь, – одобрил он. – Время от времени пореветь полезно.

– Откуда мне знать…

– Ну, – сказал Люциан, – теперь у тебя есть шанс.

Хэтти огляделась по сторонам. Если не считать брачных криков оленей, над долиной нависла почти осязаемая тишина.

– В городе всегда много людей, – вздохнула она, – и остаться совсем одному невозможно.

– Тогда действуй, – подначил он.

– Тебе просто нравится слушать мои крики, – пробормотала Хэтти, взглянув на него искоса.

Люциана охватило желание.

– Нравится, – шепнул он в ответ. – В гостинице я обязательно заставлю тебя кричать.

Она закусила губу и переступила с ноги на ногу.

– Как насчет проводника и пони?

– Он просто подумает, что ты чокнутая англичанка.

– Ладно. – Она повернулась к долине, глубоко вдохнула и робко вскрикнула. – Ну, – протянула Хэтти, прервав неловкую паузу, – это было удручающе.

– Скорее мило, – одобрил Люциан, – ты заблеяла, как ягненок.

Он усмехнулся в ответ на ее возмущенное фырканье и обратился к вознице.

– Моя жена сейчас немного пошумит, – сказал он по-гэльски. – Это нужно для художественной выставки в Лондоне.

Тот проворчал себе в бороду нечто вроде «чокнутая англичанка».

– Он говорит, что приезжие часто кричат в долине Гленмюик, – перевел Люциан для Хэрриет.

Она прищурилась, глядя на мужа. Со слухом у нее все было в порядке. Тем не менее она отвернулась и закричала. Звук получился сдержанный и нервный – словно чувствовал, что за ним оценивающе наблюдают сотни глаз.

– Уже лучше, – прошептала Хэрриет.

Она попробовала еще раз, более сердито. Пони заплясал на месте. Следующий крик спугнул ворона с ближайшего валуна. И тогда внутренние механизмы, которые заставляют женщину молчать, вероятно, сломались, и она завопила – протяжно, яростно, неистово и громко – вложив в свой вопль все силы, словно осталась на земле одна. Наблюдая, как жена бесится, Люциан понял, что без нее ему жизни нет.

Не потому, что это повредит политическим амбициям, – ему будет слишком больно. При мысли о том, что он может ее потерять, из груди Люциана словно исчезло все тепло – земля ушла из-под ног, тьма затмила свет.

Он отвернулся и глубоко вздохнул, потрясенный реакцией своего тела. Ясно, что мириться с потерями он не умел. Как же ее удержать? Любовь смягчает женщину, однако его женщина была упряма и всего месяц назад поклялась, что не полюбит его никогда. Едва наркотическое действие удовольствия выветрится, она вспомнит. Пока промозглая сырость Драммуира держит их в гостинице, они отделены от большого мира волшебным заклятием, но скоро вернутся в Лондон, где в каждом углу таятся напоминания о социальной пропасти между ними…

Хэрриет тяжело дышала.

– Думаю, я распугала всех оленей, – хриплым, старческим голосом сказала она.

– Они бежали в страхе, – признал Люциан. – У тебя могучий рев.

Их взгляды встретились, и наступил один из тех моментов, когда люди смотрят друг другу прямо в душу и видят все насквозь. У Люциана подогнулись ноги, но старый рефлекс помог устоять, воздвигнув перед слабостью ледяную стену.

* * *

В тот вечер в гостинице «Бремор» Люциан убедил ее попробовать виски «Ройял Локнагар» и, когда Хэтти захмелела, отвел на второй этаж в номер, перенес на руках через порог и уложил на бугристую кровать. Он не заставил ее кричать. Он любил ее долго, нежно и держал так крепко, что каждый дюйм его горячей кожи прижимался к ней, в то время как он скользил в нее и выходил, заставляя умирать от желания. Хэтти провела руками по его спине, привлекая еще ближе, в глазах мужа вспыхнул дикий блеск, и он целовал ее до тех пор, пока она не перестала чувствовала, слышать, осязать что-либо, кроме него… Она вскрикнула от сладостного облегчения, и волны ее оргазма обвились вокруг Люциана в бесконечном ленивом танце. Внезапно он резко отстранился и со стоном кончил ей на живот, несколько смутив Хэтти.

Потом он вытянулся рядом, лежа на боку, и очерчивал заскорузлым пальцем неспешные круги вокруг ее пупка.

– Твой животик – самое мягкое, что мне довелось трогать.

Она подняла голову в приятной истоме.

– Мягче шелка?

– Да. Мягкий, словно мука.

– Как романтично.

Лицо его стало серьезным.

– Мальчишкой я совал пальцы в муку, когда женщины пекли хлеб, просто потому, что она мягкая, как шепот. Но твой животик… – Он слегка надавил, погрузив пальцы в податливую ямку.

– Пекли хлеб, – слабым голосом повторила Хэтти. – Иногда мне кажется, что ты смотришь на меня, как на кушанье.

Глаза его потемнели.

– Мне приходилось голодать, – признался Люциан. – Ты даже не представляешь, как я изголодался по тебе.

Когда он говорил такие вещи, ей немедленно хотелось снова заняться с ним любовью. Хэтти чувствовала, что именно этим они сейчас и занимаются, хотя слово «любовь» вызывало у нее тревогу. Люциан до сих пор не сказал, что любит, и этот факт угрожал ее блаженству, как враг, идущий на приступ.

Она коснулась прохладного, гладкого живота.

– Почему ты закончил сюда?

– Если я буду делать это в тебя, – сонным голосом пояснил Люциан, – то довольно скоро ты зачнешь ребенка.

Мысль о том, что она округлится и будет носить под сердцем дитя, принесла неожиданное, глубокое удовлетворение – то примитивное чувство, которое не поддается логике и живет исключительно в теле. Когда голова заработала снова, в груди защемило. Дитя привяжет ее к нему накрепко. У Хэтти перехватило дыхание.

– Вроде бы ты хотел наследника, – напомнила она, уставившись в потолок.

– Я не хочу делить тебя ни с кем, – признался он. – По крайней мере, некоторое время.

Он склонился к Хэтти, пристально глядя ей в глаза.

– Если только ты не хочешь поскорее стать матерью. Надо было спросить, да?

– Надо, – мягко ответила она. – Но так приятно быть желанной просто так.

Люциан перевернулся на спину, и оба уставились в потолок. Он коснулся ее руки тыльной стороной пальцев.

– Я хочу тебя, – сказал он.

Это было почти признание в любви. Щемящее чувство свилось в узел. Порой эти «почти» лишь привлекали внимание к отсутствию прямых поступков и признаний. Хэтти неподвижно лежала рядом с мужем, изнемогая от неуверенности. Совсем как за пятничным ужином, когда жаждала одобрения со стороны близких. К тому же именно она поклялась не любить его никогда-никогда, поэтому вряд ли ей стоило лелеять особые надежды. И все же Хэтти их лелеяла – такие огромные и туманные. Она всегда считала, что любовь – теплое, радостное состояние. Теперь же она словно балансировала на вершине горного хребта при сильном ветре, затаив дыхание и не зная, куда ступить и что сказать, чтобы не рухнуть в пропасть.

Глава 29

Вернувшись в Драммуир, Хэтти вскоре обнаружила, что у нее заканчиваются стеклянные пластины, дистиллированная вода и химикаты. Чтобы завершить свой проект, ей пришлось бы еще раз съездить в Сент-Эндрюс и купить все необходимое.

Последние три пластины она потратила на Энни с зонтиком и сейчас полоскала их в растворе под специальной красной лампой, устроившись в боковой комнатке. Сердце Хэтти билось так быстро, словно ей опять шесть лет и она разворачивает рождественские подарки.

– Люциан! – окликнула она мужа, который сидел в основной комнате над картой штолен.

Штора зашуршала. Хэтти сосредоточилась на пластине, где под воздействием раствора проявлялось личико Энни, словно призрак, обретающий плоть.

– Идеально, – сказала Хэтти. – Смотри, скорее смотри!

Сильная рука обняла ее за талию, и Люциан заглянул ей через плечо.

– Хорошо, – одобрил он, помолчав.

– Хорошо? По-моему, чудесно!

– Очень, – согласился он. – Только зачем ей банты и зонтик?

– Ты все еще придираешься к зонтику, – мягко попеняла она.

– Да нет, – возразил Люциан. – Но как ты вызовешь у публики жалость, если эти ребята не будут похожи на детей шахтеров?

Хэтти аккуратно положила пластину на стол и сняла защитные перчатки.

– Жалость мне не нужна, – заявила она. – Женщинам вроде Рози Фрейзер она тоже ни к чему.

– Отлично сказано, – пробормотал Люциан. – Просто я ожидал увидеть другое.

Она обернулась и посмотрела ему в глаза.

– Думаешь, лондонцы, которые придут на мою выставку, не знают, что в шахтах все еще используют детский труд?

– Мы все это знаем, – ответил он.

– Знаем, – согласилась Хэтти. – Точно так же мы все знаем, что есть люди, которые останутся в работных домах навсегда, что на улицах голодают дети и старики. Однако мы научились не только игнорировать их – хуже того, мы принимаем подобное положение вещей. Как думаешь, почему это происходит так легко?

– Либо нам самим нелегко живется, – предположил Люциан, – либо нам просто плевать.

Она покачала головой.

– Возможно, однако есть и другая причина. Иногда мы смотрим на страдающих собратьев и видим, что они совсем непохожи на нас. Слишком заманчиво поверить, что трудности происходят лишь с другими людьми. Дети на улицах – чужие дети. Леди, которая видит дочку шахтера, выглядящую точь-в-точь как она ее представляет, может почувствовать жалость. Также она будет уверена, что такого никогда не случится с ее собственной малышкой, и останется совершенно равнодушна, не считая легкого укола жалости.

– А если девочка будет похожа на ее дочь…

– Вот именно!

Люциан помолчал.

– Ты и в самом деле веришь, что людей можно задеть за живое и подвигнуть к переменам столь мягким способом?

– Да, – твердо сказала Хэтти. – Я верю, что большинство людей хотят поступать правильно по отношению к другим.

– Мне бы твой оптимизм, – пробормотал он.

– У тебя он и так есть, – заверила она. – Иначе ты не пытался бы изменить существующий порядок вещей.

Он лишь рассмеялся. Хэтти приложила пальцы к его груди, нащупывая биение сердца. Он прикрыл ее руку своей.

– Ты не задумывалась, почему на сегодняшний день принято уже два закона, предоставляющих избирательные права рабочим-мужчинам? – спросил Люциан. – В то время как для женщин никаких уступок нет.

– Конечно, – ответила она, гадая, как это связано с ее фотографией. – Полагаю, дело в том, что мужчины пользуются избирательным правом уже давно.

– Мужчины жестоки, – сказал Люциан, – и не боятся проявлять жестокость. Парламент не заботится о справедливости, он просто не хочет кровопролития и переполненных тюрем. Поэтому каждый раз, когда настроение масс портится, им делают небольшую уступку, и все довольны.

– Только Люси не рассказывай, – вздохнула Хэтти, – иначе она раздобудет пушки.

– Может, и стоило бы.

Хэтти потянула его за лацкан.

– Сомневаешься в моей идее с выставкой?

– Нет, – ответил он, помолчав. – Думаю, идея отличная. При условии, что ты веришь в изначальное благородство и доброту человеческой природы.

– Верю, – подтвердила Хэтти. – Я должна!

Он нежно погладил ее по щеке костяшками пальцев.

– Так или иначе, своим искусством ты многих заставишь задуматься о неприятных для них вещах, mo luaidh[11].

Она потянулась за его рукой.

– Надеюсь.

В красном свете лампы, падающем на омраченное раздумьями лицо, Люциан выглядел как порождение тьмы.

– Я хочу тебя сфотографировать, – сказала Хэтти.

Его губы сложились в ироническую улыбку.

– Назовешь снимок «Белый рыцарь»?

– Нет, – задумчиво проговорила она. – Портрет шотландца.

Возвращаясь к столу, Люциан хихикнул про себя.

Весь вечер Хэтти работала через силу – шутка Люциана преследовала ее, словно надоедливая муха. Не так давно она мечтала о белом рыцаре, и не без причины: сэр Галахад, к примеру, был целомудрен, благороден и надежен при любых обстоятельствах. Люциан… что ж, он способен на добрые поступки, однако может устроить нечто возмутительное, если сочтет это необходимым. Она все еще хотела его – при виде голых плеч мужа, выбившегося локона или вспышки серого огня в глазах у нее подгибались колени… Вдвойне ужасно, поскольку Хэтти чувствовала себя очень одинокой и уязвимой. Люциан испытывает к ней желание, но как насчет любви и заботы? С белым рыцарем сомнений бы не возникло; в легендах рыцари проходили изнурительнейшие проверки, чтобы доказать даме свою любовь. Хэтти, как женщину разумную, устроил бы более прозаический вариант: жених преклоняет колено, с дрожью в голосе спрашивает, согласна ли она стать его женой, и в знак вечной преданности вручает кольцо. Что ж, кольцо у нее есть. Золотое напоминание о том, что мужчина завладел ее сердцем нечестным путем.

Готовясь ко сну, Хэтти придумала, что нужно спросить у Люциана, дабы унять ноющую тревогу, которая ходила за ней по пятам столько дней. Когда в постели он подался к ней с напряженным выражением лица, теперь так хорошо ей знакомым, она остановила его, положив руку на грудь.

Муж посмотрел на нее испытующе, и сердце Хэтти подскочило к горлу. Как соблазнительно взять и предаться удовольствию, которое он предлагает…

– Я должна кое-что у тебя спросить.

Он насторожился.

– В чем дело?

Ее дыхание ускорилось.

– Это касается графа Ратленда.

По комнате словно ледяной вихрь пронесся.

– И что насчет него? – прохладно спросил Люциан.

Грудь под ее ладонью стала твердой, как камень. Хэтти нервно сглотнула.

– Он последний в твоем списке?

– А тебе-то что?

– Ты должен знать, что взыскание его долгов не расположит к тебе светское общество, – рискнула Хэтти.

– А тебе-то что? – Глаза Люциана стали как ониксы – черные и непроницаемые.

Как темно у него внутри! Именно поэтому и следовало поднять волнующий ее вопрос.

– Я думаю, ты должен его отпустить, – выпалила Хэтти. – Мне бы очень этого хотелось!

Он смотрел на нее так, словно видит впервые.

– Ты меня удивляешь.

– Всякий раз, когда ты упоминаешь его имя, у тебя ужасно портится настроение, – проговорила она. – Меня это очень тревожит, правда. У тебя есть планы, для осуществления которых требуется восстановить свою репутацию, а наш брак ее должен укрепить. К тому же это было бы хорошо для твоего здоровья. Или для души…

– Для души?! – изумился Люциан.

Хэтти кивнула.

– Обиды – это груз, который несет обиженный, а на тебе и так слишком много всего… – Ей хотелось, чтобы он почувствовал себя свободным – свободным для ее любви и неопасным, чтобы она могла любить его в ответ.

– Обиды! – взвился Люциан, сбросив оцепенение. – Прямо сейчас мои люди находятся в опасных штольнях на северном склоне, которые приказал вырыть Ратленд! И ты не знаешь, что еще он натворил…

– Мне не нужно этого знать, – перебила Хэтти, – потому что чужой характер не должен определять твой.

– Слишком поздно, – заявил Люциан. – Он был владельцем шахты, на которой я работал. Я принадлежал ему почти целиком.

Хэтти потрясенно охнула, и на его лице промелькнула жалость. Самонадеянная девчонка, словно говорило оно, не проси того, чего не понимаешь. В горле Хэтти встал ком. Когда у Люциана бывало такое выражение, она знала, что его не зря боятся. Как же мало ей о нем известно…

– Поскольку у тебя есть планы, для которых нужна благосклонность общества…

Он раздраженно тряхнул головой.

– Хэрриет, неужели ты настолько наивна, что веришь в победу хороших людей? Нет, я не позволю Ратленду сорваться с крючка.

Наивна! Она попыталась зайти с другой стороны.

– Я не могу представить, какой вред он тебе нанес, но понимаю, что ненависть к нему мешает осуществлению твоих планов. И насколько мне известно, его жена нездорова. Твой гнев меня пугает!

– Ты морочишь мне голову, любимая, – сказал он без тени любви. – О чем ты беспокоишься на самом деле – о моих планах, моем здоровье, его жене или своих чувствах?

Хэтти подавилась ответом, не понимая, что же ею движет. Разве ему не очевидно, что мучить людей нельзя?

– Неужели обязательно заставлять его платить? – спросила она. – Даже если это будет стоить тебе большего успеха?

– Я могу получить и то и другое, – заявил Люциан. – Или мне не положена сатисфакция?

– Боюсь, – прошептала она, – что удовольствия от нее ты не получишь.

Глаза его стали пустыми, словно он вообще ее не видит.

– Ты не знаешь, о чем просишь, – наконец проговорил Люциан.

В груди Хэтти что-то болезненно сжалось. Надежда? Самооценка?

Самообладание покинуло ее, и она опустила взгляд. Люциан коснулся ее подбородка и заставил посмотреть ему в глаза.

– Для тебя это очень важно? – спросил он.

– Да, – машинально ответила она.

Он выпустил ее, растянулся на кровати и уставился в темный потолок, стиснув зубы и изо всех сил борясь с собой. Хэтти стало очень стыдно, но ее просьба была хорошая и важная.

Наконец Люциан поднял голову, и глаза его сверкнули холодным блеском.

– Ладно, я постараюсь.

Огромная тяжесть исчезла без следа, и от неожиданной легкости Хэтти растерялась. Он пытается! Пытается ради нее!

– Спасибо, – прошептала она.

– Я постараюсь, – повторил он.

