Эви Данмор

Мой любимый герцог

Evie Dunmore

Bringing Down the Duke

© Ермолина И., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Мой любимый герцог

Посвящается Опе, которая убедила меня, что я могу справиться с чем угодно, но не обязана терпеть все

Глава 1

Кент, август 1879

– Ни в коем случае! Что за нелепые фантазии, Аннабель!

Глаза Гилберта стали круглыми, как у зайца, которого вот-вот настигнут собаки.

Аннабель потупила взор. Опущенные ресницы придают кроткий вид, а кротость лучше всего успокаивала ее кузена, когда он сердился. Из всех типов мужчин, с которыми Аннабель умела управляться, «невежественный, но самодовольный» был не самым сложным. С другой стороны, не дай бог, если твоя собственная судьба оказывается в руках подобного человека. Здесь, в тесном маленьком кабинете, Гилберт не моргнув глазом отнимет у нее шанс, который выпадает лишь раз в жизни, и тут же уставится в витрину с бабочками, только что нанизанными на булавки.

– Никогда не знаешь, чего от тебя ожидать! Ну что еще придет тебе в голову? – возмущался кузен. – Поступить в цирк? Баллотироваться в парламент?

– Соглашусь, звучит несколько непривычно, – сказала Аннабель, – но…

– Забудь об Оксфорде! – рявкнул кузен, хлопнув ладонью по столу.

Старому письменному столу ее отца… По завещанию он отошел Гилберту, а не ей. Несмотря на следы времени, этот великолепный предмет мебели на четырех резных львиных лапах придал бы величия любому возвышающемуся над ним мужчине. Однако помочь кузену оказался не в силах: сидящий за столом Гилберт напоминал жалкого перепуганного цыпленка, попавшего в ловушку. Еще бы! Ну и задачку задала ему кузина! Аннабель тоже себе удивлялась. После пяти долгих лет, проведенных у Гилберта в роли домашней прислуги, она и сама не ожидала, что еще способна желать чего-либо столь страстно. Она трезво смотрела на вещи и не питала особых надежд на светлое будущее, все ее мысли и мечты давно уже не простирались далее границ прихода Чорливуд. Но внезапно новость о том, что при Оксфордском университете открылся женский колледж, поразила ее с силой стрелы, пронзившей сердце насквозь.

Сначала Аннабель гнала от себя мысли об учебе, но ровно через неделю ее самообладание, приобретенное с таким трудом, рухнуло. Ведь желание учиться не было пустой блажью. Сколько бы еще лет пришлось Аннабель провести в обветшавшем доме незадачливого Гилберта? Идти ей некуда, средств к существованию у нее нет. Не дай бог, кузен окончательно разорится, и значит, дальше – другой дом, где она вполне может стать легкой добычей распутного хозяина… Днем Аннабель как на автомате крутилась по хозяйству. Ночами же к ней приходило осознание своего положения: она все время ходит по краю пропасти, на дне которой ее поджидает старость в работном доме. И в своих кошмарах каждую ночь она срывалась и летела в эту бездну…

Пальцы нащупали тонкий конверт в кармане фартука. Письмо о ее зачислении в Оксфорд. Хорошее образование могло бы остановить падение.

– Разговор окончен, – сказал Гилберт.

Ее руки сжались в кулаки. Спокойно. Сохраняй спокойствие.

– Я вовсе не хотела ссориться с вами, – тихо сказала она. – Наоборот, думала, вы будете в восторге.

Вопиющая ложь, разумеется.

Гилберт нахмурился.

– В восторге? От чего это? – Гнев на его лице сменился чем-то вроде беспокойства. – Ты не заболела?

– Ну как же, учитывая, какие выгоды это сулит, я думала, вы будете только рады такой возможности.

– О каких выгодах речь?

– Прошу прощения, кузен. Я не вправе тратить ваше драгоценное время. – Аннабель попыталась встать.

– Не торопись, – сказал Гилберт, помахав рукой. – Присядь, поговорим.

Она смотрела на него ясным спокойным взглядом.

– Я знаю, у вас большие планы на мальчиков, а гувернантка, получившая образование в Оксфорде, стала бы хорошим подспорьем.

– Действительно, у меня есть планы, и вполне разумные планы, – хмыкнул Гилберт, – но ты уже и так знаешь греческий и латынь в необходимых объемах, и уж конечно, даже больше, чем требуется женщине. К тому же чрезмерное образование разрушает женский мозг, так в чем же тут выгода для нас, а?

– Я могла бы устроиться на должность гувернантки или компаньонки в поместье.

Это был ее последний шанс – если упоминание барона Эшби, хозяина поместья на холме и владельца их прихода, не подействует на Гилберта, тогда уже ничто не поможет. Кузен буквально готов был целовать землю, по которой ступал сей знатный господин.

И действительно, Гилберт замер. Аннабель почти слышала, как заработал его мозг, медленно, со скрипом, будто старый точильный камень. Старый, потому что на новый у Гилберта не было денег. Он с трудом сводил концы с концами, что было неудивительно, поскольку размер его скромного жалованья за звон церковных колоколов не менялся годами, в то время как семья неуклонно росла.

– Ну… – сказал Гилберт, – это и в самом деле может принести неплохие доходы. Барон хорошо платит.

– Разумеется. Но ваши, кузен, опасения мне вполне понятны. Когда речь идет о соблюдении приличий, материальные расчеты отходят на второй план…

– Так-то оно так, но, если поразмыслить, твоя затея не выглядит столь уж неприличной. Тем более что она призвана служить высокой цели.

– О! – воскликнула Аннабель. – Разве я могу решиться на такой шаг теперь, когда вы открыли мне все изъяны моего замысла? Что станет с моим рассудком? Вдруг я сойду с ума?

– Ну-ну, не стоит преувеличивать, – ответил Гилберт. – Твоя голова наверняка вполне приучена к книгам. А вот без твоей помощи мы не сможем обойтись и неделю. Вместо тебя нам пришлось бы нанять помощниц. – Он устремил на нее тревожный и хитрый взгляд. – Однако, как ты знаешь, нам это не по карману.

Какая досада, именно сейчас Гилберт вдруг задумался о семейном бюджете. И хотел, чтобы кузина компенсировала все расходы, которые повлечет ее отъезд, хотя она стоила ему… да ничего не стоила. Увы, назначенной Аннабель скромной стипендии едва хватило бы на еду и одежду.

Она подалась вперед в своем кресле.

– Какое жалованье вы положили бы горничной, кузен?

Глаза Гилберта расширились от удивления, но он быстро пришел в себя.

Он скрестил руки на груди.

– Два фунта.

Аннабель удивленно выгнула бровь.

– Два фунта?!

На лице кузена застыло упрямое выражение.

– Ну да. Конечно, есть Бесс… Но ей никак не обойтись без помощницы.

Как же! Да он и не подумает никого нанимать! Но Аннабель удалось сдержаться и сказать ровным голосом:

– Тогда я буду посылать вам каждый месяц два фунта.

Гилберт нахмурился.

– И как же ты их добудешь?

– Да легко! – Понятия не имею, подумала она про себя. – Буду давать уроки, наберу побольше учеников.

– А-а, вот оно что.

Ни она, ни кузен не были уверены, что даже в поместье барона служанкам платят два фунта в месяц. Ей же удастся наскрести разве что два лишних шиллинга – и то чудом.

Аннабель встала и протянула руку через стол.

– Обещаю.

Гилберт опасливо уставился на руку, словно увидел щупальце неизвестного существа.

– Скажи мне, – сказал он, помедлив, – разве я могу быть уверен, что в колледже ты не наберешься всех этих оксфордских замашек и что в конце концов вернешься сюда?

Аннабель не знала, что ответить. Как странно. Она пыталась выманить разрешение у Гилберта с единственной целью – сохранить место в его доме, ведь женщине всегда нужен кров, каким бы он ни был. Но внутри нее все восстало, когда пришлось ответить.

– Куда же мне еще деваться? – спросила она.

Гилберт поджал губы. В раздумьях кузен рассеянно похлопывал себя по животу. С ответом он не спешил.

– Если ты задержишь платежи, – наконец произнес он, – я призову тебя обратно.

До нее медленно доходил смысл сказанного. Призвать обратно? Ведь это означает, что для начала ее придется отпустить. Кузен отпускал ее!

– Понимаю, – выдавила она.

Ее мозолистая ладонь едва ощущала прикосновение мягких холеных пальцев Гилберта. Внезапно перед глазами все поплыло, и Аннабель оперлась на стол, единственный твердый предмет, оказавшийся рядом.

– Тебе непременно потребуется компаньонка, – будто сквозь туман услышала она слова кузена.

У нее вырвался хриплый смешок, звук которого напугал даже ее саму.

– Зачем это? Мне уже двадцать пять.

– Хм, – сказал Гилберт. – Полагаю, получив университетское образование, ты окончательно потеряешь шанс вступить в брак.

– К счастью, у меня нет ни малейшего желания выходить замуж.

– Ну да, ну да, – пробурчал Гилберт.

Аннабель знала, что он не одобряет ее добровольного безбрачия, считая его противоестественным. Однако все выражаемые опасения по поводу затянувшегося девичества были не более чем данью приличиям, и он, вероятно, сам понимал их неискренность. Или, как все в Чорливуде, в чем-то ее подозревал…

Словно что-то вспомнив, кузен нахмурился.

– Есть еще кое-что, о чем я не могу не сказать, Аннабель.

Неприятные слова повисли в воздухе, как ястребы, готовые броситься на жертву. Пусть придирается! Аннабель была спокойна, ее руки покорно сложены и бестрепетны.

– Оксфорд, как известно, царство порока, – начал Гилберт, – гадючья яма, полная пьяниц и разврата. Если ты впутаешься во что-то неподобающее, если появится хоть тень сомнения в твоей нравственности, как бы это ни было прискорбно, двери нашего дома навсегда закроются для тебя. Человек в моем положении, служитель англиканской церкви, должен держаться подальше от скандалов.

Он, без сомнения, имел в виду скандал, связанный с мужчиной. На этот счет он мог не беспокоиться. Однако он еще не все знал о ее стипендии. Гилберт, кажется, предполагал, что она предоставлена университетом. На самом же деле благодетелем Аннабель стало Национальное общество за избирательное право женщин, которое она теперь обязана поддерживать. В оправдание Аннабель общество в лице некой леди Люси Тедбери привлекло ее внимание лишь потому, что предлагало стипендии нуждающимся девушкам-студенткам, а вовсе не потому, что она интересовалась политикой. Однако можно с уверенностью утверждать, что в списке прегрешений по шкале Гилберта «борьба за избирательное право» будет немногим лучше «скандальной любовной интрижки».

– К счастью, провинциальная старая дева из сельской глуши надежно защищена от любых скандалов, – весело ответила Аннабель, – даже в Оксфорде.

Гилберт снова прищурился, и Аннабель напряглась под его внимательным взглядом. Неужели она перестаралась? Возможно, румянец юности у нее на щеках уже угас, а из-за постоянной работы в огороде на ветру, солнце, дожде вокруг глаз появилось несколько тонких морщинок. Но по утрам из зеркала на нее все еще смотрело лицо девушки лет двадцати с небольшим. Те же высокие скулы, тонкий нос и благодаря французскому происхождению рот, который всегда казался припухлым. Рот, от которого мужчины сходят с ума, по крайней мере, так ей говорили…

Аннабель язвительно скривила губы. Всякий раз, встречаясь со своим отражением, она видела лишь свои зеленые глаза. В них не было восторженного блеска юной дебютантки, а отсутствие наивности во взгляде защищало ее от интрижек гораздо лучше, чем несколько увядшая внешность. По правде говоря, меньше всего на свете ей хотелось снова попасть в неприятности из-за мужчины.

Глава 2

Вестминстер, октябрь

– А теперь, – сказала леди Люси, – повторю для новых членов нашего общества: есть три правила вручения листовки джентльмену. Первое: определите в толпе влиятельное лицо. Второе: подойдите к нему решительно, но с улыбкой. Третье: такие типы, разумеется, могут почувствовать ваш страх, но обычно они сами боятся вас еще больше.

– Прямо как собаки, – пробормотала Аннабель.

Острый взгляд серых глаз леди Люси переместился на нее.

– Именно так.

Да у нее, оказывается, отменный слух, надо иметь в виду на будущее.

Аннабель поглубже укуталась в шаль, стянув ее на груди замерзшими пальцами. Грубая шерсть не спасала от холодного лондонского тумана, плывущего над Парламентской площадью, и уж совсем не защищала от колких взглядов прохожих. Парламентский сезон еще не наступил, но в районе Вестминстера всегда можно было встретить достаточно джентльменов, принимающих законы, по которым потом жила вся страна. При мысли о том, что придется подойти к одному из столь важных лиц, внутри у Аннабель все сжалось. Приличной женщине не полагалось заговаривать с незнакомцем на улице, и уж тем более размахивая листовками, на которых крупными буквами напечатано: «Закон о собственности замужних женщин превращает в рабынь всех жен!»

В этом утверждении была немалая доля правды – по Закону о собственности любая из женщин, какой бы богатой она ни была, теряла все свое имущество в день свадьбы. И все же под неодобрительными взглядами, которые бросали прохожие на их небольшую группку, Аннабель хотелось упрятать брошюры поглубже в складки одежды. Но она тут же оставила попытки, переключив внимание на леди Люси, секретаря Национального общества за избирательное право женщин, которая уже открыла рот, собираясь произнести вдохновенную речь.

У их предводительницы был обманчивый вид – она казалась эфирным созданием, изящным, как фарфоровая кукла, с идеально причесанными гладкими светлыми волосами и нежным лицом в форме сердечка, но, когда она наставляла своих последовательниц, голос ее разносился по всей площади, напоминая звук берегового маяка.

Что же привело сюда всех этих девушек? Они жались друг к другу, как овцы в бурю, явно чувствуя себя не в своей тарелке, и Аннабель готова была поспорить на свою шаль, что никто из них никоим образом не зависит от комитета по стипендиям. Рядом с ней стояла скромная, ничем не примечательная рыжеволосая девушка с круглыми карими глазами и вздернутым, порозовевшим от холода носом. Однако оксфордская молва утверждала, что эта молодая женщина – мисс Хэрриет Гринфилд, дочь самого могущественного банковского магната Британии. Всесильный Джулиан Гринфилд, вероятно, и понятия не имел, что его дочь борется за права женщин. Гилберта наверняка хватил бы удар, прознай он, чем они тут занимаются.

Мисс Гринфилд держала свои листовки с опаской, как будто они могли ее укусить.

– Определи, подойди, улыбнись, – бормотала она. – Не так уж и сложно.

Да нет, задачка не из простых. Каждый из проходящих мужчин с высоко поднятыми воротниками и низко надвинутыми цилиндрами казался неприступной крепостью.

Девушка повернулась к Аннабель, и их взгляды встретились. Лучше всего сердечно улыбнуться и отвести глаза.

– Вы ведь мисс Арчер, не так ли? Та самая студентка, получающая стипендию? – Мисс Гринфилд смотрела на нее, кутаясь в пурпурный меховой палантин.

Ну разумеется. Людская молва в Оксфорде работала в обоих направлениях.

– Именно так, мисс, – ответила Аннабель.

Интересно, чего же больше в ее вопросе – жалости или насмешки? Оказалось, ни того ни другого. Глаза мисс Гринфилд светились любопытством.

– О, вы, наверное, ужасно умная, раз вам дали стипендию.

– Спасибо, – медленно произнесла Аннабель. – Скорее довольно образованная.

Мисс Гринфилд хихикнула, очень по-детски.

– А я Хэрриет Гринфилд, – представилась она и протянула руку в перчатке. – Вы ведь впервые на собрании?

Леди Люси была так поглощена своей собственной речью о справедливости и Джоне Стюарте Милле, что не замечала беседы девушек.

Тем не менее Аннабель понизила голос до шепота.

– Да, впервые.

– Вот здорово, я тоже, – ответила мисс Гринфилд. – Надеюсь, я не ошиблась с выбором. Ведь найти для себя достойное занятие, да еще чтобы оно пришлось по душе, так трудно, не правда ли?

Аннабель нахмурилась.

– Достойное занятие?

– Разве вы не считаете, что у каждого должно быть достойное занятие? Я хотела вступить в Женский комитет по тюремной реформе, но мама не позволила. Тогда я подалась в Королевское общество садоводства, однако это решение было ошибкой.

– Печально.

– Что поделаешь, процесс поиска. – Мисс Гринфилд была невозмутима. – А теперь я чувствую, что права женщин – вполне достойное занятие, хотя, должна сказать, что сама идея подойти к джентльмену и…

– Какие-то проблемы, мисс Гринфилд?

Вопрос прозвучал как выстрел, заставив обеих девушек вздрогнуть, приведя в замешательство. Леди Люси пристально смотрела на них, уперев маленький кулачок в бедро.

Мисс Гринфилд опустила голову.

– Н-нет.

– Нет? А мне показалось, вы что-то обсуждали.

В ответ Мисс Гринфилд лишь пискнула.

Леди Люси была известна крутым нравом, она не брала пленных. Ходили слухи, что она стала причиной дипломатического скандала с участием испанского посла и серебряной вилки…

– Просто немного волнуемся, ведь мы новички в этом деле, – сказала Аннабель, и суровый взгляд леди Люси тут же пронзил ее насквозь.

Святой боже! Глава суфражисток была не из тех женщин, которые прячут свое настроение за слащавыми улыбками. В обществе, где большинство женщин с пеленок приучены быть домашними солнечными лучиками, эта была настоящей грозой с громом и молниями.

К удивлению девушек, леди Люси ограничилась лишь резким кивком.

– Не переживайте, – сказала она. – Можете работать в паре.

Мисс Гринфилд сразу оживилась. Аннабель натужно улыбнулась. Да им и одной влиятельной персоны на двоих не убедить.

С напускной уверенностью, которой вовсе не ощущала, Аннабель повела напарницу к оживленной, пахнущей лошадьми стоянке наемных экипажей.

– Определите, подойдите, улыбнитесь, – бормотала мисс Гринфилд. – Как вы думаете, мисс Арчер, можно ли это сделать, не привлекая внимания окружающих? Видите ли, мой отец… Не уверена, что он понимает всю важность работы на благо общества.

Аннабель окинула площадь внимательным взглядом. Они находились в самом центре Лондона, рядом с Биг-Беном, в окружении людей, которые, вероятно, все так или иначе имели дело с отцом мисс Гринфилд. Как тут действовать незаметно? Чтобы не привлекать внимания, Хэтти следовало остаться в Оксфорде, что было бы к тому же гораздо приятнее. Приближавшийся к стоянке джентльмен замедлил шаг, уставился на Аннабель, затем обошел ее стороной, скривив губы, как будто наступил на что-то не слишком приятное. Еще одна суфражистка невдалеке, похоже, чувствовала себя не лучше – мужчины с насмешками отмахивались от нее. От этих презрительных жестов горячая волна долго сдерживаемого гнева поднялась из глубины души Аннабель, горло сковало спазмом.

– Не то чтобы мой отец был против прав женщин как таковых… О… – выдохнула мисс Гринфилд.

Она замерла, сосредоточенно глядя на кого-то за спиной Аннабель.

Та обернулась.

Со стороны парламента из тумана вышли трое мужчин. Они направлялись к стоянке экипажей, быстро и решительно, как поезд, мчащийся на всех парах. При мысли, что это именно те, кто им нужен, по спине Аннабель пробежала дрожь.

У человека слева было грубое лицо, неуклюжая фигура, дорогая одежда туго обтягивала его массивные телеса и казалось, вот-вот треснет по швам. Второй больше походил на джентльмена, его мрачное лицо обрамляли большие бакенбарды. Третий был как раз тот, кто им был нужен, – влиятельная персона. Его шляпа была низко надвинута, наполовину скрывая лицо, а хорошо сшитое пальто придавало его осанке особую стать: у него были скорее плечи атлета, а отнюдь не благородная сутулость. В движениях мужчины сквозила спокойная, властная уверенность, которая выдавала в нем хозяина жизни.

Словно почувствовав ее пристальный взгляд, он поднял глаза. Аннабель замерла.

Его глаза поразили ее – ледяные, ясные и блестящие, в них читался холодный, проницательный ум, способный проникнуть в суть вещей, увидеть собеседника насквозь, прочитать его самые сокровенные мысли, оценить и презрительно отвергнуть.

Внезапно Аннабель показалась себе прозрачной и хрупкой, как стекло. Она отвела взгляд, сердце бешено колотилось. Как хорошо она знала этот тип! Долгие годы в ее душе не утихала боль от обиды, нанесенной подобным мужчиной, который с молоком матери впитал уверенность в себе. Ей вспомнилось, как в его осанке, в выражении лица с прямым, аристократическим носом прямо-таки сквозило превосходство над окружающими. Под его пронзительным взглядом люди съеживались, ощущая свою ничтожность.

Внезапно она поняла, что этого человека нельзя упустить. Ведь цель близка. Им нужно, чтобы влиятельные лица выслушали их. Что ж, она только что сделала первый шаг: определила влиятельное лицо.

Теперь очередь за вторым: решительно приблизиться к нему. Пальцы крепче сжали листовки, ноги понесли ее вперед, наперерез незнакомцу.

Его светлые глаза прищурились.

Шаг третий: улыбнуться.

Внезапный толчок в плечо отбросил ее в сторону.

– Посторонитесь, сударыня!

Тот тип, с грубым лицом. Она и забыла про него, а он чуть не сбил ее с ног. От ужасного толчка мир закачался и Аннабель чуть не упала.

Твердая рука схватила ее за плечо, удержав от падения. Девушка взглянула вверх и наткнулась на холодный взгляд светлых глаз.

Проклятие! Тот самый аристократ!

И, черт возьми, мужчина превосходил все их ожидания. В нем не было ни грамма мягкости, в его броне – ни единой щели. Он был чисто выбрит, совсем светлые, почти белые волосы были коротко подстрижены с боков. Все в его лице было безукоризненно правильным, строгим и значительным: породистый нос, брови вразлет, твердая линия подбородка. Он напоминал гладкий, сияющий айсберг.

Внутри у Аннабель все сжалось. Она оказалась лицом к лицу с редчайшим экземпляром: совершенно неуправляемым мужчиной. От такого нужно бежать как можно скорее! Однако ноги словно приросли к земле. Она не могла оторваться от его глаз. Эти глаза… В их холодных глубинах отражался мир жесткого, независимого и сильного человека. Они притягивали Аннабель, она не отрываясь смотрела в них… пока не осознала, что между ней и незнакомцем будто пробегает электрический разряд.

Губы мужчины приоткрылись. Его взгляд упал на ее рот. Вспышка пламени полыхнула в его глазах, появилась и исчезла, словно молния. Как всегда. Какое бы высокое положение ни занимали мужчины, всем им нравится ее рот.

Усилием воли Аннабель заставила себя выйти из оцепенения и сунула листовку чуть ли не в нос джентльмену.

– Не хотите ли внести поправки в Закон о собственности замужних женщин, сэр?

Невероятно, но его глаза стали еще более ледяными.

– Ваши игры весьма рискованны, мисс.

Голос был такой же холодный и властный, как и его обладатель. Однако ледяной тон скорее раззадорил Аннабель, а не охладил ее пыл.

– Осмелюсь заметить, сэр, что обычно риск довольно низок. Вряд ли найдется так уж много почтенных джентльменов, которые столь грубо толкают женщин средь бела дня, – ответила она. – Будьте любезны, отпустите меня.

Джентльмен поспешно взглянул на собственную руку, которая все еще держала ее за плечо. Его лицо стало непроницаемым. В следующее мгновение Аннабель была свободна. Суета и шум Парламентской площади снова обрушились на нее, раздражающие, неестественно громкие. Прикосновение сильных пальцев все не проходило, будто боль от ожога.

Надменный тип уже удалялся, глядя вперед, его спутники едва поспевали за ним.

Аннабель с трудом проглотила комок, в горле у нее пересохло. Губы горели, как будто по ним провели пальцем…

Маленькая рука в перчатке коснулась ее рукава, и Аннабель вздрогнула. Карие, широко распахнутые глаза мисс Гринфилд смотрели на нее взволнованно и восхищенно.

– Все хорошо, мисс?

– Да.

Нет. Ее щеки пылали, будто она упала и разбила нос о мокрую мостовую. Дрожащей рукой Аннабель пригладила юбки.

– Ну что ж, – сказала она с фальшивой веселостью, – полагаю, джентльмены не заинтересовались.

Краем глаза она видела, как холодный неприступный лорд и его спутники садятся в большую карету. Тем временем мисс Гринфилд украдкой наблюдала за соратницей с некоторым беспокойством, вероятно, пытаясь определить, не свихнулась ли она. Разумеется, до этого дело не дошло, но нельзя было отрицать, что действовала Аннабель достаточно импульсивно. Господи, помоги ей. Она так давно не была импульсивной.

– Знаете, кто это был? – спросила мисс Гринфилд.

Аннабель отрицательно покачала головой.

– Сам герцог Монтгомери!

Герцог. Надо же, первый же мужчина, которого она попыталась атаковать, оказался герцогом, чуть ли не принцем…

Позади них раздалось быстрое цоканье каблучков. Быстро, словно маленький юркий кораблик, к ним приближалась леди Люси.

– Неужели? – требовательно спросила она. – Неужели вы пытались заговорить с герцогом Монтгомери?

Аннабель выпрямилась.

– Я не знала, что он исключен из списка интересующих нас лиц.

– Не совсем так. Просто раньше к нему никто даже не приближался.

Леди склонила голову набок и оглядела Аннабель с ног до головы.

– Никак не могу решить, кто вы: то ли самая смелая, то ли самая глупая из новобранцев.

– Я же не знала, кто он, – оправдывалась Аннабель. – С виду он самое что ни на есть влиятельное лицо.

– Что ж, вы не ошиблись, – согласилась леди Люси. – Он один из самых влиятельных людей в стране.

– Тогда, возможно, мы не зря попытались поговорить с ним?

– Вы его видели? Этот человек развелся с женой, не прожив в браке и года, присвоив ее приданое, а где сейчас его жена, неизвестно. Поэтому о правах женщин с ним говорить бесполезно, не стоит тратить на него наши без того ограниченные ресурсы.

– Развелся?! – Даже в глухой провинции вроде ее родного Чорливуда знали, что в аристократических кругах разводиться не принято. К тому же она не могла отступить так легко. – Насколько же весомо мнение герцога в кругу влиятельных лиц?

Леди Люси фыркнула, совсем не как подобает приличной даме.

– Да он мог бы повлиять на исход предстоящих выборов, если б захотел!

– Пусть он против нас, но ведь это не значит, что мы не должны бороться, есть и другие.

– Разумеется. – Леди Люси нахмурилась. – Но эта крепость не по зубам нашей армии. Ничего не поделаешь.

– А как насчет осады? – спросила Аннабель. – Или какой-нибудь уловки вроде троянского коня?

Две пары глаз вопросительно уставились на нее.

Надо же, она произнесла свои мысли вслух. Похоже, тот тип толкнул ее сильнее, чем она ожидала.

– Что ж, неплохая идея, – задумчиво произнесла леди Люси. – Нужно включить Монтгомери в повестку дня, когда соберемся на следующей неделе. – Она улыбнулась и протянула Аннабель руку. – Зовите меня Люси. И вы тоже, мисс Гринфилд. И прошу меня извинить, кажется, я вижу лорда Чилтерна.

И Люси тут же нырнула в туман, ее красный шарф развевался за спиной, словно знамя.

Мисс Гринфилд повернулась к Аннабель с серьезным выражением лица.

– Вы спасли меня от Люси, она чуть было не откусила мне голову на глазах у всех. Пожалуйста, зовите меня Хэтти.

Все это было немного странно – такая фамильярность сначала со стороны леди, а теперь со стороны богатой наследницы. Аннабель глубоко вздохнула. Вот она, ее новая жизнь – быть студенткой, обращаться к герцогам, пожимать руки сказочно богатым девушкам в пурпурных меховых палантинах. Наверное, в такой ситуации самое правильное вести себя так, будто для нее это обычное дело.

– С удовольствием, – ответила Аннабель. – И ради бога простите, что не смогла держаться в тени.

Веселый смех Хэтти разнесся по площади, вызвав почти столько же возмущенных взглядов, сколько и их листовки.

В тот день им не удалось вдохновить своими идеями ни одного влиятельного джентльмена. В перерывах между робкими попытками взгляд Аннабель то и дело блуждал по площади, уносясь в ту сторону, где исчезла карета с герцогом…

Глава 3

Когда ее величество вызывает к себе, даже герцог вынужден подчиниться. Невзирая на то, что упомянутый вельможа, управлявший одним из древнейших в королевстве герцогств, предпочитал держаться подальше от обезумевшей лондонской толпы. Никто не вправе отвечать королеве отказом, и Себастьян Деверо, девятнадцатый герцог Монтгомери, прекрасно сознавал, что он не был исключением из правила. Каким бы влиятельным ни был человек, ему подобало знать предел своего могущества. Он должен разбираться, в каких ситуациях требуется беспрекословное подчинение, а в каких некоторые вольности вполне допустимы.

Широко шагая, герцог стремительно шел по коридорам Букингемского дворца, с нетерпением подгоняя королевского привратника, препровождавшего его к королеве. Секретарь королевы Лэмбтон и его охранник, как обычно, семенили где-то позади.

Зачем же он понадобился королеве?

В последний раз, когда королева вызвала Монтгомери столь же внезапно, он вышел из ее апартаментов, получив приказ положить конец торговой войне с Османской империей. После чего на какое-то время его жизнь превратилась в ад, он до сих пор окончательно не выбрался из накопившихся бумажных завалов. Однако сейчас он предпочел бы получить даже более важное задание – настолько грандиозное, что его выполнение дало бы ему право попросить кое-что взамен.

Монтгомери передал шляпу и пальто одному из лакеев, выстроившихся вдоль коридора, ведущего в королевские покои.

– Послушайте, – обратился герцог к охраннику Лэмбтона.

– Ваша светлость?

– Толкать ту женщину не было ни малейшей необходимости.

Густые брови охранника нахмурились.

– Там, на площади?

– Да. Или вы толкнули сегодня кого-то еще?

– Э… нет, ваша светлость.

Себастьян кивнул.

– Если я узнаю, что вы снова подняли руку на женщину, вы попрощаетесь с вашей службой.

Охранник не был подчиненным герцога. Но если Себастьян хотел, чтобы кто-то потерял должность, он легко мог добиться желаемого. Лихорадочные красные пятна расползлись по шее охранника. Он почтительно поклонился.

– Слушаюсь, ваша светлость.

В его речи ясно слышался акцент обитателя Ист-Энда. Куда катится империя, если даже для королевского дворца трудно найти приличный персонал?

Большие створчатые двери распахнулись, открыв вход в сверкающий позолотой зал. Лакей почтительно склонился, отступив назад.

– Ваша светлость. Сэр Лэмбтон. Ее величество вас сейчас примет.

Грузная королева поднялась с кресла, шурша жесткими черными юбками.

– Монтгомери. – Она направилась к нему, протягивая унизанную драгоценностями руку. – Рада вас видеть.

Об этом говорили приподнятые в улыбке уголки ее губ. Королева была в хорошем настроении. На этот раз.

– Сэр Лэмбтон, – повернулась она к своему секретарю, – надеемся, вы добрались без приключений?

Лэмбтон покачал головой.

– Почти, ваше величество. На Парламентской площади нас атаковала феминистка.

Уголки рта королевы резко опустились.

– Вот как!

– Она подошла прямо к герцогу.

– Какая наглость!

– Я цел и невредим, ваше величество, – криво усмехнулся Себастьян.

– На этот раз, – сказала королева. – На этот раз. О, высечь бы их хорошенько. Что за порочные и противоестественные требования! Если эти женщины добьются своего, кто пострадает в первую очередь? Они же сами! Ни один джентльмен в здравом уме не согласится стать защитником столь воинственных созданий, если возникнет такая необходимость. Скажите, Монтгомери, – спросила она, – ведь та девица была до ужаса мужеподобной?

Мужеподобной? У той женщины были самые нежные, самые манящие губы, которые герцог когда-либо видел по эту сторону пролива. От такого рта, как у нее, мужчина может легко потерять голову, представив себе то наслаждение, которое могут доставить эти губы. Но еще более поразительным было то, что она смотрела ему прямо в глаза. У нее были зеленые, слегка раскосые глаза. И очень серьезные, без тени улыбки.

Он отрицательно покачал головой.

– На мой взгляд, она была весьма женственной, ваше величество.

– Хм… – Ответ явно не понравился королеве. – Знаете, что бывает, когда умами простолюдинов овладевают грандиозные идеи? Хаос. Беспорядки и хаос. Достаточно посмотреть на Францию. – Она повернулась на каблуках. – Однако с этим мы разберемся потом. Сегодня у нас дела поважнее.

Себастьян напрягся. Поважнее звучало многообещающе. У нее или ее племянника было кое-что, принадлежащее ему, и вернуть это удастся, только предложив взамен нечто еще более ценное. За шестнадцать лет, что он был герцогом Монтгомери, ничего такого пока не нашлось. Оно и понятно. Держать герцога в узде, каким бы покорным он ни был, гораздо легче, имея права на родовое гнездо, которое восемь столетий принадлежало его семье.

Королева величественно опустилась в кресло, будто на трон.

– Вы редкий человек, Монтгомери, – начала она. – Вы оцениваете ситуацию, принимаете решения и действуете, причем весьма эффективно и, что удивительно… без всякой помпы, скромно. – Она потрогала украшенное бриллиантами распятие, свисавшее с ее ожерелья. – А я так ценю скромность…

Герцог почтительно наклонил голову в знак согласия. На самом деле скромность была ему отнюдь не свойственна. Просто он обладал чувством меры, и это всегда приносило результаты. Королева была не первой, кто неправильно истолковал его сдержанность.

А затем она сказала:

– Я хочу, чтобы вы были главным стратегическим советником партии тори в предвыборной кампании.

Воспитание предписывало герцогу сохранять невозмутимое выражение лица, но внутри у него все вскипело.

– В предстоящей?

Королева нахмурилась.

– Да. У них что-то не задалось. Либеральная партия неожиданно вырвалась вперед.

Ничего удивительного, если взглянуть на вещи трезво, а не через розовые очки партийной идеологии Дизраэли. Только королева питала нелепую слабость к премьер-министру, этому презренному выскочке, и вот теперь просит его, Себастьяна, сохранить этого человека у власти…

Немецкие часы с кукушкой на каминной полке отсчитывали судьбоносные секунды, пока он прокручивал в голове имеющиеся факты. Выборы состоятся в марте, до них осталось чуть больше пяти месяцев. Недостаточно, чтобы в корне изменить ситуацию, тем более когда при этом тебе приходится управлять десятью поместьями, ты с головой погружен в решение стратегических вопросов и на тебе нерадивый брат, за которым нужен глаз да глаз. Почему же королева желает, чтобы ход выборов изменил именно он? Причем весьма радикально. Ему всего тридцать пять, а он уже один из самых влиятельных советников королевы, потому что всегда безукоризненно выполняет свои обязанности.

Монтгомери встретился с ней взглядом.

– Весьма польщен, но ведь я не политик, ваше величество.

Королева напряглась.

– Оставьте нас, Лэмбтон, – приказала она.

Ее лицо помрачнело, как только дверь за секретарем захлопнулась.

– Вы настоящий политик, хотя и не считаетесь таковым, вдобавок прирожденный лидер, это бесспорно, – сказала она. – Ваши общественные инициативы неизменно весьма успешны.

– В настоящее время я слишком занят текущей работой, чтобы полностью посвятить себя политическим задачам, ваше величество.