В ту ночь он не занимался с ней любовью. Хэтти робко прильнула к нему утром, не открывая глаз и не зная, ответит он на приглашение или нет. Муж быстро оказался сверху, и она увидела, что лицо его снова стало прежним и полно нежной жажды. Она обвила его бедра ногами и прижала к себе.

* * *

Мистер Мэтьюс невольно стал для них блюстителем благопристойного поведения, поскольку именно из-за его присутствия они валялись целыми днями в постели. Хорошие манеры требовали, чтобы они регулярно выходили к столу, что налагало определенные ограничения на режим дня новобрачных.

Мэтьюс всегда появлялся в весьма ухоженном виде и заводил разговоры о событиях в Лондоне. Так, Хэтти с потрясением узнала о помолвке своей сестры – заметка появилась в газете «Таймс», причем на самом видном месте. После предательства отца она не потрудилась сообщить семье, куда уехала, но услышать подобные новости из третьих рук оказалось больно. Она скучала по братьям и сестрам, по друзьям. Мэтьюс стал предвестником реальности, до которой ей пока не было дела, поэтому его скорый отъезд в Лондон Хэтти восприняла с облегчением.

– Мистер Мэтьюс прекрасно осведомлен о светских сплетнях, – заметила она Люциану, лежа на его груди немного погодя.

– Он аристократ, – сообщил Люциан, – и поставил себе за правило интересоваться светской жизнью.

Хэтти оторопела.

– Случайно не лорд?

– Нет, младший сын барона и переживает трудные времена. Втайне находит мое нынешнее положение кощунством.

Она устроилась поуютнее.

– Ты бы обращался с ним подобрее, – предложила Хэтти.

– Я настолько добр, насколько возможно. Подозреваю, в мое отсутствие он опять проигрался.

– Признаюсь, я рада, что он уезжает, – сказала она. – Мне чудится, что он постоянно ко мне приглядывается. – Хэтти улыбнулась. – Вероятно считает, что ты развратный варвар и я страдаю в твоих лапах!

Неожиданно ее шутка задела Люциана за живое – он вздрогнул всем телом. Хэтти подняла взгляд и увидела, что он заметно напрягся.

– Я бы никогда тебя не обидел подобным образом, – проговорил он. – Ты должна это знать.

Хэтти смущенно улыбнулась.

– Знаю.

Напряжение его не спадало. Хэтти обхватила подбородок мужа ладошкой.

– Ты – мой темный рыцарь, – сказала она, – мой жестокий принц. И я вовсе не боюсь тебя так, как тебе хотелось бы.

– Мне этого и не нужно, – раздраженно бросил он. – Если я слишком требователен – скажи. Мысли читать не умею.

– Что-нибудь случилось?

– Нет.

Он рассеянно гладил ее по голове, раздумывая.

– Моя мать, – наконец проговорил Люциан. – Иногда… иногда я не уверен, что ей нравился мужчина, который меня зачал.

Хэтти нежно поцеловала его грудь.

– Она тебя очень любила!

– С чего ты взяла? – настороженно спросил он, но в голосе его послышался проблеск надежды, и сердце Хэтти заныло.

– Больше всего на свете она любила солнце, – прошептала Хэтти, – потому и назвала тебя Люцианом.

Муж прищурился.

– Люциан означает свет, или несущий свет, – нежно прошептала она. – Разве ты не знал?

Он замер.

– Пожалуй, – протянул он и хрипло рассмеялся. – Мою сестру звали Сорша… Ее имя тоже означает свет. Мама точно любила Соршу. Господи, мне и в голову не приходило! – Грудь его затряслась от тихого смеха. – Ты – гений! – воскликнул Люциан, и в его глазах вспыхнула несвойственная ему веселость. – Я – тупица!

Улыбка Хэтти погасла. Он не был тупицей – напротив, Люциан был дьявольски умен. Он не видел связи потому, что чувствовал себя нелюбимым. Осознав это, Хэтти едва не задохнулась от праведного гнева. Ей так хотелось приласкать его и защитить…

Он притянул ее к себе, их губы встретились.

– Спасибо, – прошептал он, целуя ее так нежно, что Хэтти едва ощущала прикосновения губ.

– Мой ум устроен странно, – заметила она. – Мысли порхают как птички и собирают в кучку вроде бы не связанные между собой факты, чтобы потом выболтать все разом.

Руки Люциана сомкнулись, сжав Хэтти в объятиях так крепко, что она пискнула.

– У тебя блестящий ум, – твердо повторил он, и она засветилась от счастья, как после занятия любовью. Почти признание в любви! Заветных слов муж так и не произнес, но ради нее отказался от мести Ратленду, и Хэтти сочла это хорошим знаком.

* * *

Из несчастной невесты жена превратилась в очаровательную, полную энтузиазма спутницу как в спальне, так и за ее пределами, и это нервировало Люциана. За удовольствие приходилось платить дорого. Желание угодить ей заставляло его действовать, чего бы она ни попросила, – к примеру, как в случае с этим сукиным сыном Ратлендом. Разумеется, она вынюхала, что для мужа важнее всего, и вцепилась как клещ. Люциан обещал попытаться, потому что обещать ей меньшее казалось невозможным. Но и это еще не все. Она требовала гораздо большего – рассказывать о себе, причем требовала не напрямую: он заметил, какой восприимчивой к ласкам она становится после откровенности, и старался изо всех сил. Говорить о себе было неприятно и затруднительно, словно управлять старым, заржавевшим механизмом; иногда вентиль срывало, и он не мог остановиться. Хэрриет вытягивала из него тайны прошлого одну за другой.

Вчера ночью она спросила, на самом ли деле он купил первую собственность на средства, вырученные от продажи антикварной лавки на Лестер-сквер. «Частично», – ответил он, поглаживая Хэрриет по бедру и тщетно пытаясь ее отвлечь. Пришлось сознаться в краже ценностей из шикарных особняков и в участии в платных боксерских поединках в восточном Лондоне.

После таких откровений она, как ни странно, не удрала сломя голову, поэтому он рассказал ей и про Ренвика, не выносившего шума художника, которого она встретила в галерее в день их знакомства.

– Он пришел в лавку Грэма за каким-то старым сундуком, – сказал Люциан, – и, проходя мимо, заметил, что стол времен Людовика XIV – подделка. Так вот, Грэм, который отлично разбирался в антиквариате, долго переживал, что собственный острый глаз его подвел.

Люциан, глядя на Ренвика, заметил другое: впалые щеки и потертые ботинки, вывернутую наизнанку рубашку, которая все равно была грязной. Так выглядит человек, который не прочь зашибить монету.

– Я последовал за Ренвиком и сделал ему предложение. Если он смог так легко распознать подделку, то мог знать, как создавать такие «шедевры».

Во время переговоров он сообразил, в чем проблема Ренвика: тот понятия не имел, как надо разговаривать с другими людьми, был прямолинеен до грубости и крайне нетерпелив в делах. Его выгнали из лучшей художественный школы во Флоренции, несмотря на выдающийся талант.

– Мне его грубость не мешала, потому что насчет фактов он всегда прав. Даже деньги его не особо заботят; ему просто нравится создавать великолепные подделки и заставлять невежественных придурков за них платить.

Как художник, Хэтти этого не одобрила, но потом снова прижалась к мужу и уснула, положив свою милую головку ему на плечо. Похоже, секс туманит ей разум не меньше, чем ему. После секса он размякает и начинает болтать. Признаться себе, что влюблен в Хэрриет до безумия, значило открыть ящик Пандоры. Люциану пришлось бы отвечать за свое опрометчивое обещание насчет Ратленда, хотя оно и было довольно расплывчатым. К тому же он всегда терял всех, кого любил.

В эту ночь жена свернулась калачиком с ним рядом и играла с серебристыми шрамами, змеившимися у него на животе. Она водила по ним пальцем, целовала, пощипывала. «Они от упряжи, верно, – спросила она еще давно, – от вагонеток?» Люциан подтвердил и объяснил, что теперь вагонетки таскают пони, а не дети. Он не стал рассказывать, что натирал жуткие мозоли, что те ужасно болели перед тем, как лопнуть, что упряжь врезалось в тело и к концу смены рубашка пропитывалась кровью насквозь, снова и снова, пока нежная мальчишеская кожа не загрубела настолько, чтобы выдерживать нагрузку. Судя по всему, она и так это знала. Хэтти уделяла его шрамам особое внимание, словно он был ребенком со сбитой коленкой – поцелуешь, и все заживет. Люциану это не особенно нравилось.

Хэрриет провела мягким язычком вниз от пупка, и нервы Люциана натянулись. Ладно, отчасти это было приятно.

– Сделаешь так еще раз – мигом очутишься на спине, – прошептал он.

Снова движение язычком. Наглая девчонка!

– Когда ты целуешь меня, – услышал Люциан, – внизу, между ног…

Он поднял голову.

– Да?

Взгляд ее затуманился от любовного озорства.

– Мужчине это тоже нравится?

– Разве не очевидно?

Она перевернулась на бок и подперла подбородок ладонью.

– Я имею в виду, когда так делают с ним.

Голову Люциана заполнил белый шум.

– Это считается извращением, – наконец сказал он.

– А тебе бы понравилось?

– Да, только таких ласк не просят у жены, – нехотя добавил он.

Она положила руку ему на бедро.

– Если бы так захотела жена, – прошептала Хэрриет, – то муж не подумал бы о ней плохо?

Во рту Люциана пересохло. Пауза тянулась так долго, что нетерпение на лице Хэтти стало гаснуть.

– Нет, – ответил он. – Муж купил бы ей замок.

Брови ее взлетели.

– Замок?!

– Или все, что она пожелает.

Хэтти встала на колени и склонилась над ним, мазнув распущенными волосами по его чувствительным местам. Пальцы Люциана впились в матрас.

Хэрриет помедлила.

– Люциан, – сладким голоском окликнула она.

– Да? – Член налился такой тяжестью, что стало больно.

– Почему бы тебе не поднять руки над головой?

Он напрягся. К такому он не привык – он предпочитал действовать, а не подчиняться. Пока муж раздумывал, Хэтти склонилась ниже, и от прикосновения шелковистых, влажных губ по его позвоночнику прокатилась волна жара.

– Ладно. – Он подчинился и поднял руки.

Хэрриет принялась лизать, как делал он с ней. Он посмотрел на жену, и вид ладошки, сжимающей член, сломил последнее сопротивление.

– Возьми меня в рот, – дрогнувшим голосом велел он, – потом соси и скользи вверх и вниз. Рукой тоже помогай.

Так она и сделала, и у него искры посыпались из глаз. Люциан и не надеялся ощутить это снова. Он не собирался потакать своим извращенным наклонностям, и все же это произошло: сначала Хэрриет захотела, чтобы он был с ней грубым, а на следующий день взяла у него в рот… И все изменилось. Не просто потому, что он подчинялся – ведь это были ее губы, ее руки, ее бедра. Мышцы постепенно расслаблялись, мысли исчезли. Впервые в жизни он полностью отдался нежности.

Немного погодя он лежал, тяжело дыша и раскрасневшись. Он чувствовал себя так, словно внутри лопнуло что-то твердое, словно над открытой равниной его души завывает буря. Это было больно.

Хэрриет уселась на пятки и наблюдала за ним с видом довольной кошки, только что поймавшей мышку.

– Что касается замка, – проговорила она, – то он должен быть необычным и красивым. Желательно в Тоскане.

Люциан кивнул. Он был готов на что угодно.

Она рассмеялась.

– Шучу! – Хэрриет коснулась пальцами губ и улыбнулась. – Мне очень понравилось, – призналась она. – Правда!

– А я не шутил, – сказал Люциан. – Пусть будет в Тоскане.

Все что угодно, лишь бы она продолжала смотреть на него так, будто тоже любит. Или так ему думалось.

Глава 30

Их утренний сон прервал громкий, тревожный звон колокола.

– Пожар, что ли? – пробормотала Хэтти и заворочалась в объятиях Люциана.

Он замер, взгляд стал пустым и мертвым.

– Люциан…

Он вскочил в мгновение ока и схватил халат.

– В чем дело? – Хэтти выпуталась из одеял и подбежала за ним к окну. Муж ее даже не заметил, пристально вглядываясь в горизонт в направлении шахты.

– Авария, – замогильным голосом пояснил он.

Под окном появилась Мари, кинувшаяся бежать по дороге в Хэзер-Роу. За ее спиной развевались завязки передника. Она неслась сломя голову, словно от этого зависела ее жизнь. Потом выскочили мисс Клара и миссис Бернс. И все это время колокол продолжал звонить… Хэтти стало дурно.

– Мы должны помочь! – воскликнула она и сдернула со спинки стула свою нижнюю рубашку. Это вывело Люциана из оцепенения. Он крепко схватил Хэтти за руку, слегка напугав, и сразу же выпустил. Лицо его заливала смертельная бледность.

– Оставайся здесь, – велел он.

– Но…

Люциан покачал головой.

– Поверь мне.

Он начал быстро и машинально натягивать одежду, словно не человек, а автомат. Хэтти подняла упавшую рубашку.

– Я иду с тобой.

Он резко повернул голову.

– Советую остаться здесь, если не хочешь увидеть то, что будет преследовать тебя в кошмарах.

Хэтти стало нехорошо, и все же она продолжила одеваться. Люциан стиснул зубы.

– Ну и ладно, – выдавил он. – Остановить тебя я не могу. Прости, только я возьму лошадь и поеду вперед. Если собираешься к месту аварии, советую поискать повозку с пони.

Она все еще пыталась надеть платье для прогулки, когда под окном раздался стук копыт – Люциан галопом мчался к деревне.

Когда Хэтти прибежала в Драммуир, голова у нее кружилась и легкие горели, но она успела – пожилые жители садились в запряженные пони повозки, чтобы ехать искать своих близких. Она узнала женщину, которая приходила на собрание, и получила место с ней рядом.

Хэтти сжала руку своей знакомой.

– Что случилось, миссис Мактэвиш?

– Обвал, – вздохнула та, сама не своя от тревоги. – В северной шахте завалило штольню.

– Сколько там человек?

– Не знаю.

Двадцать минут, которые они ехали до северного склона быстрой трусцой, прошли в напряженном молчании.

Мужчины и женщины столпились вокруг здания из красного кирпича над шахтой. В глаза Хэтти сразу бросилась Мари, которая сидела у стены с пустым взглядом, обхватив колени. Сестра обнимала ее за плечи, но Мари ее словно не замечала. Неподалеку от них миссис Бернс держала Рози Фрейзер. «Господи, там же Хэмиш!» – воскликнула Хэтти вполголоса, и ее сердце превратилось в кусок льда.

Под обвал попали Хэмиш, мистер Бойд и третий шахтер. Это был последний день выемки в штольне, которую Ратленд приказал не наносить на карты, и потолок обрушился, отделив их от еще двух рабочих в другом конце выработки. Те двое выбрались невредимыми и забили тревогу. Теперь они стояли по бокам Люциана, изучавшего карту.

– Предлагаю пробурить скважину, ориентируясь на первоначальный план, – сказал он, постучав по карте. – Есть шанс, что они заперты внутри воздушного кармана.

– Если та часть штольни все еще цела, не обрушим ли мы потолок своим буром? – возразил тот, что помоложе.

– Частично, – мрачно признал Люциан. – Только если мы этого не сделаем, у них не будет ни единого шанса. Проголосуете «за» – я вызову инженеров, и они прибудут уже к обеду.

Немного посовещавшись, шахтеры выбрали рискованную попытку спасения, потому что терять было особо нечего. Судя по выражению лиц, никто не ожидал увидеть их живыми. Смятение окутало место происшествия, словно туман, приглушивший все звуки и чувства. Хэтти хотела подойти к Мари, но ту обнимала сестра, и слова казались излишними. Люциан прошагал мимо с суровым лицом, даже не заметив Хэтти.

– Люциан!

Увидев его лицо, Хэтти отпрянула. Глаза были холодными и чужими, как у незнакомца. Та же холодность появлялась в нем, когда заходила речь о Ратленде, и ее это пугало.

– Что ты собираешься делать? – прошептала она.

Люциан смотрел мимо нее на лошадь, взятую взаймы.

– Я должен ехать в Оштермучти. Побудешь одна несколько часов?

– Да, – ответила она, чувствуя себя несчастной. – Может, стоит организовать здесь походную кухню? – предложила Хэтти. – Или лучше там, где ты будешь бурить?

– Еда, эль, одеяла возле места бурения пригодятся, – одобрил Люциан. – В общине знают, что делать. Если хочешь, помоги им.

Он ускакал галопом, и Хэтти смотрела ему вслед, борясь с паникой. Нужно дышать. Нужно успокоиться. Нужно быть полезной и забыть о том, что все они сейчас бессильны. Нельзя думать о Хэмише и рабочих в пятнадцати футах под землей, оставшихся в темноте. Он снова потанцует с Мари, подумала Хэтти, и представила, как он кружит девушку и в их голубых глазах искрится смех. Он закончит свой роман. Хэтти отвернулась, ища миссис Мактэвиш. «Зря не нарисовала его и Бойда, пока было можно». В коленях появилась слабость, и она медленно, словно сквозь патоку, побрела к ближайшей повозке. Боль шахтерских женщин окружала ее и сдавливала грудь, и она ничего, совершенно ничего не могла поделать, кроме как оставаться спокойной и продолжать жить дальше. Хэтти знала: если бы под обвал попал Люциан и она потеряла его навеки, то она бы этого не вынесла.

* * *

На телеграфе в Оштермучти было пусто, не считая дремавшего за окошком клерка. Вероятно, женские крики и плач раздаются у Люциана в голове. И камни, давящие на грудь, ему только чудятся. Он глубоко вдохнул и выдохнул, собрав остатки воли.

– Телеграмма в Данди, – сказал он.