– Что ж, весьма прискорбно, – ответила королева холодно и, не дождавшись ответа, спросила: – Скажите, может ли что-либо заставить вас изменить свои приоритеты?

Она не столько просила, сколько провоцировала его. На то, чтобы он наконец осмелился выдвинуть свои требования королеве Англии.

Взгляд Себастьяна не дрогнул.

– Я трачу массу времени и усилий, убеждая Хартфорда продать мне замок Монтгомери, – ответил он. – Если бы мне помогли в переговорах и он вернул бы мне родовое гнездо, я смог бы выкроить время, чтобы дать тори дельный совет.

Глаза королевы сузились.

– Продать вам замок? Прежде всего хочу заметить, что мы не припоминаем, чтобы он был куплен должным образом. – Из-под ее непроницаемых юбок слышалось быстрое постукивание маленькой ножки. – Напомните нам, Монтгомери, каким образом ваше фамильное владение оказалось в руках моего племянника?

Что ж, своей дерзостью он заслужил этот вопрос.

– Мой отец проиграл его маркизу в карты, ваше величество.

Брови королевы поднялись в притворном удивлении.

– Ах вот как… В таком случае не преувеличиваете ли вы его ценность? Ведь ваш отец счел возможным поставить его на кон в карточной игре, стало быть, замок не имел для него особого значения, не так ли?

– Безусловно, так, но ведь я не мой отец.

Постукивание ноги прекратилось. В зале повисла напряженная тишина. В течение многих лет королева лишь наблюдала, как он пытался собрать воедино наследие своей семьи, никогда не препятствуя, но и не помогая ему. За исключением одного раза, подозревал герцог, – когда он развелся с женой и справился с проблемой на удивление легко.

– Разумеется, – сказала королева. – Поэтому я и хочу, чтобы именно вы взяли на себя руководство кампанией.

– Ваше величество…

Она резко подняла руку.

– Хорошо. После выборов Хартфорд предложит вам цену.

Тело Монтгомери напряглось, будто он ударился о землю, у него перехватило дыхание.

– Зависит ли его предложение от исхода выборов? – Ему удалось справиться с волнением.

Нужно было четко понимать условия.

Королева усмехнулась.

– Разумеется, зависит. Конечно, победа в руках высших сил, последнее слово за ними, но разве она не послужит неким знаком, подтверждением того, что замок действительно должен вернуться к вам?

Когда Монтгомери встал и направился к дверям, его мысли уже устремились в будущее, он перекраивал свои планы на ближайшие месяцы…

– Герцог…

Он медленно повернулся.

Королева откинулась на спинку кресла, в ее голубых глазах горел злобный блеск.

– Кампания должна увенчаться успехом, – сказала она, – при этом ваше поведение должно быть безупречным.

Он спрятал хмурый взгляд. Его поведение было настолько образцовым, все поступки выверены так тщательно, что даже развод не смог сокрушить его репутацию.

– Ходят слухи, что вы ведете себя весьма странно, – сказала королева. – Однако слыть нелюдимым отшельником не пристало мужчине, которому еще нет и сорока, не так ли?

– Согласен…

– Вас почти никогда не бывает на приемах. Вы не устраиваете обедов, избегаете общества. Но, как известно, политика делается именно на балах и раутах. А вы не устраивали новогодний бал ни в прошлом году, ни в позапрошлом.

В позапрошлом году потому, что все подобные дела были в ведении герцогини…

Он стиснул зубы. Не было никаких сомнений, к чему клонит королева.

– Когда я была девочкой, новогодний бал у Монтгомери славился на весь континент, – продолжила королева. – Ваш дед устраивал роскошные, незабываемые фейерверки. Конечно, тогда все происходило в родовом замке Монтгомери, но и Клермонт вполне подойдет.

– Так вы желаете, чтобы я устроил новогодний бал? – Его голос был сух и бесстрастен.

Королева радостно хлопнула в ладоши.

– В самом деле, почему бы нет. Конечно, гости получат приглашения несколько поздно, но я уверена, они изменят свои планы. Никто не захочет, чтобы в свете думали, будто их не пригласили на главный бал года. Так что исполните свой долг, герцог. Устройте бал. Повеселитесь от души.

«Повеселитесь от души», – издевательски выстукивали колеса поезда, мчащегося в Уилтшир. Себастьян оторвал взгляд от темнеющего горизонта.

Рэмси только что разложил блокнот, ручку и промокашку на узком столе и уже собирался удалиться в купе для слуг.

– Рэмси, составьте список людей, которые займутся организацией новогоднего бала.

Вышколенный камердинер не смог скрыть удивления, его глаза расширились.

– Слушаюсь, ваша светлость.

– Нужно устроить фейерверк, расходы не имеют значения.

– Понял, ваша светлость.

– Что касается самого бала, – мрачно добавил Себастьян. – Мне нужны идеи к следующей неделе.

– Непременно, ваша светлость. – Рэмси сунул руку в карман пиджака и достал тонкий серебряный портсигар. Он положил его рядом с промокашкой и отступил.

Себастьян взялся за перо. Что ж, план королевы испортить ему настроение удался. Вроде бы не наказание – подумаешь, домашний праздник, однако она прекрасно знала, как раздражали его балы: шум, духота, бессмысленная болтовня, толпа посторонних в доме, работа стоит. И рядом не было герцогини, которая взяла бы на себя все хлопоты, поддерживала бы великосветские беседы с гостями. Монтгомери замер. Уж не в этом ли состояло истинное намерение королевы – заставить его почувствовать, как трудно без жены?

Он отложил ручку и потянулся за сигаретами. К чему напоминать ему об этом? Мужчина его возраста давно должен иметь жену-герцогиню, управляющую домом, и целую стаю сыновей, путающихся под ногами. Каждая светская матрона, без сомнения, тоже думала именно так. Где бы он ни появлялся, великосветские мамаши наперебой подсовывали ему своих дочерей-дебютанток – семнадцатилетних девушек, которые соперничали между собой, стремясь стать следующей герцогиней Монтгомери. Все они боялись даже взглянуть ему в лицо. Его губы изогнулись в сардонической улыбке. Если бы одна из них стала его женой, ей пришлось бы вынести гораздо больше, чем его взгляд…

Внезапно ни с того ни с сего в его памяти промелькнул ясный взгляд зеленых глаз. Та женщина на площади… Она смотрела ему прямо в глаза. Дала ему отпор! Никогда еще дамы, с которыми он был знаком, не осмеливались возражать ему, а тут женщина гораздо ниже его по положению позволяет себе такое? Непостижимо! И все же Зеленоглазая осмелилась. Она отбилась от стада, от той безликой массы простолюдинов, которая обычно маячила где-то вдалеке и с которой он никогда не имел дела, и встала прямо у него на пути. Наглая, самонадеянная девчонка! Не иначе как сумасшедшая.

Герцог открыл свой блокнот, перо забегало по бумаге, и для него исчезло все, кроме главного. Замок Монтгомери. Подарен первому герцогу за услуги, оказанные во время битвы при Гастингсе, проигран восемнадцатым герцогом в карты. Себастьян вернет его, даже если это будет последнее, что он сделает в этой жизни.

Глава 4

– Вы какая-то рассеянная, мисс Арчер.

Профессор строго взглянул на Аннабель поверх очков в металлической оправе. Казалось, он видел ее насквозь. Девушка смутилась и почувствовала себя виноватой. Все в Дженкинсе – залатанный твидовый пиджак, высокий лоб, серьезное нахмуренное лицо – выдавало блестящего ученого. Ему было всего сорок, но, по всеобщему признанию, никто лучше его не разбирался в истории войн Древней Греции. И если уж где и стоило быть предельно внимательной, так это у него на утренних занятиях.

Аннабель с раскаянием посмотрела на друга своего покойного отца, с которым тот переписывался долгие годы.

– Прошу прощения, профессор.

Он пригнулся к столу и прошептал:

– Все из-за этого проклятого вязания, не так ли?

– Что?

– Это вязание, – повторил он, злобно глядя на миссис Форсайт. – Бесконечные щелк-щелк… С ума можно сойти, как от протекающего крана.

Щелканье за спиной Аннабель резко прекратилось, в комнате повисла напряженная тишина. Оскорбленная миссис Форсайт застыла от изумления, Аннабель съежилась. Женщина была справедливо возмущена – в конце концов, Аннабель платила ей шесть пенсов в час именно за то, чтобы она сидела здесь, потому что без компаньонки обойтись было нельзя. Единственное, в чем оказался прав Гилберт, черт бы его побрал. Студенткам не разрешалось выходить в центр города без сопровождения, и, уж конечно, они не могли оставаться наедине с профессором. Кандидатуру компаньонки должна была одобрить сама ректор колледжа. Миссис Форсайт, пожилую элегантно одетую вдову, сочли вполне подходящей кандидатурой.

Но если Дженкинса раздражает позвякивание спиц, нужно что-то придумать. В конце концов, он настоящий титан науки. На его уроках перед ней открывались загадки былого, прошлое становилось реальностью, а не просто истлевшими страницами древних фолиантов, его выдающийся интеллект давал пищу ее собственному разуму. Ради ее обучения профессор взял на себя труд приходить сюда, на Литтл-Кларендон-стрит, в комнату с разномастной мебелью прямо над пекарней. Такое помещение университет предоставил для занятий девушкам-студенткам.

Пекарня! Вот в чем дело. Ее отвлекало не вязание, а теплый дрожжевой запах свежеиспеченного хлеба, доносившийся сквозь щели в двери…

Внизу по улице с грохотом проехала телега.

Профессор раздраженно захлопнул свой экземпляр Фукидида.

– На сегодня все, – сказал он. – Надеюсь, к завтрашнему дню вы представите новую оригинальную трактовку этой главы.

Завтра? Вся радость от его добрых слов тут же исчезла – завтра означает еще одну бессонную ночь за учебниками. В Оксфорде такое случалось даже чаще, чем в Чорливуде.

Убирая ручку и блокнот в сумку, Аннабель украдкой наблюдала за Дженкинсом. Когда после долгих лет сухой научной переписки она наконец встретилась с ним лично, то была удивлена моложавым видом профессора. Он был худ и долговяз, а благодаря образу жизни, проходившей главным образом в тускло освещенных архивах, на лице его почти не было морщин. Характер у него был неровный – он то погружался в свои мысли, ничего не замечая вокруг, то становился раздражительным и резким, как хлыст. Найти общий язык с таким человеком – непростая задача.

Внизу звонко стукнулись друг о друга металлические формы для выпечки.

Дженкинс ущипнул себя за переносицу.

– В следующий раз приходите ко мне в Сент-Джонс, – сказал он.

Сент-Джонс. Один из старейших и богатейших колледжей Оксфорда. Говорят, только одна его коллекция вин стоит целое состояние.

– Только никакого вязания, – добавил Дженкинс, – понятно?

Аннабель торопливо шла по району Сент-Джайлс в сопровождении все еще недовольной миссис Форсайт. Они опаздывали на собрание суфражисток. Как бы хотелось Аннабель побродить не спеша по улице, полюбоваться очаровательными домиками из песчаника. Древние камни старинных строений так много видели, хранили так много тайн… На днях она заглянула в одну из причудливых средневековых дверей в стене, ведущую в один из мужских колледжей, и мельком увидела прелестный садик, маленький островок, полный необычных деревьев, поздних цветов, с укромными уголками, таящимися среди растений, как драгоценный камень в шкатулке для драгоценностей. Быть может, когда-нибудь она найдет способ проникнуть внутрь…

На этой неделе суфражистки собирались в «Рэндольфе». Хэтти и ее двоюродная бабушка, выступающая в роли компаньонки, сняли в роскошном отеле апартаменты и любезно предложили устроить там собрание. Для их небольшой ячейки вполне хватило бы общего зала колледжа Леди-Маргарет-Холл, но ректор, мисс Вордсворт, запретила любую политическую деятельность на территории университета. «Я закрою глаза на источник вашей стипендии, – сказала она Аннабель во время их первой встречи, – но надеюсь, вы не станете злоупотреблять доверием университета».

Все-таки странная она, эта мисс Вордсворт, – платит преподавателям из собственного кармана, чтобы дать женщинам образование, но помогать им в борьбе за право голоса не считает нужным.

– Никак не могу взять в толк, чего же именно пытается добиться ваша группа, – спросила, задыхаясь, миссис Форсайт.

Ах, как же она напоминала тетушку Мэй, которая постоянно ворчала! «Никак не могу взять в толк, чего именно пытался добиться мой племянник, давая тебе столь чрезмерное для женщины образование». Каждый день в течение долгих зимних месяцев, которые они провели вместе на севере, тетушка постоянно бормотала себе под нос что-то в этом роде. Не из-за этого ли сходства Аннабель и выбрала миссис Форсайт из числа одобренных ректором компаньонок? Краем глаза она посмотрела на пожилую даму. Даже внешне она немного напоминала тетушку Мэй и так же носила на кончике носа маленькие очки…

– Мы требуем, чтобы в Закон о собственности замужних женщин внесли поправки, – объяснила Аннабель, – чтобы собственность сохранялась за женщинами после вступления в брак.

– Но зачем? Разве жена и без того не располагает всем имуществом мужа?

– Однако записано оно вовсе не на имя жены, – осторожно заметила Аннабель. – И поскольку голосовать могут только люди, чье имущество оформлено на них самих, собственность должна сохраняться за женщиной.

Миссис Форсайт неодобрительно поцокала языком.

– Ну, теперь-то мне ясно, почему такая красивая девушка, как вы, осталась старой девой. Вы не только слишком погружены в ваши книжки и оторваны от жизни, но еще и ярая политическая активистка. Все это совершенно неприемлемо для жены.

– Так и есть, – только и сказала Аннабель, потому что возражать не имело смысла.

Действительно, ни для одного из знакомых мужчин она не стала бы подходящей женой. Вероятно, она поняла это с тех самых пор, как из книг узнала об Ахилле, Одиссее, Ясоне, полубогах и людях, которым по силам пересечь семь морей. О мужчинах, с которыми она с удовольствием пустилась бы в странствие. Возможно, если бы отец выбрал дочери для чтения «Спящую красавицу» вместо «Илиады», ее жизнь сложилась бы иначе.

Собрание в «Рэндольфе» должно было вот-вот начаться. У небольшой трибуны оратора Люси что-то искала у себя в сумке. Дюжина дам болтали, стоя кружком вокруг камина из розового мрамора, над которым висело огромное зеркало в золоченой раме. Сусальное золото, догадалась Аннабель, передавая пальто горничной.

Хэтти отсутствовала. Все кресла были заняты. Свободной оставалась лишь половина маленького дивана. Другую занимала девушка, закутанная в старый потертый плед. Аннабель помнила этот плед. И эту девушку. Она тоже была на Парламентской площади, а зовут ее леди Катриона Кэмпбелл. Она была не студенткой, а помощницей своего отца, Аластэра Кэмпбелла, оксфордского профессора и к тому же шотландского графа, владельца замка в Хайленде. И вот теперь эта леди неожиданно и неловко помахала ей рукой и подвинулась, чтобы освободить место.

Аннабель направилась к дивану, чувствуя на себе насмешливые взгляды. Да уж, ее уличное платье не отличалось новизной, да и фасон был самый простой. Среди дам в шелковых, по-модному узких платьях она, должно быть, выглядит как нелепый анахронизм ушедшей эпохи. Хотя по сравнению с шалью, напоминающей клетчатый плед… вполне прилично.

Она осторожно опустилась на бархатный диван.

– Мы, кажется, еще не знакомы, – сказала она леди Кэмпбелл. – Я Аннабель Арчер.

Леди совсем не была похожа на дочь графа: круглые очки скрывали половину лица, волосы цвета воронова крыла собраны в небрежный пучок. И эта шаль… В ней мисс Кэмпбелл напоминала черепаху в панцире.

– Я о вас слышала, – ответила леди. – Вы та девушка, которой дали стипендию.

Благодаря мягкому шотландскому акценту ее слова прозвучали ласково, совсем не официально. Улыбка Аннабель, видимо, ободрила соседку, потому что из-под пледа показалась ее рука.

– Катриона, – представилась девушка. – Видела, как вы обратились к герцогу Монтгомери на прошлой неделе. Какая же вы храбрая!

Аннабель рассеянно пожала протянутую руку. Монтгомери… Имя герцога воскресило в памяти его образ – надменное аристократическое лицо, холодные глаза, сильные пальцы на своем плече… Она не испытывала гордости от встречи со столь важной персоной, но все же его личность так занимала ее, что она почитала о нем в «Летописи британской аристократии». Как и у всякого истинного герцога, его родословная восходила к временам Вильгельма Завоевателя, вместе с которым его предки вторглись в 1066 году в Англию и изменили лицо всей страны. В течение многих веков семья Монтгомери накапливала все больше земель и богатела. Себастьян стал герцогом в девятнадцать лет. Слишком юный возраст для того, чтобы получить во владение значительный кусок страны, но, вспоминая самодовольную властность герцога, Аннабель не могла представить его мальчиком. Казалось, он, как белокурый греческий полубог, появился на свет уже взрослым, вполне сформировавшимся.

– Дамы! – Люси шлепнула толстой стопкой бумаг по трибуне оратора. Удовлетворенная тем, что все головы повернулись в ее сторону, она мрачно оглядела группу и продолжила: – Теперь наша нелегкая миссия стала еще более трудной. Герцог Монтгомери назначен новым советником избирательной кампании тори.

Вот уж правда, дьявола помянешь…

Вокруг поднялся ропот потрясенных голосов. Аннабель знала, что лишь немногие тори соглашались с предоставлением избирательного права женщинам, в то время как среди их противников либералов большинство выступало за. Стало быть, герцог представлял вражескую сторону.

Люси вышла из-за трибуны со своими бумагами.

– Исключительные обстоятельства требуют радикальных мер, – говорила она, раздавая листки. – Поэтому я предлагаю отныне встречаться с депутатами в их кабинетах. Нужно только заранее узнать как можно больше об этих мужчинах: их симпатии, антипатии и, самое главное, их слабости. Изучив всю подноготную, мы найдем подход к каждому. Он считает себя экспертом по вопросам правосудия? В спорах с ним цитируйте Платона. Он уверен, что его дети пострадают, если жена получит право голоса? Приведите примеры, какими замечательными матерями могут быть независимые женщины. Короче говоря, дамы, изучите своего врага досконально.

Аннабель кивнула. Разработать стратегию и манипулировать мужчиной – обычно такой способ оказывался весьма действенным.

Листок, который протянула ей Люси, был аккуратно разделен на графы: общие характеристики… голосование по значимым вопросам… участие в громких скандалах… болевые точки. Такие подробности вряд ли известны широкой публике. Придется рыться в скандальных газетах и публичных отчетах – вот только где взять время? Учеба, работа репетитором, с помощью которой она имела возможность платить Гилберту, отнимали у нее все силы, она и так корпела над заданиями до глубокой ночи.

Дверь в прихожую скрипнула, и в комнату на цыпочках прокралась Хэтти. Люси осуждающе взглянула на нее, девушка ответила ей извиняющейся улыбкой и, окутанная шлейфом дорогих духов, устроилась рядом с Аннабель.

– Доброе утро, Катриона, Аннабель, – прощебетала она. – Извините, что опоздала. Я что-то пропустила?

Аннабель протянула ей листок.

– Мы собираемся шпионить за влиятельными персонами.

– Как интересно! О, да тут получится потрясающий справочник по самым завидным холостякам!

Возмущению Люси не было предела.

– Завидные холостяки? Так вот чем заняты ваши мысли! Зачем же вы пришли к нам на собрание?

Хэтти виновато шмыгнула носом.

– Любой жених перестает быть завидным, когда после свадьбы становишься его собственностью, – мрачно заметила Люси.

– Никто не спорит, но в чем-то она права: всю подноготную женихов знают как раз те мамаши, у кого дочки на выданье. У них-то и можно разузнать кое-что. – Сидевшая напротив леди Мейбл осмелилась возразить Люси.

– Любые способы подойдут, – согласилась Люси. – Кроме брака.

– А вы уверены, что депутаты нас примут? – спросила Катриона.

– Выборы в марте. И, как водится, накануне выборов политики всегда стараются вести себя как можно более демократично. – Люси повернула к Аннабель нежное лицо эльфа и посмотрела вопросительно. – А что думаете вы о нашем плане?

– Превосходная идея, – ответила Аннабель вполне искренне.

Люси удовлетворенно улыбнулась.

– Все благодаря вам. Вы вдохновили меня. Увидев, как смело вы подошли к Монтгомери, без всяких церемоний, как к простому смертному, я будто со стороны взглянула на нашу работу.

– Разузнать о Монтгомери хоть что-нибудь будет сложно, – сказала Хэтти. – Все, что о нем известно, – вроде бы он разведен и мечтает вернуть их фамильный замок. Но в светских хрониках о нем ни одного упоминания, а ведь я прочитываю их все от корки до корки.

Люси сморщила нос.

– Ну, ведь он любимец королевы, вот пресса и не смеет его трогать. Нет, когда речь идет о Монтгомери, нужны решительные меры. Катриона, разве вы не занимаетесь с его братом? Лордом Деверо?

Катриона покачала головой.

– Это было в прошлом семестре, мы изучали иероглифы.

– Вот и отлично, – сказала Люси. – Придумайте, как встретиться с ним будто бы случайно, пококетничайте, завлеките его…

Катриона отпрянула.

– Я? О нет!

Глаза Люси сузились.

– Почему сразу нет? Ведь вы уже знакомы.

– Я учила его иероглифам, – пробормотала Катриона, – а это совсем не то, что…

– …Завлекать, – подсказала Хэтти.

– Ну…

Катриона попыталась спрятаться в свой плед, словно черепаха в панцирь.

– Что ж, – резко сказала Люси. – Тогда это сделает Аннабель.

Аннабель подняла глаза, удивленная и немного встревоженная.

– Я?

– Надеюсь, ты не против?

– Боюсь, у меня нет причин представиться его светлости.

Люси нетерпеливо возразила.

– Тебе и не нужна причина. Ты из нас самая красивая. Просто изобрази, что его речи произвели на тебя впечатление, смотри ему в рот, и молодой человек сам выложит все секреты, даже не догадавшись об этом.

– Я не… – начала Аннабель, но Хэтти оборвала ее, радостно всплеснув руками.

– Ах, и правда! – защебетала девушка. – Ты в самом деле очень хороша, такое дивное лицо! Как бы мне хотелось, чтобы ты позировала для моей Елены Троянской. Ты не против?

Аннабель удивленно заморгала.

– Что-что?

Хэтти протянула к ней руки и пошевелила пальцами.

– Я занимаюсь живописью. Слава богу, сейчас я в перчатках. Видела бы ты мои руки! Во всей Англии не найдется ужасней!

«Еще как найдется. Видела бы ты мои, – подумала Аннабель. – Мозоли не исчезнут никогда».

– Для меня большая честь позировать тебе, – ответила она, – но вряд ли я сумею выкроить для этого время.

– Ну, картиной я собираюсь заняться в следующем семестре, – сказала Хэтти, и ее круглые глаза стали умоляющими.

Их разговор прервало покашливание Люси.

– Итак, Перегрин Деверо, – сказала она. – Найдите способ познакомиться с ним.

Девушки обменялись неуверенными взглядами.

– Но если нам кое-что нужно от лорда Деверо, мы должны предложить ему что-то взамен, – сказала Аннабель, начиная с очевидного.

– Можно ему заплатить, – предложила Хэтти через мгновение.

Аннабель покачала головой.

– Вряд ли он нуждается в деньгах.

– Молодые люди всегда нуждаются, – сказала Хэтти, – но ты права, за деньги он, может, и не согласится болтать о своем брате.

– Может, лучше подобраться поближе к самому Монтгомери?

Хэтти нахмурилась.

– Но как? Он всячески избегает общества.

Наступила тишина, все задумались.

– Я думаю, есть кое-что, что могло бы заинтересовать лорда Деверо, – тихо сказала Катриона.

Хэтти наклонилась к ней.

– Что же?

Катриона изучала свои руки.

– Их общество любителей выпивки не прочь получить ключ от винного погреба колледжа Сент-Джонс.

Хэтти тяжело вздохнула.

– Ну еще бы. Разумеется, не прочь.

У Аннабель кровь прилила к щекам. В каждом колледже Оксфорда имелись общества любителей выпить, которые соревновались между собой, устраивая безобразные пьянки. Слухи о подобных бесчинствах достигли даже деликатных ушей студенток. Говорили, что победа в соревновании ценится больше, чем диплом с отличием, а возглавить список пьяных дебоширов так же почетно, как выиграть лодочную гонку у Кембриджа. Таким вот образом развлекались отпрыски самых знатных семей.

– Но как же нам заполучить ключ? – спросила Аннабель.

Катриона подняла на нее глаза.

– У моего отца.

Как член совета колледжа Сент-Джонс профессор Кэмпбелл имел в распоряжении множество ключей.

Аннабель почувствовала, как ее губы расползаются в улыбке. А Хэтти сейчас напоминала кошку, готовую совершить набег на клетку с канарейками.

– Боже помоги, – сказала Катриона. – Только бы наши усилия не пропали даром.

Солнце уже село, когда Аннабель поднялась по скрипучей лестнице в свою комнатку в Леди-Маргарет-Холл. В ее группе было всего восемь других студенток, одна из которых, а именно Хэтти, жила в «Рэндольфе», поэтому все остальные легко помещались в скромном кирпичном доме на окраине города. Обстановка здесь совсем не походила на роскошные интерьеры отеля. Тем не менее теплое чувство переполнило Аннабель, когда она ступила на порог своей комнаты. Тусклый свет газовой лампы отбрасывал золотистый отблеск на узкую кровать у левой стены, справа стоял шкаф, а прямо перед окном – шаткий письменный стол. Ее стол. Где она могла погрузиться в мифы Древней Греции и разбирать тексты на латыни. Ее кровать. Где Аннабель могла спать одна, где ее не пинала детская нога, где с нее не стягивала одеяло одна из дочерей Гилберта. Стоило лишь прикрепить на дверь снаружи записку с просьбой не беспокоить, и ее не тревожили.

Аннабель крепко обняла себя за плечи. Все же это настоящий подарок судьбы – собственная комната. И, конечно, Аннабель не упустит свой шанс, будет самой прилежной и внимательной студенткой.

Но тут же у нее вырвался тяжелый вздох. Ведь ей предстоит помочь суфражисткам проникнуть в дом самого могущественного герцога в Англии.

Глава 5

Ноябрь

Прибыв в Клермонт, Себастьян обнаружил письмо из Оксфорда. Прочитав его, он гневно уставился на Перегрина.

– Ты больше не посещаешь занятия!

– Да, сэр.

– Не оплатил обучение в этом семестре.

Перегрин нервно провел рукой по волосам, однако они так и остались безнадежно растрепанными.

– Не оплатил.

Значит, его попытка научить разгильдяя брата управлять собственными финансами не увенчалась успехом. Напрасно он открыл счет на его имя.

– И не далее как сегодня утром Уэзерли вынужден был забраться на только что покрытую позолотой водосточную трубу в Сент-Джонсе, потому что ты гнался за ним с мечом.

– С рапирой, – пробормотал Перегрин, – а Уэзерли сам виноват.

Себастьян бросил письмо на стол, который уже был заставлен аккуратными стопками бумаг, срочных и важных. Когда со всем этим разбираться? Перегрин не глуп и давно уже не маленький мальчик. Казалось бы, нелепые поступки, присущие безмозглым юнцам, должны остаться в прошлом, однако вот уже год младший брат вел себя как глупый мальчишка, создавая проблемы, не поддающиеся никакой логике.

– Ты был пьян?

Перегрин заерзал на стуле.

– Нет. Один виски, ну, может, два.

Если брат признался в двух виски, количество выпитого можно смело удваивать. Причем пил уже с утра. Что ж, как говорится, яблоко от яблоньки…

– Я разочарован. – Тон Монтгомери был ледяным.

Краска залила нос и скулы Перегрина, придав ему совсем мальчишеский вид. Однако ему почти девятнадцать, он вполне взрослый мужчина. В его годы Себастьян уже стал герцогом. И ему казалось, что он никогда не был столь юным, как Перегрин.

Его взгляд скользнул поверх головы брата, к стене. Шесть картин с видами семейных владений висели справа от двери, одна, изображающая фамильный замок Монтгомери, все еще слева. Шестнадцать лет назад он приказал повесить все картины с левой стороны. Они были призваны ежедневно напоминать ему о тех поместьях, которые его отец потерял, продал или привел в запустение за время своего короткого герцогства. Конечно, наследие семьи уничтожалось десятилетиями и большую часть родовых владений пустил на ветер еще его дед. Но у отца был выбор: остановить финансовый крах, нависший над фамильными угодьями, или сдаться. Отец решил сдаться, при этом действуя так, как свойственно всем Монтгомери, – жестко и весьма результативно. Тем тяжелее дался Себастьяну процесс возвращения фамильных земель – он представлял собой нескончаемую череду уговоров, увещеваний, нижайших просьб об одолжениях и пожертвованиях, а также попрания традиций. И в чем-то Себастьян понимал свою мать, переехавшую во Францию, ее стремление отдалиться от сына, который стал таким, каков он сейчас, – герцогом с помыслами торгаша. Готовым на все, лишь бы вернуть замок. Не то чтобы он чувствовал какую-то особую привязанность к этому месту. Замок был мрачным и неуютным, продувался насквозь сквозняками, с ужасным водопроводом. Его возвращение в собственность семьи не сулило ничего, кроме лишних расходов. Но Себастьян считал своим долгом вернуть фамильное владение в семью. В марте картина с замком Монтгомери наконец-то окажется по правую сторону от двери. Как же некстати его младший преемник вздумал вести себя, как какой-то деревенский олух!

Герцог сурово посмотрел на Перегрина.

– Полагаю, плата за обучение потрачена на пьянки с друзьями?

– Да, сэр. – Он помолчал. – А еще… я несколько раз играл в карты.

В лице Себастьяна угадывался едва сдерживаемый гнев.

– А как насчет женщин?

Лицо Перегрина покрылось пятнами.

– Вы не вправе ожидать от меня столь откровенных признаний, – пробормотал он.

В глубине души Себастьян был согласен с ним: личная жизнь брата его не касалась. Но мало ли какая авантюристка, изо всех сил стремящаяся в высшее общество, могла взять в оборот богатого, глупого молодого лорда.

– Знаешь, как обычно бывает? – сказал он. – Если ты связался с какой-нибудь девицей без роду без племени, будь уверен, она тебя обчистит.

– Никого у меня нет, – сказал Перегрин, и по его раздраженному тону стало совершенно ясно, что кто-то есть.

Себастьян тут же подумал, что надо бы поручить своему человеку прочесать полусвет, отыскать эту мадам и убедить ее перенести свои алчные устремления на другого болвана.

Он постучал пальцем по письму.

– Компенсацию за водосточную трубу я вычту из твоих карманных денег.

– Понятно.

– Во Францию со мной не поедешь, останешься здесь и будешь учиться.

Секундное замешательство, за которым последовал угрюмый кивок.

– А на время новогоднего праздника уедешь в Пендерин.

Брат побледнел.

– Но…

Одного взгляда герцога было достаточно, чтобы Перегрин смирился с отъездом, но на шее у него напряглись жилы. Он, как ни странно, очень любил домашние празднества и фейерверки. Ему нравилось, когда вокруг все бурлило, настроение у него сразу же поднималось, и, конечно, он страшно обрадовался, узнав, что в замке снова устроят новогодние торжества. В поместье в Уэльсе, куда его отправляли, никогда не бывало ничего подобного.

– Пусть меня лучше высекут, только разрешите остаться. Пожалуйста, – попросил Перегрин.

Себастьян нахмурился.

– Высечь? В твоем-то возрасте? Не пойдет. Кроме того, тебе нужно хорошенько подумать о своем идиотском поведении, а на это требуется гораздо больше времени, чем несколько минут порки.

Перегрин опустил взгляд в пол, но Себастьян успел заметить, как вспыхнули глаза брата. Не знай он его лучше, принял бы вспышку за ненависть. Герцог почувствовал себя задетым за живое.

Шестнадцать лет он воспитывал Перегрина и, должно быть, где-то что-то упустил, потому что брат рос совсем не таким, каким ему следовало быть. Или…

Что, если его истинная натура проявляется все ярче и Перегрин просто становится самим собой? Никчемным человеком вроде их отца.

Пока я жив, этому не бывать.

Перегрин все еще сидел, склонив голову. Его уши пылали.

– Теперь можешь идти, – сказал Себастьян. – И до конца семестра не показывайся здесь.

Перегрин Деверо оказался совсем не таким, как ожидала Аннабель. Русоволосый, с искрящимися карими глазами, он выглядел совсем мальчишкой, открытым и дружелюбным… даже симпатичным. Совсем не таким, как его брат.

Аннабель, Хэтти и Катриона встретили его в Сент-Джонсе. Молодой человек стоял, прислонившись к одной из колонн, держа наполовину выкуренную сигарету, которую при их приближении вежливо погасил.

Он смотрел на их маленькую группу с легким смущением.

– Дамы, возможно, я слишком рано радуюсь, – сказал он, – но с этим ключом мы сможем заткнуть за пояс все питейные общества Оксфорда. Потому я с содроганием думаю, какую же цену вы запросите. Что хотите взамен? Золотое руно? Голову на блюде? Мою душу?

Он произнес свою тираду легко и бойко, несколько наигранным тоном. Точно так же разговаривали молодые лорды на званых обедах у хозяина поместья, которые Аннабель в прежние времена посещала вместе с отцом. Так разговаривают мужчины, которым нравятся и свои шутки, и звук собственного голоса. И все же за видимой непринужденностью в интонациях лорда Деверо Аннабель уловила скрытую настороженность. А ведь этот юноша далеко не дурак.

Она бросила на него взгляд, который, как надеялась, был застенчивым.

– Ваша душа в безопасности, лорд Деверо. Все, о чем мы просим, – приглашение на предстоящую домашнюю вечеринку в Клермонте.

Он озадаченно моргнул.

– Домашнюю вечеринку, – повторил он. – Обычную домашнюю вечеринку?

– Да.

«А что, бывают и необычные?» – подумала она.

– Ну почему, зачем вам понадобилась именно вечеринка, а не что-то другое? – Он выглядел по-настоящему озадаченным.

К счастью, Аннабель хорошо подготовилась к разговору. Она печально вздохнула.

– Взгляните на нас. – Она указала на свое старое пальто. – Все мы – синие чулки. Нас считают безнадежно старомодными, а вы как раз входите в число законодателей моды всего Оксфордшира.

И разве она лгала? Что касается ее самой, модная одежда ей не по карману, Катриона совершенно не интересовалась нарядами, а у Хэтти… ну, у Хэтти были собственные представления о прекрасном. Сегодня она украсила свою шляпку плюмажем из бирюзовых перьев гигантских размеров, благодаря которым при каждом порыве ветра маленький головной убор чуть не уносило с головы.

Именно на покачивающемся пере и остановился сейчас взгляд лорда Деверо.

– И в самом деле, – сказал он. – Понимаю.

Его собственный наряд говорил о богатстве и хорошем вкусе: щегольски сдвинутый цилиндр, серое пальто прекрасного покроя и элегантно наброшенный на шею шарф, черные оксфордские туфли без единого пятнышка. Все это Перегрин носил с тщательно продуманной небрежностью, стремясь показать, что до моды ему нет никакого дела.

Он снова перевел взгляд на Аннабель.

– Значит, вы хотите приобщиться к моде, попав в модное общество.

– Да, милорд.

Он кивнул.

– Весьма разумно.

Он все еще колебался.

Аннабель вытащила из кармана пальто тяжелый старинный ключ и эффектно покрутила им вокруг пальца раз, другой, поддразнивая Перегрина Деверо. От напускной небрежности у юного лорда не осталось и следа. Он не отрывал хищного взгляда от ключа, будто его тезка.

– В самом деле, – медленно произнес он, – за неделю до Рождества у нас действительно состоится домашняя вечеринка. Только для близких друзей, без особых церемоний, дюжина джентльменов, не больше. И герцога не будет дома. – Юноша виновато пожал плечами.

Напряжение, о котором Аннабель и не подозревала, вдруг исчезло. Если герцога не будет, осуществление их безрассудной затеи значительно облегчится.

– Его светлость уедет? – повторила она.

Перегрин по-прежнему не сводил взгляда с ключа.

– Да. Во Францию, навестить мать.

Аннабель повернулась к Хэтти и Катрионе, делая вид, что размышляет.

– Что скажете? Подойдет нам такая вечеринка?

– Думаю, да, – пискнула Хэтти.

Катриона поспешно кивнула.

Обе они раскраснелись, заметно нервничая. Оставалось надеяться, что лорд Деверо объяснит их странное поведение чрезмерной возбудимостью синих чулок.

– В таком случае мы согласны выполнить свою часть сделки, – сказала Аннабель, протягивая ключ лорду. – У вас два часа, чтобы сделать дубликат.

– Постойте! – воскликнула Хэтти, перехватив руку Аннабель. – Дайте слово джентльмена, – потребовала она от лорда Деверо.

Кривая усмешка тронула его губы. Юноша приложил правый кулак к сердцу и изобразил поклон.

– Клянусь честью, мисс Гринфилд. Клермонтский дворец ждет вас.

Глава 6

Декабрь

Едва экипаж отъехал от вокзала Мальборо, Аннабель поняла, что ошибалась, – переводить Фукидида в таком грохоте было невозможно. Она опустила книгу.

– Поехали! – радостно воскликнула Хэтти, усевшись на скамейку напротив.

Аннабель поморщилась. Ее мутило. Сидевшая рядом с ней Катриона спокойно продолжала читать, несмотря на тряску, и сопровождающая Хэтти двоюродная бабушка, казалось, тоже не страдала, уже похрапывая с открытым ртом в углу напротив.

– Ты какая-то бледная, даже позеленела немного. – От острого глаза художницы Хэтти не укрылась дурнота Аннабель. – Может, не стоит читать в такой тряске?

– Мне нужно написать эссе.

– Ну ты же сейчас на отдыхе, – мягко сказала Хэтти.

Аннабель серьезно посмотрела на нее.

– Я не собиралась отдыхать, у меня просто не было другого выхода.

Она все еще не могла смириться с тем, что направляется на вечеринку в дом герцога. Насколько же наивно было с ее стороны полагать, что от нее требуется лишь получить приглашение для подруг. Люси была непреклонна и настояла, чтобы Аннабель тоже присутствовала на вечеринке – три троянских коня в тылу врага лучше, чем два. И Аннабель пришлось отправиться в логово льва, ведь Люси была кошельком, из которого ей платили стипендию. Чтобы избежать поездки, она привела множество вполне разумных доводов, самым сильным из которых было отсутствие нарядов. И теперь ее сундук, плотно набитый прогулочными и вечерними платьями леди Мейбл прошлых сезонов, постукивал о крышу кареты. Сама Люси осталась в стороне – она слыла известной радикалкой, а герцог не выносил радикализма.

Герцог в отъезде.

Даже если бы он и остался дома, вряд ли узнал бы ее. Случайное общение с простолюдинкой наверняка уже стерлось из его памяти как нечто малозначительное. Или все же это чтение Фукидида навеяло на нее тоску? Ей вспомнился последний визит в дом знатного человека, который закончился катастрофой…

Аннабель отодвинула занавеску и вгляделась в проплывающий за окном пейзаж. С утреннего неба, затянутого облаками, на холмы и широкие хребты Уилтшира густо сыпались снежинки.

– Еще долго? – спросила она.

– Меньше часа, – ответила Хэтти. – Правда, если снег не прекратится, мы можем застрять.

Как бы не занесло и дороги в Кенте. «Возвращайся в Чорливуд двадцать второго декабря», – написал Гилберт. Еще неделя, и она будет мыть полы, печь пироги, складывать дрова, и все это с беспокойным ребенком, привязанным к спине. К счастью, три месяца университетской жизни не превратили ее в белоручку. Да и жена Гилберта, как бы к ней ни относиться, очень нуждалась в любой помощи.

– Чем она тебя заинтересовала? – Хэтти смотрела на «Историю Пелопоннесской войны», лежащую на коленях у Аннабель.

В трясущейся карете буквы на обложке прыгали перед глазами.

– По правде говоря, у меня не было выбора. Отец научил меня древнегреческому, как только я научился читать, а история войн в Мессении была его страстным увлечением.

– Он выпускник Оксфорда?

– Нет, он учился в Дареме. Он был третьим сыном в семье, поэтому стал священником. По большей части самоучка.

– Если бы женщинам возможность учиться дали раньше, – сказала Хэтти, – сейчас было бы меньше книг о резне и больше о любви, о чем-нибудь романтичном.

– В этих книгах достаточно романтики. Возьми, к примеру, Елену Троянскую – чтобы вернуть ее, Менелай спустил на воду тысячу кораблей.

Хэтти поджала губы.

– Лично я всегда считала, что тысяча кораблей – перебор. А Менелай с Парисом дрались из-за Елены, как собаки из-за кости, причем ее желания никого не интересовали. И даже ее одержимость Парисом вызвана отравленной стрелой – что ж тут романтичного?

– Страсть, – ответила Аннабель, – ведь стрелы Эроса наполнены страстью.

– О, страсть опасна, как самый страшный яд, – сказала Хэтти, – и то и другое сводит людей с ума.

Она была права. Древние греки считали страсть формой безумия, отравляющей кровь, и в наши дни из-за нее все так же происходят тайные побеги, незаконные дуэли и трагические романы. Даже донельзя здравомыслящая дочь викария может пойти по кривой дорожке, поддавшись страсти…

– А вот Платон действительно был романтиком, – продолжала Хэтти. – Недаром он говорил, что наша душа была разделена надвое еще до рождения и что мы проводим всю свою жизнь в поисках своей второй половинки, чтобы найти ее и стать одним целым?

– Да, он и правда так считал.

Вообще-то он не считал эту идею серьезной, и его пьеса о родственных душах была сатирической. Аннабель не стала сообщать об этом подруге, потому что в глазах Хэтти появился мечтательный блеск, погасить который у нее не хватило духу.

– Я так жду встречи со своей потерянной половинкой, – вздохнула Хэтти. – Катриона, а как выглядит твоя вторая половинка? Катриона!

Катриона оторвалась от книги, медленно моргая, словно испуганная сова.

– Половинка?

– Ну да. Твоя вторая половинка, – подсказала Хэтти. – Мужчина, который станет для тебя идеальным мужем.

Катриона задумчиво вздохнула.

– Ну… даже не знаю.

– Женщина должна знать, какого мужчину она мечтает встретить!

– Думаю, он должен заниматься наукой, – сказала Катриона, – тогда он позволит и мне заниматься исследованиями.

– А, понятно, – кивнула Хэтти. – То есть он должен быть прогрессивным джентльменом.

– Конечно. Ну а твоя половинка? – быстро спросила Катриона.

– Молодой, – сказала Хэтти. – Он должен быть молодым, разумеется, титулованным и обязательно светловолосым. Знаете, такие роскошные волосы, темно-золотые, как древнеримские монеты.

– Такой своеобразный цвет довольно редко встречается, – заметила Катриона.

– Зато очень подойдет для моих картин. Тогда он сможет мне позировать, – объяснила свои пристрастия Хэтти. – Ведь какой-нибудь старообразный сэр Галахад здесь не годится. Разве рыцари в сияющих доспехах могут быть старыми и некрасивыми?

Аннабель чуть не рассмеялась. О рыцарях и принцах очень любили поговорить молоденькие девушки из ее родной деревни. Однако для Хэтти рыцари и принцы были не просто сказочными существами. Они приезжали обедать к ее родителям в их дом в Сент-Джеймсе. И если кто-то из них женится на Хэтти, он будет защищать ее, выполнять все ее прихоти, потому что иначе ему придется держать ответ перед Джулианом Гринфилдом.

Будь она Хэтти, которая выросла в любви и довольстве, в распоряжении которой была целая армия слуг, Аннабель тоже мечтала бы о замужестве и рассуждала о второй половинке. В теперешнем же положении брак для нее означал нескончаемую работу по дому, в дополнение к которой прибавилась бы еще одна обязанность – мужчина получал право пользоваться ее телом для своего удовольствия. Что может быть хуже – делить постель с мужчиной, который безразличен или способен втоптать сердце женщины в грязь?

– Аннабель, – не преминула сказать Хэтти. – Ну а теперь ты расскажи нам о своей второй половинке.

– Она, наверное, где-то далеко и сильно занята. Так что я рассчитываю только на себя.

Аннабель уклонилась от неодобрительного взгляда Хэтти, снова отвернувшись к окну. Мимо проплывала деревня. Вдоль улицы выстроились каменные коттеджи медового цвета, напоминающие пряничные домики с покрытыми снегом крышами и торчащими трубами. Несколько жирных свиней тяжело переваливались по тротуару. Было видно, что герцог печется о своих арендаторах.

Боже, что это?!

– Это и есть Клермонт? – Аннабель коснулась пальцем холодного оконного стекла.

Хэтти подалась вперед.

– Ну да. Какой прекрасный дом!

«Дом» и «прекрасный» – эти слова не могли в полной мере описать строение, которое показалось вдалеке. Клермонт вырастал перед ними, как волшебный утес, огромный и величественный. Раскинувшись на пологом склоне, украшенный изящными барельефами, он смотрел сверху на многие мили вперед, будто правитель на троне. Он был пугающе великолепен.

Мощеный двор был настолько огромен, что, казалось, с такого расстояния до дома цоканье копыт не доносится. Но у подножия серой известняковой лестницы парадного входа их уже поджидала одинокая фигура. Перегрин Деверо. Глаза у него были осоловелые, галстук помят, но на ногах он держался твердо, помогая им выйти из кареты.

– Я от души рад видеть вас у себя в гостях, дамы, – сказал он, беря под руку залившуюся румянцем Катриону и тетушку Гринфилд, чтобы проводить их наверх по лестнице. – Джентльмены с нетерпением ждали вашего приезда.

Войдя внутрь трехэтажного дома, гостьи очутились в холле с высоким куполообразным стеклянным потолком. Балюстрады верхних этажей украшали статуи. Пол был выложен черно-белыми мраморными плитами и напоминал гигантскую шахматную доску. В самый раз для человека, который считается главным стратегом королевы.

Аннабель глубоко вздохнула и выпрямилась. Все идет по плану. Она справится, как-нибудь переживет этот уик-энд. За столом в ножах и вилках она не запутается, как и перед кем делать реверанс, знает назубок. Аннабель хорошо говорила по-французски, на латыни и греческом, пела, играла на фортепиано, могла поддержать беседу на исторические темы, причем и о Востоке, и о Западе. Спасибо за это увлеченному древней историей отцу и прабабушке по материнской линии. С галльской решимостью ее миниатюрная grand-mère прививала галантные французские манеры всем своим потомкам вплоть до семейства викария. Поэтому в Кенте Аннабель слыла чудачкой, чересчур образованной, как сказала она Хэтти. Кто же знал, что здесь, во дворце герцога, все эти познания пригодятся и, быть может, помогут избежать промахов?

Лорд Деверо подвел их к группе слуг у подножия парадной лестницы.

– Еще немного, и все дороги завалит снегом, – сказал он, – поэтому предлагаю часок покататься на лошадях по саду.

Катриона и Хэтти были в восторге, они-то умели ездить верхом. Опыт Аннабель ограничивался ездой на старой рабочей лошади, что было явно недостаточно, когда речь шла о катании на чистокровных лошадях в седле.

– Я, пожалуй, не поеду, – сказала она. – Поработаю над переводом.

– Как вам будет угодно, – любезно ответил Перегрин. – Жанна проводит вас в вашу комнату. Если вам что-то понадобится, не стесняйтесь спрашивать. Все, что попросите, вам тотчас же принесут, любое желание исполнят.

– О, тогда я буду осторожна в своих желаниях, – пообещала Аннабель.

На лице Перегрина появилась знакомая усмешка.

– Деверо-о-о!

Пьяный рев эхом разнесся по коридору, и улыбка тут же исчезла с лица Перегрина.

– Прошу прощения, мисс, леди. Похоже, джентльмены обнаружили запасы бренди…

Кровать с пологом в ее комнате была до неприличия роскошной: слишком большая, с толстыми, как мох, изумрудно-зелеными бархатными портьерами, с кучей ярких разноцветных шелковых подушек. Аннабель сразу захотелось растянуться на мягком чистом матрасе.

Из окна комнаты на втором этаже виднелся внутренний двор, посреди которого стоял неработающий фонтан в окружении безупречно подстриженных тисовых деревьев. Огромный заснеженный парк, который Перегрин назвал садом, уходил вдаль.

– Что-нибудь еще, мисс?

Служанка по имени Жанна застыла в ожидании приказаний, чинно сложив перед собой руки.

Казалось, здешнее великолепие ударило Аннабель в голову. Разве обязательно работать над переводом здесь, в спальне, когда в доме еще двести комнат?

Она потянулась за томиком Фукидида и блокнотом.

– Не могли бы вы показать мне, где библиотека?

– Конечно, мисс. Какая именно?

Так их несколько?!

– Ну, самая лучшая.

Жанна кивнула, как будто просьба была вполне обычная.

– Следуйте за мной, мисс.

Лучшая библиотека укрылась за арочной дубовой дверью, которая встретила их недовольным скрипом. Из широкого витражного окна напротив двери падали разноцветные, будто прошедшие сквозь призму лучи. По обе стороны окна тянулись ряды темных деревянных полок. Дорожка из восточного ковра вела к потрескивающему камину возле одного из окон, у огня стояло кресло с подлокотниками, готовое принять Аннабель в свои объятия.

Аннабель неуверенно шагнула через порог. Когда она оглядела комнату, ее охватило странное чувство узнавания. Именно так она и представляла идеальную библиотеку. И сейчас ей казалось, будто кто-то прочитал ее мысли и облек их в камень и дерево с предельной точностью.

– Как вам нравится потолок, мисс?

Аннабель взглянула вверх. На сводчатом темно-синем потолке мерцали неяркие звезды безлунной ночи.

– Как красиво…

И правда… Она разглядывала искусно выписанную картину настоящего неба, по всей видимости, зимнего.

– Звезды из настоящего золота, – произнесла Жанна с гордостью. – Если вам что-нибудь понадобится, просто позвоните, мисс.

Дверь за ней тихо закрылась.

Какая тишина… Если задержать дыхание, то можно услышать, как плывут пылинки в воздухе.

Аннабель медленно пошла к камину, проводя пальцами по кожаным корешкам, гладкому круглобокому глобусу, отполированным полкам из эбенового дерева. Так вот каковы на ощупь атрибуты богатства и комфорта.

Кресло у камина было огромным, мужским. Мягкая низенькая скамеечка стояла так, чтобы длинные ноги можно было вытянуть поближе к решетке, а маленький столик удобно расположился под рукой. В воздухе витал слабый запах табачного дыма.

Аннабель колебалась. Не будет ли чересчур дерзко – взять и усесться в кресло хозяина?

Но ведь хозяин в отъезде.

Аннабель с наслаждением опустилась на широкое сиденье.

Через минуту она откроет книгу. Как давно она не присаживалась просто так, без дела!

Приятное тепло от огня согревало кожу. Сквозь полузакрытые веки она любовалась причудливыми витражами – сказочные птицы порхали среди диковинных цветов. За окном беззвучно, не переставая кружились снежинки. Мягко потрескивали дрова в камине…

Аннабель вздрогнула и проснулась. Она ощутила чье-то присутствие, совсем близкое и… пугающее. Ее глаза распахнулись, а сердце гулко забилось. Прямо над ней возвышался мужчина. Ее взгляд уперся ему в грудь. В висках застучало, когда она заставила себя поднять глаза и взглянуть ему в лицо. Черный шелковый галстук с идеальным узлом. Жесткий белый воротничок. Твердый подбородок. Аннабель уже поняла, кто это. Внутри у нее все сжалось, когда она наконец встретилась взглядом с холодными глазами герцога Монтгомери.

Глава 7

Его глаза чуть расширились. Затем зрачки сузились, превратившись в точки.

Тонкие волоски на теле Аннабель поднялись, как мех на зашипевшей кошке.

О нет, герцог не забыл ее… Он смотрел на нее сверху вниз, от него веяло негодованием – оно прямо-таки клубилось в воздухе, будто пар из холодного погреба.

– Что. Вы. Делаете. В моем доме?

Его голос был таким же властным и подчиняющим, каким запомнился ей. Холодная чеканная фраза врезалась прямо в ее скачущие, спутанные мысли. Совершенно неуправляемый мужчина.

Оторопев, Аннабель с трудом поднялась с кресла.

– Ваша светлость… Я думала, вы во Франции.

Больше ничего не нашлось сказать?

Негодование на лице герцога сменилось сарказмом.

– Мисс Арчер, не так ли? – спросил он почти ласково. И этот тон не сулил ничего хорошего.

– Да, ваша светлость.

Он и не подумал сделать хоть шаг назад. Стоял совсем близко, возвышаясь над ней. Если он намеревался подавить ее своим величием и ростом – а он был почти на голову выше Аннабель – его усилия оказались напрасными. Потому что запугивание пробуждало в ней единственное желание – дать отпор. А герцог был не похож на человека, который потерпит сопротивление.

Его черный приталенный сюртук великолепно сидел на фигуре, обрисовывая на редкость прямые, широкие плечи и тонкую талию. Коротко стриженные светлые волосы казались почти белыми в лучах декабрьского солнца. Он весь был такой суровый и бесцветный, будто сама зима. И, наверное, так же способен заморозить ее насмерть…

– Полагаю, вы подруга моего брата, – сказал он.

Ей не понравилось, с какой интонацией он произнес слово «подруга».

– Я знакомая милорда Деверо, ваша светлость.

Аннабель чуть наклонилась вперед, побуждая герцога проявить вежливость и дать ей проход. Он не двинулся с места. Его глаза скользнули по ее лицу, затем ниже, по шее. Презрение во взгляде говорило о том, что он заметил все: впалые от голода щеки, серьги с фальшивыми жемчужинами, старое прогулочное платье леди Мейбл, которое Аннабель подгоняла по фигуре сама и которое было ей не к лицу.

Внутри у нее все опустилось.

– Какая неслыханная наглость – пробраться в мой дом, – сказал он. – Это уж слишком, даже для такой женщины, как вы.

Она зажмурилась от возмущения. Такой женщины, как она?!

– Я знакомая милорда, – повторила она, и ее голос прозвучал на удивление сдержанно.

– Знакомая… – повторил Монтгомери. – Ну, если вам угодно называть это знакомством… В таком случае, должен заметить, для знакомства вы выбрали не того человека. Лорд Деверо полностью зависит от моего кошелька. Не старайтесь, ваши уловки ни к чему не приведут.

Ее бросило в жар.

Так вот чем он был недоволен! Вовсе не тем, что она заснула в его кресле. Он считал ее любовницей брата!

Она и Перегрин Деверо?! Что за нелепое предположение!

И тем не менее герцог убежден, что дело обстоит именно так. Лишь мельком взглянув на нее, его светлость принял ее за продажную женщину…

Сердце неистово стучало, стук отдавался в ушах. Гнев, так долго сдерживаемый, взметнулся в ее душе, словно потревоженная змея. Охваченная возмущением, Аннабель приняла вызывающую позу, выставив бедро, и не спеша оценивающе оглядела герцога с головы до ног, от надменного лица до начищенных ботинок. В душе она горько усмехнулась, признаваясь себе, что находит Монтгомери весьма привлекательным.

– Ваша светлость, – проворковала она, – не сомневаюсь, что ваш кошелек… набит доверху. Вот только купить меня вам не удастся, я здесь не для продажи.

Герцог застыл в изумлении.

– Вы всерьез считаете, что я предложил вам непристойную сделку?

– Зачем же еще в разговоре с женщиной, подобной мне, джентльмен упоминает о своем кошельке?

Мускул на его щеке дернулся, и пылающую гневом Аннабель словно окатили холодным душем. Как неловко получилось! В конце концов, перед ней один из самых влиятельных людей в Англии.

Неожиданно Монтгомери наклонился ближе.

– Вы уберетесь из моего поместья, как только дороги будут расчищены, – тихо произнес он. – И держитесь подальше от моего брата. Я ясно выразился?

Он стоял так близко, что Аннабель чувствовала его запах, в котором смешались ароматы крахмального белья и мыла. Этот запах волновал ее, будоражил… Она не могла вымолвить ни слова, в голову ничего не приходило. И лишь кивнула.

Герцог отступил назад и глазами указал на дверь.

Он выгонял ее!

Аннабель с трудом удержалась от безумного порыва дать ему пощечину и увидеть, как высокомерие на его благородном лице сменится недоумением. О, это высокомерие! Он был пропитан им насквозь!

Аннабель схватила со столика Фукидида и свою записную книжку и устремилась к выходу.

Его взгляд, холодный и неумолимый, как дуло пистолета, преследовал ее до двери.

Уходя, женщина держала перед собой книгу, словно щит, в каждом движении ее стройного тела чувствовалось напряжение. Она закрыла за собой дверь осторожно, хотя прозвучало это так, будто она ею хлопнула.

Себастьян стиснул пальцы.

Он узнал ее, как только она подняла на него глаза.

Зеленоглазая в его доме… У Зеленоглазой интрижка с его братом…

Она казалась такой невинной, когда спала в его кресле, подтянув колени к груди, положив руку под щеку. На шее мягко пульсировала жилка. Ее профиль напоминал мраморную статую, а сама девушка была похожа на музу прерафаэлитов. Герцог просто застыл на месте. Незваная гостья совсем не походила на хищницу, которая заманивает в ловушку недотеп-мужчин из знатных семей, что лишь свидетельствовало о ее мастерстве.

Ее выдавали глаза. Взгляд проницательный, умный, спокойный и совсем не невинный. К тому же поведение не оставляло сомнений: ни одна благовоспитанная леди не ответила бы дерзостью на его отповедь. А этой зеленоглазой нахалке хотелось дать ему пощечину, он чувствовал это всем своим существом. Безумие.

Герцог направился к выходу.

Приказ королевы немедленно вернуться из Бретани для экстренной встречи поступил весьма некстати. Обнаружить после двадцатичасового путешествия, что дом кишит пьяными лордами, тоже малоприятно. Но выслушивать дерзости от какой-то распутницы в собственной библиотеке – это уж слишком!

Когда герцог вышел в коридор, его встретил дворецкий, на длинном лице которого была написана крайняя тревога.

– Что такое, Бонвилль?

– Ваша светлость! – Дворецкий, которого он привык видеть невозмутимым, смотрел на него совершенно дикими глазами. – Вина полностью лежит на мне, я готов понести ответственность за сложившуюся ситуацию.

– Не думаю, что в этом есть необходимость, – сказал Себастьян, – но скажите же мне наконец, что случилось.

Когда Монтгомери неожиданно вошел в парадную дверь, его экономка пришла в неописуемое волнение. Она тут же стала перечислять герцогу имена гостей, но, услышав первое же имя, имя незнакомой ему женщины, он немедленно отправился на ее поиски.

– Вчера вечером без предупреждения прибыла дюжина джентльменов, – доложил Бонвилль. – Лорд Деверо похлопал меня по плечу и сказал: «Бонвилль, будь другом! Ты все равно готовишься к большому празднику, наверняка у тебя найдется кое-что из еды и бутылочка-другая для нашей компании». Целая дюжина гостей, ваша светлость! Кухонный персонал…

Ах, Перегрин, Перегрин. Себастьяну вдруг до ужаса захотелось поймать брата, затащить его в кабинет и устроить взбучку. Ладно, позже. Он разберется с братом позже, когда гнев уляжется, а кровь перестанет бешено пульсировать в висках. А пока придется играть роль любезного хозяина перед незваными гостями, потому что поступить иначе значило бы признаться всему миру в том, что восемнадцатилетний мальчишка совершенно не считается с герцогом Монтгомери. Лишь железное самообладание не позволило ему заскрипеть зубами в присутствии дворецкого.

– А сегодня утром прибыл кое-кто еще. – Бонвилль продолжил свое горестное повествование. – Три юные дамы и их компаньонка, а одна из них и вовсе не похожа на леди…

– Она действительно не леди, – мрачно подтвердил Себастьян.

Стоп! Что еще за компаньонка?

– Вот и я так подумал, – сказал Бонвилль. – Ума не приложу, зачем это дочь графа Уэстера Росса надела на себя ужасный плед и разгуливает в таком виде, ну прямо настоящая якобитка…

Себастьян удивленно поднял руку, прерывая его.

– Как, леди Катриона здесь?

– Похоже на то, ваша светлость.

Черт! Следовало выслушать список гостей до конца, прежде чем отправиться на поиски «мадам»!

– Вы упомянули трех дам, – сказал он. – Кто же еще?

– Мисс Хэрриет Гринфилд и ее тетушка, миссис Гринфилд-Каррутер. Мы поселили их в покоях с позолоченным потолком.

Дочь Гринфилда, леди Катриона… Вряд ли этих девушек можно считать неподходящей компанией. Так что, возможно, Перегрин и не притаскивал любовницу в дом. А судя по тому, как мисс Арчер отвечала ему, вряд ли она профессионалка.

Себастьян нахмурился. Должно быть, он был слишком утомлен дорогой, вот и не сумел разобраться, совершил ошибку. Однако это все равно не объясняло присутствия той женщины в его кресле.

– Они все из Оксфорда, – вдруг догадался он.

– Что, ваша светлость?

– Эти женщины, – объяснил герцог. – Дочь Гринфилда, леди Катриона и, я подозреваю, третья тоже – все они синие чулки. У таких и манеры, и одежда всегда ужасны.

– Ах вот оно что, – Бонвилль понимающе хихикнул.

Он уже успокоился, пришел в свое обычное состояние и снова был похож на самого себя.

– Бонвилль, вы один из самых компетентных дворецких в Англии, не так ли?

Румянец залил впалые щеки Бонвилля.

– Я стремлюсь к этому, ваша светлость, – застенчиво ответил он.

– И вам это удается, не скромничайте. Так проявите же компетентность и найдите выход из ситуации. И сообщите на кухне, что за следующие пару дней им заплатят в двойном размере.

Он смотрел вслед удаляющемуся Бонвиллю. Спина дворецкого снова стала безукоризненно прямой.

Оставалась еще одна проблема: он только что приказал убраться из своего поместья гостье, которая, несмотря на ее дерзкие слова, имела право на его гостеприимство. Ладно. Крайне редко он менял свое решение. Но все же пусть эта маленькая нахалка немного понервничает, решил он и приказал лакею послать за конюхом. Ничто так не смягчало его нрав, как долгая прогулка верхом.

Вы уберетесь из моего поместья…

Эти слова, произнесенные почти шепотом, отдавались в голове Аннабель, как пожарный колокол. Герцог Монтгомери выгнал ее из своего дома. А она даже не успела разобрать багаж.

Войдя в свою комнату, Аннабель с удивлением обнаружила, что ее вещи распакованы. На туалетном столике стоял флакон с жасминовыми духами, лежала старая мамина щетка, на столе были разложены ее книги и бумаги, включая «Руководство по этикету» Дебретта, которое она тщательно изучила, чтобы не допустить промаха на вечеринке.

Ее глаза сузились, когда она заметила среди книг свою папку с характеристиками влиятельных персон. В три шага она подлетела к столу.

Быстро, словно рапиру, она схватила авторучку.

«Герцог М.: Донельзя высокомерный, властный, – строчило перо, – да просто напыщенная задница!»

Аннабель сдула со лба упавшую прядь. Неожиданно она увидела свое отражение в зеркале и ахнула. Глаза гневно сверкали, локоны цвета красного дерева змеились по плечам: какая-то Медуза горгона, а уж никак не Елена Троянская.

Аннабель прижала ладони к пылающим щекам. Что же она натворила? Ведь прекрасно знала, как нужно управляться с грозными и свирепыми мужчинами, знала, что говорить и, самое главное, чего не говорить. Нельзя дерзить английскому пэру, каким бы негодяем он ни был. И особенно, если он настоящий негодяй. Это знает любая дура.

Ее отражение расстроенно смотрело на нее. Что поделаешь, если у тебя есть характер? Ты просто показала свою истинную натуру.

Аннабель закрыла глаза. Да, с ней и раньше так бывало – эмоции брали верх над рассудком. И да, она никогда по-настоящему не знала свое место. Там, где другие, ощутив свою ничтожность, пугались и отступали, она принимала вызов и не склоняла голову.

Она так старалась скрыть свой изъян… Однако герцог разглядел его. Ни один джентльмен не позволил бы себе оскорбить невинную девушку, но герцог видел ее насквозь, стоило ему взглянуть на нее, и он заметил в ней нечто порочное…

О, нет. А как же Хэтти и Катриона? Что она скажет им? Узы дружбы были еще такими хрупкими, она обрела подруг совсем недавно.

Я должна уехать.

В пряничной деревушке, мимо которой они проезжали, была какая-то гостиница. Аннабель ясно помнила вывеску из кованой стали. Далеко ли до нее? Не более семи миль. Преодолеть семь миль не так уж и трудно. Взять только самое необходимое – флакончик с жасминовыми духами, щетку, записи, пеньюар и сорочку. За книгами можно послать позже.

Руки Аннабель быстро и аккуратно складывали вещи, лицо все еще пылало. Присутствие герцога тяготило ее; в этих стенах, где каждый камень принадлежал ему и он повелевал всеми живыми существами, от него не скрыться.

Нужно было что-то написать подругам, поэтому Аннабель снова достала бумагу.

– Что же написать? Может, так? – бормотала она. – «Я оскорбила герцога Монтгомери, а он считает меня шлюхой, поэтому я сочла за лучшее покинуть дом». Представляю, какой это вызовет переполох…

Аннабель нацарапала несколько вполне безобидных строк и оставила записку на столе. Она зашнуровала ботинки и подошла к окну. Солнце только что миновало зенит, значит, у нее в запасе еще три-четыре светлых часа. Вполне достаточно, чтобы добраться до гостиницы.

Внизу во дворе показались два всадника, оставив темные следы от копыт на девственно-белом снежном покрывале.

Первая лошадь будто примчалась из зимней сказки. Ослепительно-белый жеребец, движения сильных мышц которого были так грациозны, что, казалось, он танцует на снегу. Без сомнения, если бы Хэтти рисовала какого-нибудь возносящегося на небо сэра Галахада, он позировал бы ей именно на такой лошади.

Однако такому, как Монтгомери, скорее был под стать конь черный как смоль. Рука Аннабель вцепилась в плотную бархатную портьеру. Царственная осанка, ловкость, с которой герцог управлял гарцующим животным, подняли в ее душе новую волну гнева. Вот бы лошадь сбросила его со спины!

Он резко поднял голову и посмотрел в сторону ее окна, и у Аннабель перехватило дыхание. На нее вдруг будто снова пахнуло его ароматом… Она схватила узелок с вещами и побежала.

Глава 8

Гораздо разумнее было бы сказаться больной и не покидать свою комнату. А теперь приходится брести по колено в снегу, то и дело проваливаясь в сугробы. К сожалению, сегодня мудрость и прагматизм покинули ее. Вот что случается, когда прошлое неожиданно сталкивается с настоящим: старые призраки оживают, и человек действует безрассудно и непредсказуемо.

Семь лет прошло с тех пор, как Аннабель стояла в другой библиотеке, такой же огромной, и другой аристократ втаптывал ее в грязь, разбивая сердце. Она думала, семь лет – долгий срок, но сегодня властный голос герцога и легкое презрение в тоне подействовали на нее, как удар кулака, снова причинив боль, заставив сжаться…

И все же не стоило дерзить ему. Но тут уж взыграла гордость, как говорила тетя Мэй, ее галльский характер… Обуздай его, девочка, ты не можешь себе этого позволить. Семь лет назад галльская гордость промолчала, как пойманный в силки кролик, когда отец ее любовника обозвал Аннабель алчной шлюхой и ее услали жить к тете Мэй. С тех пор она не была по-настоящему гордой.

Тяжело дыша, Аннабель остановилась поправить узелок. Тропинка среди белых холмистых полей была едва различима, но облака рассеялись и ветер стих. Над гребнем дальнего холма на фоне закатного неба виднелись черные и неподвижные, будто вырезанные из бумаги, деревья. Оставалось пройти еще пять миль. Аннабель могла точно определить расстояние. Очень ценное умение для таких, как она. Женщины ее положения всегда ходят пешком.

Она прошла еще милю, и вдруг позади раздался приглушенный стук копыт. Аннабель обернулась. Большая коричневая лошадь с топотом неслась по узкой тропинке, всадник прильнул к конской шее.

Девушка остолбенела. Лошадь была дорогая, наверняка из конюшни какого-нибудь вельможи. Сердце ушло в пятки, когда всадник приблизился.

– Мисс! Мисс Арчер! – Молодой человек соскочил с седла и снял фуражку, мокрые от пота рыжие волосы торчали в разные стороны. – Мак-Магон, конюх герцога, к вашим услугам. Меня послали за вами, мисс.

Нет. Нет, она туда не вернется.

– Не стоило беспокоиться, – сказала Аннабель, – я направляюсь в ту деревню. – Она указала большим пальцем за плечо.

На лице конюха мелькнуло удивление.

– В Хоторн? Но это же далеко. На улице холодно, вы схватите простуду.

– Мне не холодно, я иду быстро.

– Мы и не ожидали, что вы уйдете так далеко. Должно быть, вы устали, – уговаривал конюх. – Мне приказано доставить вас в дом герцога.

Он не слушал ее, такие никогда не слушают.

Аннабель широко улыбнулась, и посланник захлопал глазами, как все мужчины в ответ на ее улыбку.

– Мак-Магон, но ведь у вас только одна лошадь.

Его лицо просияло.

– Не беспокойтесь, мисс, на лошади поедете вы.

– Но нам потребуется два часа, чтобы добраться до дома, а до Хоторна осталось совсем чуть-чуть.

Мак-Магон задумался, нахмурившись еще сильнее, вероятно, сообразив, что не сможет силой усадить ее на лошадь, если она не согласится.

– Его светлость будет очень недоволен, – наконец произнес он.

Его светлость? Зачем это он послал за ней, если сам же и выгнал? Видимо, хочет показать свою власть, настоять на своем. Да он просто тиран, к тому же законченный самодур!

– Передайте его светлости, что я отказалась.

У потрясенного Мак-Магона отвисла челюсть.

– И что я упряма как осел, – добавила она, – и вообще настоящая мегера.

Конюх медленно покачал головой.

– Вряд ли я с-смогу сказать ему такое, мисс.

– Уверяю вас, он ни капельки не удивится.

– Послушайте, мисс…

– Всего доброго, Мак-Магон.

Она не повернулась к нему спиной, демонстрируя хорошие, да что там, безупречные манеры.

Мак-Магон по-прежнему выглядел несчастным. Неужели герцог выместит досаду на нем? Аннабель сжала губы. Ну конечно, парень беспокоился за себя.

Бормоча что-то себе под нос, Мак-Магон наконец надел фуражку, вскочил в седло, развернул лошадь и вскоре превратился в темную точку вдалеке на фоне белого пейзажа.