Задранная вверх физиономия молодого клерка выглядела бледной и опухшей. Внезапно она превратилось в мертвое, побелевшее лицо с ореолом светлых волос, и Люциан моргнул раз, другой.

– Сэр?

Он сосредоточился на картине, висевшей на стене за спиной у клерка. Долина, пологие склоны, открытые пространства. Люциан продиктовал сообщение мистеру Стюарту, горному инженеру, затем спросил имя доктора в Данди, который умеет вправлять кости. Белые пальцы клерка принялись листать конторскую книгу.

В грязи – белые руки ладонями вверх. Мертвые глаза смотрят в небо.

Пот заструился по его лицу, воротник стал липким.

Клерк нервно облизнул губы.

– Слышишь колокол? – спросил Люциан.

– Н-нет, сэр.

Он продолжал дышать. Все это происходит у него в голове. В том-то и проблема. После стольких лет крышка поднялась, и он вспомнил – нет, не вспомнил, он пережил заново подробности аварии, увидел мертвые тела, ощутил чувство ужаса… Проблема в том, что он не мог остановиться. Люциан не мог избавиться ни от видений, ни от звуков, и его телу оставалось лишь проживать все заново. Он разжал зубы и передал сообщение для доктора.

– Это все, сэр?

Сердце билось слишком часто; Люциан это знал, но чувствовал себя сторонним наблюдателем. Он постарался вновь сосредоточиться на картине, на скалах и небе. Он вспомнил день в Локнагаре и Хэрриет, выплеснувшую свою ярость громкими воплями. Если бы он мог получить облегчение подобным способом! Дело не только в ярости – он носил в себе безмолвные крики дюжин погибших и положил жизнь на то, чтобы дать им голос. Мир без правосудия невозможен. «Хэрриет, – подумал он. – Моя Хэрриет!»

Люциан достал из кармана второй шиллинг.

– Нет, не все, – сказал он. – Мне нужно отправить еще одну телеграмму, в Лондон.

* * *

Люциан вернулся еще более замкнутым, чем прежде. Поскольку шахтеры уже договорились, где именно следует бурить, он остался на месте аварии, чтобы проследить за установкой буровой вышки, и приехал к Хэрриет в гостиницу лишь в два часа ночи. Она смотрела, как муж выходит из боковой комнатки, тяжело ступая в темноте. На лице его залегли глубокие складки. Он выглядел лет на десять старше, и она едва не заплакала.

– Ты не виноват, – сказала Хэтти, когда он лег в постель.

– Попытайся уснуть, – пробормотал он и повернулся к ней спиной. Тело было напряжено, словно Люциан хотел надежно запереть свое страдание в мышцах, и все же оно просачивалось наружу и делало тьму еще гуще.

На следующий день Хэтти резала овощи, неумело чистила картофель, раздавала миски с похлебкой и обнимала Мари, которая теперь то рыдала у кого-нибудь на плече, то сидела неподвижно, как статуя. Хэтти пыталась не думать, не чувствовать. Снова и снова она погружалась в отчаяние. Хэтти отыскала Люциана, и он даже узнал ее, но держался так холодно, что горевать с ним рядом было невозможно. Поэтому Хэтти вернулась к кастрюлям. Невдалеке в землю вгрызался бур – то ли надежда на спасение, то ли последний гвоздь в крышку гроба.

Вторую ночь муж спал, повернувшись к ней спиной, и Хэтти боялась спросить почему.

* * *

Вечером второго дня бур прошел через потолок штольни в воздушный карман, вниз спустили клеть с рабочим. Когда его подняли снова, он вскинул в грозовое небо кулак в знак победы – все люди были живы. От огромного облегчения Хэтти ударилась в слезы и заплакала еще сильнее, глядя, как Хэмиш и Бойд спотыкаясь бредут к своим любимым.

Увидев, как из-под земли вылез первый шахтер, перепачканный углем с головы до ног, Люциан едва не рухнул на колени, сам не свой от благодарности за счастливый исход. Это было единственным проявлением его чувств – к возвращению в гостиницу он уже укрылся за своей холодной броней.

Он вновь лег в постель в халате, и Хэтти поняла, что утешения в его объятиях не найдет. Муж лежал с ней рядом неподвижно, уставившись в никуда.

Она подняла голову с подушки.

– Люциан, – шепнула Хэтти, чувствуя ком в горле.

Взгляд метнулся в ее сторону.

– Да?

Сердце Хэтти сжалось. Как бесстрастно он ответил…

– Что я сделала не так?

Он избегал смотреть ей в глаза.

– Ничего.

– Все спасены, – напомнила она.

Он наклонился и поцеловал ее в лоб холодными губами. Хэтти попыталась уснуть, надеясь, что он не заметит слез. Конечно, Люциан ее любит. Конечно, она не придумала ни возникшую между ними связь, ни тепло в его взгляде. Возможно, это просто реакция на большие невзгоды. Но все обошлось – шахтеры живы. Возможно, его мучает вина как владельца Драммуира – вид у него действительно виноватый. Разумеется, ее самый тайный, самый глубокий страх – ему хорошо с ней в постели, но он ее не любит и не уважает, – неправда.

Проснувшись утром, Хэтти застала Люциана за столом – он сидел спиной к кровати и что-то писал. Возникшее было чувство облегчения сменилось тревогой.

– Разделишь со мной завтрак? – спросила она, одевшись.

Он поднял взгляд.

– Я не голоден. Может, закажешь еду в номер?

– Думаю, перемена обстановки мне не повредит, – заявила Хэтти, внезапно рассердившись на грубость, которая заставила ее почувствовать себя навязчивой и нелюбимой. – Пойду одна.

Несмотря на отсутствие аппетита, она заказала полный шотландский завтрак. Ожидая, когда его принесут, она рассеянно просматривала прессу, пока от одного из заголовков у нее кровь не застыла в жилах. Ошеломленная Хэтти просидела довольно долго, потом сложила газету и направилась к лестнице.

Глава 31

– Граф Ратленд мертв! – с упреком воскликнула Хэрриет, ткнув в сторону мужа газетой с видом судьи, указующего молотком на обвиняемого.

Люциан отложил перо.

– Знаю.

Утром пришла телеграмма от адвоката, из которой он и узнал.

Губы Хэрриет задрожали.

– Прошу, скажи, что это не твоих рук дело! – взмолилась она. – Скажи, что это совпадение!

– В газете обвиняют меня?

Она возмущенно ахнула.

– Едва ли там напишут, почему он взялся за пистолет, – заметила она. – Хотя подробностей внезапной кончины графа нет, у меня предчувствие…

– Да, я потребовал уплаты долгов, – сказал Люциан. – Но это вовсе не значит, что его смерть на моей совести.

Хэтти обхватила себя руками.

– Когда? – прошептала она, глядя на него с несчастным видом.

Страдания жены ничуть его не тронули. Люциан не почувствовал ровным счетом ничего, как и в последние несколько дней. Известие о смерти врага – плод усилий всей жизни – вызвало довольно слабый отклик, и Люциан впал в ступор.

– В день обвала на шахте, – проговорил он. – Когда я ездил в Оштермучти, чтобы послать телеграмму и попросить о помощи.

Подбородок Хэтти задрожал.

– Ты ведь обещал, – напомнила она, – ты обещал оставить его в покое! А сам даже не сказал, что нарушил слово, и мне пришлось узнать вот так!

Она смяла газету в кулаке.

– Я обещал попытаться, – отозвался Люциан. – И это было до того, как зазвонил колокол. – Он утер лоб тыльной стороной ладони. Пальцы дрожали все утро, письмо получилось практически нечитаемым. Ему продолжали чудиться тела, выложенные в ряд… грязные и мокрые, от мала до велика…

– Что же ты наделал?! – в сердцах бросила она. – Люциан, я знаю, ты винишь в аварии его, и я тоже очень злюсь, но как это улучшило твою жизнь?

Хэрриет смотрела на него так, словно он нанес ей физическое увечье, и он почувствовал опустошение. Люциан поднялся со стула.

– Какого черта ты принимаешь его сторону?

Она всплеснула руками.

– Не его, а твою! – вскричала она. – Неужели ты не видишь?!

– Нет, – отрезал он. – Я вижу, что собственная жена винит меня в том, что безвольный человек взял в руки пистолет вместо того, чтобы смириться со своим положением и жить дальше.

– Речь шла не о характере Ратленда, а о твоем, – давясь слезами, проговорила она. – Причина в тебе – в твоей доброте душевной, в твоем положении, в нашей репутации, в наших планах на будущее… Газеты подробностей не печатают, чтобы избавить от позора его семью, однако люди молчать не станут. Я боюсь, что ты причинил вред себе.

– Неужели? – усомнился он. – Так вот почему ты на меня злишься?

– Почему же еще? – спросила она высоким и тонким голосом.

– Прости, но у меня создалось впечатление, что Ратленд – своего рода проверка, – холодно заметил Люциан. – Ты хотела узнать, смогу ли я быть хорошим на твой лад – ручным мужем, джентльменом. – Он покачал головой. – Я не джентльмен, Хэрриет. И я могу пообещать тебе только одно: незапятнанное создание, с которым ты мечтала пить горячий шоколад в Италии, – точно не я. И я никогда таким не буду. Чем раньше ты это поймешь, тем меньше разочарований испытаешь.

Губы Хэтти побелели.

– Разочаровать меня еще больше тебе не удастся, – тихо проговорила она. – Ты считаешь меня глупой девчонкой.

Его грудь словно сжали в тисках. Разочаровывать ее было невыносимо, только изменить ничего он не мог, поэтому Люциан возненавидел ее за этот праведный гнев. Мотивы Хэтти оставались для него туманными, она казалась ему взбалмошной, и с ней рядом он не чувствовал себя в безопасности. Ратленд убил их, хотел сказать Люциан, если бы мог выговорить эти слова вслух, но Хэрриет и так знала, что Ратленд вынес шахтерам смертный приговор. И все же она продолжает упорствовать. Если бы Люциан попытался рассказать ей о своем стыде и о боли, а она по-прежнему настаивала на обращении его на сторону добра и соответствии ее ожиданиям, он, пожалуй, не смог бы ее простить. И тогда он ее потерял бы… Позволить этого он себе не мог.

– Не лезь не в свое дело, – отрезал он. – Ничего ты не понимаешь! Поверь, он сделал с моей семьей и с общиной такое…

– Поверить тебе? – недоверчиво переспросила Хэрриет. – Я тебе поверила, и смотри, чем это закончилось. Ну конечно, – добавила она со странным блеском в глазах, – я не понимаю, куда уж мне, я всего лишь избалованная девчонка. Я все еще верю, что ты мог выбрать нас и свое будущее вместо прошлого.

– О господи! – не выдержал Люциан. – Да ты вообще себя слышишь?

Ее лицо посерело, газета выскользнула из рук. Он посмотрел, как она мечется по комнате, и ему стало нехорошо.

– Хэрриет, – окликнул он.

Она повернулась к нему.

– Ты сожалеешь? – прошептала она. – Ты хотя бы сожалеешь о том, что натворил?

– Мне жаль, что я разочаровал тебя, – выдавил Люциан.

– А как насчет гибели лорда Ратленда?

Тела в ряд, от мала до велика… мокрые светлые волосы разметались по грязи…

– Не могу, – хрипло выговорил он. – Сожалеть об этом я не могу.

Хэрриет содрогнулась, в глазах ее мелькнул страх. Он безвозвратно рушил ее представления о нем как о благородном рыцаре, и осознание, что помешать этому он не в силах, застряло в горле глыбами льда.

Хэрриет выпрямилась и посмотрела на него, вздернув подбородок.

– Я тебе доверяла, – сказала она. – Ты показал, каков ты есть, вынудив меня к замужеству. Ты заключил сделку с моим отцом. Ты притворился, что поступаешь благородно в гостиной моих родителей, когда я от страха не могла мыслить здраво. Я все это знала и все же решила тебе довериться… Глупая я! У меня нет выбора – я должна вернуться в Лондон.

Слова доносились до него приглушенно, как из-под воды.

– Я не хочу, чтобы ты уезжала.

– Как же я могу остаться? – спросила она, оглядывая номер в поисках своих вещей.

– Ехать одной небезопасно.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

– Правда в том, что с тобой я в гораздо большей опасности, чем без тебя.

Ее слова настолько задели Люциана за живое, что он едва не забыл, как дышать. Позже. Он поговорит с ней позже, когда оба снова будут владеть собой.

– Если ты так ко мне относишься, то тебе и в самом деле лучше уехать.

Он вышел за дверь, потому что при виде того, как она собирает вещи, ему хотелось выть.

Глава 32

Сначала мысли Хэтти неслись по все тем же старым рельсам: глупо-тупо, глупо-тупо в ритм движению поезда. Она чувствовала себя грязной, ей хотелось хорошенько помыться с мочалкой, потому что каждый час, проведенный в сладострастной близости с Люцианом, зудел на теле, словно короста. Неужели он смеялся над ее доверчивостью, над наивными попытками устроить ему испытание?

И в довершение всего погиб человек!

Он не пытался помешать ей уехать, думала Хэтти, садясь в сонный утренний поезд в Эдинбурге. Разумеется, она воспротивилась бы любым попыткам Люциана удержать ее в гостинице, и все же, вспоминая его бесстрастное лицо, она снова ударилась в слезы. До чего одиноко лежать в темном, ненадежно запертом спальном купе в компании дорожной сумки! Хэтти металась между беспокойным забытьем и пробуждением, и к печали понемногу примешивалось чувство вины. Шахтерская община так ждет своих фотографий, которых теперь не будет! По крайней мере, в ее исполнении. Нужно кого-нибудь послать вместо себя, подумала Хэтти, причем того, кто владеет этим ремеслом.

Она поднималась по лестнице особняка в Белгравии, сгибаясь под гнетом трех бессонных ночей и дней, проведенных в страшных переживаниях за рабочих, застрявших под землей. Грудь болела так, словно все внутренние органы воспалены. Наверное, на нее свалилось слишком много всего сразу. Измученный мозг сыграл с ней злую шутку, смешав нынешние тревоги, старые обиды и совершенно не связанные с ними проблемы, в результате чего она набросилась на мужа и убежала от него сломя голову…

Дверь открыла стройная, востроглазая женщина с волосами мышиного цвета, вьющимися возле ушей. Айоф Бирн.

Хэтти прищурилась. Казалось, протяни руку, и та пройдет насквозь.

– Вы мираж?

– Боже правый! – воскликнула мисс Бирн. – Что он натворил на этот раз?

* * *

Двадцать минут спустя Хэтти сидела на козетке в гостиной, вцепившись в чашку с горячим чаем, словно в буек посреди бушующего моря. Хозяйка и гостья поменялись ролями: мисс Бирн взяла ее пальто и дорожную сумку, мисс Бирн велела ей прилечь и ушла на кухню заваривать чай. Мисс Бирн чувствовала себя как дома, развалившись на диване так, словно это ее привычное место. И все же Хэтти радовалась ее присутствию. Женщина была ровесницей Люциана и его подругой. Такое ощущение, что частичка мужа находится рядом, только без всего, что ее раздражает, ранит и смущает.

– Я пыталась с ним связаться, – пояснила мисс Бирн, – на телеграммы он не отвечал, поэтому я решила зайти сама. Двери открыла своим ключом – слуги все разбежались. Боюсь, я задремала на этом славном плюшевом диване. – Она погладила обивку. – Уж простите.

– На шахте случилась авария, – бесцветным голосом сказала Хэтти. – Последние три-четыре дня выдались очень насыщенными.

Мисс Бирн замерла.

– Жертвы есть?

– Нет, но потребовалось больше двух дней, чтобы вытащить их из-под завала.

Женщина все еще выглядела встревоженной.

– Представляю, каково ему пришлось.

Хэтти с трудом сглотнула подкативший к горлу комок.

– По правде говоря, после происшествия мой муж стал на себя не похож.

– Так вот почему он выбил землю из-под ног старины Ратленда, – понимающе покивала Айоф Бирн. – Я увидела заголовки о его внезапной кончине, и у меня возникли подозрения.

– Насколько мне известно, Ратленд заставил шахтеров применить рискованный метод добычи, – объяснила Хэтти. – Из-за этого случился обвал.

– Бедняга Люк! Тогда все понятно.

Хэтти сжала чашку еще крепче.

– Не слишком ли беспечно вы все относитесь к скоропостижной кончине его светлости? – В голосе Хэтти прозвучали резкие нотки, хотя от усталости она больше походила на бестелесный разум, нежели на живую женщину.

– Столь же беспечно, как и он в свое время отнесся к гибели семьи Люка, – пожала плечами мисс Бирн. – Мерзавец еще легко отделался, учитывая обстоятельства. Пустить себе в голову пулю в удобный момент гораздо лучше, чем внезапно утонуть.

– Что?!

Женщина уставилась на нее с сокрушенным видом.

– О боже, он вам ничего не рассказывал…

От чая на пустой желудок Хэтти затошнило.

– Муж говорил, что они утонули в результате несчастного случая, – пробормотала она. – И что Ратленд владел шахтой, где он работал в детстве.

– Они утонули в шахте, – проговорила мисс Бирн, – причем из-за преступной халатности Ратленда.

Гостиная закружилась, словно особняк начал погружаться в зыбучие пески. Благодаря двум десятилетиям строгого воспитания Хэтти сидела спокойно, с прямой спиной. «Почему, – хотелось ей закричать, – почему он мне не сказал? Почему об этом знает чужая женщина?»

Она поставила чашку на стол.

– Мисс Бирн, – проговорила Хэтти, – вы не будете столь любезны рассказать мне, что случилось на шахте?

Женщина посмотрела на нее пристально.

– Не знаю, вправе ли я, – возразила она. – Если Люк этого не сделал, то у него есть причины.