Аннабель пустилась в путь еще быстрее, подгоняемая каким-то неутомимым упорством. Герцог хотел вернуть ее, а он привык получать желаемое. Ей нужно действовать быстрее. Кроме того, Аннабель вспотела так, что сорочка прилипла к спине, а между тем лицо заиндевело от мороза. Ей нужно поскорее оказаться в теплом доме.

Не прошло и получаса, как за спиной снова послышался стук копыт. Аннабель оглянулась, ожидая увидеть большую коричневую лошадь. Но та оказалась ослепительно белой.

Черт бы его побрал!

Всадник быстро приближался, его горделивую осанку нельзя было спутать ни с чьей другой. Монтгомери. Вторая лошадь, без всадника, скакала за ним по пятам.

Аннабель резко повернулась к нему лицом, внезапно все мысли вылетели из головы, лицо застыло. Монтгомери сам приехал за ней…

Он налетел, как вихрь, и Аннабель внезапно оказалась в окружении топочущих лошадей, от которых валил пар. Герцог маневрировал ими, преграждая ей путь. Как будто она собиралась сбежать.

Аннабель присела в реверансе, а Монтгомери смотрел на нее сверху вниз из седла. Наверное, именно так выглядели его предки на поле битвы: властные рыцари на боевых конях, они отдавали приказы, заставляющие солдат поднимать мечи и мчаться навстречу гибели и славе. Можно не сомневаться, и для нее встреча с этим человеком с каменным лицом станет гибельной…

– Добрый день, мисс Арчер. – Его тон был обманчиво приветливым. – Так чего же вы всем этим надеялись добиться?

Он повертел указательным пальцем в воздухе над белой равниной.

– Всего лишь выполняю ваши приказания, сэр. Дорога вполне годится для путешествий, поэтому я и покинула ваш дом.

– Вам следовало бы догадаться, что речь шла о путешествии в карете, а не пешком.

– Я бы не осмелилась строить догадки в отношении ваших приказов, ваша светлость.

Его челюсти сжались.

– Значит, если бы я дал понять более ясно, что пешее путешествие исключено, вы бы остались?

Теперь Аннабель оставалось только молчать или откровенно лгать. Они оба знали, что она все равно сбежала бы.

Монтгомери кивнул, снова этот быстрый кивок, а затем ловко соскочил с седла. С хлыстом в руке он двинулся на нее. Снег зловеще хрустел под его сапогами.

Аннабель еле держалась на ногах. Теперь они были под открытым небом, а не в его библиотеке, совсем в ином положении, почти на равных, но герцог по-прежнему выглядел столь же грозным и неприступным в тяжелом темно-синем пальто с двойными рядами сверкающих серебряных пуговиц. Ему даже не было нужды удерживать свою лошадь. Она послушно стояла на месте. Бедное животное, без сомнения, давно уже приучено к покорности. Монтгомери остановился всего в футе от Аннабель, его глаза сверкали от раздражения.

– Я бы никогда не приказал женщине идти пешком куда бы то ни было, – сказал он, – так что садитесь, пожалуйста, на лошадь. – Он указал хлыстом на свободную лошадь.

Аннабель взглянула на животное. Лошадь была размером с небольшой дом и отнюдь не выглядела спокойной. Даже если бы герцог приехал за ней на роскошной упряжке из четырех лошадей, она не вернулась бы с ним.

– До Хоторна совсем недалеко, я доберусь за час, ваша светлость.

– Не доберетесь, – сказал он, – скоро стемнеет, а вы замерзнете и простудитесь. – Тон его был столь уверенным, будто герцог не просто предвидел, но и управлял природными явлениями. – Вдобавок вы рискуете потерять несколько пальцев на ногах, – добавил он для пущей убедительности.

При упоминании пальцев Аннабель тут же сжала их внутри ботинок. Вот досада! А ведь он прав. Она почти не чувствовала пальцев.

– Я ценю вашу заботу…

– Я не могу допустить, чтобы в моих владениях пострадала женщина, – сказал герцог. – Забота здесь ни при чем.

Разумеется, ни при чем.

– Я вовсе не собираюсь действовать себе во вред, просто хочу добраться до Хоторна.

Монтгомери бросил на нее пронизывающий ледяной взгляд.

– Гордость для вас превыше собственной безопасности, мисс.

Что ж, с этим не поспоришь. Аннабель стиснула зубы, пытаясь сдержать неведомое ранее желание зарычать.

– Немедленно садитесь на лошадь, – приказал Монтгомери.

– Предпочитаю этого не делать, ваша светлость. Уж слишком она большая.

Он ударил хлыстом по сапогу. Похоже, с бо́льшим удовольствием он шлепнул бы по чему-то другому…

– В Хоторне есть гостиница, в которой я могу остановиться, – быстро сказала Аннабель, – и…

– И потом по всей округе разнесутся слухи, будто я выгоняю своих гостей на мороз? – рявкнул Монтгомери. – Это исключено! На вас даже нет подходящего пальто.

Она посмотрела на себя.

– Пальто как пальто…

– Вот только оно совершенно не подходит для восьмимильной прогулки по морозу, – парировал он. – «Что за нелепая женщина!» – так и слышалось в его интонациях.

Разумеется, вслух такого он никогда не произнесет, да этого и не требовалось – столь явно звучало презрение в его невыносимо светском тоне.

Аннабель разглядывала его широкоплечую фигуру, значительно превосходящую ее по весу и силе, и думала, как он поступит, если она все же попытается уйти.

– Ну что ж, – произнес Монтгомери, а затем сделал нечто неожиданное – снял шляпу.

– Конечно, обстановка не располагает, – сказал он, – но раз уж мы оказались здесь…

Он сунул шляпу под мышку и встретился с ней взглядом.

– Мисс, приношу свои извинения за то, что во время нашей последней встречи я вел себя неподобающе и был слишком высокомерен. Пожалуйста, окажите мне честь и останьтесь в Клермонте до окончания завтрашней вечеринки.

Ветер стих, и здесь, на холме в Уилтшире, воцарилась удивительная тишина. Глядя на герцога, который продолжал церемонно держать шляпу под мышкой, Аннабель слышала лишь собственное дыхание и глухие удары своего сердца. От мороза изо ртов у них обоих вырывались клубы пара.

Никогда мужчины не извинялись перед ней. И теперь, когда один наконец извинился, Аннабель вдруг поняла, что не знает, как отвечать ему.

Монтгомери нетерпеливо приподнял бровь.

Что ж. В конце концов, он герцог и вряд ли вообще привык извиняться перед кем-то. Возможно даже, сегодня сделал это впервые в жизни.

– Почему? – тихо спросила она. – Почему вы приглашаете в свой дом такую женщину, как я?

По его взгляду невозможно было ничего определить.

– Я не могу допустить, чтобы в моих владениях пострадала женщина. Кем бы она ни была. И наш предыдущий разговор, конечно, был недоразумением. Уверен, с вашей стороны моему брату ничего не угрожает.

Аннабель поежилась. Неужели он расспрашивал Перегрина об их отношениях? Или, что еще хуже, Хэтти и Катриону? Вопросы, которые могли бы вызвать…

– Я догадался об этом сам, – поспешил успокоить ее герцог.

На его лице появилось новое выражение, и Аннабель не сразу разгадала в нем легкое удивление.

– Что ж, и на том спасибо, – сказала она не слишком уверенно.

Его губы дрогнули.

– Элементарная дедукция, логика, так сказать.

– Весьма разумный метод, – признала она, не понимая, куда, черт возьми, он клонит.

– Вы совершенно ясно дали понять, что не продадитесь герцогу, – продолжал он. – Из этого следует, что мой младший брат для вас еще менее интересен.

Аннабель удивленно заморгала. Он пытается… подшутить над ней?

Лицо Монтгомери ничего не выражало, и поэтому она осторожно спросила:

– Но разве это не индуктивное суждение, ваша светлость?

Он замер. В глубине его глаз вспыхнул огонек.

– Дедуктивное, я уверен, – мягко произнес он.

Он уверен! Стало быть, у него не было ни малейших сомнений в том, что женщина всегда предпочтет герцога любому другому мужчине. Для него это такая же непреложная истина, как и то, что все люди смертны. Да уж, высокомерия и самоуверенности ему не занимать.

– А, ну конечно, – пробормотала она.

Монтгомери улыбнулся лишь уголками глаз, и все равно ее внимание привлекли именно его губы. При ближайшем рассмотрении у него оказался выразительный, манящий рот. Красивый, четко очерченный, с более пухлой нижней губой, что становилось заметным, когда он собирался улыбнуться. Такой рот можно было бы назвать чувственным, если бы кому-то пришло в голову думать о поцелуях. О, эти губы обещали так много, и, можно не сомневаться, неприступный герцог умел ими пользоваться… Этот мужчина и я… мы поцелуемся. Осознание было ярким и внезапным, вспышкой где-то на задворках ее разума, скорее убеждением, чем догадкой.

От смущения сердце у нее часто забилось.

Аннабель отвела взгляд, потом снова посмотрела на герцога. Этот новый, непривычный Монтгомери, с волнующим ртом и умным, ироничным взглядом, замер перед ней в ожидании. Она поняла, что больше никогда не сможет забыть его.

Аннабель покачала головой.

– Я не могу вернуться с вами, – произнесла она, к счастью достаточно твердо. – Ведь я не умею ездить верхом.

Он нахмурился.

– Совсем?

– Никогда не ездила в дамском седле.

Это было бы катастрофой. Не хватало еще, чтобы он видел, как она, задирая юбки, неуклюже взбирается на лошадь.

– Что ж, – сказал герцог.

Он щелкнул языком, и его лошадь перестала обнюхивать снег и рысью побежала к хозяину, таща за собой запасную лошадь.

Монтгомери взял поводья в кулак.

– Тогда вы поедете вместе со мной, – сказал он.

Такого поворота Аннабель не ожидала.

– Очередная шутка, ваша светлость?

– Я вовсе не шучу, – ответил он с легким беспокойством в голосе.

Значит, ей придется сидеть с ним на лошади, прижимаясь к нему, словно девица из какого-нибудь пошлого романа?

Ее женская гордость кричала «нет», и он, должно быть, догадался об этом, потому что лицо его посуровело.

– Ведь это опасно, – попыталась возразить она.

– Я хороший наездник, – успокоил ее Монтгомери и сунул хлыст под стремя.

Чтобы освободить руки и подсадить ее, догадалась Аннабель. По ее телу пробежала дрожь, и она уже не понимала, от волнения или от мороза. Пока еще есть возможность продолжить свой путь к деревне, уйти как можно дальше от этого человека…

Герцог бросил на нее мрачный взгляд.

– Подойдите.

Невероятно, но Аннабель сделала шаг к нему, как будто он потянул ее за руку. Он и бровью не повел – тут же взял ее за локоть и развернул, прижав спиной к теплому телу лошади. В нос Аннабель ударили запахи пота, кожи и шерсти. Шерстью, наверное, пахло пальто герцога, потому что он оказался совсем близко, зажав ее между жеребцом и своей грудью.

– Удивительно, как быстро вы согласились, мисс Арчер, – пробормотал он, пристально глядя ей в лицо. – Должно быть, совсем замерзли?

Аннабель снова посмотрела ему в глаза. Она ничего не могла с собой поделать, без всякого стеснения всматривалась в его лицо, забыв о скромности и приличиях. Возможно, ее привлекли контрасты: бледные, почти прозрачные радужки с темными ободками, вспышки сдерживаемой страсти в глубине холодных глаз… Она заметила, как он перевел взгляд на ее губы. И почувствовала, как пересохло во рту…

У герцога вдруг выступили желваки. Он был недоволен.

– Да у вас зуб на зуб не попадает, – сказал он. – И вы молчите! До чего же нелепо!

Его рука инстинктивно потянулась к верхней пуговице пальто, чтобы снять его, и Аннабель замерла. Герцог тоже, его рука вдруг замерла. Лицо Монтгомери стало до смешного растерянным. Он взглянул на девушку, и она поняла, что его порыв согреть ее застал врасплох их обоих. Он считал своим долгом не дать ей погибнуть в его владениях, хотел укрыть ее своим пальто, как благородную леди, но это было бы слишком. Аннабель не была благородной леди. Она не принадлежала ему, и он не обязан был оберегать ее.

Герцог протянул ей свой шарф.

– Возьмите.

Голос звучал суровее, чем когда-либо прежде. В душе его шла борьба, в которую ей не стоило ввязываться. Аннабель накинула шарф на шею, пытаясь не вдыхать запах кедрового мыла и мужчины, исходивший от мягкой шерсти.

Руки Монтгомери крепко обхватили ее за талию, и в следующее мгновение она уже сидела на нервно гарцующем жеребце, наполовину на его холке, наполовину в седле, сжимая блестящую белую гриву. Подумать только!

И тут же Монтгомери оказался в седле позади нее, волнующе близко.

– Позвольте.

Он снова шокировал ее, обняв за талию и прижав к своей груди. Какая крепкая у него грудь! Жар пробежал по всему телу Аннабель, разливаясь по каждой клетке. Забытое чувство, которое она надеялась никогда больше не испытать…

В сильных мужских объятиях она постепенно согрелась, ее тело расслабилось. И все же следовало пойти в деревню пешком, так было бы правильно. Не стоило поддаваться герцогу, ведь пройти оставалось совсем чуть-чуть…

Его левое бедро прижалось к ее бедру, и Аннабель выдохнула:

– Остановитесь, прошу вас!

Он натянул поводья.

– В чем дело?

– Пожалуйста, ваша светлость, отвезите меня в деревню, в гостиницу. Это гораздо ближе.

На мгновение он замер. Затем крепче обнял ее.

– Слишком поздно.

Он ударил шпорами, и лошадь понеслась галопом.

Глава 9

От девушки пахло жасмином, сладким и теплым, как летняя ночь в Испании. Запах совершенно не вязался с заснеженными полями, пролетающими мимо, и, конечно, с дрожащим, непокорным созданием в его руках. Как она с решимостью маленького воина брела напролом сквозь сугробы! Как стояла на своем, не уступая ему, пока у нее не застучали зубы от холода! Ее упорное сопротивление оставляло ему два варианта: силой перебросить ее через плечо, подобно варвару, или договориться. Себастьян сжал губы от досады. Никогда он не вел переговоры, если другой стороне нечего было предложить. Эта же девушка вынудила его принести извинения там, на холме, ему даже пришлось прибегнуть к шуткам, чтобы уломать ее. И даже на шутку она ответила неожиданно ловко, чем выбила его из колеи. Разве мог он ожидать, что синему чулку известна разница между дедукцией и индукцией?

Когда они въехали во двор, уже стемнело, фонари на стенах дома отбрасывали на булыжники желтые круги. Лошадь внезапно свернула к конюшне, и герцог наклонился вперед, чтобы направить непослушное животное к дому. Мисс Арчер вдруг повернула голову, и его нос уткнулся в мягкие завитки, а рот оказался прижат к холодному уху.

Она съежилась, а он отстранился.

– Прошу прощения.

На его губах остался привкус ее холодной кожи.

Темнота опустилась бы гораздо раньше, чем она добралась бы до Хоторна. Она вполне могла заблудиться, и утром на одном из его полей нашли бы лежащее ничком замерзшее тело в залатанном пальто.

Монтгомери вдруг охватило странное, жгучее желание встряхнуть ее.

– Ваша светлость. – Конюх стоял возле левой ноги, с нескрываемым удивлением глядя на женщину в объятиях Себастьяна.

– Стивенс, – коротко сказал он, – там вторая лошадь.

Мисс Арчер пошевелилась, отчего ее округлый зад сильнее прижался к его паху. С тихим проклятием Себастьян соскочил с седла, как только Стивенс убрался с дороги.

Ее лицо теперь находилось над ним, неподвижное и бледное, как луна. Монтгомери поднял руки, чтобы помочь девушке, но она не сдвинулась с места, ее пальцы все еще сжимали гриву лошади.

– Прошу вас, мисс.

Окаменела она, что ли, там, наверху? Девушка вела себя подозрительно тихо.

Лошадь пятилась в сторону, стремясь поскорее добраться до конюшни. Аннабель все держалась за гриву.

Монтгомери протянул руки туда, где под слоями одежды должна была находиться ее талия, собираясь снять девушку с лошади, и услышал слабый всхлип.

– Что на этот раз?

– Боюсь, что упаду, – раздался ее раздраженный голос.

До него дошло, что девушка, вероятно, никогда раньше не ездила на лошади, несущейся галопом. Быстрая езда вполне может испугать новичка. У него самого лицо онемело от сильного встречного ветра.

– Не бойтесь, я вас поймаю, – хрипло произнес он.

Аннабель почти упала в объятия Монтгомери и, крепко вцепившись ему в плечи, неуклюже соскользнула вдоль его тела. Наконец ноги девушки коснулись земли, и она подняла глаза. В мутном газовом свете невозможно было определить их цвет. Однако герцог точно знал, что они зеленые, удивительного оттенка, спокойного, приглушенного, как лишайник. Он еще раньше хорошо рассмотрел эти глаза. Монтгомери по-прежнему ощущал тяжесть ее тела и наконец осознал, что все еще крепко обнимает мисс Арчер. Спохватившись, он тут же разомкнул объятия, отступил назад, не переставая поддерживать ее под локоть.

– Вы можете стоять?

– Да, ваша светлость.

Мисс Арчер казалась растерянной. Без сомнения, девушка была очень независимой и привыкла обходиться без посторонней помощи.

На всякий случай он положил ее руку себе на предплечье. Перчатки у нее были старые, потертые, и Монтгомери почувствовал странное желание прикрыть ее руку своей, пока Стивенс, самый медлительный конюх на свете, не уведет лошадь.

Он почти втащил девушку вверх по главной лестнице. В освещенном теплом доме их с нетерпением поджидала небольшая компания – по вестибюлю нервно расхаживала миссис Бичем, а в дальнем конце стояли две молодые леди, готовые броситься к подруге, как только герцог исчезнет из поля зрения.

Мисс Арчер убрала руку с его плеча, лицо девушки было непроницаемым, как ее наглухо застегнутое пальто. И таким же холодным. Но, несмотря ни на что, она была так хороша… Он заметил ее красоту еще раньше, там, на холме. Даже без всех этих продуманных с дальним прицелом нарядов, которые обманули бы менее проницательный мужской глаз, даже с покрасневшим носом и растрепанными ветром волосами эта женщина была прекрасна. И считалась бы красивой во все времена. Такой тип красоты не зависел от моды или положения в обществе: изящная шея, точеные скулы, мягкий рот. Этот рот… Розовые полные губы могли бы принадлежать скорее куртизанке из Бретани, чем англичанке, синему чулку из деревенской глуши… Себастьян поймал себя на том, что пристально смотрит на мисс Арчер, пытаясь понять, к какой из знакомых ему категорий женщин ее следует отнести. И, к своему удивлению, так и не понял.

На шее мисс Арчер все еще оставался его шарф, а монограмма в виде герба Монтгомери, как значок, расположилась прямо на бугорке ее левой груди. При виде этого зрелища герцога будто обдало жаром, в глазах потемнело. Он уже был не в силах мыслить здраво, сохранять спокойствие. Она должна принадлежать ему. На мгновение эта мысль пронзила его, и он уже едва сдерживал жгучее желание, его как магнитом тянуло к этой девушке.

Боже, что же с ним происходит? Герцог отступил назад.

Глаза цвета зеленого лишайника настороженно следили за ним.

– Надеюсь, мы увидимся за ужином, мисс.

Холодный тон превратил слова в приказ, и губы Аннабель дернулись от негодования.

Монтгомери зашагал прочь, представляя, как вопьется зубами в ее мягкую нижнюю губу и какое наслаждение ему это доставит.

Час спустя он смотрел на свое отражение в зеркале умывального столика. Ванна, тщательное бритье, помощь умелого камердинера вернули ему силы. Мог ли он подумать еще утром, сойдя с парома в Дувре, что в тот же день он пустится в погоню за чудовищно упрямой женщиной? И все же какое-то беспокойство, гнетущая пустота в душе не покидали его. Возможно, возраст дает о себе знать.

– Молодые джентльмены весьма обрадованы тем, что им столь неожиданно выпала честь отужинать с вами, ваша светлость, – заметил Рэмси, втыкая булавку в галстук.

Себастьян увидел, как губы камердинера изогнулись в иронической улыбке. Ну один-то молодой джентльмен совершенно точно не испытывает радости от перспективы совместного ужина. И даже не принимая во внимание Перегрина, герцог прекрасно понимал, что, хотя он здесь и хозяин, вряд ли его приезд оказался для гостей приятным сюрпризом. Обычно, когда он входил в комнату, где собиралась компания, разговор прерывался, смех затихал, и все начинали вести себя как-то осмотрительнее. Каждый преследовал свой интерес: одни стремились получить от герцога что-то, другие боялись лишиться чего-либо. Его присутствие всегда заставляло окружающих быть осторожнее в словах и даже в помыслах, чтобы не попасться в ловушку его проницательности, как глупые мухи попадаются в искусно сплетенную паутину. В жизни герцога наступил период, когда ему крайне редко доводилось слышать хоть одно честное суждение, и если бы он вдруг стремительно покатился в пропасть, все вежливо отступили бы в сторону и пожелали ему удачи.

– Рэмси, – обратился он к камердинеру.

Тот отряхивал пыль с рукава и без того безупречного смокинга герцога.

– Ваша светлость?

– Если бы вы вошли ко мне в кабинет и увидели, что я стою посреди комнаты, а вокруг все вверх дном и из-под стола торчит пара ног, что бы вы сделали?

Рэмси замер. Осторожно поднял глаза, чтобы определить настроение герцога, хотя знал наверняка, что не увидит на лице Себастьяна ничего, что тот демонстрировать не желал.

– Ну, ваша светлость, – ответил он, – я бы принес метлу.

В этом можно было не сомневаться.

– Вы свободны, Рэмси.

Теперь Монтгомери предстояло пригласить своих гостей в столовую и провести следующие три часа, борясь с желанием задушить своего брата.

Перегрин шел к своему месту рядом с герцогом, словно благородный юноша, идущий к позорному столбу: собранный, бледный, на негнущихся ногах. Его обычно непослушные волосы были тщательно приглажены и разделены пробором. Однако он трусливо избегал встретиться взглядом с Себастьяном. Господи, дай мне сил, думал герцог, ведь если завтра мне суждено упасть с лошади, продолжателем восьмисотлетней династии Монтгомери станет этот мальчишка. А фамильный замок навсегда станет недосягаемым для семьи. Себастьян с трудом сдерживался, чтобы не придушить Перегрина.

Гости рассаживались, двигая стульями, шаркая ногами. Вслед за тем за столом возникло некоторое смятение. Лорд Хэмпшир и лорд Палмер с удивлением уставились на мужчин по левую руку от себя, Джеймс Томлинсон изображал, будто обмахивается веером. Проходи вечеринка в доме здравомыслящего человека, на этих местах восседали бы леди. Немногочисленные дамы, имеющиеся в наличии, – пожилая тетя Джулиана Гринфилда и три синих чулка – затерялись среди тринадцати молодых людей. Себастьян даже не пытался вникнуть в такие тонкости.

– Оригинально, за столом так много молодых людей, – громко произнесла тетя Гринфилда, сидевшая справа от герцога.

– Разве это плохо? – без тени смущения ответил тот.

Перегрин не отрывал глаз от пустой тарелки, будто любуясь ею.

Лакеи выстроились в ряд и сняли с первого блюда серебряные крышки, под которыми оказались отборные куски фазана в кроваво-красном соусе.

Зазвенели столовые приборы, в бокалах отразилось пламя свечей.

Перегрин все еще не решался взглянуть на герцога. Себастьян сверлил взглядом профиль брата, его гнев перешел в ярость.

Очень медленно Перегрин поднял глаза. По телу юноши пробежала дрожь, когда взгляды братьев встретились. Себастьян чуть улыбнулся ему.

– Как фазан?

Глаза Перегрина расширились.

– Превосходен, благодарю. – Он ткнул вилкой. – Надеюсь, ваше путешествие прошло без приключений, сэр?

– О да, без приключений, – сказал Себастьян, делая глоток воды. – Приключения начались позже, когда я прибыл домой.

У Перегрина кусок застрял в горле, юноша чуть не поперхнулся.

Гости оживленно беседовали. Среди гула герцог различал спокойный грудной голос мисс Арчер на другом конце стола. Ее реплики сопровождались чересчур громким смехом разгоряченных молодых людей, сидящих рядом с ней. Себастьян усмехнулся про себя. Ни один из этих юнцов не способен развлечь такую женщину, как мисс Арчер, как бы они ни старались.

– Завтра я еду в Лондон, – сказал он Перегрину, – вернусь в понедельник и буду ждать вас в своем кабинете в шесть часов.

Лицо его брата побледнело еще сильнее, хотя казалось, что белее уже невозможно.

И непонятно почему, просто посмотреть, что из этого выйдет, Себастьян с силой воткнул нож в кусок мяса на тарелке.

Вилка Перегрина со стуком упала на стол.

Шестнадцать голов повернулись в их сторону, словно в комнате раздался выстрел.

Глава 10

Аннабель проснулась от тихого постукивания, источник которого она никак не могла определить. Она пыталась не обращать внимания на странный звук. Подушка под щекой была мягкой, словно облако, невероятно соблазнительной. И… чужой.

Уже больше шести, она чувствовала это всем своим существом. Она проспала! Аннабель резко села, и где-то в темном углу кто-то ойкнул.

Очертания комнаты стали более четкими: роскошные столбики полога, высокие окна, слабый отблеск люстры… Она находилась в доме герцога Монтгомери, а у камина стояла горничная с кочергой.

Аннабель откинулась на подушки. Здесь не нужно было следить за камином, а рядом не было ни кузена, ни полудюжины детей, ожидающих завтрака… Она провела рукой по лицу. Лоб был влажным.

– Который час?

– Около половины седьмого, мисс, – ответила горничная. – Не прикажете ли подать вам чай?

Как заманчиво выпить чаю в постели… Несмотря на лишние полчаса сна, Аннабель почему-то ощущала странную вялость во всем теле. Но, пока все спят и дневная суета еще не охватила дом, нужно сделать перевод. Аннабель с трудом опустила ногу с кровати. Нога была тяжелой, словно налилась свинцом.

– А в столовой в это время подают завтрак? – спросила она.

Глаза служанки расширились, когда до нее дошло, о чем ее спрашивают. Она, вероятно, никогда не видела, чтобы гость вставал на рассвете. Аристократы спали до полудня. Аннабель хорошо это помнила.

Лакей прошел в столовую, затем резко остановился и щелкнул каблуками.

– Ваша светлость, мисс Арчер, – объявил он.

Аннабель остолбенела.

Ну и везет же ей! В дальнем конце стола уже кто-то сидел. Раскрытая газета скрывала лицо сидящего, но это, без сомнения, был хозяин дома. И разумеется, он оказался единственным аристократом в Англии, который поднимался раньше полудня.

Монтгомери взглянул на Аннабель поверх края газеты. Его глаза, ничуть не сонные, несмотря на ранний час, будто видели ее насквозь. От этого взгляда ей стало неловко, жаркая волна стыда пробежала по телу. Аннабель крепко сцепила руки перед собой.

Монтгомери удивленно вскинул бровь, которая из прямой превратилась в дугу.

– Мисс Арчер. Что-нибудь не так?

Все не так.

Он выбил ее из колеи.

Черт бы побрал эти умные глаза и непринужденную самоуверенность! Они лишали Аннабель самообладания, из-за них она чувствовала себя неуютно и скованно. Она вспомнила сильную руку, обнимающую ее, твердость груди у себя за спиной, прохладное прикосновение его губ к ее уху… Его незабываемый запах, такой тонкий и ни на что не похожий, неотвязно преследовал ее, пока она не приняла на ночь ванну. Едва узнав герцога, ее тело инстинктивно потянулось к нему, хотя так быть не должно. Ведь Аннабель совсем не нравился этот человек!

– Мне сказали, что я могу позавтракать здесь, ваша светлость.

– Можете, – рассеянно ответил герцог, будто его мысли были заняты чем-то другим.

Он отложил газету и жестом указал лакею на место слева от себя, приказав накрыть на стол.

Внутри Аннабель все опустилось. Ей совсем не полагалось сидеть рядом с герцогом! Но тот уже сворачивал газету, как будто вопрос был решен.

Чтобы добраться до отведенного ей места, Аннабель пришлось проделать долгий путь мимо пустых стульев, вдоль всего длинного стола.

Монтгомери смотрел на нее с присущим истинным аристократам неопределенным выражением лица, взгляд его был тусклым. На гладком черном шелке его галстука так же тускло поблескивала бриллиантовая булавка.

– Надеюсь, ваш ранний подъем не связан с какими-либо неудобствами в вашей комнате? – спросил он.

– Комната превосходна, ваша светлость. Просто для меня это вовсе не рано.

В его глазах блеснул огонек интереса.

– Разумеется, не рано.

В отличие от нее, ему, вероятно, не было нужды подниматься до рассвета через силу. Наверняка он делал это с удовольствием.

Лакей, подвинувший ей стул, склонился над ней.

– Вам чаю или кофе, мисс?

– Чаю, пожалуйста, – сказала она, стараясь не забыть о том, что в таком доме прислуге не говорят «спасибо».

Лакей спросил, не подать ли ей что-то из еды. Чтобы не подниматься сразу из-за стола, Аннабель согласилась. По правде говоря, есть совсем не хотелось. Должно быть, горничная затянула корсет слишком туго.

Монтгомери, казалось, давно закончил завтрак. Рядом со стопкой газет стояла пустая чашка. Почему же он приказал ей сесть рядом? Ведь он был так погружен в чтение. Но она уже поняла, что герцог был человеком долга. Учтивость, вероятно, была для него таким же долгом, как и скачка по морозу ради спасения взбалмошной гостьи от нее самой. Придется сделать в его анкете пометку «очень учтив». Правда, лишь до тех пор, пока он не ошибется, посчитав даму алчной шлюхой, промышляющей в свете.

– Вы, кажется, одна из этих, из активисток леди Тедбери, – сказал он.

Так-так. Не слишком-то он и учтив. Выражений не выбирает.

– Да, ваша светлость.

– И что же привело вас к ним?

Аннабель чувствовала его интерес, отнюдь не поддельный. Капли пота выступили у нее на спине. Какая досада! Сейчас, когда у нее есть шанс повлиять на врага, она, как назло, была совершенно не в форме.

Спокойно. Сохраняй спокойствие.

– Я женщина, – ответила она. – Вполне естественно, что права женщин мне небезразличны.

Монтгомери удивленно пожал одним плечом, совершенно по-галльски.

– Большинство женщин даже не задумывается о каких-то правах, – сказал он. – Ну а вам-то лично какая разница, будет ли изменен Закон о собственности 1870 года или нет?

Опять эта заносчивость и бесцеремонность! Герцог прекрасно понимал, что у нее нет никакой собственности, которую она могла бы потерять, выйдя замуж, и, следовательно, нет права голоса, которого можно было бы лишиться. Высокомерие Монтгомери особенно раздражало, когда в словах герцога была доля истины.

Аннабель облизала пересохшие губы.

– Кроме того, я согласна с этикой Аристотеля, – сказала она, – а он считал, что стремление к общему благу имеет бо́льшую ценность, чем к личному.

– Отчего же тогда во времена Аристотеля у греческих женщин не было права голоса? – произнес он, и на его губах мелькнула тень улыбки. Он будто получал удовольствие, ставя ее в тупик.

Насмешливый блеск в его глазах сделал ее безрассудной.

– Древние греки просто забыли включить права женщин в общее благо. Небольшое упущение, в истории такое случается сплошь и рядом.

Монтгомери кивнул.

– Ну а как вы относитесь к тому, что мужчины, не имеющие собственности, тоже не могут голосовать?

Он определенно наслаждался этим разговором. Как кот наслаждается, прихлопывая мышь, прежде чем ее проглотить.

В голове Аннабель будто стучал огромный молот, в висках пульсировала боль. Но ведь она наедине с герцогом, у нее есть возможность на него повлиять. Она должна, должна попытаться.

– Возможно, больше равенства необходимо и для мужчин, ваша светлость.

Не стоило этого говорить.

Герцог покачал головой.

– Да вы еще и социалистка, а не просто феминистка, – произнес он. – Я даже опасаюсь, как бы ваше общество не повлияло разлагающе на моих слуг, мисс Арчер. Вдруг они поднимут бунт, когда я завтра вернусь из Лондона?

– Я бы не осмелилась, – пробормотала она. – Ведь под домом, вероятно, есть темница.

Он посмотрел на нее хищным ястребиным взглядом.

– Еще какая, – сказал он, а затем спросил: – Вам нездоровится, мисс?

– Нет, все в порядке.

Темница? Что за вздор? У нее, без сомнений, легкая лихорадка.

Лакей вернулся и поставил перед ней тарелку. Копченая рыба, жареные почки и зеленоватое месиво. От горячей еды шел солоноватый аромат. Аннабель замутило.

Монтгомери щелкнул пальцами.

– Принесите мисс Арчер очищенный апельсин, – сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно.

Она уставилась на его руку, без перчатки, вновь лежащую на столе. Изящная рука с длинными тонкими пальцами. Такая вполне могла бы принадлежать музыканту. На мизинце герцога поблескивал фамильный перстень с темно-синим сапфиром, который отбрасывал блики, словно крошечный океан.

Аннабель почувствовала на себе его взгляд. И поняла, что он заметил, что она почувствовала.

– Надо же, «Манчестер Гардиан», – быстро сказала она, кивая на отложенную в сторону газету.

Монтгомери искоса взглянул на нее.

– А вы, кажется, приняли меня за читателя «Таймс».

– Скорее «Морнинг пост». – Она назвала газету еще более консервативную, чем «Таймс». Суфражистки читали «Гардиан».

– И вы не ошиблись, – сказал герцог и приподнял номер «Гардиан», под которым лежала «Таймс». А под ней «Морнинг пост».

– Не слишком ли много, ваша светлость?

– Не скажите. Чтобы получить полную картину происходящего в стране, нужно читать газеты всех направлений.

Аннабель вспомнила, что именно этому человеку королева поручила обеспечить победу партии тори на выборах. И он хотел знать все, что происходит в стране, чтобы лучше управлять ею.

О, она почувствовала это уже на Парламентской площади, когда они встретились взглядами. Да кто угодно почувствовал бы: Монтгомери был умным, очень умным человеком. И эта мысль волновала ее так же, как и мысль о том, что под его шелковым жилетом скрывается мускулистое тело.

Аннабель потянулась за чашкой и неловко задела ее. Тонкий фарфор звякнул, чай выплеснулся через край.

– Извините, – пробормотала она.

Монтгомери, сощурившись, внимательно посмотрел на нее.

Лакей подскочил, забрал чашку с блюдцем и унес.

Аннабель попыталась выпрямиться и поглубже вдохнуть. Но не смогла, казалось, ей на грудь свалился валун.

– Прошу прощения, – прошептала она. – Ради бога, извините.

Герцог что-то сказал, но она не смогла разобрать его слов.

Ноги у нее отяжелели, она едва смогла подняться со стула. Сделала шаг, другой… Стоило ей отойти от стола, перед глазами все поплыло. О, господи, нет! Покачнувшись, Аннабель задела стул. В глазах потемнело, и она будто провалилась в черный туннель…

Когда она пришла в себя, в голове гудело, будто внутри роились миллионы пчел. Аннабель лежала на диване, ее ноги упирались в спинку. В нос ударил едкий запах нюхательной соли. Над ней склонились экономка миссис Бичем, дворецкий и Монтгомери.

Лицо герцога было мрачным.

– Как я и предсказывал, вы все-таки заболели, – произнес он.

Аннабель сердито взглянула на герцога. Все из-за него. Ведь это он вчера посреди поля напророчил ей болезнь.

– Не стоит беспокоиться, ваша светлость, со мной все в порядке.

Он опустился рядом с ней на одно колено, его взгляд был суров.

– Вы бы разбили голову о пол, если бы я не удержал вас.

Девица, которую приходится везти на лошади, девица, теряющая сознание в его объятиях… Аннабель захотелось расхохотаться во весь голос, но вместо смеха получился какой-то пугающий сдавленный звук. Миссис Бичем испуганно зажала рот рукой.

– Скоро прибудет мой врач, – сказал Монтгомери.

Врач? Аннабель попыталась подняться.

– Нет-нет, не надо…

Его рука легла ей на плечо и мягко, но решительно усадила обратно.

– Она, возможно бредит, – сказал дворецкий миссис Бичем, как будто Аннабель не могла их слышать.

– Как вы не понимаете! – сказала она, ненавидя себя за отчаяние в голосе.

Аннабель не болела с тех пор, как была девочкой. Она просто не могла позволить себе заболеть. Вечно некогда, вечно какие-то дела. И теперь у нее курсовая работа… ученики…

– Кого я должен уведомить о вашей болезни? – спросил Монтгомери.

Аннабель с трудом осознавала сказанное.

– Профессора Дженкинса, – ответила она. – Боюсь, что не смогу закончить перевод вовремя.

– Да она точно бредит, – сказала миссис Бичем. – Бедная девочка.

– Я имел в виду ближайших родственников, мисс, – нетерпеливо сказал Монтгомери.

– О, – сказала она. – У меня никого нет.

Что толку сообщать Гилберту? Ее болезнь только раздосадовала бы его. Ведь это она должна была заботиться о его семье, а не наоборот. В носу защипало, на глаза набежали слезы. Если она не сдаст курсовую работу, то ее стипендия будет под угрозой… как и ее будущее…

– Никого нет, – повторила она, – поэтому мне нельзя…

Нельзя болеть.

Последовала пауза.

– Понятно, – сказал Монтгомери.

Она подняла на него глаза, потому что его тон показался ей подозрительно мягким.

– Не беспокойтесь ни о чем, о вас позаботятся, – заверил он.

Его рука все еще лежала у нее на плече, он все еще удерживал ее тело, которое, казалось, превратилось в горячий пар.

– Я не могу позволить себе…

«Доктора», хотела сказать она.

Герцог покачал головой.

– Здесь вы будете в безопасности.

В безопасности.

Трудновыполнимое обещание. Но голос герцога звучал так уверенно, что не возникало никаких сомнений в том, что оно будет исполнено. На этого человека можно положиться, вручить ему свою судьбу на некоторое время. Оказывается, чтобы доверять мужчине, необязательно любить его.

Себастьян расхаживал перед дверью комнаты мисс Арчер, хмуро поглядывая на карманные часы в руке. Скорее всего, когда прибудет доктор Бервальд, он будет уже на пути в Лондон. Придется положиться на своего дворецкого, которому доктор даст все необходимые советы.

Она чуть не упала в обморок посреди столовой, рухнула, как срубленное дерево. И этот проблеск страха в ее глазах только что… Но в том нет его вины. Она взрослая женщина и сама должна управлять своими чувствами. И решение убежать в мороз в своем жалком поношенном пальто приняла сама.

Он сунул часы обратно в карман и повернулся к Бонвиллю.

– Если ее состояние ухудшится, пока я буду в Лондоне, пошлите телеграмму в резиденцию в Белгравии.

Дворецкий удивленно поджал губы.

– Да, ваша светлость.

– И вот что, Бонвилль…

Дворецкий подошел ближе.

– Ваша светлость?

– Прикажите моему человеку разузнать, кто такая мисс Арчер.

Глава 11

Аннабель резко вздрогнула и проснулась, сердце бешено колотилось, она задыхалась.

Во сне она видела старый кошмар – как падает с большой высоты. Ее глаза открылись как раз в тот момент, когда каждый ее мускул напрягся перед ударом о землю.

Яркий свет зимнего утра с силой ударил по глазам, голова раскалывалась от боли.

– Ну и чушь мне снилась! – Ее голос прозвучал как карканье.

– О, ты проснулась!

Хэтти вскочила с кресла возле камина, Катриона поднялась степенно. Матрас просел, когда обе подруги устроились на краю кровати и устремили взгляды на больную.

Аннабель села и убрала растрепанные волосы за ухо.

– Который час? – прошептала она.

– Девять утра, – сказала Хэтти, протягивая ей стакан воды. – Шестнадцатого декабря, – добавила она.

Боже милостивый! Уже понедельник. Значит, она проспала день и две ночи и почти ничего не помнила. Она сделала глоток воды.

Хэтти пощупала ей лоб.

– Как ты себя чувствуешь?

Аннабель чувствовала себя совершенно разбитой. Будто на нее обрушилась стена.

– Так, небольшая слабость, – сказала она. – Спасибо.

У обеих подруг под глазами виднелись бледные фиолетовые круги. Должно быть, это их мягкие пальцы она чувствовала на своем лбу в лихорадочных снах, их руки обтирали ее горячее лицо мокрым прохладным полотенцем.

Ее горло сжалось.

– Испортила вам всю вечеринку. Вот уж не думала, что так выйдет! – Тут ее осенила еще одна мысль… – А разве мы не должны были уехать вчера?

– Ты была слишком слаба для путешествия, поэтому мы написали хозяину и остались, – объяснила Катриона. – И останемся еще на несколько дней.

Ошеломленная Аннабель поставила стакан.

– Очень любезно с вашей стороны, но вряд ли в этом есть необходимость.

Хэтти фыркнула.

– Не можем же мы оставить тебя здесь совсем одну, ведь герцог фактически холостяк.

Аннабель вынуждена была признать, что подруга права.

Она пошевелилась под одеялом. Принимать заботу, столь щедро расточаемую, ей было прямо-таки физически неудобно, как носить впивающийся в ребра корсет. Или, возможно, она чувствовала себя виноватой, понимая, что деликатные подруги терпеливо ждут от нее хоть каких-то объяснений происшедшего. Интересно, насколько сочувственно они отнеслись бы к ней, если б знали, что заставило ее столь спешно покинуть дом герцога в тот день.

Дамы, семь лет назад у меня был любовник. Нет, он не писал мне нежных писем, не срывал украдкой робкие поцелуи. Он просто задрал мне юбки и лишил невинности. А его отец поносил и обвинял меня точно так же, как герцог. Поэтому я сбежала.

– Простите меня, – сказала Аннабель подругам. – Как я уже написала в записке, герцог узнал меня, это и стало причиной недоразумения. Я немедленно покинула дом, возможно, чересчур поспешно.

– Видишь ли, именно это нас и тревожит, – сказала Хэтти. – Ты всегда была такой здравомыслящей. Мы никогда не видели, чтобы ты поступила опрометчиво, если только…

– Что значит «если только»?

– Скажи, он ведь был ужасно груб с тобой?

Вы выбрали не того человека… Ваши уловки ни к чему не приведут…

Аннабель поежилась, вспомнив слова Монтгомери.

– Ну да, не слишком любезен, – ответила она.

Хэтти поджала губы.

– Разве он когда-нибудь бывает любезным?

Не бывает.

А потом Аннабель вспомнила, как герцог стоял со шляпой в руке там, на холме. Тогда он был искренним. А это гораздо важнее, чем пустая любезность…

– Его камердинер доставил это для тебя, – сказала Катриона, указывая на тумбочку.

Там лежала стопка книг, которых раньше не было.

– И записка. – Хэтти протянула ей белый конверт. – Мы чуть не умерли от любопытства, что же в ней.

Бумага была толстой и гладкой, словно прессованный шелк. Сверху лист украшали золотые завитки монограммы герцога.

Дорогая мисс Арчер!

Его светлость герцог Монтгомери желает вам скорейшего выздоровления. Он посылает вам эти книги: Вольтера, Руссо и Локка, а также еще кое-что из легкого чтения. Если вас интересует какая-либо конкретная книга, пожалуйста, не стесняйтесь обращаться. Библиотека в вашем распоряжении.

Ваш покорный слуга

Рэмси

Аннабель протянула записку подругам.

– Он желает мне скорейшего выздоровления, – сказала она, просматривая книги.

Вольтер, Руссо, Локк. Примечательно, что всем им не были чужды идеи демократии. Автора последней книги, увесистого тома, она не знала.

– Достоевский, – сказала Катриона. – Русский роман, недавно переведенный на английский. Я слышала, в Лондоне он в моде.

Аннабель открыла первую страницу.

– «Преступление и наказание». Роман о пагубном воздействии порочной идеологии, шокирующая история студента, опьяненного идеей», – прочитала она вслух и подняла глаза. – А-а, видимо, его светлость намекает на мою политическую активность, – кисло сказала она.

Или он так шутит? Ведь она уже знала, что за внешней холодностью герцога скрывается тонкое чувство юмора. Если это и была шутка, то странным образом предназначенная лишь для нее одной.

Аннабель в изнеможении откинулась на подушки и все никак не могла решить, улыбаться ей или хмуриться. Может, он и не слишком нравится ей. Но как же ей хотелось узнать его ближе, разобраться в его характере!

Робкий стук в дверь заставил Себастьяна оторваться от бумаг на письменном столе и посмотреть на часы. Его брат был пунктуален, явился минута в минуту. Увы, столь примерным Перегрин становился, лишь когда чувствовал, что у него на шее затягивается петля. Нет, это никуда не годится, что-то нужно с ним делать.

Брат бочком вошел в комнату с мрачным выражением лица.

– Присаживайся, – сказал Себастьян.

Перегрин неуверенно произнес:

– Я хотел бы сначала принести извинения…

Под глазами у него были темные круги. Он выглядел так, словно не сомкнул глаз всю ночь.

– Пожалуйста.

Перегрин судорожно вздохнул.

– Я сожалею о своем поступке, – начал он. – Просто мне так хотелось провести время в компании друзей, прежде чем отправиться в Уэльс. У меня и в мыслях не было сделать что-то назло тебе. Да они вообще должны были уехать еще до твоего возвращения!

И он хорошо справлялся до последнего предложения. Кровь застучала в ушах Себастьяна.

– Разве ты не понимал, что в любом случае твой поступок не останется безнаказанным?

Перегрин нервно сглотнул.

– По правде говоря, потом я уже и сам пожалел, что затеял все это, но неловко было отменять вечеринку.

– Присаживайся, – повторил Себастьян, а затем сказал: – В этом-то и проблема. Ты сам загоняешь себя в ловушку, потому что не задумываешься о последствиях. – Герцог оперся руками о стол. – Так ведут себя дети, Перегрин. Мир взрослых мужчин устроен иначе. За свои поступки всегда приходится расплачиваться, зачастую немалым, и расплачиваешься всегда ты сам.

Перегрин отвел взгляд.

– Я знаю, что заслужил наказание.

– Я вовсе не собираюсь тебя наказывать.

Карие глаза сузились и уставились на герцога с подозрением.

– Не обольщайся, – сказал Себастьян, – следовало бы посадить тебя в колодки. Но на тебя и это не подействует, поэтому не вижу смысла.

Он взял со стола бумагу, которую привез из Лондона.

– Вчера я встречался с адмиралом Блайтоном.

Перегрин замер.

Себастьян толкнул лист бумаги на другой конец стола.

– Письмо о твоем зачислении в Королевский флот.

На лице Перегрина отразилась целая гамма чувств: замешательство, недоверие, паника. И в конце концов осталась только паника. Он попытался встать, кровь отхлынула от его лица.

– Служить во флоте? Не пойду!

Себастьян бросил на него свирепый взгляд.

– Сядь. Пойдешь.

Перегрин вцепился в край стола.

– Я по натуре не солдат.

– Похоже на то, – согласился Себастьян. – Если б ты был солдатом, то имел бы хоть какое-то понятие о дисциплине, и тогда бы я не столкнулся в своем доме с шестнадцатью незваными гостями.

Перегрин изумленно взглянул на него так, словно видел в первый раз.

– Так ты отправляешь меня на смерть из-за вечеринки?

– На смерть? – В ушах у Монтгомери снова застучало. – Перегрин, это служба, а не война.

– Но корабли… они же кишат крысами, там везде смертельные болезни, кормят всяким гнильем!

– В военно-морском флоте? Чепуха! Да у нас самые высокие гигиенические стандарты в мире!

– Но в море мне придется плавать неделями, месяцами! – взвизгнул Перегрин.

– От этого никто не умирает, – равнодушно сказал Себастьян. – Отправишься в Плимут в феврале. А теперь подпиши.

Перегрин уставился на ручку и бумагу, как на чашу с цикутой. Когда он поднял глаза, его губы дрожали.

– Ты… ты не можешь меня заставить!

Себастьян не удостоил его ответом. Он мог сделать с Перегрином все, что угодно, – посадить под замок или вышвырнуть из дома, лишить его средств и настроить против него всех пэров королевства. Он мог бы снять с него последнюю рубашку, и никто не посмел бы задать ему хоть один вопрос. Такова участь младших сыновей и братьев.

На лбу Перегрина выступил пот.

– Дай мне шанс проявить себя… – прохрипел он. – Позволь мне в течение года управлять одним из северных поместий, и я докажу…

– Подпиши бумагу.

– Умоляю, брат.

Они будто не слышали друг друга, слова беспомощно падали в пустоту, как подстреленные птицы.

Себастьян замер. Страх в голосе брата отдавался болью в груди. Собственный брат боялся его, будто спятившего тирана, требовавшего чего-то безумного и неисполнимого. Себастьян резко поднялся со стула. В глазах Перегрина мелькнула тревога, и это еще больше разозлило герцога. Он обогнул стол, едва не схватив брата за шиворот.

– Ну-ка встань.

Перегрин вскочил на ноги, и Себастьян схватил его за плечо и развернул к стене.

– Взгляни на это, – сказал он, указывая на ряды картин с видами семейных владений. – Дело не только в тебе. Мы владеем десятью поместьями в двух странах. Наша семья – одна из старейших в Британии, мы относимся к крупнейшим землевладельцам Англии, и если завтра я упаду с лошади и сломаю себе шею, все это окажется в твоих руках. – Он повернул брата лицом к себе. – И если ты не сумеешь управлять нашими владениями, все пойдет прахом, рухнет и погребет тебя, как лавина, и ты будешь не единственным, кто погибнет. От нас зависят судьбы тысяч наших слуг и арендаторов. Думаешь, это пустяк? А возвращение фамильного замка Монтгомери – само по себе великая миссия. Не проходит и дня, чтобы я не терзался оттого, что наше родовое гнездо находится в чужих руках.

В глазах Перегрина горел дикий, безрассудный огонь загнанного в угол человека.

– Ну и что? – сказал он. – А я не хочу всего этого!

– О чем ты?

– Я просто не могу, как ты не понимаешь? – Голос Перегрина зазвенел, становясь все громче. – Не могу. Не могу быть тобой!

– Не кричи, – сказал Себастьян, понизив собственный голос до предела.

Перегрин всеми силами пытался освободиться из железной хватки герцога.

– Тебе до меня никакого дела! Если бы я не был твоим наследником, ты бы и не заметил, что я существую! Но я не могу, не могу быть герцогом!

Откровения брата сыпались на Себастьяна, как удары. Внезапно кусочки головоломки встали на свои места, и поступки, казавшиеся идиотскими, начали обретать смысл. Гнев поднялся в его душе.

– Так вот для чего все твои выходки! Выказать себя непутевым и никчемным?

Глаза Перегрина горели огнем, его рука вцепилась в руку Себастьяна, удерживающую его.

– Не по мне это – быть герцогом!

– По закону ты мой наследник, нравится тебе это или нет, – холодно сказал Себастьян.

– Мог бы обзавестись собственными сыновьями, – парировал Перегрин. – Почему у тебя их нет? А я должен за это расплачиваться!

Внезапно они оказались нос к носу, рука Себастьяна вцепилась в куртку брата, на перекошенном лице Перегрина застыли ярость и протест. Он все еще барахтался, как щенок, в его руках.

Себастьян вдруг остановился, будто наткнувшись на стену. Боже! Не стоило заходить так далеко. Он опустил руку и отступил назад, на шее забилась жилка.

Перегрин тоже шагнул назад и застыл, погрузившись в свои думы.

Так, надо держать себя в руках, черт возьми. Себастьян одернул рукава. И отступил еще на шаг, увеличив расстояние между ними.

Щеки младшего брата пылали, но он сумел кое-как успокоиться и теперь молчал, с вызовом глядя на Себастьяна. По его обиженному виду без труда можно было понять, что он себя жалеет.

Не так давно этот мальчик с копной пушистых светлых кудрей на голове едва доставал ему до локтя. Ты и не заметил бы, что я существую? Себастьян покачал головой. Да он не задумываясь заслонит своего брата от пули, если понадобится!

Когда Монтгомери снова заговорил, его голос был твердым и властным.

– В феврале поедешь в Плимут. И я забуду то, что ты сказал сегодня.

Перегрин закрыл глаза и медленно кивнул.

– Да, сэр.

Опустив взгляд, уставившись в ботинки, Перегрин все кивал и кивал, и Себастьян понял, что брат пытается сдержать слезы. Он повернулся и посмотрел в окно. На фоне ночной тьмы он видел лишь свое собственное расплывчатое отражение.

– Мой тебе совет. Рассматривай это как шанс, а не как наказание, – произнес он. Наверное, следовало сказать что-нибудь еще, но, как обычно, когда герцог видел, что человек вот-вот заплачет, на ум не приходило никаких слов. – Подпиши. И можешь идти.

Когда-то бывшая жена Себастьяна написала в своем дневнике, что там, где у других людей сердце, у него кусок льда. И он не мог с ней не согласиться. Сталкиваясь с невзгодами, он становился холоден и бесстрастен, тогда как у других перед лицом опасности учащался пульс. Ну что ж, если такое поведение считается бессердечным, так тому и быть. Однако в этом было и свое преимущество – в самых критических обстоятельствах герцог сохранял самообладание и не терял хладнокровия. За исключением, по-видимому, случая, когда его брат с точностью Париса нанес удар в ахиллесову пяту.

Мог бы обзавестись собственными сыновьями… Почему у тебя их нет?

Время близилось к полуночи, огонь в камине потрескивал, а голос брата все еще эхом отдавался в кабинете. Себастьян потянулся за портсигаром и закурил. Потом откинулся на спинку стула и выдохнул дым.

Он смотрел на картину на темной стене кабинета. В медленно плывущих серых завитках дыма замок Монтгомери казался ожившим. Вокруг замка всегда висел туман. Внутри было царство теней и эха. В нем Себастьян никогда не чувствовал себя дома, к тому же замок давно уже превратился в тяжкое бремя. Но долг есть долг. Нельзя терять родовое гнездо в карточной игре.

Почему у тебя их нет?

Его брат – тупица. Но он прав.

Себастьян наклонился и открыл нижний ящик стола.

Внутри поблескивал оборчатый желтый шелковый футляр дневника. Его украшал изысканный маленький затвор, открыть который когда-то ему не составило труда.

Он и сейчас легко справился с ним.

Аккуратные завитки девичьего почерка полностью завладели его вниманием. Он заглянул в дневник лишь однажды, но прочитанное, казалось, навсегда врезалось ему в память. Однако почти через два года те же слова, возможно, будут звучать по-другому.

12 января 1878 года

Сегодня М. сделал официальное предложение. Я, конечно, знала, что это случится, все к тому и шло, но теперь испытываю двойственные чувства. С одной стороны, любая юная леди мечтает стать герцогиней. И я не исключение. Мама и папа, конечно, в восторге. Но к чему скрывать – мое сердце принадлежит Т. Он в отчаянии, даже умолял меня бежать и клянется, что будет любить меня вечно. Это так романтично… Ведь, если б не титул, я никогда не выбрала бы этого герцога. Вот уж кто совсем не романтичен. Какой-то молчаливый, суровый, никогда не танцует. Он, безусловно, самый скучный джентльмен в свете…

А, довольно!

Себастьян бросил дневник обратно в ящик.

Ни к чему переживать это заново, раз за разом листая страницы. Ведь уже известно, чем все закончилось. Не прошло и полугода, как его жена сбежала с молодым человеком, которого, как ей казалось, страстно любила. А Себастьян даже ни о чем не догадывался и не смог предотвратить побег. Забавно: в политических делах он видел своих противников насквозь, буквально читал их мысли. Куда же делась вся его проницательность в отношении собственной жены, как он не заметил, что наскучил ей, а быть может, обидел, или и то и другое вместе? Да так, что она, не задумываясь, пустилась во все тяжкие. А ведь чтобы понять эту светскую женщину, как раз и требовалось читать мысли. Ибо все ее воспитание сводилось к тому, чтобы угождать, терпеть и все свои чувства держать при себе, прикрывая улыбкой.

И все претендентки на роль его жены были такими же леди, обученными угождать и терпеть. Теперь же, хотя бы для того, чтобы заставить замолчать своих недоброжелателей, он должен жениться на бриллианте первой воды, еще более совершенной леди, чем его первая жена. И значит, он снова не будет уверен в том, что новая герцогиня любит его, а не с трудом терпит…

Тихий стук заставил его оторваться от размышлений и взглянуть на дверь.

– Войдите.

Рэмси бесшумно вошел в комнату с серебряным подносом, на котором лежала записка.

– Ваша светлость, вам письмо. Боюсь, доставка задержалась.

– От кого?

– От мисс Арчер, ваша светлость.

Он выпрямился в кресле.

– Как она?

– Довольно слаба, как я понимаю, все еще в лихорадке.

Она может писать – это хороший знак. С другой стороны, даже находясь на грани обморока, она спорила с ним на политические темы. Упрямица…

Он открыл конверт.

– Мой информатор уже прислал о ней какие-нибудь сведения?

– Нет, ваша светлость.

Упрямая и загадочная. Даже почерк у нее был не женским. Быстрый и умелый почерк человека, который привык много писать.

Ваша светлость!

Я благодарна вам за гостеприимство и постараюсь как можно скорее встать на ноги. С вашей стороны весьма любезно предоставить мне столь богатый выбор книг. Особенно впечатлила русская история о пагубном воздействии порочной идеологии – чисто случайный выбор, я полагаю?

С уважением,

А. Арчер

Упрямая, загадочная, остроумная…

Себастьян прислал книги из вежливости, лишь потому что так полагалось по отношению к прикованной к постели гостье. Он послал именно эти книги, потому что откуда-то знал, что они заставят ее задуматься, а ее мысли занимали его. Прочесть мысли в выразительных глазах этой девушки не составляло труда, и тем не менее герцог находил ее довольно непредсказуемой. Что ж, в одном можно было быть уверенным – если этой женщине не понравится поступок мужчины, она скажет об этом ему прямо в лицо. Бог свидетель, Монтгомери не терпел своеволия. Ему приходилось разгребать достаточно руин в жизни, причинами которых стали потакание прихотям и неповиновение. Но эта девушка по крайней мере будет сопротивляться, не позволит мужчине сокрушить ее. Был ли в ее жизни мужчина? Она сказала, что у нее никого нет…

Себастьян наконец осознал, что, погрузившись в размышления об Аннабель Арчер, оставил своего камердинера в подвешенном состоянии.

Он сунул ее письмо в нагрудный карман.

– Вы свободны, Рэмси.

Глава 12

На следующее утро Себастьян решительно подступил к доктору Бервальду в коридоре возле спальни мисс Арчер, осведомившись о ее здоровье, чем весьма озадачил молодого врача.

– Но, ваша светлость, ведь вы не являетесь ближайшим родственником или мужем, как же я могу раскрыть вам подробности о ее состоянии?

– У нее нет мужа, а родственники далеко, – нетерпеливо сказал Себастьян. – Сейчас за нее отвечаю я.

– При всем уважении, ваша светлость, она моя пациентка…

– …Которая в любой момент может сменить доктора, – прервал его Себастьян, и глаза Бервальда за стеклами очков округлились.

Себастьян не имел привычки подчеркивать свое могущество и, разумеется, никогда не позволял себе ничего подобного с Бервальдом раньше. Несколько секунд мужчины молча смотрели друг на друга.

Доктор отвел взгляд первым.

– Ну что ж, – сказал он с сильным немецким акцентом. – Она быстро идет на поправку, ведь они такие выносливые, эти сельские жительницы… Но, между нами, причина, по которой обычная простуда протекает так тяжело, в том, что ее организм ослаблен, у нее упадок сил. Налицо все признаки длительного недосыпания и недоедания.

Себастьян был ошеломлен.

– Но она вовсе не выглядит истощенной.

– Как я уже сказал, она довольно вынослива, – пожал плечами доктор, – но для полного выздоровления я бы рекомендовал ей не отправляться в дорогу еще неделю, после того как спадет жар.

– Ну, с этим проблем не будет, – машинально ответил Себастьян.

– Я в этом не уверен, – пробормотал Бервальд.

– Это еще почему?

– Потому что фройляйн не выносит, когда ей приказывают, ваша светлость.

Себастьян почувствовал незнакомое доселе желание закатить глаза.

– Знаю. Но на этот раз фройляйн придется подчиниться.

– Ох уж эти современные женщины, – произнес Бервальд, качая головой. – Стоит им получить более-менее приличное образование, и они уже думают, что знают больше доктора.

– О, ваш приказ она выполнит, – заверил его Себастьян, глядя на дверь в комнату больной.

Так значит, она недоедала? Горечь переполняла сердце Себастьяна. Пока мисс Арчер его гостья, он не допустит, чтобы она голодала. До Рождества пусть питается как следует, а все ее проблемы, каковы бы они ни были, останутся за воротами Клермонта.

– Целую неделю! – Негодование Аннабель вспыхнуло с новой силой, когда Катриона и Хэтти вошли в ее комнату после утренней прогулки верхом. – Я проторчу здесь до Рождества!

Хэтти устроилась за туалетным столиком, разглядывая свои раскрасневшиеся от ветра щеки.

– А по-моему, это для нас весьма кстати, – сказала она. – Сама посуди. Ведь герцог может пригласить тебя на новогоднее торжество. И, может, тогда мы все попадем на бал!

Аннабель на мгновение оцепенела и замолчала. Она лежала, откинувшись на подушки в огромной кровати, голова у нее раскалывалась. Последнее, о чем она думала, был великосветский бал.

– Я уеду вместе с вами, и точка! – отрезала она.

– Нет! – хором ответили подруги.

Аннабель сердито взглянула на них.

– Et tu, Брут?

– Доктор Бервальд знает, как лучше, он лишь печется о твоем здоровье, – мягко сказала Хэтти.

Вот только доктор Бервальд понятия не имел о заданиях Дженкинса, об учениках Аннабель и о том, что ее ждут в Чорливуде. Как только она сможет встать с постели, тут же попросит Монтгомери подать карету.

– Я попросила тетушку побыть нашей дуэньей, – сказала Хэтти. – Она с радостью согласилась.

Час от часу не легче! Аннабель взглянула на бархатный полог кровати. За всю свою жизнь, она, кажется, не зависела до такой степени от других, и все в этом беспомощном положении возмущало ее.

Ну, возможно, не все.

Ведь были книги.

И еда. Кухня посылала гораздо больше, чем Аннабель могла съесть. Вчерашнее жаркое было таким вкусным, с большими кусками курицы в подливе, к нему подали горячие булочки. Она с аппетитом съела все без остатка. А еще на подносе стоял десерт из чудесных свежих фруктов – апельсинов, винограда, груш, покрытых густым золотистым заварным кремом. И его она тоже съела с удовольствием.

Катриона придвинула стул поближе к кровати.

– Хочешь, я еще почитаю из «Преступления и наказания»?

Со стороны туалетного столика послышался недовольный возглас.

– Может, выберем что-нибудь поинтереснее, например Джейн Остен? – попросила Хэтти. – Не знаю, как вы, только я без генеалогического древа героев просто не в состоянии разобраться в перипетиях этого романа. Ну вот зачем одного и того же персонажа называть тремя разными именами?

– Не думаю, что в библиотеке герцога есть женские романы, Хэтти, – мягко заметила Аннабель.

– Ну а тот прелестный сонет Томлинсона? Не могли бы мы прочитать его еще раз?

Аннабель взглянула на тумбочку. Вместо цветов там высилась стопка бумаг. Дюжина молодых джентльменов, гостящих в Клермонте, соревновались друг с другом, сочиняя в честь больной сонеты. Перегрин прислал еще и колоду карт, в которые, по-видимому, можно было играть в одиночку. Аннабель потянулась за сонетом Джеймса Томлинсона. Его стихи, написанные пятистопным ямбом, не отличались складностью, но Хэтти находила, что некоторая шероховатость придает им еще больше очарования. Если бы Томлинсон обладал титулом, она непременно занесла бы его в свой список перспективных холостяков.

Монтгомери так и не ответил на письмо. Конечно, у него не было на то ни малейшей причины, и все же Аннабель ловила себя на том, что прислушивается к шагам слуги, несущего серебряный поднос. Нет, решено: как только она сможет стоять на ногах, немедленно покинет и эту кровать, и Клермонт.

Аннабель спала беспокойно, страшась увидеть во сне, как проваливается в черную дыру. Посреди ночи она проснулась в полной тишине, ее окружала непроглядная темнота. И кто-то побывал в ее комнате. Она нащупала выключатель прикроватного светильника.

На тумбочке лежала новая книга, а поверх нее – еще одно послание. Аннабель неторопливо вскрыла элегантный конверт.

Почерк был другим. Буквы на бумаге на этот раз были четкими, тщательно выписанными.

Она торопливо пробежала глазами строчки.

Мисс Арчер!

Я узнал, что вам нравятся романы Джейн Остен…

Она вскинула голову от досады. Черт бы побрал эту Хэтти! Интересно, что подумал Монтгомери о столь примитивных предпочтениях и неутолимой жажде чтения?

…а в нашей библиотеке есть несколько ее романов. Мне как раз попался на глаза экземпляр «Гордости и предубеждения». Посылаю его вам. Если вас заинтересует что-либо еще, обращайтесь не задумываясь.

M.

У нее вырвался недоуменный смешок. «Гордость и предубеждение». Не осталось никаких сомнений – он затеял с ней какую-то игру. С названиями книг. Кончиком пальца она коснулась буквы «M», так уверенно выведенной черными чернилами.

Как он высокомерен, ты же не выносишь подобных типов. Не стоило забывать об этом, находясь в этой великолепной тюрьме, где еду подавали по звонку, а на потолках библиотек сияли звезды.

И все же волнение, которое не оставляло ее весь день, казалось, улетучилось. Стоило погасить лампу, тело Аннабель расслабилось и она, словно маленький ребенок, мгновенно провалилась в сон.

С самого утра Себастьян энергично взялся за дела. Такой подъем обычно охватывал его, когда над ним не висела обязанность развлекать гостей. День прошел весьма продуктивно. Герцог просмотрел отчеты по всем поместьям, сделал выбор в пользу нового метода орошения северных владений и закончил план последнего этапа избирательной кампании тори. Чтобы его идеи были приняты, необходимо было заручиться поддержкой ее величества, потому что Дизраэли непременно будет возражать. Но поскольку Себастьян только что подписал умопомрачительный счет за самый шикарный фейерверк в Англии, он полагал, что королева будет на его стороне.

Скрипнула дверь, и в комнату проскользнул Рэмси.

– Ваша светлость, у организаторов бала возникло еще одно предложение.

Он бросил на слугу скептический взгляд.

– У меня нет ни времени, ни желания вникать в детали.

– О да, разумеется. Вот только именно эта деталь требует…

– Какая именно?

– Олени.

– Живые олени?

– Да, ваша светлость, – произнес Рэмси с совершенно невозмутимым видом.

– В бальном зале?

– Да. По-видимому, сейчас такие затеи весьма популярны на балах.

Монтгомери потер виски.

– Рэмси, неужели ты думаешь, что в угоду толпе я позволю выпустить на паркет стадо копытных животных?

– Не думаю, ваша светлость.

– Тогда больше не беспокой меня по этому поводу.

Себастьян просмотрел аккуратные стопки бумаг на своем столе.

– Есть ли для меня какая-нибудь корреспонденция?

– Утром я положил все на стол, как обычно, – ответил Рэмси.

Себастьян и сам это знал. Там была записка от Кэролайн, леди Лингхэм, с просьбой привезти к ней мисс Арчер на ежегодный рождественский ужин двадцать четвертого декабря. Вести о его гостье распространились в обществе весьма быстро и, как видно, уже дошли до Кэролайн.

– Что, больше ничего?

Рэмси знал, что лучше оставаться невозмутимым и не выказывать удивления от того, с каким нетерпением хозяин ожидает почту.

– Нет, но если вас интересует конкретный отправитель, я могу навести справки…

Герцог покачал головой.

– Не стоит. Скажи конюху, чтобы приготовил лошадь.

Аннабель попросила придвинуть кресло к окну. Закатное солнце уже розовело на горизонте, но света было достаточно, чтобы прочитать письмо от Люси. Его принесли, пока она спала после обеда.

Дорогая Аннабель!

Весьма прискорбно было получить известие о Вашей болезни. Если, конечно, недомогание изначально не являлось продуманной уловкой с целью остаться в тылу врага. В таком случае отдаю должное Вашей преданности нашему делу.

Признаться, надежд на то, что нам удастся заполучить М. в союзники, у меня мало. Недавно из своих секретных источников я узнала, что королева пообещала ему вернуть родовое поместье, если он поможет тори выиграть выборы. Думаю, он не остановится ни перед чем, чтобы удержать Дизраэли у власти. Поэтому нам нужно как можно быстрее поменять стратегию и начать действовать на других фронтах. Я слышала, что в январе манчестерская организация суфражисток планирует большую демонстрацию на Парламентской площади во время предвыборной встречи тори. Сейчас мы с Миллисент Фосетт, главой лондонских суфражисток, координируем действия, чтобы присоединиться к нашим манчестерским соратницам. Считаю, что необходимо сплотиться и мобилизовать все разрозненные организации суфражисток по всей стране. Наша сила в массовости. Однако пока это секрет, потому прошу Вас не разглашать эту информацию. Что касается…

Со двора послышался стук копыт. Аннабель опустила письмо на колени. Подобрав халат, наклонилась и выглянула во двор. Ее сердце подпрыгнуло, когда она увидела белую лошадь, скачущую мимо фонтана. Первым порывом было отпрянуть от окна, но Аннабель не могла оторвать взгляд от всадника.

Герцог повернул голову и посмотрел вверх. Сердце девушки застучало, как барабанная дробь. Монтгомери поднял руку и коснулся края шляпы. Медленно и нарочито, и этот жест нельзя было принять за что-то иное, нежели приветствие.

Аннабель бессильно откинулась на спинку кресла. Она так и не поблагодарила его за последнюю книгу. Долго обдумывала ответ, но не смогла найти подходящих слов. Все, что приходило на ум, казалось ей нескладным и примитивным. Да и, по правде говоря, ей нравилось быть той, от кого ждут ответа. Даже больше, чем самой ждать писем от мужчины, который заставлял ее сердце биться чаще.

На следующее утро лихорадка спала. Аннабель встала и раздвинула тяжелые шторы на окнах. На голубом утреннем небе не было ни облачка. Внизу во дворе снежные сугробы сверкали, словно россыпи бриллиантов. Как, должно быть, свеж сейчас морозный воздух!

Аннабель мельком взглянула на себя в зеркало. Что ж, вид у нее вполне сносный. Накануне вечером она долго лежала в горячей ванне, и сегодня слабости как не бывало. Три дня подряд ей приносили булочки с заварным кремом, и теперь ее исхудавшее лицо немного округлилось и приобрело давно утраченную мягкость. Аннабель уложила волосы в скромный пучок, почистила зубы и побрызгала себя водой из умывальника, которая благоухала розой. Поверх сорочки натянула корсет, не слишком затягивая шнурки, надела серое прогулочное платье леди Мейбл, шляпку, накинула пальто и выскользнула за дверь.