– Полагаю, его причины заключаются в том, что он страдает от задержки эмоционального развития и считает, что легче построить деловую империю с нуля, нежели делиться подробностями своей жизни с женой.

Мисс Бирн прыснула от смеха.

– Позволю себе высказаться в его защиту, – проговорила она. – Болтливостью этот парень не страдал никогда, к тому же хлебнул горя… Причем такого, что не выразишь словами. Хм-м. – Мисс Бирн отломила веточку лаванды, прикрепленной к корсажу, и сунула под нос, обдумывая свое решение. – Пожалуй, это есть в архивах любой газеты, – наконец собралась с духом она. – Расскажу, что знаю, мэм. Возле шахты, где работал Блэкстоун, протекал большой ручей. Конечно, его следовало оградить стеной на случай наводнения – дожди в Шотландии не редкость, знаете ли.

– Я заметила, – прошептала Хэтти.

– Этот скряга Ратленд стену не построил. И однажды в необычайно засушливый сезон во время грозы выпало неожиданно много осадков. А поскольку Ратленд и над шахтой пристройки не сделал – как я уже говорила, он был тем еще скупердяем, – то дождь погасил огонь в котле паровой машины, которая поднимает клетку с шахтерами и вагонетки. Все работавшие под землей застряли. Как я поняла, в тот день Блэкстоун трудился в другой штольне, но его мать и сестра были там, потому что Ратленда ничуть не заботил запрет спускать под землю женщин и детей. В любом случае, пока мать с сестрой ждали, когда снова заработает подъемник, дождевая вода, стекающая с окрестных холмов, превратила ручей рядом с шахтой в бурный поток, и тот резко вышел из берегов…

По коже Хэтти побежали мурашки.

– Продолжайте.

– Шахтеры уже пробыли под землей двенадцать часов, потому что Ратленд гонял их, как пони, и плевать хотел на нормированный рабочий день. И вот, уставшие и голодные, они решили подняться по вентиляционному стволу. Сначала все шло хорошо, почти все выбрались через двери в штрек, и тут по нему с огромной скоростью хлынул дождевой поток, сбил их с ног и отбросил обратно к дверям – видите ли, створки открываются наружу, поэтому их заблокировало, а вода все прибывала…

– Прошу вас, хватит, – выдавила Хэтти.

– В тот день погибло две дюжины шахтеров, женщины и дети, – продолжила мисс Бирн. – А Ратленд умыл руки. Сказал, что нечего было лезть в вентиляцию. Высшие силы, гроза – разве он виноват? И это сошло ему с рук. Выплачивать компенсации семьям погибших он тоже не стал и потом выселил из домов всех, кто не смог оплатить жилье. Да и кто бы смог, если один из двух супругов лежит в земле? Люку пришлось переехать, и на новом месте его стали дразнить бастардом. – Мисс Бирн покачала головой. – Вот почему он возненавидел графа Ратленда.

К горлу Хэтти подступил чай, горький, словно желчь. Какая же она дура!

– Я попросила его отказаться от мести Ратленду, – призналась она.

Мисс Бирн посмотрела на нее сначала с удивлением, потом с потрясением.

– А вы с характером, мэм.

– И он обещал попытаться, только у него не вышло, и я… Я повела себя ужасно!

Мисс Бирн уронила веточку лаванды.

– Неужели?

– Ну почему он ничего мне не сказал?! – прошептала Хэтти. – Конечно, я бы не одобрила, ведь из мести ничего хорошего не выходит. Но я бы не разговаривала с ним так жестко. – Вспомнив отрешенного, бледного мужа, когда она на него взъелась, Хэтти закрыла лицо руками. – Я вела себя как самодовольная жаба, – простонала она.

Сквозь туман самобичевания она услышала, как Айоф Бирн прочистила горло. Хэтти подняла взгляд.

– Что?

– Вероятно, он не смог вам рассказать, – проговорила женщина, – даже если хотел. Даже если вы все сделали правильно.

– Вам-то он открылся!

Мисс Бирн усмехнулась, уловив едва скрываемую ревность.

– Честно говоря, сомневаюсь, что Блэкстоун об этом помнит на трезвую голову. Я узнала в те дни, когда мы делили одну подстилку – ничего такого, мы были еще детьми. Люк, то есть Блэкстоун, спал плохо, кричал и метался. Не говорил ни слова, пока однажды не разжился бутылкой джина и не запил. Мне надоело наблюдать, как он нянчится с проклятой бутылкой неделю напролет, и я устроила ему хорошую взбучку. И тогда, мертвецки пьяный, он и рассказал мне все, что я вам сейчас. То была годовщина их смерти. Он переживал это каждый год заново, но больше ему не хотелось, и он напился. С тех пор Люк поступает так каждый год. Протрезвев, он даже не вспомнил о разговоре, однако я забыть не смогла. – Она постучала пальцем по лбу. – Я пытаюсь объяснить, что непросто выговорить: «Моя сестренка мертва, моя мама мертва. Их выложили посреди грязи в ряд, от мала до велика. Они погибли, я выжил». Непростые слова. Особенно для мужчины вроде него, к тому же перед женой, которую он поклялся защищать. Люк очень заботливый. И он их подвел, не уберег их от опасности.

«С тобой я в гораздо большей опасности, чем без тебя». В груди Хэтти все заледенело. Похоже, прощальный выстрел попал в цель. Сквозь броню ее самообладания прорвался сдавленный всхлип.

– Спасибо, что рассказали мне, мисс Бирн.

Угловатое лицо гостьи смягчилось.

– Миссис Блэкстоун, он жил лишь местью Ратленду и был готов бросить ее ради вас. Я, конечно, не гадалка, но мне думается, что он вас простит.

Хэтти знала, что ей тоже придется прощать. Она все еще таила обиду на то, как начался их брак. И до сих пор не могла простить себя за глупую выходку в галерее. Дымка страсти слегка затуманила эти уродливые, терзающие душу чувства, но они никуда не делись. Люциан прав, подумала Хэтти, отчасти это была проверка – оставить Ратленда в покое, попытка восстановить веру в собственные силы, превратив его из темного рыцаря в сэра Галахада. Что, если вечно тлеющая обида будет разгораться всякий раз, стоит ей разозлиться по любому поводу?

Мисс Бирн допила чай и достала из сумочки небольшой конверт.

– Не могли бы вы это ему передать, когда он вернется?

– Обещать ничего не могу: кто знает, когда он появится, – вздохнула Хэтти, добавив про себя: «если вообще появится».

Айоф хихикнула.

– Я знаю, – сказала она. – Повторяю: ради вас он готов был отказаться от мести Ратленду. Боюсь, вам от него не убежать. На самом деле, – она достала карманные часы, – я полагаю, его стоит ждать сразу после полудня. Вряд ли он даст вам больше двух поездов форы.

Хэтти затрепетала – сначала от радостного предвкушения, потом от тягостного предчувствия. Гора нерешенных проблем между ними была очень высока.

Айоф Бирн убедилась, что письмо попало в надежные руки, и собралась уходить. Хэтти кое-как проводила ее к задней двери, засыпая на ходу. Правда о семье Люциана лишила ее последних сил. Мисс Бирн взяла с вешалки шляпку, перчатки и пальто. Еще миг, и она удалится, оставив Хэтти одну в доме, полном призраков.

На пороге ирландка обернулась.

– С вашего позволения, – проговорила она, отломив еще веточку лаванды, и вручила Хэтти. – Говорят, ее аромат успокаивает.

Хэтти изумленно взяла цветок.

– Благодарю. – Она машинально поднесла лиловую веточку к носу и вдохнула. Действительно, успокаивает. Запах напомнил ей лавандовое мыло Кэтрионы. Давление в груди ослабело, словно по волшебству.

– Ну вот, – сказала мисс Бирн и подмигнула. Или же Хэтти почудилось.

– Вряд ли я вам нравлюсь, – пробормотала, как в бреду, Хэтти, неожиданно осмелев. – Похоже, инцидент в гостиной при нашей первой встрече вас весьма позабавил.

Мисс Бирн лукаво улыбнулась.

– Еще как, – призналась она. – Мне стало ясно, что Блэкстоун обзавелся женушкой, которая не побоится ему дерзить.

– Ох!

– Он это заслужил, – отметила мисс Бирн. – Пожалуй, такая ему и нужна. Вам нравятся мюзик-холлы, миссис Блэкстоун? Вы должны как-нибудь присоединиться ко мне и моей подруге мисс Паттерсон – мы знаем все лучшие представления. К тому же мы живем рядом с самым большим театром в Ист-Энде.

Хэтти сломала печать на письме мисс Бирн еще на лестнице, бредя в свои покои. Теперь женщина ей нравилась, она знала, что должна уважать личное пространство мужа, но какие к черту тайные послания? Хватит с нее тайн!

По поводу кражи со взломом: хотя доказательств недостаточно, чутье мне подсказывает, что это сделал твой проныра-помощник. Если преступник он, то я хочу получить обратно свои запонки. Также в твое отсутствие он принялся играть по-крупному. Я так понимаю, Ричи решил натравить на него своих громил – если до него не доберешься ты, они точно его достанут.

А.Б.

Хэтти помедлила на площадке, вцепившись в перила и пережидая головокружение. Кража со взломом? Громилы? Проныра-помощник, несомненно, мистер Мэтьюс. Ей вспомнилась его дерганая улыбка, и по спине заструился холодный пот. Где же мистер Мэтьюс? Внезапно дом показался ей страшно пустым, тишина – угрожающей. Прилив энергии помог Хэтти добежать до спальни и захлопнуть дверь. Потом она заперлась на ключ.

Воздух в комнате был спертый, но сверкающая мебель красного дерева, синие обои и шторы выглядели как прежде. Обстановка все еще казалась чужой, словно она вернулась из годичного путешествия, после которого привычные места кажутся старыми и маленькими. На туалетном столике валялись флакончики с духами и горшочки с кремами, опрокинутые брошенной в сердцах коробочкой для украшений. В горле Хэтти встал ком. Она положила записку мисс Бирн на стол и дрожащими руками взяла коробочку. Грудь пронзила острая боль – на красном бархате лежала серебряная любовная ложечка.

– О, Люциан! – прошептала она.

Кулон был твердым и теплым на ощупь, совсем как мужчина. Она прижалась губами к петле в форме сердечка. «Прошу, вернись домой, – взмолилась Хэтти. – С Мэтьюсом творится что-то странное, и нам нужно многое обсудить».

Сжав ложечку в кулаке, она пошатываясь побрела к кровати. Сейчас только сон ее и спасет. После можно помыться, надеть повседневное платье и навестить Люси, Аннабель или Кэтриону. Она будет в безопасности с любой из подруг. Хэтти уснула, едва коснувшись подушки.

Проснулась она от унылого полуденного света – какое разочарование после снившихся ей лавандовых полей во Франции. Понуро обув домашние тапочки, Хэтти направилась к душевым на первом этаже. Когда она проходила мимо кабинета Люциана, боль в груди усилилась. И вдруг раздался какой-то слабый звук, потом глухой удар. Словно книга упала. Сердце Хэтти возбужденно подпрыгнуло – Люциан здесь! Он уже приехал. Она повернулась к двери, хотела постучать и передумала. Если Люциан последовал за ней, как предсказала Айоф, то почему же сначала не поднялся в ее комнату? Наверное, увидел, что она спит, и решил не беспокоить…

Хэтти распахнула дверь и застыла, обнаружив неприятный сюрприз. Стройный, хорошо одетый мужчина за столом Люциана не был ее мужем.

Глава 33

Помощник Люциана уставился на нее, словно на привидение, и выпрямился, украдкой закрывая папку.

– Миссис Блэкстоун. Простите, от моего внимания совершенно ускользнуло, что вы должны вернуться сегодня.

Прилизанные волосы, лицо помятое – в дымном газовом свете комнаты без окон он был похож на оплавленную восковую фигуру, которую держали слишком близко к огню.

И тут Хэтти заметила бумаги, рассыпанные по полу. Кража со взломом. Громилы. Подозрения Айоф оправдались! И кроме них, в особняке нет никого… Сердце ее едва не выпрыгнуло из груди.

Хэтти выдавила улыбку.

– Не беспокойтесь, – проговорила она. – Мой приезд был незапланированным.

– Ваш? – быстро переспросил мистер Мэтьюс. – Значит, мистера Блэкстоуна здесь нет?

Спину обдало холодом. Она совершила ошибку. Хэтти не сводила взгляда с лица Мэтьюса, с лихорадочно блестевших глаз, делая вид, что не замечает ни открытого чемоданчика на столе, ни сломанных петель на большом шкафу у него за спиной.

– Едет следом, – заверила она. – Должен быть с минуты на минуту.

– Вот как. – Лоб Мэтьюса заблестел от пота.

– Не буду вам мешать, – сказала Хэтти, отступая на шаг. Выражение его лица стало странно безжизненным. – Я позвоню, чтобы принесли чай, – добавила она сладким голоском, а пульс твердил: беги-беги-беги.

– Боюсь, я не могу вам этого позволить, – заявил Мэтьюс и сунул руку во внутренний карман. Металлическим блеском сверкнул пистолет.

Разум Хэтти помутился. Беги-беги-беги! Ноги приросли к полу.

Мэтьюс приблизился, словно персонаж из ночного кошмара.

– Входите, – велел он, направив на нее черное дуло пистолета. – Закройте дверь.

– Если вам нужны деньги… – заученно произнесла Хэтти.

Под его левым глазом задергался мускул.

– Пожалуйста, закройте дверь.

Она подчинилась, но руки дрожали так сильно, что Хэтти не смогла ухватиться за дверную ручку и повернуть ее как следует.

– Живей! – рявкнул Мэтьюс.

Хэтти удвоила усилия, дверь захлопнулась, и неподвижность Мэтьюса сменилась нервными, беспорядочными метаниями. Продолжая направлять на нее трясущийся пистолет, он принялся бесцельно вышагивать по кабинету, бормоча себе под нос.

Кричать нельзя – это одно из главных правил во время похищения.

– У меня есть кое-какие украшения, – сказала Хэтти. – Если нужно – возьмите.

– Цыц! – Мэтьюс провел рукой по волосам, вцепился и дернул, что-то шепча. Развернулся и выхватил стул, стоявший возле стены, подтащил к столу и уставился на Хэтти налитыми кровью глазами. – Сядьте.

Она не чуяла под собой ног, однако подошла и села. Мэтьюс стоял так близко, что она слышала, как хрипят его легкие. От него остро пахло потом и дымом. Ему явно нездоровилось.

Хэтти подняла взгляд.

– Я хочу вам помочь, – тихо проговорила она, – и никому не скажу ни слова.

Мэтьюс недоверчиво хмыкнул и покосился на беспорядок на столе.

– И почему же вы так поступите, миссис Блэкстоун?

– Я… я не люблю своего мужа, – призналась она. – Вы ведь наверняка знаете, что он заманил меня в компрометирующую ситуацию.

Губы Мэтьюса презрительно изогнулись.

– Ну да, и я бы испытал огромное возмущение в случае с любой порядочной, благовоспитанной леди, попавшей в лапы этого гнусного выскочки. Однако в случае с вами… – Мэтьюс оглядел ее и облизнул нижнюю губу. – Вы подались ему навстречу. Более того, я наблюдал за вашим поведением в гостинице. Даже слепому очевидно, что вы полностью подчинились его распутному влиянию! От вас им буквально пахнет. Не пытайтесь меня провести, мэм.

Все возражения застряли у нее в горле. Он чуть не назвал ее шлюхой.

– Ваши украшения я возьму, но поверить, что вы будете хранить молчание, не могу. – Он придвинул к ней тяжелую пишущую машинку. – Зарядите бумагу, – велел он, доставая смятый листок.

Чем сильнее Хэтти нервничала, тем более неуклюжей становилась. Мышцы ее свело судорогой. Она потихоньку подвигала пальцами, обливаясь потом, щелкнула прижимной планкой и попыталась просунуть бумагу под валик.

– Теперь печатайте, – приказал Мэтьюс, приложив пистолет к ее плечу. – Дорогой муж, – продиктовал он. – Что это? – воскликнул он, склонившись. – Что вы делаете?

Она промахнулась и вместо буквы «д» напечатала «ж». Левое веко Мэтьюса яростно дернулось.

– Держите меня за дурака?

– Н-нет. Я плохо п-печатаю.

– Господи Иисусе! – Он вырвал лист из машинки. – Встаньте! Подвиньтесь! – Мэтьюс занял ее место и положил пистолет на стол. – Не вздумайте дурить! Просто стойте смирно. Не вынуждайте меня к радикальным мерам.

Хэтти стояла неподвижно, как кукла, но под ледяным покрывалом страха начал закипать гнев. Да как он смеет рыться в кабинете Люциана, как смеет у него воровать?!

Мэтьюс застучал по клавишам, потом пробормотал:

– Прошу прощения. Я забылся. Разумеется, вы не понимаете серьезности ситуации.

За ним по пятам идут вышибатели карточных долгов – это единственное объяснение.

Он отстукивал на машинке, мыча сквозь стиснутые зубы. Шуберт, оцепенело подумала Хэтти, он напевает серенаду Шуберта.

Мэтьюс выдернул листок из каретки и положил перед ней. Это было письмо от имени Хэтти, в котором она сообщала Люциану, что уезжает с семьей на континент и хочет жить отдельно. У нее защемило в груди от новой опасности.

– Нет, – заявила она, качая головой. – Нет…

Мэтьюс снова взял пистолет.

– Прошу, подпишите. Вот перо.

Она посмотрела ему в глаза.

– Почему вы так поступаете? – прошептала она.

– Пытаюсь выиграть нам время, – процедил он сквозь зубы. – Поскольку вы меня прервали, а он скоро явится, я не могу оставить вас здесь и позволить болтать. Сами должны понимать такие вещи.

Нам?! Письмо расплылось у нее перед глазами. Оно направит Люциана по ложному следу. Она останется один на один с бестолковым преступником. Хуже того, после ссоры в гостинице Люциан подумает, что она и в самом деле его бросила, что она его ненавидит. Пожалуй, еще вообразит, что она взяла Мэтьюса в любовники, и у нее никогда не будет шанса его разубедить. Ручка выскользнула из влажных пальцев.

– Мистер Блэкстоун ни за что не поверит, что я ограбила его кабинет и сбежала! – заявила Хэтти. – Вы сами сказали: я полностью подчинилась его распутному влиянию, и он знает…

Раздался металлический щелчок, рука Мэтьюса дернулась, и он выстрелил. Хэтти вскрикнула, на голову ей посыпались щепки и штукатурка.

– Поверит, потому что женщины – ветреные создания, – пробормотал Мэтьюс дрожащим голосом, – а вы были настолько распущенной, что разгуливали по Лондону без сопровождения еще до свадьбы. Ставьте подпись!

Она подписала. Пальцы перепачкались штукатуркой, на тыльной стороне ладони расцвело красное пятно – Хэтти и сама не заметила, как поранилась осколком.

– Хорошо, – сказал Мэтьюс, когда она отложила перо, – хорошо. Теперь садитесь, руки под себя. Нет, сначала кладите серьги и цепочку сюда. – Он ткнул дымящимся стволом в сторону чемоданчика. – Брошь тоже.

Мэтьюс поспешно сгребал бумаги и папки, запихивал в чемоданчик содержимое ящиков.

– Не знаете, где он хранит долговые расписки?

– Нет.

Он прищурился.

– А книгу, в которую записывает порочащие сведения о высшем свете?

Скула онемела. Наверное, туда тоже попал осколок дерева.

– Откуда мне знать такие вещи? – прошептала Хэтти.

Мэтьюс что-то пробормотал себе под нос. Внезапно он застыл и выронил бумаги. Хэтти тоже услышала звук тяжелых шагов.

Когда дверь распахнулась, Мэтьюс успел метнуться к Хэтти, схватить за руку и поставить ее перед собой. В висок уперся холодный пистолет. И тут в комнату ворвалось нечто гораздо более холодное и смертельно опасное – Люциан. В руке он держал револьвер, и лицо его было мрачно, как у самого дьявола.

* * *

У Хэрриет шла кровь. Красная струйка стекала из ссадины на скуле по подбородку и окрашивала розовым кружева на горле. Но именно вспышка надежды во взгляде жены пробудила в Люциане зверя. Глаза заволокло багровой пеленой. Мэтьюс – ходячий мертвец.

Вероятно, это было написано у него на лице, потому что помощник дрогнул и прижался к Хэрриет еще ближе.

– Оружие на пол, – велел Мэтьюс. – Руки за голову.

Курок на пистолете Мэтьюса взведен, палец дрожит на спусковом крючке. Одно неверное движение – и все кончено. У Люциана закружилась голова. Он сделал глубокий вдох.

– Ладно, – пробормотал он и осторожно положил револьвер на пол. Выпрямляясь и поднимая руки над головой, он как бы случайно шагнул к столу.

– Каков план, Мэтьюс? – поинтересовался он. – Двойное убийство?

Лицо Мэтьюса лоснилось, словно свиная шкура.

– До этого не дойдет, если будете вести себя разумно, – проговорил он весьма надменно.

– Разумно, – повторил Люциан, кивая. – Звучит неплохо.

Его пульс был слишком частый. Нужно как-нибудь защитить висок Хэрриет от пистолета. Двуствольный, карманный – всего два выстрела, один уже сделан в потолок. Двойного убийства сегодня не произойдет, обойдемся отстрелом крысы.

– Похоже, у тебя неприятности, – сказал он Мэтьюсу. – Потрудишься объяснить?

Мэтьюс затряс головой.

– Просто следуйте моим указаниям…

– У меня большой опыт в решении проблем, – напомнил Люциан и пожал плечами, приблизившись еще на дюйм. – Я могу найти способ получше.

В глазах Мэтьюса вспыхнула злость.

– Не заговаривайте мне зубы! Разве после такого вы меня отпустите?

Верно, подумал Люциан и хмыкнул.

– Я и так знаю, что у тебя за неприятности. Ты играл по-крупному у Ричи в Ковент-Гардене.

Удивление Мэтьюса быстро сменилось натянутой улыбкой.

– Ну конечно, – протянул он. – Приставляете шпионов к собственным шпионам. Сторожите стражей, так сказать.

– Ничего личного, – мягко проговорил Люциан. – В первый раз я погасил твои долги, но в мое отсутствие заняться тебе было нечем и присматривать за тобой некому. Ты вернулся к Ричи, не так ли? И проигрался. – Мэтьюс бросил взгляд влево, подтвердив подозрения. – Потом я вызвал тебя в Драммуир, где ты неожиданно застрял из-за наводнения. Ричи стал терять терпение, поскольку ты не заплатил, а меня тут не было, чтобы все уладить.

– Хватит! – рявкнул Мэтьюс и дернул Хэтти за руку.

Люциан вперил взгляд в его мутные глаза так пристально, что помощник растерялся.

– Ты вернулся в притон, надеясь отыграться, – прошептал он и пожал плечами, отвлекая поднятыми руками внимание от движения ног. – Вместо этого все закрутилось еще сильнее, и ты рухнул на дно преисподней…

– Хватит! – рявкнул Мэтьюс и направил пистолет Люциану в грудь.

Обстановка накалялась. Выстрел из «ремингтона» в упор смертелен, хотя если стрелять с нескольких ярдов, может повезти, и Люциан продержится достаточно, чтобы напасть и одержать верх.

Хэрриет вскрикнула от испуга. Он выкинул ее из головы, пытаясь мыслить ясно.

– Чего не могу понять, так это зачем переворачивать все вверх дном в моем кабинете? – поинтересовался Люциан. – Думал, я откажусь рассчитываться с твоими долгами? Это было бы правильно, но не обязательно. Думал, что можешь украсть компрометирующие сведения? – Он оглядел беспорядок на столе. – Да, пожалуй, таков твой план: удрать, потом шантажировать меня издалека, чтобы я продолжал платить по твоим счетам.

Мэтьюс моргнул. Пот заливал ему глаза – наверное, их сильно щипало.

Люциан склонил голову набок.

– Дом мисс Бирн тоже ты обшарил? Вопрос все тот же: почему сейчас?

– Хотите правду? – взвился Мэтьюс. – Вы чересчур о себе возомнили. Все мои попытки сделать из вас более-менее культурного человека провалились, и я понял, что проиграл, когда вы женились на Гринфилд. – Он утер лоб рукавом. – Теперь же вы убили Ратленда. Да я бы у вас ни дня не прослужил, невзирая на мои материальные трудности! От такого мерзавца, как вы, я бы больше не принял ни одного приказа!

Два шага. Он всего в двух шагах. Так близко и так далеко. Голова холодная и ясная.

– Странно, что ты питаешь столь теплые чувства к Ратленду. Он оставил тебя гнить в тюрьме.

– Его светлость, – поправил Мэтьюс, – не одобрял моих пороков, он был человеком высоких моральных принципов. А вы – порочны до мозга костей. Вы питали мои слабости. Все это, – внезапно вскричал он и помахал пистолетом, – ваша вина! – Он оттолкнул Хэрриет и шагнул к Люциану, сверкая глазами. – Посмотрите на себя! Жалкий выскочка, играющий в Бога. Убиваете аристократов лишь потому, что можете. Да как вы смеете?!

– Моей сестре было всего восемь, когда она утонула в затопленной шахте, – сказал Люциан. Целый фут – так далеко. Если напасть сейчас, нарвется на пулю. Сердце билось в медленном, вымученном ритме. – Моя сестра погибла из-за того, что твой высокоморальный Ратленд плевать хотел на рабочих.

Мэтьюс облизнул губы.

– Прискорбно, но они ведь рискуют всегда. Снуют по фабрикам среди опасных станков и под землей, несчастные случаи там не редкость. Это вполне естественно. Знаете, что противоестественно? Когда жалкое отребье вроде вас живет словно принц, а я, чья семья владеет четырехсотлетним замком, бегает вам за цветами и бульварными брошюрками! – Он выставил пистолет вперед. – Успеха вам не видать! Слишком многие из нас не потерпят распада существующего порядка и не позволят оборванцам пролезть наверх! Наши ряды крепчают с каждой забастовкой на хлопковой фабрике, с каждым новым профсоюзом. И чем жестче осаждают парламент, требуя избирательного права все эти неимущие, женщины, анархисты, тем тверже стоим мы…

– Берегись! – вскричала Хэтти за спиной у Мэтьюса и с глухим стуком упала на пол.

Взгляд Мэтьюса метнулся в сторону, к источнику непонятной опасности. Люциан бросился на противника. Раздались крики, дикое рычание, грянул выстрел. Кабинет заволокла белая пелена. Когда взгляд Люциана снова сфокусировался, он обнаружил, что лежит на полу, придавив Мэтьюса, который дышит со свистом. Разряженный пистолет валялся на ковре, пуля застряла в стене. Рядом с ними Хэрриет перевернулась на бок, убирая кудри с испуганного лица – самого прелестного из всех, что довелось видеть Люциану. И она была жива.

Сердце Люциана застучало так сильно, что едва не сломало ему ребра.

– Ты цела, любимая? – спросил он.

Ее губы шевельнулись, но не издали ни звука. Мэтьюс под ним застонал.

Холодная клетка вокруг разума Люциана распалась, сметенная волной гнева. Его пронзил разряд энергии, и он превратился в бушующую стихию.

Он вскочил на ноги, вцепился в воротник Мэтьюса и поволок, словно мешок с картошкой, направляясь к своему пистолету.

– Люциан, нет!

Под звенящий в ушах крик Хэтти он схватил револьвер и взвел курок.

– Проклятый ублюдок, – тихо сказал Мэтьюс.

Люциан поднял его за галстук и сжал ткань в кулаке. Стоящий на коленях Мэтьюс издал сдавленный звук, но дергаться перестал – в лоб ему уперлось дуло. И тогда он замер, затаив дыхание. Люциан уставился в застывшие глаза.

– Ты, ты ее ранил! – Голос Люциана звучал отрывисто и искаженно, словно исходил из самой глубины темной, истерзанной души. – Ты ее напугал. Ты мог ее убить. За это я отправлю тебя в ад. – Он дернул Мэтьюса и склонился над ним. – Я отправлю тебя в ад, чтобы ты больше никогда не смог ей навредить. И вряд ли кто об этом пожалеет.

Запах Мэтьюса ударил ему в нос. Чистый страх. То же самое наверняка ощутила Хэрриет, когда к ее нежному телу прижали пистолет. Когда она осталась наедине с человеком, который хотел ей навредить…

По щеке Мэтьюса покатилась слеза. Люциан подавил рык и встряхнул негодяя. Чем дольше он его удерживал, тем быстрее выветривалось первобытное исступление, упоение победой над врагом, сходила на нет горячая волна страха. Накал страстей спадал, и наконец остался лишь пепел.

Тело Люциана пронзила дрожь. Сегодня он мог ее потерять. Без Хэрриет мир бы опустел. К счастью, она все еще здесь – притихший силуэт на краю поля зрения.

Он опустил револьвер и ослабил хватку. Сделал глубокий вдох, потом еще один.

Люциану отчаянно хотелось пристрелить мерзавца, но он знал, что нельзя. Не его это дело. Хотя гибель Ратленда стала единственной мерой справедливости для его жертв, она не принесла Люциану никакой радости. Из-за нее он едва не лишился жены.

Гибель Мэтьюса нужна не ей, а ему. Вероятно, и у Люциана нет ни особой нужды, ни желания его убивать. Снова гнев, месть, смерть – когда этому придет конец? Ратленда больше нет, значит, можно остановиться или хотя бы попытаться.

– Черт! – пробормотал Люциан и оттолкнул Мэтьюса.

Тот плюхнулся на задницу, на лице застыла растерянность. Люциан провел рукой по волосам, потом опустился на корточки, так что их глаза оказались на одном уровне.

– Ты нездоров, – заметил он.

Бывший помощник недоуменно моргнул, словно только что вернулся к жизни.

– Знаю, – наконец ответил он.

Открылась дверь, Люциан снова вскочил, подняв револьвер. В кабинет просунулась лысая голова Карсона.

– Шеф, – проговорил он, и по разгромленной комнате разнесся его звучный бас. Он огляделся, присвистнул сквозь щель между передними зубами. – Я слышал выстрел.

Люциан указал на неподвижного Мэтьюса.

– Отведи его в подвал. Принеси ему воды и хлеба и оставайся с ним.

Растрепанная и окровавленная Хэтти стояла среди обломков, наблюдая за ним пустым взглядом. Он подошел к ней, обнял и прижал к себе. Он чувствовал каждый ее драгоценный вдох.

* * *

Хэрриет пришла немного погодя, когда небо за окнами спальни уже окрасилось в бледно-розовый, и Люциан растянулся на кровати, капитулировав перед горячим виски и неимоверной усталостью. Она надела ночную рубашку в нелепых оборочках, распустила по плечам рыжие волосы и молча залезла в постель. Она легла с ним рядом, прильнув всем телом.

Люциан обнял ее с готовностью, наслаждаясь дразнящей тяжестью мягкой плоти. После горячей ванны от нее пахло теплой кожей и мылом. Она все еще дрожала, словно промерзла до костей. Он прошептал что-то успокаивающее.

– Мы с тобой ужасно поссорились, – сказала Хэтти, не поднимая головы от его груди.

Он погладил ее по волосам.

– В сложившихся обстоятельствах предлагаю перемирие.

Она прижалась к нему, и он обнял ее еще крепче. Был лишь один способ стать еще ближе, но Хэрриет не выказывала желания к нему прибегнуть. Что ж, ссора и правда вышла ужасной.

– Я все думаю, – проговорила она, запинаясь. – Вдруг ты прочел бы письмо Мэтьюса и подумал, что я сбежала, а я бы умерла, не успев рассказать тебе правду?

Плечи Люциана затряслись от тихого смеха.

– Забудь, – велел он. – Я его читал. Совершенно очевидно, что печатала не ты.

– Как ты понял? – спросила она. – Я ведь уже сбегала от тебя – в Драммуире.

– Знаю, – прошептал он. Воспоминание об этом казалось темным, обгорелым пятном. Когда она стала собирать вещи, потаенный страх Люциана потерять свою селки пробудился к жизни. – Письмо Мэтьюса напечатано безупречно, а ты не смогла бы не наделать ошибок даже под угрозой смерти.

– Ой, и правда, – спохватилась она. Люциан провел рукой по изгибу талии, по бедру, чувствуя, как мутится ее рассудок. – Спасена благодаря вербальной слепоте, – наконец пробормотала Хэтти. – Кто бы мог подумать?

Дышала она прерывисто, зубы стучали. Люциан обнял жену, успокаивая и ее, и себя.

– Как ты додумался захватить револьвер? – спросила она.

– В доме было как-то странно, – заметил он. Сам воздух казался встревоженным – Люциан такие вещи чувствовал. – Я поднялся к тебе в комнату, нашел записку Айоф на туалетном столике и подготовился.

Шеи Люциана касалось ее неровное дыхание.

– Так и вижу, как он целится из пистолета тебе в грудь, – прошептала она. – До сих пор чувствую то же самое, что и тогда.

Люциан продолжал видеть, как пистолет направлен в голову ей.

– Мы живы, любимая.

– Даже если так, я всегда буду жить с осознанием того, что без тебя этот мир был бы странным местом, – тихо проговорила Хэрриет, – и никогда не смогу чувствовать себя в нем как прежде.

Мир бы действительно опустел.

Озвучив свои страхи, она успокоилась, обмякла и уснула. Хэрриет не проснулась ни когда он разделся, ни когда прилег с ней рядом уже в халате. Люциан лежал и смотрел, как она дышит.

Ему приснилось, что он вернулся в Инверарэй с Хэрриет, и бабушка сидела на скамейке перед своим домиком, греясь на солнце. Волосы у нее были седые, лицо морщинистое, но при виде него она рассмеялась, как девушка. Бабушка выглядела ничуть не удивленной и довольной. Люциана охватило чувство глубокого покоя, но он не смог представить ей свою жену – внезапно Хэрриет исчезла.

Глава 34

Люциан проснулся от приятного ощущения нежной руки на своем возбужденном члене и сонных поцелуев, спускающихся по шее. Несомненно, это сон. Он потянулся к ней и издал удивленный возглас – его ладони коснулись голой, разгоряченной со сна кожи. Под одеялом на Хэрриет не было ничего.

– Хочешь убедиться, что жива? – пробормотал Люциан, все еще пытаясь прийти в себя.

– Да, – шепнула Хэрриет ему прямо в ухо. – Прошу, помоги.

По носу скользнул пахнущий цветами локон.

– Погоди. – Он перевернул жену и притянул спиной к себе, наслаждаясь прикосновением ее тела к своему от груди до кончиков пальцев. Она слегка качнула бедрами, выражая томное желание, которое охватывает на рассвете. Его облегченный вздох смешался с ее, когда он дал ей то, чего она так хотела. Люциан чуть прикусил мягкий изгиб ее шеи. – Подними бедро и положи поверх моего.

– Зачем? – спросила она и чуть позже счастливо застонала, обнаружив приятный эффект от перемены позы.

Он любил ее медленно, не размыкая объятий, и сжал еще крепче, когда она растаяла от блаженства.

Сияние темного экстаза развеялось, сквозь шторы вползло серое утро, и между ними вклинились события предыдущих дней. Они лежали молча, чуть поодаль друг от друга, и слушали, как просыпается Лондон.

Люциан оперся на локоть.