Через лабиринт лестниц и коридоров ей наконец удалось выбраться на первый этаж. С задней стороны дом окружала обширная каменная терраса, выступающая вперед, словно нос корабля. Сейчас одна из ее стеклянных дверей была приоткрыта.

Аннабель выскользнула на террасу и с наслаждением вдохнула чистый воздух, сощурившись от ласковых солнечных бликов. Она открыла глаза… и чуть не задохнулась от волнения. Спиной к ней у балюстрады стоял Монтгомери. Девушка замерла, не решаясь вздохнуть.

Даже со спины герцог выглядел хмурым, плащ туго обтягивал напряженные плечи, поза была застывшей, как у каменных изваяний слева и справа от него. Он стоял так неподвижно и выглядел таким… одиноким, что в ее душе что-то шевельнулось. Возможно, поэтому Аннабель не стала возвращаться на цыпочках в дом.

Конечно, Монтгомери сразу почувствовал ее присутствие. И не просто взглянул в ее сторону, а резко развернулся к ней.

У Аннабель пересохло во рту. Почему-то он показался ей сегодня до невозможности красивым. Да он и впрямь был таким же свежим и сияющим, как это зимнее утро.

Его брови изогнулись в неодобрительной гримасе.

– Вам уже можно выходить, мисс?

– Мне стало лучше, ваша светлость. – Аннабель подошла ближе. – Вчера лихорадка прошла.

С балюстрады открывался великолепный вид на огромный прямоугольный двор, обрамленный ровными вечнозелеными живыми изгородями, какие любили когда-то французские короли. А летом, наверное, здесь мелодично журчат фонтаны.

Монтгомери все еще внимательно разглядывал гостью.

На его пристальный взгляд она ответила весьма кротким, как и пристало благовоспитанной девушке.

– Я больше ни минуты не могла находиться в комнате.

Монтгомери нахмурился.

– Вам что-нибудь нужно?

– Нет, благодарю. Вы обеспечили меня всем необходимым. Даже предоставили больше, чем нужно. Просто не могу долго оставаться в заточении.

Губы Монтгомери насмешливо изогнулись.

– Я уже успел это заметить, – сказал он, – и не ожидал от вас ничего другого.

Удивительно, что герцог вообще потрудился составить о ней мнение. С другой стороны, оно вполне могло оказаться не слишком-то лестным. Возможно, по его мнению, страсть женщины к прогулкам на свежем воздухе являлась чем-то предосудительным.

– Позвольте узнать, что же именно вы заметили, ваша светлость?

– За ближайшие дни вы уже второй раз стремитесь вырваться на волю из домашнего уюта. Вряд ли такая женщина согласится на заточение.

– Я и не знала, что есть женщины, согласные на заточение.

Эта мысль, казалось, позабавила его.

– Уверяю вас, большинство женщин согласилось бы. Заточение – лишь оборотная сторона защищенности. Будь то верховенство закона или теплый кров. Или муж. Большинство женщин стремится к защищенности, которую дает им брак, и соглашаются на заточение.

Защищенность…

Аннабель хотела бы быть защищенной. Но вряд ли любой ценой. Разумеется, она себя знала, но ее поразило, что и он это понял.

– Это вовсе не означает, что женщины не предпочтут свободу, будь у них выбор, – сказала она.

– Свобода, – повторил Монтгомери медленно. – Так вы предпочли бы свободу?

По лицу герцога нельзя было определить, к чему все эти вопросы. Аннабель пришлось отвести взгляд, потому что от его умных глаз ей становилось не по себе. Волна жара пробежала по телу, внизу живота возникла странная тяжесть. Самые простые жесты наполнились смыслом, чувства обострились, и она с ужасом осознала, как громко колотится о ребра ее сердце.

Аннабель бросила взгляд на их руки, лежавшие на гранитных перилах совсем близко. Рядом с его идеальными лайковыми перчатками было особенно заметно, насколько стары и убоги ее собственные, и она опустила руки и сложила их перед собой.

– Да, я предпочитаю свободу, – сказала она. – Джон Стюарт Милль считает, что лучше иметь выбор, даже если он трудный, чем не иметь, что лучше быть недовольным человеком, чем довольной свиньей.

Монтгомери прыснул, но вовремя подавил смех.

– Очень интересно, – сказал он. – Вы хотите сказать, что большинство женщин не являются полноценными людьми?

– Я вовсе не это имею в виду, – запальчиво произнесла Аннабель. – Просто хорошо знаю, как обстоят дела. Цена, которую женщины в их теперешнем положении платят за независимость, зачастую слишком высока.

– За все нужно платить, – сказал Монтгомери.

В его голосе по-прежнему не слышалось и тени возмущения ее философскими экскурсами, он не пытался прочитать ей лекцию о Джоне Стюарте Милле. Неожиданная дрожь восторга пробежала по ее телу, как тогда, за завтраком, когда они спорили о праве голоса. Споры с мужчиной исключительного ума доставляли ей особое удовольствие, даже если ей не по силам переубедить его. Чтобы противостоять ему, недостаточно быть образованной женщиной с собственным мнением. И все же общаться с ним было на удивление легко и приятно. Он по-прежнему твой противник, глупая гусыня.

Монтгомери повернулся к лестнице, ведущей во французский сад.

– Если хотите, прогуляемся.

Аннабель не раздумывая шагнула вперед и тут же спохватилась, что с готовностью соглашается идти с ним. Одна. Инстинктивно она посмотрела по сторонам в поисках компаньонки. И поняла, что герцог уловил ее замешательство. Его лицо приняло слегка насмешливое выражение. «Неужели вы думаете, что здесь кто-нибудь посмеет возразить мне или осудить меня?» – читалось у него на лице, а блестящие глаза с вызовом смотрели на нее. Черт бы побрал ее трусость, стоит возникнуть трудностям, и она не в состоянии противостоять им! К чести герцога, он не стал злорадствовать, когда она, ничего не сказав, приняла предложенную руку. Он молча повел Аннабель вниз по лестнице, затем направил ее налево, на гравийную дорожку.

– Как вы думаете, что бы сделали люди, если бы завтра им преподнесли на блюдечке свободу? – спросил он.

Вздохнули бы полной грудью.

– Они стали бы искать свой путь в жизни, подходящий именно им.

Монтгомери покачал головой.

– Они испугались бы до безумия. Как по-вашему, почему некоторые молодые люди бунтуют, не зная меры, переходя всякие границы?

– Так они взрослеют, учатся быть независимыми, мыслить и принимать решения самостоятельно.

– Не думаю. Скорее, чтобы получить представление о пределах своих возможностей, понять, сможет ли что-нибудь остановить их от падения в бездну.

Похоже, герцог имел в виду кого-то конкретно, потому что в его голосе слышны были нотки недовольства.

– Не лучше ли спросить самого бунтаря, почему он так себя ведет? – сказала она наугад.

– Но это значило бы отнестись к его выходкам всерьез…

Герцог выглядел озадаченным. Очевидно, такой вариант не приходил ему в голову.

Аннабель подняла глаза на Монтгомери. Утренний свет безжалостно подчеркивал каждую морщинку на его лице. Нелегко, должно быть, идти по жизни, пребывая в уверенности, что лучше самих людей знаешь, что им нужно. Однако, пожалуй, именно в этом и заключалась привлекательность герцога. В мире, где большинство плыло по течению, беспомощно барахтаясь в мутном потоке жизни, болтаясь из стороны в сторону, он со своей непоколебимой уверенностью возвышался над всеми, как неприступный каменный утес. Это был человек, способный взять на себя ответственность и не провалить дело.

Ни с того ни с сего у Аннабель мелькнула мысль: каково это – быть женой такого человека? Это значит стать свободной. Рядом с мужчиной, который способен позаботиться обо всем, женщина может быть свободной.

Аннабель чуть не споткнулась на идеально ровной дорожке. Что за нелепые мысли лезут в голову – какая может быть свобода рядом с таким властным мужчиной, как Монтгомери? Конечно, его богатство и положение служили залогом некой защищенности, пожалуй, даже в большей степени, чем она могла рассчитывать. И все же его властная опека обернется тяжким бременем для любого, у кого есть хоть капля независимого мышления. Он будет управлять ею, требовать подчинения, всегда убежденный, что знает лучше, как поступать. И всегда будет господином, в том числе и на брачном ложе… Боже, что за мысли лезут в голову! Она не должна представлять, как он выполняет супружеские обязанности, его глаза, затуманенные страстью… его светлые волосы… влажные, прилипшие к вискам… Волна жара прокатилась по ее телу. Больше Аннабель не отрывала взгляда от тропинки.

От неумолимых глаз герцога не ускользнуло, что краска стыда залила ее лицо.

– Значит, – пробормотала Аннабель, – всегда приходится выбирать между свободой и защищенностью, ваша светлость?

– Думаю, – услышала она его голос, – скорее речь идет о поиске компромисса.

Они завернули за угол, и их взору предстало каменное здание с большим стеклянным куполом. Длинные ряды высоких окон до самого пола отражали яркий утренний свет, и Аннабель прикрыла глаза рукой.

– Что там находится?

– В каком-то роде компромисс, – сказал Монтгомери, подвел ее к зданию, остановился у бокового входа и распахнул дверь.

Внутри их встретили зеленые заросли, жарко пахнуло острым ароматом джунглей. Сверху нависали пышные зеленые кроны самых разных оттенков, почти полностью поглощая свет, проникавший сквозь стеклянный купол.

– Оранжерея, – тихо произнесла Аннабель.

Густой воздух казался живым, он колебался, источая запах богатой, влажной земли, перезрелых фруктов, нектара и гнили. Выложенная каменными плитами дорожка терялась в зарослях, манила за собой. Хотелось брести по ней, между россыпями розовых и красных цветов, похожих на блуждающие огоньки. И здесь было так тепло! А Аннабель совсем продрогла…

Наверное, Монтгомери ожидал, что она откажется войти.

Компромисс.

Аннабель повернулась к нему, чувствуя странную грусть.

– Здесь как в сказке.

Как в сказке? Так странно слышать это от женщины, которая читает Фукидида. К тому же на греческом. Но Монтгомери уже понимал, что в мисс Арчер соединилось так много всего… Он снова вглядывался в ее лицо. Себастьян знал, что смотрит на все слишком внимательно и даже, пожалуй, придирчиво. От него не укрылась бы ни одна ошибка в бухгалтерской книге. Любая фальшивая нота в романсе не оставалась им незамеченной. Но в чертах лица Аннабель он не мог отыскать ни малейшего изъяна, они полностью соответствовали его понятиям о красоте. Он и сам не знал, откуда взялся в его голове этот идеальный образ. Девушка казалась ему странно знакомой, как будто он знал ее когда-то давно, а теперь она снова вошла в его жизнь. Уму непостижимо. Ее речь, ее манеры выдавали в ней пусть небогатую, но дворянку. Между тем его информатор наконец-то прислал отчет, в котором говорилось, что она жила на правах прислуги в полуразрушенном доме своего кузена в Кенте.

Зеленые глаза Аннабель удивленно расширились.

– Мне кажется, или пол действительно теплый?

– Да, пол и вправду с подогревом.

У девушки вырвался возглас изумления, от которого у герцога по спине пробежала дрожь.

– Здание оборудовано по последнему слову техники, – объяснил он, – очень функциональное. Все это позволяет собирать урожаи круглый год. И немаленькие.

Ее глаза лукаво сверкнули.

– Нисколько не сомневаюсь, ваша светлость.

Она шла по тропинке, удивленно разглядывая растения вверху и по сторонам, а он следовал за ней, завороженный легким колыханием ее юбок вокруг лодыжек.

– Как вам удалось вырастить такой сад? – спросила она.

– Для этого я нанял ботаника. Он привозит растения из других стран или покупает здесь, в Англии.

Аннабель дотронулась кончиком пальца до нежно-розовых лепестков цветка олеандра.

– Какое чудесное занятие, – произнесла она, – путешествовать по всем уголкам мира и привозить красивые цветы.

Себастьян не мог оторвать взгляда от ее мечтательного, сияющего лица.

У него совершенно не было времени на прогулки по оранжерее. Его последнее предложение о кампании было встречено партией тори в штыки, в парламенте назревал бунт заднескамеечников, и сейчас Монтгомери следовало бы сидеть в своем кабинете и писать грозные письма. А между тем он разгуливал по оранжерее. И единственная причина этого заключалась в том, что он хотел быть здесь, рядом с этой женщиной. И даже не собирался задаваться вопросом, почему общество совершенно неподходящей девушки – бедной простолюдинки, синего чулка, суфражистки – доставляет ему такое удовольствие.

– Ну и в какой же уголок мира вы бы отправились, мисс?

Зеленые глаза скользнули по лицу герцога, Аннабель пыталась разгадать, что у него на уме. Не хотелось бы, чтобы ответом на ее искренность стала насмешка.

– Я бы поехала в Персию, – наконец ответила она.

Большинство выбрало бы Париж. Ну, или Рим.

– Грандиозные планы.

Аннабель покачала головой.

– Раньше я мечтала владеть греческим галеоном. В своем воображении я уже переплыла семь морей.

– Греческий галеон? – Ну конечно, ведь она изучала классические языки. – Видимо, вас вдохновил Одиссей?

Девушка искоса посмотрела на него.

– Вполне возможно.

– Почему же Персия? – спросил Монтгомери, заинтригованный. – Ведь Одиссей никогда не покидал Средиземного моря.

– Потому что, – медленно произнесла Аннабель, – существуют разные предположения о том, как Персия и Греция повлияли друг на друга в плане архитектуры, государственного управления, литературы, но у нас мало конкретных доказательств. Каждая сторона отрицает влияние другой на свою историю. А мой профессор сейчас посвящает все свое время этой области исследований.

– Профессор Дженкинс?

– Да, он! Вы знакомы с его работами?

– Никогда не встречался с ним, его заявки обычно прочитывает мой секретарь, – сказал герцог. – Я финансирую некоторые из его экспедиций. Возможно, вы слышали о Королевском научном обществе.

– Конечно. Я и не знала, что вы имеете к нему отношение.

– Мои предки стояли у истоков его создания.

Аннабель окинула его внимательным, оценивающим взглядом, и герцог вдруг почувствовал некоторую гордость за себя. С чего бы это?

– Значит, это благодаря вам в апреле профессор Дженкинс сможет отправиться на Пелопоннес, – сказала она.

– Чем же он там займется?

– На дне залива Пилос обнаружили древний затонувший военный корабль, экспедиция собирается поднять его части, а потом изучить их.

Девушка становилась все более оживленной, в ее жестах и движениях сквозила сдерживаемая энергия. И, черт возьми, глядя на нее, герцог чувствовал, что его мысли приняли направление, весьма далекое от исторических исследований…

– А он хорошо относится к вам, этот Дженкинс? – спросил он, делая вид, что изучает один из термостатов на стволе дерева.

– О да, – ответила она весело. – Конечно, заваливает меня работой, но зато помог мне получить место в Оксфорде. Я ему очень благодарна.

Почему-то ее ответ не слишком понравился герцогу.

– Как помог?

– Он переписывался с моим покойным отцом, – объяснила девушка. – После смерти папы я разбирала его корреспонденцию и нашла недописанный ответ Дженкинсу. Я закончила письмо и отослала, профессор ответил. И мы переписывались несколько лет.

– Так он без колебаний вступил в переписку с вами, и его не смутило, что он обсуждает научные вопросы с женщиной?

По лицу Аннабель было ясно, что вопрос ее немного покоробил.

– Не смутило. Как оказалось, мой отец многому научил меня. И к тому же…

– Что же еще?

– Возможно, из-за моей подписи. Я подписывалась А. Арчер. Он мог и не догадаться, что я женщина.

Глядя на ее гордо поднятый подбородок, он подумал, что почему-то совершенно не возмущен ее маленькой уловкой.

И спросил, пряча улыбку:

– И когда же все открылось?

– Когда мне понадобилась его помощь, чтобы поступить в колледж. И он не обиделся, нисколько не обиделся. Я так благодарна ему, – повторила Аннабель несколько раз.

Хотя ей не стоило никого благодарить. Она в полной мере продемонстрировала свой ум и способности и непременно должна была получить шанс.

В следующую минуту внимание Аннабель привлек большой террариум у стены.

– Что это? – Она указала тонким пальцем на аккуратный ряд зеленых стручков, примостившихся на ветке за стеклом.

– Хризалиды. Коконы бабочек.

Девушка оглянулась на герцога через плечо.

– Вы держите бабочек, ваша светлость?

– Это затея моего брата. После того как я наложил вето на его предложение завести здесь стаю обезьян.

Девушка рассмеялась. Весело, искренне. От вида ее ровных зубов и мелькнувшего розового язычка кровь у Монтгомери забурлила, как от глотка шампанского. Желание охватило его. Желание взять в руки ее смеющееся лицо и покрывать поцелуями лоб, щеки, нос… Он хотел ощутить прикосновение ее губ. Дьявольское наваждение!

Аннабель уже повернулась к террариуму, наклонившись вперед.

– Кажется, там гусеница, – выдохнула она восхищенно. – Как интересно.

– Очень.

Воротник ее пальто неплотно прилегал к шее, открывая его взгляду кусочек бледной кожи. Там приютился локон, туго закрутившийся от влажного воздуха оранжереи. Вот бы намотать эту шелковистую прядку на палец и прикоснуться губами к нежной мягкости ее шеи…

Плечи Аннабель напряглись, как будто она прочитала мысли герцога, и он понял, что склонился чересчур близко, пытаясь уловить ее запах.

Боже правый…

Монтгомери выпрямился. Голова кружилась. Густой, тяжелый воздух оранжереи явно затуманил его мозги.

Аннабель повернулась, в ее глазах появилось настороженное выражение.

– Я и не думала, что бабочкам хорошо в террариуме.

– Их выпускают, когда они покидают кокон. – Голос герцога звучал хрипло. – Эта крышка поднимается, – он продемонстрировал, как, – и все, кто имеет крылья, могут вылететь.

Аннабель не улыбнулась в ответ.

Она отнюдь не наивна, понял Себастьян. В ее глазах он читал те же мысли, которые она, несомненно, читала в его, – они мужчина и женщина, которые находятся наедине в укромном месте, где воздух колышется от жары, и какая-то неведомая сила тянет его сделать шаг навстречу ей, дотронуться до открытой шеи, притянуть к себе. А еще он заметил, что линия рта у нее смягчилась, как будто она была не против…

Райская птица пронзительно крикнула, взмахнула крыльями и, стукнув когтями, уселась на террариум.

От неожиданности Аннабель отскочила.

– А, это все Перегрин, – раздраженно сказал герцог. – Он их кормит. Птицы решили, что вы пришли сюда их кормить.

От испуга на щеках девушки пылали два красных флажка. Себастьян предпочитал вызывать у женщин румянец совсем другого рода… Аннабель шагнула в сторону, подальше от него. Герцог бросил на птицу злобный взгляд.

– Ваша светлость, я хотела бы обсудить с вами мой отъезд.

На Себастьяна будто вылили ведро холодной воды. Он ответил не сразу.

– То есть вы не намерены последовать совету доктора и собираетесь уехать как можно скорее.

Она кивнула.

– Вы же говорили, за вами некому ухаживать.

– У меня есть родственники в Кенте, они меня ждут.

А, тот кузен в ветхом доме. Где ей снова грозят недосыпание и недоедание.

– Врач настаивает, – сказал Монтгомери. – Семь дней. Кроме того, в Клермонте вы желанная гостья.

В зеленых глазах светилась решимость.

– Благодарю вас, ваша светлость, но у меня важные дела.

– Разве может быть что-то важнее здоровья?

Она отвела взгляд.

– Я уже здорова.

Неправда. Только неимоверное упрямство не позволяло ей согласиться.

Пот струился по его спине, потому что, помоги ему Бог, он стоял в оранжерее в своем чертовом зимнем пальто.

– Вы, разумеется, можете уехать в любое время, – сказал он, – но прошу вас, не дайте мне взять грех на душу, ведь, предоставив вам карету, я буду содействовать вашей кончине.

Его слова, казалось, озадачили мисс Арчер.

Вот оно что. Значит, если она не слишком заботилась о себе, то благополучие других ее определенно волновало.

– А как же ваши подруги? – добавил он. – Они так беспокоились о вас, и, если вам станет хуже, вся их забота, все их ночные бдения у вашей постели пойдут насмарку.

Судя по выражению глаз, мисс Арчер прекрасно поняла его хитрую уловку и сердилась на него за правильно выбранный ход. Пусть сердится. Если бы она была его женщиной, они бы даже не обсуждали это, она лежала бы наверху, в постели, уютной и теплой.

– Что ж, – произнесла девушка с неохотой, – наверное, разумнее будет остаться.

Себастьян чуть с ума не сошел от радости.

– До Рождества.

Она нерешительно кивнула.

– До Рождества.

На обратном пути мисс Арчер молчала. Ее лицо казалось осунувшимся и слишком бледным. Прогулка утомила ее. Как же сделать так, чтобы она принимала, и даже ожидала помощь от других? Ей было двадцать пять. Слишком молода, чтобы быть такой сильной и независимой. Слишком зрелая, чтобы быть не замужем. Но такая вступила бы в брак лишь по собственной воле, если, конечно, мужчины в Кенте не были сплошь глухими и слепыми. В отчете говорилось, что она покинула родной дом, отсутствовала два года и вернулась только после смерти отца. Вряд ли молодая женщина исчезнет из дома на два года без веской причины. Какую же цену заплатила ты за свою независимость, Аннабель?

– Не составите ли мне компанию, посетив конюшни завтра утром? – спросил Монтгомери.

Мисс Арчер посмотрела на него непроницаемым взглядом.

– В конюшнях тепло, – добавил он. – А мои лошади – одни из лучших в Англии.

Она долго не отвечала.

– Это будет зависеть от состояния моего здоровья.

И, пожалуй, еще больше от настроения.

Монтгомери подал ей руку, чтобы помочь подняться по ступенькам на террасу. После некоторого колебания она оперлась на нее. То, что произошло в оранжерее, ее взволновало.

А что, собственно, произошло?

Ничего. Желание – что может быть естественнее, когда мужчина видит красивую женщину, разве не так?

Глава 13

Утро выдалось на редкость приятным – ясное небо, неплохая добыча. Себастьян не ожидал, что ему удастся так удачно поохотиться после того, как он провел полночи за столом, пытаясь найти способы переиграть непокорных членов партии. Его настроение стало еще лучше, когда он увидел стройную фигуру, приближающуюся к конюшне со стороны дома.

– Кажется, вы совсем поправились, мисс, – поприветствовал он девушку, стоя в окружении скулящих гончих у его ног.

Взгляд Аннабель метнулся сначала на него, потом на Стивенса, у которого на шее висели подстреленные фазаны.

– Знаете, что пришло мне в голову? Ведь я в долгу перед вашей лошадью, – сказала девушка и раскрыла правую руку. На ладони у нее лежало маленькое яблоко. – На днях бедняжке пришлось везти двойную ношу.

В день, когда Себастьяну чуть ли не силком пришлось тащить ее обратно в Клермонт. Он припомнил тяжесть ее тела в своих руках, мягкость волос на своем лице…

– Та лошадь с Мак-Магоном в паддоке, мисс, – сказал Стивенс.

Себастьян передал ему свое ружье.

– Тогда ждите нас в паддоке.

Плечи Аннабель расслабились, и Монтгомери понял, что угадал, – сегодня она предпочла бы не оставаться с ним наедине. И все-таки она пришла…

Первую минуту они шли молча. Идти с Аннабель было легко, так как она сразу же перешла на широкий шаг привыкшей к просторам сельской жительницы. Да ведь она и есть сельская жительница. Монтгомери разглядывал ее правильный профиль и гадал, сколько же в ней благородной французской крови. В отчете говорилось, что ее предки по материнской линии приехали из Франции во время Террора вместе с каким-то графом, а французская знать всегда славилась тем, что плодила бастардов от прислуги.

– Вы любите охотиться, ваша светлость?

Тон ее был вежливым. Вполне подходящим для светской беседы ни о чем…

– Да, – ответил герцог. – Это одно из немногих удовольствий землевладельца.

Пустой разговор. Будто бы Себастьян только вчера едва не поцеловал ее в шею.

– А в чем еще заключается удовольствие от владения землей? – спросила мисс Арчер с легкой иронией в голосе.

– Эффективно управлять ею. Добиться, чтобы земля приносила стабильный доход, а не пришла в запустение.

Впервые за это утро девушка посмотрела ему в глаза.

– Я думала, это обязанность управляющих.

– Они лишь отчитываются передо мной, – сказал он. – Но в конечном счете ответственность лежит на мне.

За все сто двадцать тысяч акров. В первую неделю после внезапной кончины отца, когда Себастьян заперся в кабинете, чтобы просмотреть стопки бухгалтерских книг, писем и контрактов, он пребывал в полной растерянности. Как мог его отец пить, играть в азартные игры и развлекаться с любовницей, когда десятки тысяч акров лежали полностью разоренными из-за отвратительного управления? Еще через неделю, выкурив бесчисленное множество сигарет, он пришел к выводу, что отец начал пить и играть в карты именно из-за этих разрушающихся поместий, – плохая ликвидность и несколько неудачных вложений превратили их владения в бездонные ямы убытков. Со времен промышленной революции по всей Британии все больше земельных владений неуклонно становились бесполезным и даже разорительным имуществом. Вряд ли от Аннабель Арчер, какой бы умной она ни была, можно ожидать, что она разбирается в таких вещах. В конце концов, сама аристократия делала вид, будто не подозревает, что все ее представители с громкими фамилиями не более чем колоссы на глиняных ногах.

В паддоке жизнь кипела. В дальнем конце, облизывая друг друга, стояли несколько старых лошадей. Скакун герцога галопом наматывал круги на корде вокруг Мак-Магона. Мощные мышцы, рельефно проступающие под белой шерстью, сверкали на солнце.

Аннабель обхватила руками перила, ее взгляд был прикован к жеребцу.

– Он великолепен, – восхитилась она, – такой сильный и в то же время грациозный.

– Он и не мог быть другим, – ответил герцог. – Андалузскую лошадь вывели, скрестив европейскую теплокровную и арабскую чистокровную, и она вобрала лучшее от обеих пород.

От этих слов на лице у Аннабель заиграла улыбка, одна из тех легких, загадочных улыбок, которые так завораживали Монтгомери.

– Как его зовут? – спросила она.

Монтгомери назвал официальное, очень длинное испанское имя, которое было записано в документах жеребца.

– Боже, – изумилась девушка, – и как же его называете вы?

– Никак, – сказал Монтгомери и, увидев ее недоуменное лицо, добавил: – Это же не собака, чтобы давать ей кличку.

По глазам девушки было видно, как в голове у нее мелькают какие-то мысли.

– Ну, давайте же выкладывайте, мисс. Уверен, вы уже дали ему имя.

Аннабель посмотрела на лошадь, прикрывая рукой глаза от солнечных бликов.

– Он похож на Аполлона.

Греческий бог света. Почему бы и нет? Имя очень подходило скакуну.

Подергивая ушами, к ним подошел любопытный старый конь.

– А ты кто?

Аннабель обратилась к животному, и герцог не мог отделаться от ощущения, что ее тон сейчас гораздо теплее, чем при разговоре с ним. Мерин прижался к ее ладони, ноздри его раздулись, когда он уловил аромат яблока.

Девушка подняла на Себастьяна глаза, на лбу появилась тревожная складка.

– Почему он весь в пятнах? Он болен?

– Нет. Просто очень стар, ему скоро тридцать.

Она погладила серую морду.

– А не слишком ли он слаб для работы?

– Он уже не работает, он на пенсии.

Аннабель замолчала от изумления.

– Вы держите лошадей на пенсии?

– Да.

– Почему?

– Потому, что они хорошо послужили мне, так зачем отправлять их на мыло раньше времени?

Аннабель задумалась на мгновение. Затем погладила лошадь и пробормотала что-то вроде «но ведь это гораздо эффективнее». Реплика могла бы вызвать у Себастьяна раздражение, однако голос ее звучал так нежно, как при беседе с дряхлой лошадью. Что-то всколыхнулось у него в душе, будто на холоде вдруг повеяло теплом. В горле стоял комок. Почти два десятка лет он не употреблял спиртного, а охватившее его чувство ничем не напоминало обжигающий горло виски. И все же он был пьян. Интересно, можно ли опьянеть лишь от одного присутствия женщины?

Аннабель посмотрела на него мельком, и от ее взгляда у него закружилась голова. Да! Да, оказывается, можно опьянеть от женщины. Черт бы побрал послушного Стивенса, который своим появлением положил конец их уединению.

– Аннабель, до моего отъезда ты должна дать мне свои мерки, – сказала Хэтти.

Аннабель оторвала взгляд от бумаг. Из окон падал тусклый послеполуденный свет. Хэтти восседала на диване, как императрица, перед ней на низком столике красовалось блюдо с виноградом.

– И зачем же, мисс Гринфилд?

– Затем, что у меня есть предчувствие – тебя пригласят на новогоднюю вечеринку Монтгомери. Вот тогда тебе и понадобится бальное платье.

– Ну, это вряд ли.

– Но ведь ты собираешься на рождественский ужин к леди Лингхэм.

– Только потому, что в это время я все еще буду прозябать в Клермонте.

– Ну хорошо. Только представь – а вдруг случится чудо и тебя пригласят на главный бал года. Что ж тогда? Отказаться лишь потому, что тебе нечего надеть?

– Только представь – а вдруг я закажу бальное платье, а меня не пригласят.

Хэтти отправила в рот еще одну виноградину.

– Тогда у тебя останется бальное платье, а оно, знаешь ли, никогда не помешает.

Аннабель вздохнула.

– Катриона, а ты что скажешь?

Катриона, свернувшись калачиком в большом кресле, тут же оторвалась от своего блокнота.

– Вообще, сама я предпочитаю держаться подальше от всяких балов, но раз уж отец настаивает, чтобы я пошла, то лучше отправиться туда всем вместе.

Аннабель сощурилась и произнесла с укоризной:

– А я так надеялась на твою поддержку, дорогая.

– Сестра пишет, в магазин Селесты поступил новый шелк изумрудного цвета, – сказала Хэтти, указывая на письмо, лежащее рядом с тарелкой. – Ах, как тебе пойдет изумрудный!

Селеста. Модистка с Бонд-стрит была настолько известна, что могла позволить себе называться просто Селеста, а такие, как Аннабель, знали ее лишь по новейшим журналам мод, которые Хэтти тайком привозила в общую комнату их колледжа. «В ее руках шелка струятся как вода, ее творения преображают леди так же, как золотая оправа бриллиант…»

Аннабель посмотрела на свое письмо Гилберту, в котором сообщала, что больна и находится в оксфордских апартаментах Катрионы в колледже Сент-Джонс. Если бы она призналась, что проводит Рождество в компании герцога Монтгомери и обсуждает шелка от Селесты, родственники бы сочли, что не прошло и трех месяцев пребывания в высшем учебном заведении, как у нее помутился разум, и немедленно призвали бы ее в Чорливуд, не дожидаясь Рождества. Аннабель снова принялась за письмо.

– Тебе совсем неинтересно обсуждать наряды? – В голосе Хэтти слышалось разочарование.

– Бальное платье мне не по карману.

Хэтти на мгновение замолкла, потом протянула:

– Я как раз раздумывала, что бы подарить тебе на Рождество…

Аннабель окинула подругу холодным взглядом.

– Хэтти, для благих дел я не подходящий объект.

По крайней мере, у девушки хватило порядочности изобразить раскаяние – правда, лишь на мгновение. Затем в ее глазах появилось лукавое выражение.

– Конечно-конечно, – согласилась Хэтти. – Вообще-то оно тебе обойдется довольно дорого. Пять часов в неделю будешь позировать мне для Елены Троянской.

Снова Елена Троянская?

– Изумрудный шелк, – сладко пропела Хэтти, – шампанское, вальс, самые завидные холостяки. И…

Аннабель вскинула руки.

– Хорошо, хорошо. Получишь и мои мерки, и Елену Троянскую.

Лицо Хэтти засияло, как огромная рождественская елка в главной гостиной Клермонта.

– Ты просто душечка!

В углу часы с маятником пробили раз, второй.

– Ох, простите, – встрепенулась Хэтти, – тетя сейчас проснется.

Катриона в изумлении смотрела, как за подругой закрывается дверь.

– Надо же, ведь она только что уговорила тебя позировать для картины, хотя ты совсем не хочешь позировать, и все ради платья, которое тебе совсем не нужно.

Аннабель пожала плечами.

– Какая, в сущности, разница? Меня все равно не пригласят.

– Мне кажется, Хэтти не так уж и ошибается, – сказала Катриона. Лицо ее при этом было задумчивым.

Аннабель нахмурилась.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, у меня такое ощущение.

Весьма странное заявление с ее стороны. Катриона вовсе не склонна доверять ощущениям, обычно ее заявления подкреплялись длинным списком фактов.

– И какое же платье ты наденешь на рождественский ужин? – спросила Катриона.

– Светло-голубое дамастовое. – Оно было лучшим из тех, что ей отдали. И должно подойти для бала. Правда, она уже надевала его здесь, в Клермонте.

– Я слышала, что у леди Лингхэм и герцога… отношения, – сказала Катриона.

О…

Румянец, окрасивший щеки Катрионы, не оставлял сомнений в характере упомянутых отношений.

Что ж тут удивительного? Мужчины, подобные Монтгомери, обычно имели любовницу где-нибудь на стороне. Однако любовная связь с равной по положению?

Аннабель спросила, стараясь сохранить нейтральный тон:

– И что же из себя представляет эта графиня?

– Его соседка. Старше его, вдова, – сказала Катриона. – Вполне возможно, она имеет на него влияние. Пожалуй, нам стоит направить наши усилия на таких дам, как она.

– Отличная мысль, – пробормотала Аннабель. Она поерзала на стуле, ее кожа неприятно зудела под платьем для прогулок. – Знаешь, это голубое платье сидит на мне отвратительно.

На лице Катрионы появилось недоумение.

– Разве?

– Да. Цвет мне не к лицу, к тому же оно добавляет объема в самых неподходящих местах.

– Можно украсить его ленточкой, – предложила Катриона.

– Можно, только это все равно что украсить ленточкой поезд после крушения.

– Обычно ты не склонна к преувеличениям, – медленно произнесла Катриона. – Что-то случилось?

– Ничего, – сказала Аннабель, постукивая пером по письму и разбрызгивая чернила. – Просто подумала, что мне не так уж много лет, а я уже не помню, когда в последний раз надевала красивое платье.

Когда-то давным-давно Аннабель любила наряды, ей нравилось заплетать ленты в волосы и подбирать серьги под цвет глаз. После того лета с Уильямом она больше не получала от таких вещей никакой радости, ее внешность стала для нее в лучшем случае пустым обещанием, в худшем – обузой. Однако сейчас ее терзало жгучее желание вырваться из этой серой оболочки, в которой она так долго пребывала по собственной воле.