– Вчера в кабинете, – напомнил он, – как тебе пришло в голову упасть на пол и крикнуть «берегись»?

Хэрриет вздрогнула и перевернулась на спину, словно желая отстраниться от воспоминания.

– Я верила, ты что-нибудь предпримешь… – призналась она. – Подумала, если дать тебе лишний миг, ты сможешь им воспользоваться.

– Я рад, что ты мне доверилась, – хрипло сказал он.

Она подняла взгляд и посмотрела на него с непроницаемым выражением.

– В Драммуире я говорила в порыве гнева.

– Ты была в своем праве, – заверил Люциан, желая забыть неприятный эпизод, и потянулся ее поцеловать.

Хэтти остановила его, прижав руку к груди.

– Что ты с ним сделаешь? – спросила она. – Я про Мэтьюса.

– Передам шерифу.

– Почему? – Она помедлила. – Его же могут повесить.

– Да, – кивнул Люциан, – шансы велики.

Он взял ее за подбородок и повернул, чтобы рассмотреть ссадину на скуле. Похоже, заживает неплохо.

– Разве сообщать властям обязательно?

Он удивился и отпустил ее.

– Что ты предлагаешь?

Хэтти пожала плечами.

– Он говорил и делал ужасные вещи, но мысль о том, что его повесят, кажется мне неправильной.

– Мэтьюс собирался тебя похитить. Он мог тебя убить и едва не застрелил меня, – напомнил Люциан и добавил, увидев, что скорбное выражение лица жены ничуть не изменилось: – Хотя он слишком жалок, чтобы воплотить свои планы в жизнь, они у него все-таки были.

Хэрриет пощипала невидимые ворсинки на одеяле.

– Знаю.

Люциан ушам поверить не мог. Он в своем праве и обязан передать преступника полиции! В то же время кровоточащая, изломанная часть его души, куда отправлялись умирать угрызения совести, изменилась. Зазубренные края сгладились, ямы исчезли. Посылать людей на смерть стало довольно утомительно. Хотя Мэтьюс старался изо всех сил, Люциан не испытывал ненависти к своему бывшему помощнику. Его заботила лишь жена.

– Если не передам его в руки закона, за ним придут вышибатели долгов из игорного притона, которому он задолжал. Расплачиваться за него я больше не намерен, – сообщил Люциан. – С ними шутки плохи.

Хэрриет склонила голову набок.

– Значит, отправив его на виселицу, ты проявишь доброту?

– Нет, однако я хочу знать, что тебе ничего не угрожает.

Она промолчала.

– Могу предложить ему чек и билет в один конец куда-нибудь подальше от Британии. Если вернется снова, его убью либо я, либо головорезы Ричи. По-твоему, это по совести?

В ответ жена поцеловала его в грудь и в губы, а потом заявила, что хочет позавтракать. Ему же хотелось снова заняться с ней любовью, заполнить ее без остатка и прогнать из глубины глаз то потаенное, озабоченное выражение, но Хэрриет выскользнула из его объятий и ушла.

* * *

На следующий день Хэрриет вышла из своей комнаты поздно, почти в полдень. Выглядела она отдохнувшей и была в хорошем настроении, потому что договорилась о встрече с подругами на Бредфорд-стрит, и Люциан решил посвятить день своим запущенным делам.

После обеда он то и дело возвращался мыслями к ней, а когда наступил вечер и она не появилась, пошел в ее спальню – просто постоять там, где ощущается ее присутствие. Его ждало разочарование: жена прожила в своих покоях слишком недолго, и это бросалось с глаза. Ни картин, ни подушек или ваз с любимыми цветами. Впрочем, возле туалетного столика витал ее запах. Люциан опустил веки, вдохнул сладкий, аппетитный аромат, и ему показалось, что он вдыхает солнечный свет. «Какое счастье, что я жив! – подумал он. – И до сих пор могу чувствовать запахи, видеть, трогать – трогать ее».

Собравшись уходить, Люциан заметил, что среди бумаг на столике что-то блеснуло. Он улыбнулся. Там лежала серебряная ложечка, которую он подарил Хэрриет, причем прикрепленная к прочной цепочке. Похоже, жена наконец решилась ее надеть.

Тепло в груди рассеялось, когда Люциан рассмотрел документ под кулоном – разрешение британского консула на выезд во Францию. Его пронзило ледяное предчувствие. Рядом обнаружился билет в Кале и список вещей в дорогу, написанный рукой Хэрриет. У Люциана скрутило живот. Он попятился от стола, словно увидел ядовитую змею.

Поздним вечером жена ворвалась в его спальню раскрасневшаяся и немного растрепанная, словно поднималась по лестнице бегом. Люциан остался сидеть в кресле, и она смутилась, перевела взгляд на давно погасший камин.

– Ты меня совсем заждался, да? – спросила она, тяжело дыша. – Нам было так хорошо, что я совсем забыла про время!

Он поднял билет во Францию.

– Собираешься отдыхать? – осведомился он. – Или решила меня бросить?

Глава 35

Хэрриет узнала билет и замерла, словно ее застигли на месте преступления.

– Все ясно, – холодно проговорил Люциан.

Он думал, что они помирились, но то была лишь краткая передышка. Хэрриет двинулась к нему навстречу с виноватым видом, и в ушах его зашумела кровь. Нет, она планировала не отдых. Люциан покачал головой.

– Изволь объяснить.

Она нервно сплела пальцы.

– Это правда, я должна уехать во Францию.

– Должна, говоришь, – в качестве кого?

Плечи ее поникли. Пульс Люциана бешено ускорился. Неумолчные шепотки в глубине сознания превратились в рев: справедливость всегда торжествует, обманутая селки всегда возвращается в море…

Люциан поднялся.

– Почему? – вспылил он. – Тебя не понять! То боишься меня потерять, то планируешь побег!

Голос его звучал резко, выдавая бушующие эмоции. Эгоистичная, собственническая сторона личности обязана взять верх, иначе он ее потеряет.

Хэрриет прижала пальцы к вискам, словно пытаясь выбросить его из головы.

– Никакой это не побег – я мечтала о Франции много лет, с самого детства, – призналась она. – Теперь у меня появились веские причины, чтобы уехать.

Ее причины его не волнуют – к черту доводы рассудка!

– Ты планировала и вчера, со мной в постели? – требовательно спросил Люциан. – В то время ты казалась вполне довольной.

Хэрриет вспыхнула.

– Это было очень приятно и необходимо нам обоим, – ответила она, – но лишь подтвердило, что я должна уехать.

– Ты совсем сбила меня с толку, Хэрриет.

Люциан удивился не сильно – отчасти шок был наигранным. Над бурей отрицания, взметнувшейся в его душе, парило ясное осознание: так и должно случиться. Страх ее потерять присутствовал всегда, таился на самом дне, под камнями.

Она провела рукой по лицу.

– Наша близость не в силах унять назойливый голос, который велит мне уехать. Игнорировать свое желание я не могу – оно не каприз, не внезапная прихоть. Я думаю об этом постоянно, с тех пор, как мы поженились, ведь начали мы с тобой совсем не с того. Есть и другие причины, с браком никак не связанные. Мое сердце…

– У твоего сердца, – перебил он, – долг передо мной!

Люциан поморщился, отчаянно желая взять свои слова обратно, потому что прозвучали они одновременно властно и навязчиво, а Хэрриет побледнела.

Ее взгляд задержался на его груди.

– Знаю, – прошептала она, – знаю.

– Неужели для тебя это больше не важно?

– Важно, – упавшим голосом произнесла она, – ведь ты готов был закрыть меня от пули.

– И тебе это не дает покоя? – недоверчиво спросил он. – Разве не ты говорила, что каждый из нас заслуживает любви, за которую готов умереть?

Костяшки ее пальцев побелели, ногти впились в мягкие ладони.

– Да, – признала Хэрриет. – И я чувствую себя безмерно желанной. Также я прекрасно понимаю, сколь многим тебе обязана, что делает твою власть надо мной еще сильнее.

Ему захотелось вскричать: «Как насчет твоей власти надо мной? Какой же я дурак!»

– Я имел в виду твою брачную клятву, – пояснил Люциан, стараясь говорить спокойно. – И ничего больше. Желание защитить тебя от Мэтьюса было инстинктивным, можешь поверить. Ну что, полегчало?

Она посмотрела ему в лицо и неуверенно улыбнулась.

– Пожалуй.

Напряжение, сковавшее его мышцы с тех пор, как она вернулась, чуть ослабело.

– Отлично, – кивнул он. – Теперь насчет Франции. Почему ты не можешь просто поехать отдохнуть, к чему такая секретность?

Ее лицо снова стало непроницаемым.

– Я еду не отдыхать, – проговорила она, – во-первых, не знаю, сколько мне потребуется там пробыть…

– Но я-то должен это знать! – Внезапно Люциан сообразил, что долгое отсутствие – пара лет или больше – даст ей право на развод на основании раздельного проживания…

– Я не знаю, сколько времени мне потребуется, – упрямо возразила Хэрриет. – И что еще более важно, я должна быть уверена, что ты не прикажешь мне вернуться.

– Не прикажу, – заверил он. – Зачем мне это нужно?

Хэрриет бросила на него красноречивый взгляд.

– Однажды ты уже уволок меня силой, когда я собралась во Францию.

Перед мысленным взором Люциана возникла толкучка на вокзале Виктория. Он схватил ее, и Хэрриет обозвала его дикарем. Но ведь тогда было совсем другое дело, хотел возразить Люциан и понял, что для Хэрриет это одно и то же. Неужели она думает, что он отойдет в сторону и будет безучастно наблюдать, как уходит драгоценное время, пока она не получит законное основание с ним развестись? Как муж, он имеет право потребовать, чтобы она жила с ним, имеет право заставить ее силой…

– И что же ты предлагаешь? – спросил он с таким надрывом, что Хэрриет заколебалась.

– Раздельное проживание, – наконец сказала она. – A mensa et thoro[12].

Вот и все.

– Ты просишь развода, любимая.

Хэрриет покачала головой.

– Нет, это всего лишь даст мне право отсутствовать в твоей постели и в супружеском доме.

Всего лишь!

– Пустые слова! – воскликнул Люциан, и она съежилась от горечи в его голосе. Насколько он знал, право a mensa et thoro дается церковью. Хэрриет сможет отсутствовать сколько пожелает, сможет заводить любовников… Да, его селки стремится на свободу. И в любой легенде добрые люди за нее бы порадовались. Дышать стало больно – легкие жгло словно огнем.

– Как насчет Оксфорда? – спросил он.

– Я уведомила их, что беру творческий отпуск, – ответила Хэрриет. – Я и так уже пропустила часть семестра.

Она все тщательно распланировала.

– А как насчет скандала, – еле выговорил он, – из-за раздельного проживания?

Хэрриет вздернула подбородок и, казалось, стала на несколько дюймов выше.

– Переживу, – отрезала она. – После того как мне в голову целились из пистолета и едва не убили тебя, сплетни я переживу.

Люциан смотрел, как она стоит напротив него, гордо склонив голову набок, как рыжие волосы вьются вокруг ее лица, словно жидкое пламя, и не мог сдержать эмоций.

– Ты должна знать, что я люблю тебя, – сказал он, – очень люблю.

Нежные губы дрогнули, но в глазах блеснула сталь.

– Я знаю вот что: мне хочется, чтобы за мной ухаживал мужчина, которого я люблю, – заявила Хэрриет. – Чтобы он добивался моего расположения, чтобы преклонил колено и просил моей руки. Мне хочется жить без единого сомнения в том, что я влюбилась в своего пленителя потому, что у меня не было другого выбора. Замужество лишает меня всех прав. Если я от них отказываюсь, то решение должно быть осознанным, а не вынужденным.

Похоже, она так и не простила ему жульничества в начале знакомства. Is da thrian tionnsgnadh, то есть хорошее начало – половина дела. Люциан невесело рассмеялся.

– Я полжизни невозможное делал возможным, – признался он. – Чего я не могу, так это повернуть время вспять.

– Знаю, – ответила она, – однако ты даже ни разу не извинился.

По его лицу расплылась улыбка – черная и вязкая, словно деготь.

– Потому что я не испытываю сожаления. Я тебя пленил, и ты подарила мне несколько дней истинного счастья. – Люциан стиснул в кулаки безвольно висевшие руки, словно пытаясь задержать ускользающее блаженство, но схватил лишь пустоту. – Для меня ты стала светом во тьме, к которой я себя приковал.

Решимость на лице Хэрриет сменилась состраданием.

– Ты не единственный мой тюремщик. Я восстаю против всех, кто меня принуждал: отца, матери, сестры, целого общества, которое сговорилось и решило, что для женщины с моральной точки зрения лучше стать женой незнакомого мужчины, чем простить ее за неосторожный поцелуй. Я бунтую против смертельного страха, въевшегося в самые мои кости, страха, что произойдет нечто ужасное, если я тебе откажу. – В уголке рта проступила усталая улыбка. – И теперь мне пришлось тратить свое драгоценное время, чтобы объяснить тебе положение вещей.

Знакомые слова – он сам их сказал, когда Хэрриет пыталась сделать что-нибудь полезное в Драммуире. Замкнутый круг! Она тоже в него угодила, а он держит путы, которые ее пленили. Люциан сглотнул. Он падал, хватаясь за соломинки, и не мог удержаться.

– Хотя ты и чувствовала себя изгоем в семье, ты – настоящая дочь своего отца, – наконец прошептал он. – Кажешься такой бесхитростной, зато потом наносишь удар в самый неожиданный момент.

Люциан не знал, то ли ему гордиться ею, то ли проклинать.

Хэрриет подошла к нему, взяла за руку. Он опустил взгляд и засмотрелся на знакомую ладошку, на изящные пальцы. Грудь пронзила боль. Всего несколько минут назад ее рука принадлежала ему, доступная, как своя, ведь любовники становятся единым целым… Теперь все изменилось, и Хэрриет права. Он провел большим пальцем по шелковистой коже на запястье.

– Меня это бесит, – прошептал Люциан, потому что не мог сказать «мне больно». Забавно, что правильный поступок неизбежно разбил ему сердце, едва он обрел его заново.

– Люциан. – Он нехотя поднял взгляд. Карие глаза жены светились все тем же чертовым состраданием. – Даже если бы у нас с тобой все началось правильно, мне следовало бы уехать на какое-то время. Видишь ли, прочитав новость про Ратленда, я очень на тебя разозлилась.

– Помню. Я думал, мы помирились.

Она кивнула.

– Да, но одна из причин, по которой я так разозлилась, заключается в том, что я почувствовала себя глупой, обманутой и сорвалась. Не раньше, так позже – ты был прав, отчасти я действительно тебя проверяла. Я хотела, чтобы ты изменился, чем-то пожертвовал, ведь я заплатила огромную цену. И мне захотелось доказательства твоей любви, поскольку наши брачные клятвы ничего не значили, поскольку я угодила в расставленную ловушку, как дурочка…

– Перестань повторять это слово, – нетерпеливо перебил он. – Ты вовсе не дурочка, совсем даже наоборот!

Ее улыбка стала до боли грустной.

– Я полжизни слышала это слово в свой адрес в разных вариациях, – проговорила Хэрриет. – Знаю, что неправда, но не чувствую. Я за себя боюсь. Внешне я выгляжу вполне благополучно, однако внутри меня живет та самая девочка, которая все еще учится в интернате и страдает от неуверенности в себе. Теперь я вижу, откуда мои странности в поведении, в словах и поступках, зависимость от чужого мнения, надуманные огорчения – я смешиваю текущие проблемы с застарелыми обидами. Я знаю нескольких женщин с подобной раздвоенностью натуры – они успешно ведут хозяйство, но не могут принимать без мужа даже простейших решений или, наоборот, пытаются контролировать мельчайшие детали, лишь бы ощущать, что владеют ситуацией. Да и могли ли они стать иными? Мы плавно переходим от отца к мужу, не имея возможности познать себя. Мы остаемся детьми, живем в своем мирке, постоянно ориентируемся на других, и те продолжают говорить нам, кто мы есть. Я еще молода! Пока не поздно, я могу научиться быть собой. Я уже гораздо меньше завишу от чужого мнения и хочу двигаться дальше. Мне нужно поехать во Францию.

* * *

Люциан подписал бумаги, которые положили конец его власти над ней, в церковном суде в Вестминстере. Хэрриет пришла в скромном сером платье, но в полумраке зала ее волосы светились, словно рубины, и от нее нельзя было отвести глаз. Стоило посмотреть в ее сторону, и Люциана пронзали три недоверчивых взгляда – жена привела для поддержки своих подруг: герцогиню Монтгомери, леди Кэтриону и благоверную Баллентайна, изящную, как куколка, леди Люсинду. Внешность последней была весьма обманчива – всякий раз, когда Люциан встречался с ней глазами, она зыркала так, словно готова вцепиться ему в горло, причем с радостью.

На улице ему в лицо ударил порыв холодного ветра, за шиворот потекли капли дождя, по спине пробежала дрожь. Хэрриет прошла рядом с ним через широкую двустворчатую дверь в защитном кольце подруг, остановилась и вздернула подбородок, оглядывая площадь, словно собиралась с духом. Сквозь леденящий ужас Люциан ощутил укол вины. Их союз начался и окончился скандальными заголовками в газетах, в то время как она наивно мечтала об идеальном браке, навеянном любовными романами…

Он прочистил горло.

– Скоро уезжаешь?

Хэрриет повернулась к нему, и у Люциана перехватило дыхание. В мягких белых мехах она напоминала ледяную принцессу.

– Да, завтра.

Она не захотела сообщать, куда именно едет. Да это было и неважно. Хотя Люциан мог бы протянуть руку и коснуться ее милого личика, между ними уже пролегло непреодолимое расстояние. Удивительно, как двое сливаются воедино, буквально дышат друг другом и потом снова становятся чужими…

– Turas math dhut, – сказал Люциан. – Счастливого пути.