Но разве она могла? Чтобы идти вперед достойным, независимым путем, ей необходимо оставаться именно такой, как сейчас. И держаться подальше от Монтгомери. Вчера в оранжерее у террариума он хотел ее поцеловать. О, как ей было знакомо это выражение лица, этот застывший взгляд, это неприкрытое мужское намерение. За таким напряженным взглядом обычно следовали объятия и пощечина. Но Монтгомери так и не притянул ее к себе. Но еще больше потрясла Аннабель собственная уверенность в том, что она не дала бы ему пощечину. Более того, сегодня утром она снова искала его общества. Да еще узнала, что он содержит старушек-лошадей. Можно даже подумать, что в груди этого сурового человека билось щедрое, заботливое сердце…

Аннабель решила избегать Монтгомери до рождественского ужина. С этого дня никаких совместных завтраков, никаких писем, прогулок и задушевных разговоров. Выбросить его из головы…

Поездку на рождественский обед к леди Лингхэм нельзя было назвать приятной. Возможно, из соображений практичности Монтгомери распорядился усадить всех в одну карету – их с Перегрином, тетушку Гринфилд и Аннабель. Тетушка то и дело наваливалась на Аннабель, погружаясь в дремоту, а мужчины, сидящие напротив, выглядели ужасно мрачными, чему отчасти способствовали их совершенно одинаковые темные плащи. Джентльмены, казалось, сердились друг на друга. Оба сурово уставились куда-то в пустоту – взгляд, который подходил Монтгомери, но уж никак не Перегрину. За последние несколько дней Аннабель провела с молодым лордом много часов, сначала чтобы избежать общества герцога, а потом из-за того, что Перегрин оказался исключительно дружелюбным и смышленым юношей. «Высшие силы заставляют меня перечитывать «Республику» Платона во время рождественских каникул, – признался он. – Вы, случайно, не знаете что-нибудь об этой книге?» Преподавать ему было так приятно, что это ненадолго отвлекло Аннабель от нелепого влечения к Монтгомери.

Увы, оно никуда не исчезло. Да, Аннабель не могла этого отрицать: она была безнадежно увлечена мрачным аристократом, сидящим напротив нее. Даже сейчас, несмотря на холодно-скучающее выражение лица герцога, от его близости в душе у нее полыхал костер, согревая изнутри, не давая замерзнуть в неуютной карете.

Аннабель с трудом отвела взгляд от Монтгомери и стала изучать свои руки, лежащие на коленях. И все же она ощущала его присутствие, как видят отблеск, который отбрасывает огонь. Боже правый. Быть может, ужин в компании подруги герцога остудит ее пыл.

Живот скрутило от страха, к горлу подступила тошнота, когда в поле зрения появился Лингхэм-холл. По общему признанию, дом в георгианском стиле был прекрасен, весьма просторный и удобный, с гладким фасадом из песчаника. Ровный ряд безлистных виноградных лоз тянулся вдоль входа с колоннами, около которого гостей уже поджидал дворецкий.

Как только они вошли в фойе, навстречу им поспешила высокая стройная женщина лет сорока с небольшим, ее каблуки уверенно цокали по мраморному полу.

– Монтгомери! – приветствовала она его нежным возгласом.

Ее тонкая кисть задержалась на его руке чуть дольше, чем следовало. Однако могла ли Аннабель винить графиню? Черный фрак идеально сидел на Монтгомери, облегая прямые плечи, а светло-серый жилет оттенял его глаза, придавая им блеск отполированного серебра. Герцог был воплощением мужской элегантности, и любая женщина, имей она такую возможность, не смогла бы удержаться от пары лишних прикосновений.

– А вы, должно быть, мисс Арчер. – На лице графини мелькнуло легкое любопытство. – Бедняжка. Как, однако, неприятно заболеть в такое веселое время!

Внешность леди Лингхэм относилась к разряду тех, которые отец Аннабель обычно описывал как «вытянутое лицо с лошадиными зубами». Тем не менее хозяйка выглядела весьма привлекательно, главным образом потому, что во всем ее облике угадывались столетия богатства и отменного воспитания. Кроме того, она в совершенстве владела искусством непринужденной элегантности в одежде – гладкое серое платье облегало ее гибкую фигуру именно там, где необходимо, а узел светлых волос на макушке выглядел обманчиво простым. На самом деле горничная наверняка потратила не меньше часа, сооружая его. Из копны волнистых волос Аннабель ничего подобного не сотворишь.

Когда их компания вошла в гостиную, все головы, словно железо за магнитом, повернулись в сторону герцога. Когда гости начали подходить к ним, леди Лингхэм высвободила руку, лежавшую на его предплечье, а затем неожиданно взяла под руку Аннабель, как будто они были старинными приятельницами.

– Не хотите ли пройтись по залу, мисс Арчер?

Аннабель с опаской подчинилась. Они были одного роста, но у графини была тонкая, будто у птицы, кость, прикосновение ее невесомой руки в перчатке едва ощущалось. В уголках ее холодных голубых глаз пролегли тонкие морщинки. Что ж, для отношений умник Монтгомери выбрал не какую-нибудь пустую жеманницу, и Аннабель не знала, хорошо это или плохо.

– Благодарю за приглашение на сегодняшний ужин, миледи, – сказала она.

Глаза леди Лингхэм блеснули.

– Ах что вы, это вы оказали мне честь, посетив меня. По всей округе только о вас и говорят, – сказала она со смешком. – О, не пугайтесь так! Конечно, ходят сплетни, но они до того нелепые, что в них просто невозможно поверить. Представьте, моя камеристка уверяла, что вас видели вместе с Монтгомери верхом на лошади. Он скакал по полям, словно рыцарь в сверкающих доспехах с принцессой.

Что?!

– Боже, – только и сумела произнести Аннабель.

– Именно такие слухи, – сказала леди Лингхэм, качая головой. – Однако не стоит волноваться. Все знают, что Монтгомери никогда не допустил бы ничего подобного. Он сказал мне, что вы из семьи священника?

– Да, миледи. – Что еще Монтгомери рассказал о ней графине?

– Очаровательно, – обрадовалась леди Лингхэм. – В таком случае за столом у меня найдется для вас вполне подходящий сосед.

Они подошли к худощавому темноволосому мужчине, который стоял в одиночестве рядом с большим растением в горшке.

– Мисс Арчер, разрешите представить вам Питера Хамфриса, викария в моем поместье.

Питер Хамфрис мгновенно покраснел как рак и поклонился чересчур низко.

– Рад познакомиться, мисс Арчер, – воскликнул он. – Этот чудесный вечер только что стал еще более чудесным.

Он тут же присоединился к ним и сопровождал, пока леди Лингхэм представляла Аннабель остальных гостей.

Среди них был граф Марсден, грузный, пожилой и краснощекий, который посмотрел на Аннабель, как на пустое место, его жена, костлявыми пальцами теребившая рубиновый кулон размером с яйцо, слишком тяжелый для ее тонкой шеи. Виконт Истон, который привел с собой сына-подростка и дочь. Ричмонды, пожилая пара, и две их дочери, которые с жалостью окинули взглядом голубое платье Аннабель.

В обеденном зале все продолжалось в том же духе. Аннабель усадили на дальнем конце стола напротив брата и сестры Истон. Монтгомери, как почетный гость, сидел справа от леди Лингхэм на противоположном конце стола. Всякий раз, когда он склонялся к графине, Аннабель замечала, как мелькали где-то вдалеке его светлые волосы.

Питер Хамфрис поднес к носу металлическую чашку, стоявшую рядом с бокалом.

– Мятный джулеп, – объявил он, причмокнув от удовольствия губами. – Осторожнее, мисс. В этом коктейле многовато бурбона.

Аннабель взяла свою чашку. Она была холодной на ощупь, а содержимое пахло мятой.

На дальнем конце стола раздавался звонкий смех леди Лингхэм. Видимо, графиня прекрасно проводила время. Они хорошо смотрелись вместе с Монтгомери. Может, у нее и лошадиные зубы, и все же она была женщиной ему под стать, такой же строгой, утонченной, непостижимой, они были Адамом и Евой аристократии.

Аннабель осторожно отхлебнула мятного джулепа, потом глотнула побольше. Ледяная сладость потекла по ее горлу. Коварный напиток, потому что она не чувствовала в нем даже следа ликера. Как вкусно!

– Насколько флора Уилтшира отличается от кентской? – спросил Питер Хамфрис.

– Не нахожу больших различий. Сейчас, например, и там и там лежит снег, мистер Хамфрис.

Священник испуганно хмыкнул. Взгляды устремились в их сторону. Девица Истон усмехнулась. Аннабель осушила свою чашку и жестом попросила лакея налить еще мятного джулепа.

Викарий склонился к ней, словно желая поделиться секретом.

– Рядом с моим домом есть прекрасная роща, – сказал он. – Весной я часто наблюдаю там большого пестрого дятла, Dendrocopos major.

Она растянула губы в улыбке.

– Вы любите птиц, мисс Арчер? – В голосе Хамфриса звучала надежда.

– Обожаю. Особенно дятлов.

Если бы Аннабель была нормальной женщиной, она бы пустилась напропалую кокетничать со священником. Подходящие холостяки – добродушные, имеющие доход, не обремененные женой – были на вес золота. Но в ее жизни случилось лето страсти, и это бесповоротно изменило ее. Говоря словами Сафо, «Эрос потряс мой разум, как горный ветер, обрушившийся на дубы». Аннабель отведала яблоко соблазна, ей уже не вернуться к смирению. Она испытала страсть, и теперь у Питера Хамфриса не было никаких шансов.

Неподалеку за столом светская беседа ни о чем вдруг приняла необычный оборот.

– Еще бы либералам не добиваться права голоса для женщин! – разглагольствовал лорд Марсден. – Они прекрасно понимают, что голосуют за них одни идиоты. Попомните мои слова, если женщины получат право голоса, либералы никогда не уйдут от власти.

Тонкая рука его жены потянулась через стол к его рукаву. Но Марсден не успокаивался.

– Одни идиоты, – повторил он.

– Осторожнее, Таппи, – сказала леди Лингхэм через весь стол, – сегодня здесь присутствует довольно много умных и образованных женщин.

Таппи, лорд Марсден, пренебрежительно махнул пухлой рукой.

– Уж вы-то знаете, как я к этому отношусь, графиня.

Женщины за столом обменялись осторожными взглядами, не понимая, что имел в виду лорд Марсден.

– Вот, кстати, мисс Арчер учится в Оксфорде, – сказала леди Лингхэм. – Что вы на это скажете?

Аннабель резко повернула к ней голову.

Графиня улыбалась. Не то чтобы недружелюбно, скорее испытующе. Эти аристократы способны устроить забаву из чего угодно, им лишь бы поразвлечься.

Марсден покосился на Аннабель.

– Неужели в Оксфорде?

В ушах Аннабель отдавался стук собственного пульса.

– Да, милорд.

Краем глаза она увидела, как Монтгомери отложил в сторону нож и вилку.

– И какой же смысл в столь чрезмерном образовании? – поинтересовался Марсден.

Все остальные разговоры прекратились, внимание гостей переключилось на Аннабель, пылающую и яркую, как прожектор. Жар пополз вверх по ее шее.

– Я считаю, что высшее образование поможет мне в любом деле, за какое бы я ни взялась, милорд.

Ропот неодобрения пронесся над столом. Сильные мира сего не слишком-то поддерживают тех, кому приходится самим пробивать себе дорогу в жизни.

– И уж конечно, вы тоже стремитесь получить право голоса? – допытывался граф.

Мятный напиток комом стоял у Аннабель в горле. Люси никогда не простит ей, если она оттолкнет целую компанию влиятельных мужчин. А сама она не простит себе, если выставит себя дурой перед одним конкретным мужчиной.

– Да, я считаю, что женщинам должно быть предоставлено право голоса.

Марсден торжествующе обвел взглядом сидящих за столом.

– Почему бы не предоставить право голоса только тем, кто действительно разбирается в политике, и лишить его остальных, неважно, мужчин или женщин? – предложила леди Лингхэм примирительным тоном.

Марсден усмехнулся.

– По самой своей природе женщина не способна разбираться в политике или в каких-либо вопросах подобного рода.

– По самой своей природе? – Теперь голос леди Лингхэм звучал уже не столь дружелюбно.

– Именно! Именно так! – Граф снова повернулся к Аннабель. – Вы читали недавнюю статью маркизы Хэмпшир? По поводу женского мозга?

– Боюсь, что нет.

– Леди Хэмпшир весьма влиятельная персона, имеет большой авторитет, – заметила леди Марсден.

Гости за столом закивали в знак согласия.

– А теперь, мисс, послушайте, что я вам скажу, – сказал Марсден. – Леди Хэмпшир советует женщинам не стремиться получать высшее образование, голосовать, заниматься политикой. Наука доказала, что женский мозг не только меньше мужского, но и устроен иначе. – Он покрутил рукой в воздухе. – То есть даже если вы, мисс Арчер, читаете те же книги и слышите те же речи, что и мужчина, ваш мозг не в состоянии воспринимать всю эту информацию так, как мужской. Вроде бы поступает в мозг одно и то же. Но что-то теряется в ваших извилинах, поэтому на выходе результат получается другой, хуже, чем у мужчины.

Он выжидающе посмотрел на Аннабель.

– Весьма странная теория, – ответила она.

– Теория безусловно верная, – раздраженно ответил Марсден. – Так почему бы вам не последовать совету леди Хэмпшир – пользоваться своей женственностью, заниматься женскими делами, вместо того чтобы лезть в дебри политики и попадать впросак?

Оспаривать суждения всемогущей и авторитетной леди Хэмпшир перед присутствующей публикой было небезопасно, и Марсден это знал. В его глазах светилось самодовольство, он чувствовал себя победителем. Возможно, именно его самодовольный вид и выпитый коктейль с крепким бурбоном заставили Аннабель возразить:

– Потому, милорд, что, если маркиза убеждена, будто женский мозг не способен в полной мере разбираться в политических вопросах, стоит ли доверять ее собственному мнению об участии женщин в политике?

В столовой воцарилась тишина.

Затем Перегрин закашлялся и быстро поднес салфетку к лицу – от едва сдерживаемого ликующего смеха на его глаза выступили слезы.

– Что ж, мисс Арчер, – медленно произнес лорд Истон, – вам непременно следует заняться юриспруденцией. Вы наверняка заткнули бы за пояс моего старого адвоката Бидла.

– Правильно! – поддержал его Ричмонд. – К тому же и внешность у нее гораздо приятнее, чем у вашего Бидла.

Несколько человек захихикали, и лицо Марсдена налилось краской.

– Воинствующий либерализм – отнюдь не повод для смеха! – рявкнул он.

– Воинствующий либерализм здесь ни при чем, Марсден.

В течение вечера герцог говорил так мало, что звук его голоса прозвучал, как удар грома. Все головы повернулись в его сторону. Монтгомери сидел с каменным лицом.

Марсден заерзал, потеряв былую уверенность.

– Как же тогда это называется, герцог?

Монтгомери взял свой бокал.

– Это называется логикой, – сказал он и поднял бокал, глядя в сторону Аннабель.

Ошибиться было невозможно – он смотрел на нее, он был на ее стороне… Тепло разлилось по ее телу. От взгляда герцога у Аннабель на мгновение перехватило дыхание. Его глаза сверкали от гнева и… восхищения? Все остальные смотрели на нее настороженно.

Все, кроме леди Лингхэм. Ее лицо было задумчивым.

– Наконец-то созрел тост, с которым мы все согласимся, – сказала графиня беспечным тоном и подняла свой бокал. – За логику!

Когда ужин закончился и гости вернулись в гостиную, Питер не отходил от Аннабель, рассуждая о птицах, безбожно перевирая латинские названия. И она была почти благодарна ему, поскольку его присутствие позволило ей изображать оживленную беседу и не обращать внимания на лорда Марсдена, который бросал на нее уничтожающие взгляды. Ни Монтгомери, ни графини нигде не было видно.

Аннабель заметила приоткрытую дверь на террасу и, когда унылые дочери Ричмонда подошли к священнику, улучила момент и выскользнула в темноту.

Сразу же стих гул бессмысленной болтовни. Никогда еще холодный, чистый воздух не казался ей таким свежим. Аннабель жадно втянула его.

И замерла.

Она была не одна. Мужчина стоял, подняв лицо к темному небу. В свете фонарей она узнала долговязую фигуру Перегрина еще прежде, чем он повернулся.

– Мисс Арчер. – Из вежливости он тут же затушил сигарету.

– Лорд Деверо. – Она подошла, встала рядом с ним и посмотрела на звезды. – Вы искали что-то конкретное там, наверху?

– Полярную звезду. Вам известно, что моряки ориентировались по ней на протяжении тысяч лет?

– Да, со времен финикийцев.

Юноша усмехнулся.

– По всей видимости, в институте благородных девиц вы пропустили урок, где женщин учат прикидываться восхитительно невежественными в присутствии мужчины.

– Боюсь, что так. – Она никогда и близко не подходила к институту благородных девиц.

– Марсден наверняка заметил это, – сказал Перегрин. Взгляд его стал задумчивым. – Думаю, он еще долго не придет в себя после публичной отповеди моего брата.

Аннабель поспешила сменить тему.

– Вы, наверное, с нетерпением ждете фейерверка?

Перегрин напрягся.

– Меня не будет здесь на праздники.

– Как жаль, – сказала она, и это было правдой.

В Клермонте Перегрин относился к ней по-настоящему сердечно, а не просто вежливо. Буквально вчера он нашел время продемонстрировать ей первое английское издание «Одиссеи», хранящееся в библиотеке Монтгомери, и был поражен, с каким трепетом и неподдельным интересом она листала книгу. Теперь юноша казался таким же подавленным, как и в карете по дороге в гости.

– А я никогда не видела фейерверков, – призналась она.

Перегрин нахмурился еще сильнее.

– Никогда? – Пока он размышлял над ее признанием, его внимание привлекли обнаженные руки Аннабель. – Я попрошу слуг принести ваше пальто, – сказал он.

Из темноты раздался ровный голос:

– Его уже несут.

Они оба вздрогнули. Как долго Монтгомери стоял там, в тени?

Герцог подошел ближе, но в тусклом свете все равно было невозможно разобрать, какое у него настроение. Был ли он зол на нее из-за лорда Марсдена?

– Монтгомери, – сказал Перегрин. – Тогда я оставляю мисс Арчер на ваше попечение. – Он поклонился Аннабель. – Мисс.

Юноша неторопливо вошел в дом, а Монтгомери уставился ему вслед, будто размышлял, не приказать ли ему вернуться. Вместо этого он сказал:

– Прячетесь, мисс?

Аннабель съежилась.

– Я бы назвала это тактикой уклонения.

Он то ли презрительно фыркнул, то ли просто усмехнулся.

– Спасибо, – начала она, – спасибо за то, что…

Защитил меня? Потому что именно это он и сделал своим небольшим вмешательством – защитил от своры его собственных друзей, не меньше.

– Не стоит благодарности, – ответил Монтгомери.

– Вы неоднократно намекали, что у меня не складываются отношения с влиятельными персонами, – сказала она беззаботным тоном. – Вынуждена с вами согласиться.

Монтгомери прислонился спиной к балюстраде.

– Отношения с влиятельными персонами или с глупцами?

– Прошу прощения?

– Аргумент, выдвинутый сегодня вечером, имел столь явный логический изъян, что я не смог преодолеть искушение указать на него.

Аннабель озадаченно рассмеялась.

– А ведь и правда!

Мгновение они смотрели друг на друга, и его губы подергивались, словно он пытался сдержать улыбку. Вдруг Аннабель осознала, что сама она улыбается ему во весь рот. И сразу отвернулась к темным садам внизу террасы.

– Неужели и вправду мнение авторитетной персоны не подлежит критике, каким бы нелепым оно ни было?

– Отчего же нет? – сказал он. – Во‑первых, вы не солдат, а Марсден не ваш командир. И во-вторых, лидер должен быть компетентным, иначе он неизбежно столкнется с бунтом.

– Так значит, вы за лидерство, основанное исключительно на заслугах, ваша светлость?

Неожиданно для нее самой реплика прозвучала чересчур саркастично по отношению к Монтгомери, оказавшемуся у руля власти лишь по праву рождения.

Герцог долго молчал, и она поняла, что вымещает на нем досаду, не имеющую к нему никакого отношения: из-за Марсдена с его маркизой Хэмпшир. И, возможно, из-за отношений. А Монтгомери позволял ей выпустить пар, как взрослая кошка позволяет котенку вцепиться в нее своими коготками.

– Скажите, – сказал герцог, – каково это – находиться в окружении людей, которые считают себя выше вас, несмотря на то что они и в подметки не годятся вам по уму и способностям?

Аннабель уставилась в темноту, на мгновение потеряв дар речи.

Как? Как он узнал о ее чувствах?

И почему он, зная о них, побуждает ее открываться еще больше? Рассказывать ему, как похоже на яд, вытекающий по капле, это льстивое, снисходительно-успокаивающее отношение мужчин к малейшему проявлению независимости с ее стороны, с которым она сталкивается постоянно? И что однажды оно ожесточит ее сердце и гнев прорвется наружу?

Аннабель покачала головой.

– Что поделаешь, ваша светлость. Я никогда не могла безропотно следовать за теми, кто выше меня. Полагаю, что во мне какой-то дефект.

– Дефект, – повторил он. – Вы знаете, самый важный урок, который я усвоил за время учебы в Сандхерсте, касался лидерства. Признать человека лидером люди могут по многим причинам, но для солдата существует лишь две: профессионализм командира и его безупречная репутация.

Не было ничего удивительного в том, что герцог учился в Сандхерсте, а не в Оксфорде или Кембридже – многие аристократические семьи отправляли своих отпрысков в знаменитую военную академию, и, по правде говоря, Монтгомери подходила военная служба.

– Охотно верю, – сказала она, – но ведь я не солдат.

– А может, все-таки солдат? В глубине души.

Теперь Аннабель взглянула на него с недоумением. Странно слышать подобные вещи от такого человека, как он. Она – солдат… Эти слова чем-то задели ее, в душе шевельнулась обида.

– Солдат должен быть очень проницательным, ведь его жизнь целиком зависит от того, насколько умелым окажется его командир, – пробормотала она.

Монтгомери пожал плечами.

– Жизнь женщины тоже зависит от того, насколько умелым окажется ее мужчина.

– Представьте, бывает и наоборот, – сухо сказала она, вспомнив о Гилберте, неспособном растянуть жалованье до конца месяца, и о своем отце, забывавшем поесть, когда с головой погружался в книгу.

– Так вот почему вы не вышли замуж. Потому что мужчины в Кенте сплошь неумехи?

Монтгомери произнес эти слова как бы вскользь, словно не считал их бесцеремонным вторжением в ее личную жизнь. Аннабель была так ошеломлена, что даже не попыталась ответить.

В глазах Монтгомери плясали два огонька от отражающихся фонарей.

– Кажется, я наговорил лишнего, – произнес он в ответ на ее молчание.

Верно подмечено, ваша светлость, наговорили. И вряд ли случайно. Этот человек никогда ничего не делал и не говорил случайно.

– Я просто не хочу замуж, – сказала Аннабель. – У меня на то свои причины.

Позади скрипнула дверь, и появился лакей с пальто.

Аннабель сразу замкнулась, спряталась в защитную скорлупу, благодаря бога за то, что их прервали. Теперь они просто молча стояли вместе, она и Монтгомери, притворяясь, что изучают ночное небо.

– Почему вы разрисовали звездами потолок библиотеки? – спросила она.

– Прихоть моего отца. Ему нравились такие вещи.

– Как астрономия?

Аннабель скорее почувствовала, чем увидела его кривую улыбку.

– Нет, – ответил Монтгомери, – скорее дорогие, причудливые фантазии.

Возможно, покойный герцог ей понравился бы.

– Но все же почему небо зимнее?

Монтгомери замолчал. Значит, она затронула что-то глубоко личное.

– Потому что я родился зимой, – наконец произнес он. – На потолке изображено небо над замком Монтгомери в ночь моего рождения.

Он говорил будто бы нехотя, через силу. Кажется, герцогу, как и ей самой, не слишком нравилось открывать тайны своей души. И все же он только что открыл одну. Откровенность за откровенность. Честная игра, он был справедливым человеком.

– Вы действительно никогда не видели фейерверков? – спросил герцог.

– Нет. В деревенской глуши Кента это редкость.

– Тогда оставайтесь на праздник, – сказал он. – Если, конечно, вы извините меня за довольно спонтанный характер приглашения.

Во второй раз за несколько минут он привел ее в замешательство. Мысли роились, как пчелы. Предложение было столь неправдоподобным, что не стоило воспринимать его всерьез. И как расплатиться с Гилбертом, если она останется и не будет работать еще неделю? Разве что с помощью платьев. Она могла бы продать эти плохо сидящие, но добротные платья портнихам…

Дверь, которую закрыл лакей, распахнулась, и на террасе послышался смех из гостиной. Длинная тень леди Лингхэм упала между ними.

– Вот вы где, – сказала она радостно. – Герцог, я вынуждена увести от вас мисс Арчер. Я приглашаю всех дам попробовать первую партию фамильного хереса Лингхэмов.

В трясущейся карете по дороге обратно в Клермонт, отяжелев от фамильного хереса Лингхэмов и выпитого в избытке мятного джулепа, Аннабель клевала носом. Утром нужно отправить записку Хэтти. Ей необходимо платье, потому что, о святые угодники, Аннабель собиралась на бал.

Лицо Монтгомери было таким же мрачным и задумчивым, как и на пути в гости, а может, и еще мрачнее. Почему он пригласил ее на вечеринку? Почему даже его мрачность так привлекательна? Аннабель дала волю воображению, представляя, что они одни в карете, в другой жизни, где она может перегнуться через подножку и поцеловать его строгий рот… Мягко, настойчиво, вкладывая в поцелуй всю свою женскую нежность, пока его губы не откликнутся на прикосновения ее губ и плечи не расслабятся. Она не целовалась с мужчиной целую вечность, но, глядя на него, она так ясно представляла, как это приятно… Влажное прикосновение языка, ее руки, закинутые ему на плечи, твердые, напрягшиеся мускулы под ее ладонями, кровь, вдруг ставшая сладкой и тяжелой, как патока…

Монтгомери повернул голову в ее сторону, будто она прошептала его имя. Аннабель сонно улыбнулась ему.

Его глаза потемнели, как небо перед грозой. Буря, полыхавшая в их глубине, ошеломила ее, потянула за собой, и она падала, падала в бездну, неслась ему навстречу, как зверь в расставленные охотником сети. Тихий вздох прозвучал в тишине, и Аннабель поняла, что он сорвался с ее собственных губ. За ледяным панцирем она видела бушевавший у него внутри жар, и это было тысячеградусное пламя, а не жалкий, дрожащий на ветру огонек. О, как же ошибались те, кто называл его холодным и отстраненным! Этот человек не делал ничего наполовину, и он знал свою натуру. Поэтому держал себя в узде. Дай он себе волю, и огонь желания превзошел бы по силе его теперешнее ледяное спокойствие. И тогда темная волна ее собственной страсти разбилась бы об него, как о скалу, а не утянула бы за собой.

Он – мой мужчина.

Эта мысль обрушилась на нее, словно ушат холодной воды.

Одно дело мечтать. Но теперь незримая связь между ним и ею казалась реальной. Она существовала. И в то же время в это трудно было поверить.

Аннабель вздрогнула. На скамье напротив Монтгомери сжал кулаки.

Покачиваясь от усталости, Аннабель с трудом добрела до своей комнаты. Уже с порога она заметила большой прямоугольный сверток на краю кровати. Она подошла ближе.

Сверток был упакован в зеленую бумагу и перевязан красной атласной лентой. Она не могла вспомнить, когда в последний раз получала подарок. Но на бирке, прикрепленной к ленте, было ее имя.

Пальцы не слушались, пока она развязывала бант. Внутри свертка оказалась коробка. Аннабель подняла крышку и почувствовала запах новой шерсти.

В коробке лежало пальто. Темно-зеленое, с густой меховой опушкой на манжетах и воротнике. Она непонимающе разглядывала его. Затем потянулась за маленькой запиской.

Дорогая мисс Арчер!

Слуги поместья Клермонт поздравляют Вас с Рождеством и желают Вам процветания в новом году.

Ваш покорный слуга

Рэмси

Аннабель просунула руки в пальто, и оно окутало ее, как пуховое одеяло. Она повертелась взад-вперед перед зеркалом на туалетном столике. Просто совершенство. Классический крой, не зависящий от времени, а не новомодный фасон. Кроличий мех, не норка, но отлично выделанный, обещал дарить ей свое тепло долгие, долгие годы.

Кто-то действительно все продумал. Аннабель опустилась на кровать. Конечно, слуги были неизменно вежливы с ней, но с чего вдруг такой подарок? Именно Монтгомери хмурился каждый раз при виде ее поношенного пальто. Но, преподнеся ей такой подарок, он нарушил бы все правила приличия, а она не смогла бы его принять.

Аннабель провела пальцами по мягкой меховой манжете.

Такой жест не походил на обычную вежливость. Возникал вопрос: чего же хочет Монтгомери?

Глава 14

Несколько дней назад, после прогулки в оранжерею, мысль заказать ей пальто казалась Себастьяну исключительно здравой. Старое никуда не годилось, а в его силах было исправить положение, что он и сделал. Только и всего.

Монтгомери ускорил шаг, каблуки сапог стучали по каменному полу конюшни. К чему обманывать себя? Ведь вчера вечером, как только он решил осадить Марсдена, ему все стало ясно как день. Правда заключалась в том, что он хотел Аннабель Арчер, простолюдинку, синий чулок, суфражистку. Хотел, чтобы она лежала в его постели, под ним, желал ее с такой плотской жаждой, какой не испытывал с тех пор, как… он даже не мог вспомнить, с каких.

Он завернул за угол, направляясь к стойлам для лошадей, и тут же замер, потому что впереди, возникнув будто по волшебству, стояла Аннабель. Утренние лучи солнца из окна подсвечивали ее волосы, создавая сияющий нимб, делая выше. Казалось, девушка в зеленом пальто сама излучает свет.

Себастьян ощутил прилив какой-то первобытной радости. Как же приятно видеть на ней одежду, которую он сам для нее выбрал! К тому же он совершенно не был уверен, что Аннабель согласится принять ее. А вот в чем не было сомнений, так это в том, что она настороженно следит за каждым его шагом.

Аполлон пронзительно заржал, беззастенчиво пытаясь привлечь его внимание.

– Ш-ш-ш.

Герцог положил руку на морду лошади, не отрывая глаз от Аннабель. Лишь заметив на лице девушки недоумение, он спохватился, что еще не сказал ей ни слова.

– Доброе утро, мисс.

Она сделала реверанс.

– Счастливого Рождества, ваша светлость.

– Ах да.

Красноречие на этот раз изменило ему. Он прочистил горло.

– Что привело вас в конюшню в такую рань?

Каким-то образом они вдруг оказались совсем рядом, и теперь он чувствовал ее запах, теплый цветочный аромат, который вытеснил все остальные – запахи пыли, кожи и лошади. Кровь забурлила в его теле, как прошлой ночью в карете, когда ее сонные улыбающиеся глаза скользнули вниз, прямо между его ног… Тогда он чуть не набросился на нее, как неандерталец.

Аннабель чуть отступила назад.

– Я получила подарок на Рождество от ваших слуг. – Она показала на пальто.

– Вижу. Вам к лицу.

Она чопорно сцепила руки перед собой, но в глубине ее глаз светилось тепло, которое согрело его душу.

– Не могли бы вы поблагодарить их от моего имени? – попросила девушка. – Такой щедрый подарок. И как раз то, что мне нужно.

Монтгомери в состоянии дать ей гораздо больше. Но разве он мог?

Не в его натуре отступать, не добившись желаемого. И все же сейчас все иначе. Аннабель гораздо ниже его по положению, к тому же его гостья. Если уж не честь, так элементарные правила приличия требовали, чтобы он не докучал ей своими ухаживаниями, ибо вряд ли она решится отказать ему. Даже хорошо, что больше у них не будет времени для волнующих встреч наедине. На следующие два дня он запланировал массу дел в городе, чтобы они не навалились на него в последние часы перед балом. И до того, как в его жизни появилась она, этот план казался вполне разумным.

– Сегодня я уезжаю в Лондон, – произнес герцог, и ей стало не по себе от его неожиданно холодного тона. – И еще вот что. Я получил письма от леди Лингхэм. Она предлагает, чтобы мистер Питер Хамфрис сопровождал вас на бал в качестве кавалера.

Теплота, которое так согревала его сердце, исчезла из ее взгляда.

– Очень любезно со стороны графини, ваша светлость, – ответила Аннабель. – Я и в самом деле нуждаюсь в сопровождающем.

Она ушла. Герцог смотрел ей вслед, и его не покидала мысль, что он чем-то обидел ее.

– Ты же говорила «изумрудное». – Взгляд Аннабель метался между Хэтти и открытой коробкой с платьем на ее кровати.

– Говорила, – согласилась Хэтти, – но ведь этот гораздо эффектнее.

– Этот…

Она даже не могла подобрать название цвету платья. Даже «кричащий розовый» не передавало точно его оттенок.

– Пурпурный, – уточнила Хэтти. – Самый модный цвет.

Аннабель сделала глубокий вдох, стараясь успокоиться. Сегодня вечером она будет яркой, как павлин. Ни единого шанса раздобыть другое платье. Гости на бал начали прибывать сразу после завтрака, под окнами ее комнаты нескончаемым потоком проносились кареты. Аннабель оставалось либо надеть пурпурное платье, либо не идти на бал.

– Тебе не нравится, – жалобно вздохнула Хэтти.

– Не сомневаюсь, ты хотела как лучше.

– Ну что я наделала! Я же вижу, ты расстроена. – Лицо Хэтти полыхало, как факел. – Я хотела как лучше… Просто сегодня все дамы с зелеными глазами будут в изумрудном, а ведь пурпур – идеальное обрамление для твоих глаз. Дополнительный цветовой контраст, если хочешь. Ты всегда носишь такие унылые вещи… О боже, как неудачно все вышло! Я просто… не удержалась. Сама не знаю, как сказала: «Беру пурпурное».

Аннабель подняла платье с кровати. Под ним лежали прозрачная нижняя юбка, пара белых перчаток до локтя и две маленькие нераспечатанные коробочки. В первой лежал изысканно расшитый бархатный чокер, во второй – серьги, крупные жемчужные капли, прикрепленные к квадратным камням розового цвета.

– Это только на время, – быстро сказала Хэтти, – ведь я знаю, насовсем ты не согласилась бы принять.

– Верно, – сказала Аннабель, пытаясь не показывать нарастающее в душе раздражение.

Хэтти так тщательно продумала ее наряд. Как же объяснить подруге, что в этом платье Аннабель будет выглядеть, будто ворона в павлиньих перьях? Как выскочка, дочь викария, на один вечер прикинувшаяся высокородной леди?

Она повнимательнее разглядела платье. Теперь оно показалось ей не таким уж ярким, но было чересчур облегающим. Платье-футляр, приталенное, с глубоким вырезом на груди – фасон, который она видела лишь на страницах журналов в общей комнате колледжа.

– Для такого платья нужен… корсет до середины бедер?

При упоминании о столь интимных вещах глаза Хэтти удивленно расширились.

– Да. Ну и что?

Аннабель взглянула на нее с шутливым отчаянием.

– У меня короткий, только до талии.

Короткие корсеты давно вышли из моды, но к платьям Аннабель устаревших фасонов вполне походили.

Хэтти развела руками.

– Одолжить тебе один из моих?

– Но ведь ты намного ниже меня.

– А если попросить еще у кого-нибудь…

– Не стану же я просить незнакомых дам одолжить мне их… нижнее белье, – прошипела Аннабель.

Щеки у обеих подруг пылали.

– Черт! – Расстроенная Хэтти опустилась на кровать. – Я и впрямь все испортила! А ведь я так надеялась, что хотя бы ты сегодня будешь выглядеть ослепительно.

Аннабель присела рядом с ней.

– Что ты имеешь в виду?

Подруга провела рукой по пурпурному шелку.