Глаза ее заблестели. Неужели от разочарования? Хэрриет справилась с собой и изящно кивнула.

– Пойдем, дорогая. – Леди Люсинда взяла ее за локоток и повела.

У Люциана защемило в груди, словно его сердце все еще было привязано к ее.

– Хэрриет.

Она обернулась.

– Да?

Он снял цилиндр.

– Прости меня.

Она сделала знак подругам обождать. Теперь на Люциана уставились четыре пары глаз, но он видел лишь ее – он смотрел так, словно пытался проникнуть ей в душу.

– Прости меня, – повторил он. – Жаль, что не сказал этого раньше. Полагаю, мне не хотелось признавать свою вину – я боялся тебя потерять.

За плечом Хэрриет леди Люсинда издала сердитый рык.

– Прости, – повторил он, – прости, что удерживал тебя, хотя понятия не имел, как о тебе заботиться. Честно говоря, любовь застала меня врасплох. Это чувство меня пугает, оно жестоко и неотвратимо. Оно требует, чтобы под него приспосабливались вопреки здравому смыслу, вопреки всему, что было прежде… У меня слишком мало опыта в таких делах. Я думал, что смогу остаться прежним и в то же время начать все заново с тобой, но ошибся. Ты поступила правильно, попросив отпустить Ратленда, только я жил в гневе слишком много лет и сам не заметил, как гнев стал частью меня – как сердце, как любой другой жизненно важный орган или ноги, на которых я стою. Я просто физически не мог его отпустить…

Размышляя, стоит ли говорить что-нибудь на прощание, Люциан подумал о своем гневе – силе, давшей ему столь многое – богатство и упорство в достижении вроде бы совершенно безнадежных целей. И тогда до него дошло, что им двигал не только гнев, но и надежда. И, пожалуй, горе. Гнев – эмоция простая, его легко узнать и назвать. Горе… горе подразумевает страдание, уязвимость – ненавистное чувство; стоит открыть брюхо, и кто-нибудь непременно вонзит в него острые когти. И все же, несмотря на то что инстинкт велел ему защищать и контролировать тех, кого любит, Люциан понял: любовь подразумевает и уязвимость. Больше всего он любил жену и мог выражать свою любовь лучше всего в те моменты, когда она лежала перед ним обнаженная и податливая, доверчиво открывая свои самые чувствительные места. А когда он наконец отступил и позволил ей уйти, она посмотрела на него с бесконечной нежностью. Он позволил ей уйти. Возможно, теперь они не увидятся много лет.

– Я хотел именно тебя, – хрипло сказал Люциан. – Жаль, что я не могу повернуть время вспять. Прости меня!

Она моргнула, с ресниц упали слезы.

– Люциан!

Леди Люсинда потянула Хэрриет за руку.

– Хэтти, – прошептал он.

Она стряхнула руку подруги, подошла к Люциану и поднялась на цыпочки. Ноздри защекотал запах ванили, ее губы прижались к его холодному уху.

– Я прощаю, – выдохнула она. – И я тебя люблю! Помни об этом.

Она спустилась по лестнице под руку с подругой, не оглядываясь, а он еще долго стоял и смотрел ей вслед, хотя экипаж давно отъехал от тротуара и исчез в лондонской суете.

Глава 36

Апрель 1881 года, южная Франция

Весенние дни в Кармаге были столь же теплыми и тягучими, как августовские дни в Лондоне. Прозрачные льняные занавески лениво колыхались от соленого бриза, гулявшего по равнине перед распахнутыми окнами. Вероятно, летом в Митилена-Вилле стоит невыносимая жара.

Хэрриет обернулась к классу. На нее выжидательно смотрели пятнадцать пар глаз – разношерстная группа из молодых и старых женщин со всех уголков Европы. Она указала на доску:

– Запишите формулу, пожалуйста, потом мы обсудим весь процесс.

Пятнадцать перьев принялись усердно корябать бумагу, и внимание Хэтти снова переключилось на ближайшее окно. Коричневая грунтовая дорога, петлявшая через болотистую местность, была пуста. Как и всегда. Солнце стояло высоко, водоемы блестели, словно зеркала. Да, наступит жара. Можно дождаться цветения лавандовых полей, потом переехать в Париж или в Италию. Или в Шотландию…

Она прочистила горло.

– Итак, – обратилась Хэтти к классу. – Что мы сделаем, получив бромированный коллодий? Мисс Эстер.

– Добавим в раствор, – робко ответила мисс Эстер. – По капельке, не забывая помешивать.

– Как ромовую эссенцию в тесто, – пояснила бойкая мадемуазель Клодин без тени смущения.

Раздалось хихиканье.

– Совершенно верно, – сказала Хэтти, дождавшись тишины. – И что получится?

– Бромид серебра?

– Эмульсия бромида серебра. Когда ее можно будет использовать? Мадемуазель Клодин.

– Точное время назвать сложно, она должна стать по консистенции как сметана, что обычно занимает часов пятнадцать.

– Браво!

Вид старательно склонивших головы учениц и летающих по бумаге перьев наполнял ее грудь теплым чувством. Теперь Хэтти поняла, что значит расти над собой – с каждым всплеском учительской гордости, с каждым маленьким успехом в импровизированной лаборатории она чувствовала, как вытягивается и выходит за пределы некогда очерченных для себя границ. Застарелые страхи понемногу отпускали; с тех пор, как словесная слепота помогла ей сохранить жизнь, связанный с учебой ужас начал отступать. Она просто поручила мисс Эстер проверять цифры в ее формулах, чтобы случайно не написать инструкцию для взрывчатки, и ученицы перестали обращать на это внимание. Здесь, в анклаве, задавали мало вопросов. Большинство женщин проживали под вымышленными именами и сведениями о себе делились только по мере того, как росло взаимное доверие. Анонимность давала чувство свободы. Хэрриет уподобилась чистой фотографической пластине, на которой можно запечатлеть все что угодно.

Жизнь в Митилене протекала приятно. С утра до обеда Хэтти давала уроки, после обеда все отправлялись на прогулку с фотографическими аппаратами и пытались снимать всякую живность. Чаще всего им попадались дикие белые лошади, свободно скакавшие по Камаргу, и стаи фламинго, бродившие по мелководью. Ярко-розовые птицы вдохновили Хэтти на эксперименты, и она до поздней ночи пробовала различные соотношения пигментов на дихроматной желатиновой пластине, пытаясь передать цвет.

По воскресеньям после службы она читала романы и эссе, пила сухой сидр в окруженном стенами саду. Она писала много писем. Ждать почту из Шотландии было очень утомительно. «Если ты все еще хочешь заняться изготовлением мыла, то профсоюз в твоем регионе предлагает женщинам-предпринимателям ссуды, – написала Хэтти вскоре после прибытия в Камарг. Она знала это наверняка, потому что потратила часть доставшихся от мужа денег на благие цели. – Сможете ли вы простить меня за поспешный отъезд?» Ответ пришел через несколько недель: «Рози Фрейзер говорит, что только в том случае, если вы вернетесь и завершите начатое. Мадам, я не буду варить мыло. Хэмиш Фрейзер сделал мне предложение, и я согласилась! Я стану женой шахтера или писателя, если он когда-нибудь закончит редактировать свою книгу…»

Снова и снова Хэтти задавалась вопросом, как продвигаются политические махинации Люциана и планы по обобществлению шахты. Ночью, лежа в своей спартанской спальне в одиночестве, она чувствовала его присутствие – и во снах, и в кровати – и просыпалась от тоски по его крепкому телу, слыша шепот бывшего мужа.

Приближалась Пасха, и ее ученицы окрашивали по трафаретам яйца, которые она собиралась использовать для изучения контрастности и текстуры. Пока Хэтти записывала инструкции на доске, класс за спиной гомонил.

– Мадам, – воскликнула Клодин, – там какой-то мужчина!

Встревоженная Хэтти выглянула из окна. И в самом деле, по грунтовой дороге в туче пыли несся всадник. Сердце сжалось от предчувствия. Широкие плечи мужчины было видно за милю. Хэтти поймала себя на том, что прижимает руку к груди, пачкая зеленый корсаж, попыталась стряхнуть мел, но стало только хуже.

– Не волнуйтесь, – неожиданно высоким голосом проговорила она. – Я его знаю.

По классу прокатилось облегчение, и женщины бросились к окнам, гадая, красив он или нет.

– Allons-y![13] – Хэтти хлопнула в ладоши. – Мадам, внимание на доску, пожалуйста.

К тому времени как урок закончился и ученицы разошлись, лицо Хэтти горело. Она стояла возле учительского стола с разбросанными бумагами, скоплением склянок, баночек, кусков мела и ждала. О, как она ждала!

В дверном проеме появилась Элиза, сурово глядя из-под фуражки охранника.

– Мадам, к вам посетитель – мужчина, который говорит, что его зовут Блэкстоун.

Хэтти обдало жаром.

– Да, – сказала она, – я хочу его принять.

Элиза смерила ее взглядом.

– Месье желает видеть вас немедленно.

Она смогла лишь кивнуть.

Когда он вошел с торжественным видом, держа цилиндр под мышкой, классная комната исчезла, словно горы Шотландии в тумане. Хэтти почувствовала, как ее дух взмывает над телом.

Он остановился на почтительном расстоянии.

– Доброе утро, миссис Блэкстоун.

Его одежда была в пыли, темные волосы над воротником курчавились.

– Люциан, – внезапно охрипшим голосом произнесла Хэтти.

Он шагнул ближе, и от него повеяло конским потом и дорогой, но в первую очередь Хэтти ощутила тот самый запах, который так любила, и ее колени дрогнули.

– Прости за внешний вид, – сказал он, пристально всматриваясь в ее лицо. – Хорошо выглядишь.

Он тоже выглядел хорошо и гораздо красивее, чем во снах. Нет, это не сон! Он действительно здесь.

Люциан окинул взором формулы на доске, набор химикатов на столе и результаты экспериментов с цветом – фотографии на противоположной стене.

– Твой класс? – Судя по виду и голосу, Люциан был впечатлен и гордился ею.

– Да, – ответила Хэтти. – Я учу фотографии. Живописи тоже, но в основном фотографии. И еще я устроила здесь лабораторию.

Кривая улыбка Люциана напомнила ей о красновато-коричневых горных склонах, о дне на берегу моря, о том, как она лежала обнаженной в его крепких объятиях на скрипучей гостиничной кровати. Во рту у нее пересохло.

– Что привело тебя сюда?

Он положил цилиндр на стол.

– С тех пор как мы расстались, кое-что не идет у меня из головы.

Вспомнив их последнюю встречу на ступенях суда, Хэтти невольно содрогнулась.

Люциан посмотрел ей в глаза.

– На прощание ты сказала, что любишь меня.

– Да.

– А перед этим говорила, что хочешь, чтобы мужчина, который тебя любит, за тобой ухаживал и добивался твоей руки.

Хэтти кивнула, и ее пульс зашелся в обнадеживающем, судьбоносном ритме.

Люциан помолчал.

– Ты состоишь с кем-нибудь в связи?

Ей вспомнились кареглазые французы, которые приносили ей цветы и шоколад и спорили, кто понесет ее фотоаппарат, как бы далеко она ни забредала со своим классом.

– Я состою в переписке с месье Луи Дюко дю Ороном, – призналась Хэтти. – Он существенно расширил мой кругозор.

Лицо Люциана окаменело.

– Дю Ороном, – повторил он.

– С изобретателем, – пояснила она. – Я решила заняться цветной фотографией, а он один из пионеров в этой области. Впрочем, вряд ли ты имеешь в виду такую связь.

Напряжение, сковавшее его плечи, когда он вошел, ослабело.

– А как насчет твоего пленителя? – поинтересовался он, пристально глядя на нее. – Ты все еще к нему привязана?

– Нет, – прошептала она, – но все еще питаю нежные чувства к мужчине, за которым была замужем.

Люциан судорожно выдохнул.

– Тогда я хочу за тобой ухаживать, – хрипло проговорил он, – и добиваться твоей руки.

– Я так рада, что ты приехал! – вырвалось у Хэтти. Она очень на это надеялась, хотя и не ожидала, невзирая на спасительную надежду, которую подала ему на ступенях суда. – Теперь я понимаю, как сильно этого ждала!

Люциан посмотрел на нее настороженно.

– Мне потребовалось время, чтобы тебя найти. И ты очень ясно дала понять, что хочешь побыть одна, поэтому я сомневался, что ты обрадуешься, если я появлюсь слишком рано.

Как он провел последние полгода? Бывало ли ему одиноко? Флиртовал ли он с другими женщинами?

– Как у тебя дела? – спросила Хэтти, внезапно встревожившись.

– Хорошо, – заверил он, – собаку завел.

– Собаку! Какую?

– Маленького уиппета, – сконфуженно признался он. – Грациозная зверюшка. Не уверен, что она считает себя собакой.

Хэтти невольно рассмеялась.

– Люциан, почему именно уиппета?

– Подумал, тебе понравится, хотя прекрасно знал, что тебя нет. – Он пожал плечами. – Сам не знаю почему.

У нее в горле встал комок.

– Как у тебя дела? – нежно спросила она.

Их взгляды встретились, и в его глазах Хэтти увидела неприкрытую, глубокую тоску.

– Как-то справлялся, – ответил он. – Наполовину мучился, наполовину надеялся.

Она удивленно моргнула.

– Ты… ты прочел «Гордость и предубеждение»?!

– Я прочел их все, – с легкой иронией признался Люциан. – Больше всего мне понравился «Север и юг», но в любом случае я разучил много пышных фраз, чтобы правильно ухаживать за потерянной любовью.

Хэтти подошла к нему совсем близко, коснулась носками туфель его сапог.

– Как, – прошептала она, – как бы ты сказал это своими словами?

Он вгляделся ей в глаза.

– Я по тебе скучаю. Возвращайся домой!

Хэтти закрыла лицо руками и сквозь пальцы увидела накрахмаленный, аккуратно сложенный платок. Она взяла его и прижала к носу, просто чтобы ощутить любимый запах.

– Знаешь, я тоже готов ждать тебя восемь с половиной лет, – проговорил он.

Она резко подняла голову.

– Нет! Прошу, начинай ухаживать за мной поскорее! – Хэтти потянула серебряную цепочку, которую никогда не снимала, и вытащила из-за корсажа обручальное кольцо и любовную ложечку.

Глаза Люциана расширились.

– Чем скорее, тем лучше, – прошептала она.

– Ну что ж, – тихо сказал Люциан. – На перекрестке дорог есть таверна. Там романтично. Цветы в корзинках и сердечки на ставнях.

По щеке Хэтти скатилась первая слеза. Он взял ее лицо в ладони и нежно погладил скулы большими пальцами.

– Mo chridhe, ты согласишься составить мне компанию за ланчем?

Она положила руку ему на затылок, ощутила тепло и силу, почувствовала, как от прикосновения к мужу спадает напряжение в груди. Повернуть время вспять они не в силах, зато могут начать все сначала.

– Да, мистер Блэкстоун, – ответила Хэтти и прильнула к нему.

Эпилог

– Это… – Профессор Раскин заколебался. Он делал вид, что изучает проектор, который Хэтти установила в центре затемненной выставочной залы. – Я бы сказал, что это…

Если бы он произнес «прелестно», Хэтти вышвырнула бы его прямо из окошка верхнего этажа художественной галереи в Шордиче, невзирая на две дюжины свидетелей из высшего света и сотню простых посетителей, интересующихся фотографией. Как и предполагалось, на открытие выставки явилась толпа. Для рабочих вход был бесплатным, а дорогие билеты разошлись, как горячие коржики, в тот же день, как о выставке объявили в газетах. «Они придут взглянуть на скандально известную Гринфилд-Блэкстоун, а не на твои фотографии», – заверила ее Мина, но глаза ее искрились смехом.

Мина с мужем-рыцарем рассматривали детские фотографии на восточной стене, где каждый снимок подсвечивался безопасной рудничной лампой. Освещение было достаточно слабым, чтобы не мешать основной инсталляции: на северной стене непрерывно показывались портреты жителей Драммуира через волшебный фонарь, подключенный к небольшому двигателю на угле. Дым выходил через металлическую трубу в окно, однако в воздухе все же слегка пахло угольной шахтой. Вокруг двигателя толпились репортеры с блокнотами.

– Современно, – наконец произнес Раскин. – Очень современно.

– Благодарю, – рассеянно ответила Хэтти, выискивая в толпе подруг.

– Потрясающая идея, миссис Блэкстоун, – добавил Раскин. – Мы рады, что вы снова вернулись в Оксфорд.

Прежде от его слов она пришла бы в восторг, но теперь ощутила в лучшем случае умеренную радость. Мнение Раскина утратило свою волшебную силу. Хэтти больше не стремилась к его похвалам. Также ее больше не заботили похвалы праздной публики – свою работу она посвятила людям, которых знала, и надеялась, что ей удастся изменить жизнь в Британии к лучшему. Выставкой Хэтти была довольна. Вот что действительно имело для нее значение.

– Все хорошо, дорогая? Тебе не жарко?

Аннабель подошла к ней с бокалом в руке и внимательно вгляделась в лицо. Хэтти коснулась пылающих щек.

– Я в порядке. А что, лицо слишком красное? Как же ты заметила в темноте?

Подруга улыбнулась.

– Вид у тебя очень задумчивый, хотя вроде бы ты должна торжествовать, – пояснила она и склонилась ближе, обдав Хэтти нежным ароматом жасмина. – Директор Королевской академии явно заинтересован в приобретении твоих работ.

– Да неужели?!

Потом к ним присоединилась Люси под руку с Катрионой.

– Потрясающая выставка, Хэтти! – воскликнула она. – В искусстве я разбираюсь слабо, но даже самые закостенелые обыватели неодобрительно бурчат себе под нос, так что ты отлично справилась.

Хэтти отпила выдохшегося шампанского.

– Жаль, что здесь нет Мари и Хэмиша Фрейзеров.

После возвращения из Франции она на два месяца поселилась в гостинице «Дроуверс». На пару недель Люциан к ней присоединился, чтобы обсудить с Бойдом эксперимент с передачей шахты в собственность общине и проследить за прокладкой новых железнодорожных путей, которые улучшат технические возможности угледобывающей промышленности Файфа. Хэтти целыми днями общалась с Фрейзерами, посещала месторождения, спускалась в штольни, чтобы самой во всем разобраться. Дошло до того, что Хэмиш направлял не только ее объектив, но и художественное восприятие. «Не хочешь попробовать снимать сам? – предложила она уже через неделю. – Я научу». Хэмиш засмеялся и сказал, что скорее вырвет себе глаза и замаринует, чем станет щуриться целыми днями на крошечные перевернутые картинки. Однако он сделал портрет матери, и Хэтти было приятно, что в данный момент оригинал украшает кухонную стену Рози Фрейзер. Возможно, в один прекрасный день представитель общины Драммуира примет приглашение и приедет в Лондон. Возможно, когда Хэмиш пришлет свой законченный роман в «Лондонский печатный двор». А пока он все еще занят правкой.

Катриона смотрела на нее, как всегда, спокойно и внимательно.

– Думаешь, они бы одобрили?

Шахтеры заявили бы, что в этой зале никто не отличит кирку от своей задницы. Хэтти хихикнула.

– Мой материал они одобрили, – кивнула она. – И я очень надеюсь, что одобрят и весьма солидную сумму, которую я переведу на счет общины.

– Если хочешь продать снимки за хорошую цену, – предложила Аннабель, – то герцог наверняка будет отличным покупателем.

Герцог Монтгомери находился возле стола с закусками – в полумраке его прямые плечи и блеск светлых волос узнавались безошибочно. Как и высокий силуэт лорда Баллентайна, стоявшего рядом с герцогом. К ним присоединился Люциан, и Хэтти отчаянно захотелось превратиться в муху и понаблюдать с ближайшей стены за этой невероятной троицей – трое мужчин с ледяным, самодовольным и мрачным темпераментом наверняка составляли убойную компанию. Впрочем, тем и важны подобные мероприятия, что на них пересекаются те, у кого в обычной жизни так мало общего. Люциан непременно воспользуется шансом и поговорит с Монтгомери о своей стратегии в продвижении законопроекта о собственности замужних женщин.

Наблюдая за Люцианом, она ощутила прилив нежности. Несколько дней назад он преклонил колено и попросил ее снова стать его женой. Хэтти смаковала свое «да», как упоительно-сладкий кусочек нуги.

– Смотрите-ка, – раздался насмешливый голос, – а вот и сама художница!

Айоф Бирн. Подруга Люциана пришла со спутницей – под локоток ее держала юная блондинка в платье из розовой тафты. Айоф ласково похлопала ее по руке.

– Моя подруга мисс Сьюзен Паттерсон, – представила она молодую женщину и пояснила для Хэтти: – Мисс Паттерсон – ваша большая почитательница.

Мисс Паттерсон застенчиво улыбнулась. Идеально очерченные губы и светлые локоны придавали ей сходство с ангелочком.

– Ваши работы замечательны, – мягким голоском проворковала она. – Я посещаю много подобных выставок, и видеть надежду и достоинство вместо сплошных страданий очень хорошо. Соседство снимков лиц и рук – удачная идея.

Сердце Хэтти налилось гордостью.

– Благодарю. На это меня вдохновила миссис Рози Фрейзер.

– Я видела ее имя на плакате, – отозвалась мисс Паттерсон.

Айоф взяла с подноса два бокала шампанского и протянула один мисс Паттерсон.

– На самом деле она хочет поговорить о ваших благотворительных проектах.

– Какой вас интересует?

– Насколько понимаю, вы с миссис Ван дер Вааль недавно создали Инвестиционный комитет, – сказала мисс Паттерсон.

– Похоже, молва разнеслась быстро, – с приятным удивлением признала Хэтти.

В качестве штаб-квартиры комитет использовал комнаты в одном из пустующих особняков Люциана. Джулиан Гринфилд предложил свою помощь, стремясь загладить вину, потому что хотел возвращения Хэтти к пятничным семейным обедам, но вместо него она выбрала Закари. Ее брат, который вечно будет винить себя за то, что хранил от нее секреты, вызвался с удовольствием. Он даже потеплел к Люциану, когда Хэтти сошлась с ним снова.

– Мы все еще работаем над критериями этических вложений, – сообщила Хэтти мисс Паттерсон.

Молодая женщина заинтересовалась:

– И как же вы это делаете?

– В настоящий момент мы тесно общаемся с квакерской общиной Оксфорда – мы заметили, что они не вкладывают в компании, связанные с производством оружия или торговлей оружием.

– Я заинтригована, – призналась мисс Паттерсон. – Начинала я с хлопка, и, возможно, мой опыт вам пригодится.

Глаза Хэтти округлились.

– Вы из тех Паттерсонов, которые занимаются текстилем?

– Была, – прошептала Айоф, – пока не вступила в профсоюз рабочих своего отца.

В этой фразе заключалась целая история, и Люси тоже ее уловила. Она вылезла вперед.

– Не желаете ли примкнуть к движению за избирательное право для женщин?

– Чего я действительно желаю, так это знать, возможно ли исцелить язвы общества с помощью той же системы, которая их вызвала, – призналась Айоф Бирн. – Реформа или революция, вот в чем вопрос.

– Она мне нравится, – восхитилась Люси. – Хэтти, где ты ее нашла?

Хэтти ощутила за плечом знакомое присутствие, обернулась и встретила спокойный взгляд Люциана. Он поднял карманные часы.

– Пора говорить речь, – напомнил он. – У тебя пять минут.

Сердце Хэтти пропустило удар. Она едва не забыла, как дышать. Ей довелось учить химии целый класс женщин. Она смотрела в дуло пистолета. Сейчас на ней ее любимый наряд: очаровательная шляпка и облегающее элегантное платье из фиолетового атласа, отделанное бархатом и расшитое жемчугом. Речь будет потрясающая!

Люциан склонился ближе, дразня ее ароматом мыла для бритья.

– Тебе что-нибудь нужно? – прошептал он. – Может, стакан воды?

В идеально пошитом темно-синем сюртуке, облегавшем его ладную фигуру, муж был чертовски хорош.

– Спасибо, – ответила Хэтти с улыбкой. – У меня есть все, что нужно.

В его глазах вспыхнула радость. Люциан скользнул взглядом по цветку чертополоха, приколотому к ее корсажу.

– Представитель китайской миссии попросил представить его тебе.

– Да неужели?

– Я уведомил его, что пара известных ваз вернулась к нему благодаря содействию моей жены.

Между ними разлилась тихая радость. Люциан и Хэтти стояли рядом, соединив сердца и мизинцы, всего год спустя после их первой встречи в Челси. Хаос первых дней знакомства отступил, они научились любить друг друга, их новый союз дарил обоим ощущение тепла и безопасности. Они все еще казались странной парой – разная внешность, разное воспитание, разный темперамент. Тем не менее на палитре художника два противоположных цвета считаются взаимодополняющими. Высокий контраст создает сильное впечатление, и они смотрятся особенно удачно, когда находятся рядом.

Хэтти нахально вложила руку в ладонь Люциана.

– Я – оранжевый на твоем синем фоне, – заявила она.

Он нежно сжал ее пальчики.

– Моя сумасбродная девчонка!

– По одиночке мы с тобой прекрасны, – пояснила она, – но вместе – просто великолепны!

Примечание автора

Несчастный случай, в результате которого погибла семья Люциана, был навеян аварией на шахте Хускар в Силкстоуне в 1838 году, которая в числе прочих подобных способствовала принятию Закона о рудниках и угольных шахтах. Похоже, больше всего общество тогда волновало, что женщины работают в штольнях практически голыми, и дружественная шахтерам газета «Лейбор Трибьюн» писала: «Женщина, привыкшая к подобному труду, вряд ли способна надлежащим образом выполнять домашние обязанности или создавать мужчине уют». Некоторое время люди ездили на шахты и снимали женщин в брюках, потом продавали фотографии, и шахтеры стали получать процент с продаж. Женщины-шахтеры держались за свою работу и уклонялись от исполнения закона, потому что им нужно было кормить семьи. Во многом они стали воплощением противоречия между идеальной женщиной Викторианской эпохи (ангел в доме) и реальной, которой приходилось заниматься физическим трудом, чтобы выжить.

В Эдвардианскую эпоху женщины-шахтеры сыграли большую роль в борьбе женщин за избирательное право. В Викторианскую эпоху движение суфражисток в основном включало представительниц среднего и высшего класса; британское общество было строго стратифицировано по классовому признаку, и у женщин рабочего класса не было ни возможности преодолеть имущественный барьер, ни стимула примкнуть к движению за всеобщее голосование. Тем не менее лидеры британских суфражисток давно знали о двойных классовых стандартах: в 1872 году Миллисент Фоссет писала: «Для Нэнси Джонс из Уайтчепела, которую муж пинает и избивает сколько ему угодно, служит слабым утешением, что леди Джонс из Белгравии всегда помогают сесть в карету и выйти из нее, словно она немощная калека». В конце девятнадцатого века движения за избирательное право и за права женщин-рабочих все больше сближались, особенно на промышленном севере. Полному слиянию двух движений мешал в основном узкий взгляд суфражисток из высшего и среднего класса – они заботились лишь о праве голоса, не думая о более объемных социальных реформах, включая устранение неравенства в оплате труда, которые для женщин-рабочих были первоочередной задачей. Во многих случаях аристократки и фабричные работницы выступали единым фронтом, особенно когда в 1905 году борьба за всеобщее избирательное право вступила в открытую фазу. Женщины с низким доходом получили его только 1928 году, в то время как их состоятельные или получившие университетское образование товарки обрели его уже в 1918 году.

Искусство как инструмент для общественных перемен

В конце девятнадцатого века многие викторианцы обратились к искусству, чтобы бороться с болезнями общества. Художники стали рассматривать свою работу как благотворительную деятельность и двигатель социальных реформ, часто создавая либо романтизированные, либо шокирующе натуралистичные изображения нищеты, чтобы пронять публику. Большую роль в просветительской деятельности сыграла социальная фотография, освещая ужасные условия труда и непрекращающееся использование детского труда в викторианской Британии.

Брачные ночи

Я включила в свой роман брошюру «Искусство зачатия красивых деток», желая показать, что некоторые викторианцы не только признавали, но и понимали важность женского удовольствия в браке. Однако, как правило, женщин среднего и высшего класса в особенности держали в полном неведении, и о сексе они узнавали лишь в брачную ночь. На беседы Хэтти с близкими, которые ей предшествовали, меня вдохновила запись в блоге писательницы Мими Мэтьюс под заголовком «Эфир на все случаи жизни».

В книге «Руководство по судебной медицине», изданной в 1897 году, рассказывается о случае новобрачной викторианской леди, у которой случалась истерика всякий раз, когда муж пытался вступить с ней в супружеские отношения. В результате консумация их брака долго откладывалась. Согласно отчету, «сложность наконец устранили, применив пары эфира. Женщина пришла в себя в процессе акта соития, и никаких сложностей больше не возникло».

Немецкий философ Фридрих Ницше много общался с лидерами британских суфражисток и написал в своей книге «Веселая наука» (1882): «Есть нечто совершенно чудовищное в образовании, которое получают женщины высшего класса… Весь мир придерживается мнения, что их растят как можно более невежественными в вопросах любовной науки и что их души следует наполнить как можно более глубоким чувством стыда… Предполагается, что у них нет ни глаз, ни ушей, ни слов, ни мыслей об этом… А затем их с размаху швыряют в реальность, и на них обрушивается познание – причем в браке с человеком, которого они любят и ценят больше всего! Разрываясь между любовью и стыдом, они в то же время испытывают восторг, покорность, чувство долга, жалость, ужас… Таким образом завязывается психический узел, равных которому нет!»

Также это усугубило неравное соотношение сил между мужчинами и женщинами на самом сокровенном уровне. Поскольку споры вокруг удовольствия женщины ведутся и по сей день, в своей книге я обратила на данную проблему особое внимание. Я полагаю, что любовные романы вносят свой вклад в искоренение подобных пережитков прошлого.

О расторжении брака

В 1880 году развод в викторианской Британии существовал, но давали его нелегко, особенно если инициатором выступала жена. Как правило, женщина из высшего света имела достаточно средств, чтобы его оплатить, но скандал подрывал ее репутацию. Просто жить врозь было не так-то просто: до 1883 года брошенный супруг мог подать прошение о восстановлении супружеских прав, которое обязывало вторую сторону, обычно жену, вернуться в семейный дом. В случае отказа ее сажали в тюрьму и держали там до тех пор, пока не передумает. Хэтти доверяла Люциану, что к таким мерам он не прибегнет, и все же, по моему глубокому убеждению, для нее было крайне важно хоть раз в жизни почувствовать себя свободной от любых законных уз, коими владеет мужчина, и расстаться с этой свободой по своему выбору. Предложенный ею вариант с раздельным жительством супругов по решению суда предоставил ей такую возможность.

Художественное допущение

Хотя роман Троллопа «Как мы теперь живем» был опубликован в 1873 году, приведенная в этом романе цитата взята из его автобиографии, вышедшей в 1883 году – три года спустя описываемых здесь событий.

Джон Дьюи публиковал свои эссе по эстетике в течение 1880-х годов, но целиком теория искусства как опыта, о которой рассуждает Хэтти, оформилась и вышла в печати лишь после 1900 года.

Фраза «Слишком прелестны, чтобы быть умными» принадлежит не профессору Раскину, а его современнику, профессору Генри Сиджвику. Он сказал это про первых девушек-студенток в одном из женских колледжей Кембриджа, в основании которого принял участие.

Благодарности

Половина этой книги написана во время пандемии, которая навсегда изменила наш привычный мир. Я больше, чем когда-либо, полагалась на замечательных людей, которые помогли мне дойти до конца, и я невероятно признательна им за то, что они щедро жертвовали своим временем, давали советы, оказывали поддержку и проявляли терпение. Особенно мне хочется отметить:

Матиаса, за то, что стоически делил меня со всеми воображаемыми персонажами в моей голове.

Берни, Монтсе и Кейт, потому что без вас первая редакция не появилась бы на свет.

Команду издательства LMH: Паулу, чье «педантичное прочтение» имело существенное значение, и Хелен, чью поддержку я очень ценю.

Доктора Алекса Бойда за экспертные советы по викторианской фотографии и образу жизни шотландцев – посмотрите его великолепные фотографии Шотландских островов на alexboyd.co.uk

Моих замечательных коллег-писателей Рэйчел Ван Дайкен, Дженнифер Пробст, Лорен Лэйн, Эми Рейчерт, Эмили Генри, Рошани Чокши, Еву Ли, Стефани Торнтон, Шанель Клитон, Сьюзан Деннард, Джоди Пиколт и «Львиц» за то, что втиснули мои романы в свои длиннющие списки книг, которые стоит прочесть, в отзывы и упоминания в прессе. Вы столь же талантливы, сколь и добры!

Изабель Ибаньез, Кристин Уэллс и Керри Махер – ваши критические замечания многому меня научили.

Команде издательства Berkley, особенно Джессике Брок и Джессике Манджиакаро, за то, что всегда блестяще преподносят читателям романы серии «Лига выдающихся женщин».

Особая благодарность моему фантастическому редактору Саре Блюменсток за то, что всегда давала мне необходимое время и пространство, чтобы я сделала все возможное; и моему агенту Кивану Лайону – одновременно самому суровому и самому участливому агенту, о котором можно только мечтать.

Примечания

1

Артемизия Джентилески (1593–1653) – итальянская художница эпохи барокко, дочь живописца Орацио Джентилески, первая женщина, избранная в члены Академии живописного искусства во Флоренции. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Уолтер Крейн (1845–1915) – английский художник-иллюстратор, близкий к «Братству прерафаэлитов».

3

Торжественное утреннее собрание, прием или дневной спектакль – устраивается по разным случаям между одиннадцатью и тринадцатью часами. Обычно им отмечают какое-нибудь выдающееся событие или знаменательную дату в жизни видного человека.

4

Один из главных символов шотландской культуры, нож с клинком копьевидной формы с долом, благодаря которой он имеет высокую пробивную способность и направленность на укол. Скин-ду принято носить на ноге, в гольфах, которые являются неотъемлемой частью национального костюма.

5

Ковентри Керси Дайтон Пэтмор (1823–1896) – британский поэт и литературный критик, автор популярной поэмы «The Angel in the House» («Ангел в доме»). Термин «ангел в доме» олицетворял женский идеал Викторианской эпохи и впоследствии подвергался яростной критике со стороны феминисток.

6

Примите мои соболезнования, месье, рыжеволосые женщины – настоящие ведьмы (фр.).

7

Первая часть названия улицы, «кок», по-английски также означает эрегированный член.

8

За здоровье! – гэльский тост, произносится как «сландже-ва».

9

Моя возлюбленная (шотл.).

10

Стихотворение Дж. Г. Байрона «Прочь, мирные парки, где преданы негам…» (1807), перевод В. Брюсова.

11

Моя дорогая (шотл.).

12

С отлучением от стола и ложа (лат.) – юридический процесс, с помощью которого супружеская пара может оформить фактическое раздельное проживание, оставаясь при этом в законном браке.

13

За дело! (фр.)

Content

Эви Данмор
Мой любимый шотландец

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Эпилог

Примечание автора

Благодарности

Примечания