– Я-то буду настоящим пугалом. Наряды мне выбирает мама, а она ничего не понимает в моде. У меня будет блеклое пастельное платье, без намека на декольте.

Аннабель печально улыбнулась одними уголками рта.

– И поэтому вместо себя по своему вкусу ты решила одеть меня.

Насупленная Хэтти горестно пожала плечами.

Аннабель сжала ее руку.

– Ты так старалась, подобрала для меня… полный наряд, и я правда очень благодарна тебе.

Хэтти растерянно промямлила:

– И все-таки как же быть с корсетом?

Ничего, Аннабель поступит так же, как и всегда.

– Придется проявить смекалку.

Будем надеяться, что платье сядет по фигуре. И, боже, надеть панталоны, скорее всего, не получится, ведь сквозь плотно облегающую тело ткань они будут видны…

Двери распахнулись, и в комнату ворвалась Катриона, дико озираясь по сторонам.

– Вы не видели мои очки?

– Катриона! – воскликнула Хэтти. – Без них ты выглядишь совсем по-другому!

Подруга повернула голову в ее сторону и моргнула. Сейчас она была совсем не похожа на ту Катриону, к которой они привыкли. Ее лицо казалось будто раздетым. Хотя и красивым. Оказалось, очки скрывали ее большие кельтские голубые глаза, окаймленные длинными черными ресницами.

– О чем ты? – сказала Катриона. – Я сегодня ужасно рассеянная.

И она снова выскочила из комнаты.

Хэтти бросила на Аннабель многозначительный взгляд.

– По-моему, Катриона неравнодушна к Перегрину Деверо, – пробормотала она. – И сняла очки, чтобы привыкнуть обходиться без них, ей хочется хорошо выглядеть на сегодняшнем балу.

Аннабель нахмурилась.

– Но ведь лорд Деверо уехал в Уэльс около часа назад.

Она видела, как Перегрин с застывшим каменным лицом садился в карету. Его брат, однако, еще не вернулся в Клермонт. От предвкушения грядущего бала по спине Аннабель пробежала дрожь.

– О боги, пусть это платье подойдет мне, – сказала она и резко поднялась.

В парадной гостиной Клермонта стоял оживленный гул голосов. Здесь собрались несколько сотен человек, чтобы веселиться и танцевать до утра. В приглушенном свете мягко поблескивали драгоценности и фужеры с шампанским. Огромное сборище гостей ничем не напоминало незатейливую деревенскую вечеринку, вокруг колыхалось настоящее море незнакомых бледных лиц. Аннабель вошла в зал, сопровождаемая почти осязаемыми взглядами и перешептываниями.

– Смотрите. Это от Селесты, – сказала одна дама.

– Платье, разумеется, от Селесты… Но кто же она?

Я та, кто носит платья от Селесты без нижнего белья.

Панталоны были бы слишком заметны сквозь нежнейший шелк платья, который обтягивал тонкую нижнюю юбку, как кожа. Ощущение наготы усугублял сильно облегающий лиф с низким вырезом, который довольно эффектно обнажал верхнюю часть груди. Кроме кружевной отделки на воланах небольшого шлейфа, на платье не было других украшений, которые могли бы отвлечь внимание от… от нее самой. Из зеркала на Аннабель смотрела дорого и модно одетая дама. И эта незнакомка имела полное право присутствовать на столь великолепном балу. Сопровождавший ее Питер просто обомлел, лицо его приобрело свекольный оттенок, когда Аннабель спустилась к нему по парадной лестнице.

– Аннабель!

Из толпы выскользнула Хэтти под руку с красивым молодым шатеном. Она оставила его и бросилась навстречу подруге.

– Ты выглядишь потрясающе! – воскликнула она, прижимая руку к сердцу. – О боже. Закари, – произнесла она, обернувшись к своему провожатому, – разве она не сногсшибательна? Я ужасно завидую. Аннабель, позволь представить тебе моего брата, Закари Гринфилда.

Карие глаза молодого человека сверкнули, когда он изобразил поклон.

– Мисс Арчер. Вы прекрасны, как цветок лотоса, и изящны, как тростинка.

Закари с Питером стали обмениваться мнениями о бренди, а Хэтти перехватила руку Аннабель и отвела ее в сторону.

– Я же говорила тебе, – пробормотала она, проведя рукой по своему платью. Ее пухленькую фигурку обволакивало целое облако желтовато-бежевых бантов и воланов. – Абрикосовый, – жалобно простонала она, – и эти пенистые оборочки – ну чем не рисовый пудинг?

– Ты выглядишь очень мило, – солгала Аннабель.

Хэтти бросила на нее выразительный взгляд.

– Уверена, мой брат заплатил своим друзьям, чтобы они заполнили мою танцевальную карту.

У Хэтти, по крайней мере, была танцевальная карта. А вот Аннабель сегодня вечером предстоит лишь смотреть, как танцуют другие. Ни один из именитых гостей не мог пригласить ее на танец, не вызвав пересудов, а Питер сообщил, что как служитель церкви он не танцует, заикался от смущения, но твердо стоял на своем, когда она попыталась выторговать хотя бы кадриль. Так что весь вечер ей придется украшать свой стул, как пурпурный цветок.

Питер подошел к ней и подал руку.

– Пойдемте в бальный зал, мисс Арчер. Я слышал, что частью декора будут живые олени.

Через широко распахнутые створки дверей неслись звуки «Зимы» Вивальди. Бальный зал встретил их прохладой и блеском, словно ледяной дворец: под потолком, напоминавшим зимнее небо, висели хрустальные люстры, сверкая и переливаясь, как звезды и радуги. От ведерок с шампанским и многоярусных тарелок с закусками на столах струился серебристый блеск. С балконов каскадом спадали гирлянды белоснежных орхидей.

Но Аннабель не замечала ничего вокруг – она не отрывала взгляда от мужчины, приветствующего гостей у входа. Сердце забилось чаще. Напряжение сковало все ее тело.

Боже, как невыносимо прекрасен был Монтгомери! Как идеально сочетались с его худощавой фигурой и строгим лицом четкие линии элегантного черно-белого вечернего костюма!

Когда настала ее очередь приветствовать его, Монтгомери окинул ее быстрым оценивающим взглядом. На мгновение он застыл, как ледяные скульптуры вдоль стен. Но Аннабель заметила, как его взгляд скользнул по ее груди, – рефлекс, против которого он, оказывается, так же бессилен, как и любой другой мужчина.

Его скулы слегка покраснели.

– Мисс Арчер. – Голос был строгим.

– Ваша светлость.

Герцог уже повернулся к ее кавалеру.

– Мистер Хамфрис. Добро пожаловать в Клермонт.

И больше ни слова. Аннабель ощутила укол обиды. Какое-то мгновение она, ничего не видя вокруг, шла под руку с Питером, ругая себя за глупость. Чего, собственно, она ожидала? Что слова «изящная, как тростинка» прозвучат из уст Монтгомери? По правде говоря, именно этого. Кажется, она уже считала его мужчиной, с которым ее связывают взаимные чувства, и надеялась получить тому подтверждение. Аннабель выдохнула. Галльская гордость? Скорее галльские заблуждения!

Аннабель тяжело опустилась на бархатный стул у дальней стены, где ей предстояло просидеть весь вечер. Питер остался стоять, оглядывая бальный зал.

– Полагаю, олени были лишь слухами, – прошептала она.

Викарий моргнул.

– Конечно. – Он хихикнул. – Это было бы чересчур вызывающе, да и не слишком практично…

Аннабель прикусила губу. Стыдно вымещать свое мрачное настроение на человеке, который неизменно добр и приветлив. В отличие от Монтгомери, от которого не знаешь, что ждать. В эту минуту герцог беседовал с величественной пожилой дамой и симпатичной девушкой в белом, которая то и дело робко вскидывала на него глаза.

– Графиня Уэрхем, – пробормотал Питер, уловив взгляд спутницы, – говорят, что ее дочь, леди Софи, одна из претенденток на роль новой герцогини.

У Аннабель перехватило дыхание.

– Новой герцогини?

Питер посмотрел на нее.

– Герцог снова женится в следующем году. Принести вам сэндвич?

– Да, будьте любезны, – пробормотала она. Хотя сейчас не смогла бы проглотить ни крошки.

Вскоре зал заполнился танцующими парами, в воздухе витала смесь духов и пота. Желто-бежевое платье Хэтти мелькнуло в толпе, Томлинсон кружил ее в кадрили. Аннабель слушала лекцию Питера Хамфриса о благородных оленях, обитающих в Уилтшире. До полуночи оставалось еще два часа.

– Может быть, принести вам десерт? – Питер не сводил с нее глаз.

– Нет, спасибо.

– Тогда еще сэндвич?

– Нет, спасибо, одного мне достаточно.

Монтгомери не танцевал. Сцепив руки за спиной, он стоял в стороне от танцующих и беседовал с гостями, среди которых было слишком много матерей с дочерями-дебютантками и мужчин, жаждавших побеседовать о политике.

Закончился очередной танец, и к Аннабель подошла Хэтти. Ее рыжие локоны растрепались, она энергично обмахивала веером блестящую от пота шею.

Питер бросился к ним.

– Дамы, принести вам что-нибудь освежающего?

– Немного розового шампанского, пожалуйста, – быстро сказала Аннабель.

Ведерко с розовым шампанским стояло в другом конце бального зала.

– Ваше желание для меня закон! – воскликнул викарий и бросился в толпу.

Хэтти схватила Аннабель за руку.

– Скажу тебе по секрету, Томлинсон был так мил со мной, – пробормотала она. – Знаешь… – Она многозначительно приподняла свои рыжеватые брови, – он звал меня на террасу подышать свежим воздухом.

– Не ходи с ним! – Слова вырвались прежде, чем Аннабель успела смягчить резкость в голосе.

Хэтти приуныла.

– Не нужно, – повторила Аннабель, уже мягче.

– Но ведь на виду у всех…

– Это еще хуже. Ты хочешь выйти за него замуж?

Хэтти вздрогнула.

– Замуж? Что ты, нет. У него нет титула. – Она украдкой посмотрела на молодого человека, который хлопал по спине лорда Палмера, заливаясь смехом. – И внешность у него совершенно не годится для архангела Гавриила, – неохотно признала она.

– Тогда к чему компрометировать себя на виду у всех?

– Но…

– Никакой террасы. Никаких альковов. Никаких темных, пустых коридоров, – сказала Аннабель. – Прости, сейчас я, наверное, напоминаю гувернантку, – добавила она, пытаясь перевести все в шутку.

– И правда, ты говоришь в точности, как мисс Майер, – ответила Хэтти, и в ее ответе ясно прозвучало сомнение в том, стоит ли ей, такой прелестной и богатой девушке, прислушиваться к советам женщины, стоящей гораздо ниже ее на социальной лестнице.

Как будто маленький кинжал вонзился между ребер Аннабель.

– Просто хочу избавить тебя от страданий, – тихо ответила она.

Почувствовав, что стал объектом обсуждения, Томлинсон полуобернулся в их сторону и поднял фужер с шампанским. Со своими блестящими глазами и мягкими вьющимися волосами он выглядел столь же угрожающе, как и щенок пуделя. И все-таки он был мужчиной.

– Хэтти, – сказала Аннабель. – Мужчины… они способны на любые безобразия, стоит им остаться наедине с дамой.

Хэтти нахмурилась.

– Дорогая, может быть, я не так искусна, как ты, в обращении с джентльменами, но уж поставить поклонника на место сумею.

– А что, если тебе не захочется ставить его на место?

Глаза Хэтти расширились.

– Ты намекаешь на то, что я… сама позволю ему?

– Нет-нет, – поспешно сказала Аннабель, – но, понимаешь, некоторые джентльмены умеют говорить так красиво, обещают что угодно, прямо-таки околдовывают, и если ты сама бесхитростна и доверчива, за этими пылкими клятвами очень трудно разглядеть их подлинное лицо.

В ответ Хэтти лукаво улыбнулась.

– Да пусть обещает. Пока не попытается, ну, знаешь… – Она понизила голос до шепота, – поцеловать меня…

– А что, если он поцелует тебя и от его поцелуя ты потеряешь голову и позабудешь обо всем, а когда придешь в себя, поймешь, что он завел тебя за тисовую изгородь.

– За… тисовую изгородь?

Аннабель покраснела.

– Ну, так говорится, то есть вы уже перешли границу…

Глаза Хэтти стали мягкими и мечтательными, а вовсе не потрясенными.

– Поцелуй, от которого забываешь все… – вздохнула она. – О, каждая женщина хотя бы раз в жизни должна испытать такой поцелуй, от которого теряешь голову. – Она пригнулась ближе и спросила с любопытством. – А откуда ты знаешь такие вещи, Аннабель?

О, черт!

Лорд Палмер спас ее от необходимости плести небылицы, пригласив Хэтти на следующий танец.

Питер еще не вернулся. Аннабель сделала пару шагов, чтобы размяться, и увидела перед собой леди Лингхэм.

С веером в руках, сверкающими сережками в ушах, в платье из льдисто-голубого шелка графиня выглядела весьма привлекательно. Но ее совершенно затмевал молодой джентльмен рядом с ней. Боже… Такого красавца Аннабель не доводилось видеть никогда в жизни – высокий, статный, но не громоздкий, не долговязый, а сложенный удивительно пропорционально, будто природа создала его по каким-то идеальным лекалам. Блестящие русые волосы мягкими волнами спадали вдоль четко очерченных скул и идеальной формы подбородка. Вот уж с кого писать лик архангела. Однако кричаще-розовый жилет свидетельствовал о том, что он был кем угодно, но отнюдь не небесным созданием. А вообще-то жилет был пурпурным…

Должно быть, Аннабель слишком пристально смотрела на мужчину, потому что его янтарные глаза переместились на нее и тут же загорелись. Внутри у нее все сжалось от волнения. Когда на ее пути встречался хищник, Аннабель безошибочно узнавала его.

– Мисс Арчер.

К ужасу Аннабель, леди Лингхэм манила ее веером. Девушка неохотно приблизилась к парочке.

Графиня окинула ее оценивающим взглядом, на губах ее играла приветливая улыбка, словно она искренне радовалась встрече с подругой, с которой не виделась давным-давно.

– Мисс Арчер. Вы чудесно выглядите в этом платье, – произнесла она. – Оно ведь от Селесты, не так ли?

– Да, миледи.

– Считайте, вам повезло, – сказала леди Лингхэм. – Ее фасоны безжалостно подчеркивают все недостатки. – Она направила веер на своего неотразимого спутника. – Мисс Арчер, позвольте представить вам лорда Тристана Баллентайна. Лорд Тристан, рада представить вам мисс Арчер.

Лорд Баллентайн склонил голову. Бриллиантовая сережка-гвоздик подмигнула Аннабель из его правого уха.

– Лорд Тристан только что вернулся с ужасной маленькой войны в колониях, – сказала леди Лингхэм. – Несколько дней назад он получил Крест Виктории за выдающуюся храбрость на поле боя.

– Вы меня прямо вогнали в краску, миледи, – сказал Баллентайн, но в голосе его не было ни капли смущения. А его глаза не отрывались от декольте Аннабель.

– Почему я никогда не встречал вас раньше, мисс? Обычно я знаком с первыми красавицами бала.

Леди Лингхэм поджала тонкие губы.

– Мисс Арчер родом из сельской местности.

Виконт вскинул голову и поднял бровь.

– Из сельской местности? Откуда же именно?

– Из Кента, милорд, – ответила Аннабель.

– Как мило, – сказал он вкрадчиво. – Не окажете ли мне честь протанцевать следующий танец? Мне не терпится услышать все о тех живописных местах.

Вот уж чего Аннабель совсем не хотела. Вряд ли виконт был намного старше ее, но в изгибе его губ было нечто порочное, свидетельствовавшее о развращенности.

– К сожалению, у меня ужасно разболелась голова.

Рот Баллентайна скривился в язвительной усмешке.

– Не оттого ли, что вы еще не станцевали ни одного танца?

Аннабель онемела от такой дерзости. Настоящий джентльмен никогда не станет давить на женщину, леди она или нет. И, конечно, не будет намекать на то, что наблюдал за ней. С другой стороны, судя по серьге в ухе, Баллентайн не слишком-то придерживался правил приличия.

– Танцовщица из меня неважная, – сказала Аннабель. – Пригласив меня, вы рискуете вашими ногами.

– Красивые женщины всегда так или иначе подвергают мужчин риску, – парировал Баллентайн. – Но я склонен считать, что этот риск оправдан.

– Так вы, оказывается, храбрец. Теперь я не удивляюсь, что вас наградили Крестом Виктории.

Это было ошибкой. Губы Баллентайна медленно растянулись в улыбке. Так, должно быть, улыбается дуэлянт, чувствующий свое превосходство, принимая брошенную перчатку.

– Действительно, – согласился он, – ничего не могу с этим поделать. Видите ли, девиз нашего рода – Cum Vigor et Valor.

Несомненно, лорд считал себя неотразимым и для кого-то и в самом деле был таким. Но не для нее.

Баллентайн протянул ей руку.

Аннабель взглянула на него. Она не могла отказаться, не устроив сцену.

– О, сделайте нам всем одолжение, потанцуйте с этим кавалером, дитя мое, – уговаривала леди Лингхэм. – Баллентайн никогда не получает отказов и, если вы вдруг не согласитесь, он станет предметом наших шуток до самого утра.

Возможно, в «Руководстве по этикету» Дебретта был раздел о том, как отразить совместную атаку графини и виконта. Но если и был, Аннабель его так и не прочитала.

Она медленно положила руку на плечо Баллентайна. Леди Лингхэм улыбнулась и постучала веером по руке наглеца.

– Ведите себя прилично.

В зале уже раздавались первые звуки музыки. Вальс.

Аннабель тут же забыла о своем недовольстве, ее охватила паника. Она не танцевала вальс уже более семи лет.

Большая теплая рука легла ей на талию.

– Смотрите мне в глаза, дорогая. – Обволакивающий голос Баллентайна донесся откуда-то с высоты, и она откинула голову назад, чтобы встретиться с ним взглядом. Он и в самом деле был очень высок.

И тут ее сердце забилось чаще совсем по другой причине. За правым плечом Баллентайна она увидела Монтгомери. И встретилась с ним взглядом. Он стоял прямо над ней на втором этаже у перил балкона, его сощуренные глаза отливали серебром.

Аннабель перевела взгляд на покрытую загаром шею лорда Баллентайна. Красивая шея, но Аннабель изучала ее лишь три секунды. Затем она оглянулась. Монтгомери на балконе уже не было.

Музыка все звучала, лорд Баллентайн продолжал кружить ее в танце. Зря она волновалась, что забыла все шаги, – виконт мог бы вальсировать с мешком муки, настолько он был блестящим танцором. Твердой рукой он вел Аннабель, в движениях его сквозила томная грация, необычная для мужчины его роста.

– Неужели вы не знаете, кто я? Так, значит, никакие слухи не очернили меня в ваших глазах? – Баллентайн не отрывал от нее хищного взгляда.

Когда же кончится этот вальс? Продержаться бы еще пару минут. Как бы то ни было, она сумеет справиться с виконтом.

– Я слышала только, что вы удостоены высшей воинской награды, разве можно считать это очернением?

Уголок его рта приподнялся.

– На вас это произвело впечатление?

– Разумеется, – сказала она. – Разве может женщина остаться равнодушной к храброму мужчине в форме?

– Ах, форма. Увы, ярко-красный цвет мне совсем не к лицу.

Виконт подмигнул ей. Как Аннабель ни противилась, его возмутительное тщеславие было по-своему привлекательным.

– А что за война? С зулусами? – спросила она.

Его плечо напряглось под ее ладонью.

– Нет. Афганистан.

– О. Насколько я знаю, там творилось что-то страшное, – серьезно сказала она.

– В Афганистане войны всегда страшные, – ответил виконт. – Однако должен заметить, так редко встретишь женщину, интересующуюся политикой.

Выражение его лица стало вежливым, настолько вежливым, что могло показаться пустым. И разумеется, он был прав, стремясь уйти от разговора на подобную тему. Для светской беседы война решительно не подходила.

– Возможно, мне в свою очередь следовало предупредить вас о моей репутации, милорд, – сказала Аннабель.

В его глазах снова зажегся огонек интереса.

– Ну-ка, ну-ка, мисс, расскажите, чего же стоит опасаться мне?

– Я синий чулок, – сказала она. – Учусь в Оксфорде и читаю все газеты от корки до корки. Особенно страницы, посвященные политике.

Взгляд виконта потемнел, в следующее мгновение он притянул ее ближе, и Аннабель почувствовала исходящий от него запах сандалового дерева и табака.

– Берегитесь, – пробормотал Баллентайн низким вкрадчивым голосом, – некоторые мужчины находят интеллект в женщине весьма возбуждающим.

Ну сам-то он, вероятно, счел бы возбуждающим, если бы женщина смотрела на него, не отрывая глаз, и томно вздыхала. Аннабель слегка напряглась в его объятиях, и, к счастью, он немного отстранился.

– Если вы учитесь в Оксфорде, то наверняка знакомы с леди Люси, – произнес виконт.

От неожиданности Аннабель чуть не упала.

– Мы с ней подруги, милорд.

Странное выражение промелькнуло на красивом лице виконта.

– Вот так сюрприз, – сказал он. – У нее все еще есть кошка?

– Кошка?

– Да, Боудикка. Свирепая, умная маленькая штучка, очень похожая на хозяйку.

Аннабель не знала, что у Люси есть кошка, так откуда же знал виконт?

Тут Аннабель заметила, что музыка стихла, а он все еще держит ее за руку. Она легонько попыталась высвободиться.

Баллентайн взял ее под руку.

– Куда мне проводить вас, мисс? Может, выйдем на террасу?

– Я бы предпочла снова присесть.

Краем глаза она окинула взглядом бальный зал. Куда же запропастился надежный, послушный Питер?

– Да бросьте вы, – сказал Баллентайн, изучая ее лицо из-под томно полуприкрытых век. – Мы оба знаем, что никакая вы не скромница.

Он уверенно направился к дверям террасы, и ей пришлось последовать за ним.

– Милорд, – натянуто произнесла она, но он только усмехнулся.

Баллентайн никогда не получает отказов.

Дрожь пробежала по ее спине, сердце забилось чаще. Неужели сцены не избежать? Она будет упираться, поднимется шум, но не могла же она остаться наедине с этим наглым, похотливым великаном…

В зале произошло какое-то движение, голова Аннабель повернулась в сторону толпы, словно стрелка компаса на север.

Монтгомери стремительно спешил к ним, рассекая толпу, его холодные яркие глаза были прикованы к лорду Баллентайну, и этот взгляд напоминал взгляд стрелка, целящегося из винтовки. Аннабель почувствовала, как напряглась рука Баллентайна, тело виконта немедленно отреагировало на угрозу.

Когда герцог приблизился к ним, воздух вокруг него, казалось, искрился от напряжения.

– Мисс Арчер, – сказал он, не сводя глаз с лорда Баллентайна.

– Ваша светлость.

– Баллентайн.

Баллентайн почтительно склонил голову.

– Герцог.

Монтгомери предложил ей руку, все еще глядя на молодого виконта.

– Позвольте, мисс.

Баллентайн не растерялся, он не бросил резко ее руку, а медленно отпустил ее и поклонился.

– Мисс, вы оказали мне большую честь. – Повернулся к Монтгомери и кивнул. – Герцог.

– Баллентайн.

Аннабель взглянула на удаляющуюся спину лорда Баллентайна, затем на свою руку, лежащую теперь на предплечье Монтгомери. Он спас ее прямо посреди бального зала. Аннабель не осмеливалась взглянуть на герцога. Даже сквозь одежду, сквозь все эти слои шелка и шерсти, она чувствовала, как напряжены его мышцы, взгляды сотен людей, казалось, прожигали ее. Ей хотелось провалиться сквозь землю.

Зазвучала веселая кадриль, а Монтгомери уводил ее прочь из толпы, в то время как топот танцующих эхом отдавался в ее бешено пульсирующей крови.

Глава 15

Зал для приемов остался позади, какофония голосов и музыки стихла, и прохладный воздух наконец коснулся ее разгоряченного лица. Монтгомери по-прежнему смотрел прямо перед собой, источая недовольство. Оно прямо-таки клубилось вокруг него, как пар.

– Советую вам держаться подальше от Баллентайна, – сказал он.

– У меня не было намерения общаться с ним, ваша светлость.

– Но вы танцевали с ним.

– Потому что он и леди…

Аннабель прикусила губу. С какой стати она оправдывается перед ним? Она независима и самостоятельна в своих поступках.

– В следующий раз, когда он будет увиваться за вами, старайтесь избегать его общества. С ним нужно быть очень осторожной.

Аннабель сняла свою руку с предплечья Монтгомери, ее горло сжималось от разочарования.

– Тогда не лучше ли вашей светлости побеседовать с самим лордом Баллентайном?

Монтгомери остановился, и правила приличия, пропади они пропадом, заставили Аннабель повернуться к нему лицом.

В его глазах пылал гнев.

– Я только что сказал ему все, что нужно, – произнес он, – дальше решайте насчет Баллентайна сами, хотя, учитывая ваш сегодняшний вид, неудивительно, что он забыл обо всем на свете.

Аннабель гордо вскинула голову.

– А что, собственно, не так с моим внешним видом?

Взгляд герцога скользнул по ее обнаженной шее, и его глаза мрачно сверкнули.

– Что не так? – повторил он.

Аннабель сверлила его глазами, почти желая, чтобы он сказал что-нибудь оскорбительное.

– Черт, – мягко сказал герцог, – а ведь вы и в самом деле не прикидываетесь.

– Я…

– Вы самая соблазнительная женщина на сегодняшнем балу, к тому же совершенно беззащитная, – перебил он ее, – напропалую флиртуете с самым грязным распутником Лондона, и теперь каждый мужчина в этом зале смотрит на вас как на весьма доступную особу.

Флиртуете?!

Как же она ненавидела его в этот момент!

– Не стоит так беспокоиться за меня, – сказала Аннабель. – Я вполне способна позаботиться о себе сама.

Монтгомери нахмурился.

– Позвольте с вами не согласиться.

Он шагнул на нее, оттесняя куда-то в темноту, и она отступила назад. И вмиг протрезвела.

Это был альков. И в этом тесном пространстве она оказалась наедине с мужчиной, в опасной близости… Откуда-то издалека доносились едва слышные звуки музыки.

Проклятье!

В пылу спора она следовала за ним не задумываясь, доверчиво, словно теленок на рынок. Ведь это был Монтгомери. Такой правильный, такой искренний…

Но ведь он мужчина. И сейчас стоял совсем близко, так близко, что она чувствовала исходящий от него запах мыла. Инстинктивно Аннабель шагнула назад. Голые плечи прижались к прохладной штукатурке. Она судорожно и громко проглотила появившийся в горле комок, нарушив тишину. До сих пор Аннабель не замечала в Монтгомери хищника. Теперь его намерение было чуть ли не осязаемым…

Ему хватило одного шага, чтобы сократить расстояние между ними. Аннабель выставила вперед руки, пытаясь отстранить его твердую грудь.

– Ваша светлость…

Он уперся руками в стену по обе стороны от ее головы.

– Все, – пробормотал он, – хватит.

Он наклонился, и Аннабель ощутила его губы, гладкие и шелковистые, на своей шее.

Он… целует ее?

Аннабель смотрела через его плечо, ничего не видя перед собой, лишь ощущая прикосновение его пылающих губ на своей шее.

С этим мужчиной мы обязательно поцелуемся.

Разве она не знала об этом еще раньше?

Знала с тех самых пор, как впервые увидела его, надменного и властного, там, на Парламентской площади, и теперешний поцелуй был лишь естественным развитием событий.

Время словно остановилось, они застыли, прижавшись щекой к щеке, она вдыхала его запах, а он не шевелился и ждал, ждал чего-то…

Аннабель судорожно сжала лацкан его фрака. Монтгомери отстранился, пристально посмотрел ей в лицо, а затем прильнул к ее рту. Его пальцы погрузились в мягкие волосы на затылке, теплые губы мягко раздвинули ее губы, и язык проник внутрь, ловкий, требовательный…

Теплая волна разлилась по телу Аннабель. Ее целовал Монтгомери. И она прижималась к нему, пробуя его на вкус, отвечая на его ласки.

Сейчас Монтгомери совсем не казался отстраненным. Он откинул ее голову назад, и поцелуй стал сладострастным: мягко и настойчиво его язык касался языка Аннабель, умелые губы ласкали ее губы. Она прильнула к нему, и руки герцога крепче сжали ее. В нем чувствовалась сдерживаемая сила, и от этого все в теле Аннабель бурлило и пульсировало. Она тихо стонала и слышала, как прерывисто и его дыхание. Его руки скользнули по ее обнаженным рукам, нежным возвышенностям грудей, к талии… бедрам… стиснули их… Тут он замер.

Его пальцы впились в верхнюю часть бедер. Господи! Ведь на ней ни корсета, ни панталон!

Аннабель оторвала свои губы от его губ.

– Я не…

Хриплый звук вырвался из его горла. Он обхватил ее бедра и прижал к себе. Она ощутила каменную твердость между его ног и поняла, насколько сильно он возбужден. В голове не осталось никаких мыслей. Инстинктивно Аннабель выгнулась навстречу ему, словно предлагая его твердости свою мягкую плоть. Монтгомери откинул голову назад и застонал, низко, как человек, испытывающий боль, и в этом стоне слышался призыв к ее женскому естеству, призыв продлить эти сладкие муки и одновременно унять их своим телом, руками, ртом… Он выпустил ее и отступил назад.

О нет! Она потянулась за ним, не желая отпускать, стремясь снова слиться с ним в объятиях. Монтгомери перехватил ее руки и прижал их к своей груди.

– Аннабель…

Нет. Она даже не думала, что когда-нибудь снова познает безрассудное, экстатическое желание, и вот благодаря герцогу оно вновь переполняет ее. Жажда ощутить его внутри себя, и эта жажда все еще не исчезла, не иссякла…

Аннабель поднялась на цыпочки, чтобы снова прильнуть к его рту, но он повернул голову, и поцелуй пришелся на челюсть. Мягкий отказ, и все же – отказ.

Ее сердце упало.

– Аннабель…

Она не осмеливалась посмотреть ему в лицо. Но чувствовала, как под ее рукой бешено стучит его сердце. Его дыхание было отрывистым. Как и ее. Пот остывал на ее коже. Издалека снова доносились обрывки музыки.

Что она наделала!

Вела себя как похотливая кошка, липла к Монтгомери. Аннабель сделала шаг назад.

– Я… – Ее голос дрожал. – Обычно я не…

– Ш-ш-ш. – Он прижался лбом к ее лбу. – Я потерял голову, позволил себе лишнего.

Вовсе не он! Если бы не его самообладание, чем бы все это закончилось? Ясно как день. Ведь на ней не было даже нижнего белья. И что после этого он о ней подумает?

Монтгомери повернул ее к себе. Его руки ободряюще сжали ее плечи.

– Не двигайтесь.

Его колени тихонько хрустнули, и она поняла, что герцог собирает с пола рассыпавшиеся шпильки. А затем он принялся приводить в порядок ее прическу. Причем с поразительной быстротой. Оказывается, он знал толк в женских прическах. И определенно знал толк в обольщении: здесь, в алькове, мимо которого могли пройти в любую минуту, она позволила бы ему делать с ней что угодно.

Рука Монтгомери нежно скользнула по ее шее, большие пальцы слегка коснулись позвоночника.

– Я читаю ваши мысли, – пробормотал он. – Дайте слово, что не скроетесь в ночи.

Она тяжело дышала.

– Дайте слово, Аннабель. – В его низком голосе слышалась настойчивость.

Она кивнула, негодуя внутри.

– Вот и хорошо. – Монтгомери поцеловал ее в шею прямо под волосами, мягко и быстро. – Завтра поговорим. – Он легонько подтолкнул ее. – А теперь идите.

На подгибающихся ногах Аннабель вышла из алькова и, не видя перед собой ничего, побрела туда, откуда доносились звуки музыки. Его поцелуй на шее под волосами горел, будто клеймо. Внезапно кто-то коснулся ее руки, и она вздрогнула.

– Аннабель. – Перед ней стояла Катриона.

– А, это ты, – сказала Аннабель неестественно высоким голосом и сама поморщилась, насколько фальшиво он прозвучал. – Где ты была?

– У тебя на голове такой беспорядок, – сказала Катриона.

Аннабель потрогала затылок.

– О, должно быть, растрепались, пока я танцевала.

Глаза Катрионы были не видны за очками. Значит, она их нашла. Даже сквозь стекла очков Аннабель заметила, что подруга смотрит на нее, будто не узнавая, как на незнакомку.

Она и есть незнакомка.

Ее рот горел от поцелуев Монтгомери.

В следующий раз, когда она увидит его, ей сразу же вспомнятся эти поцелуи, вкус его губ… Эта мысль заслонила все остальное, другое казалось неважным.

– Так ты танцевала? – спросила Катриона.

– Лорд Баллентайн пригласил меня на вальс.

Ее подруга нахмурила брови.

– Он известный распутник. Как он держался с тобой?

– Именно как распутник.

Такой же, как и она сама. Как она стонала и прижималась к Монтгомери, придя в возбуждение от его эрекции, о боже, его эрекция…

– Ты не поможешь мне привести в порядок прическу? – спросила она, внезапно осознав, что ни за что не желает сейчас возвращаться в бальный зал и, усевшись на стул, делать вид, что ничего не произошло.

Катриона взяла ее под руку.

– Ну конечно, помогу. Дамская комната как раз рядом.

Себастьян рассеянно предложил спички маркизу Уитмору, который вышел к нему на балкон, чтобы обсудить предвыборную кампанию. Он заколебался, прежде чем убрать спички. Хотя ему и самому хотелось закурить, он хотел подольше сохранить на себе упоительный запах Аннабель.

Она вернулась в зал и по-прежнему сидела на стуле у стены. Ее блестящие волосы были растрепаны, щеки и шея пылали. Она выглядела как женщина, только что предававшаяся разврату в алькове, и, представив, что другие мужчины могли догадаться об этом, Монтгомери готов был бродить вокруг нее кругами, как первобытный дикарь.

Это она разбудила в нем дикаря. Он проснулся еще тогда, когда они скакали галопом по полям и ее аппетитный зад упирался в его промежность. И окончательно сорвался с цепи во время стычки с Марсденом, в которой у нее не было другого оружия, кроме острого ума. Странные мысли начали появляться в голове, еще более странные чувства зарождались в его душе. В прошлом году, когда графа Бевингтона угораздило жениться на оперной певичке, герцог разорвал с ним все отношения. Только безумец ради неподходящей женщины может пожертвовать всем, что действительно имело значение: положением в обществе, политической карьерой, уважением своих детей-подростков. Сейчас граф влачил жалкое существование в Вероне с женой-певицей. И только сейчас, в алькове, когда он прижимал к себе тело Аннабель с мягкими изгибами, чувствовал нежность ее губ, ощутил на несколько безумных секунд ее ответное желание, герцог понял, ради чего некоторые мужчины совершают подобные поступки, забывая обо всем на свете.

Незажженная сигарета в его пальцах слегка подрагивала. Он почти потерял контроль над собой – из-за поцелуя. Неужели и катастрофа Бевингтона начиналась так же?

– Прелестное создание. – Уитмор перегнулся через перила.

Последние несколько минут похотливый взгляд маркиза следовал за Аннабель, словно собака за сочной косточкой.

– Боже правый, – пробормотал Уитмор, – вот это сиськи.

Себастьян сжал перила так, что они едва не треснули. Только бы не ударить этого человека. Как политический союзник он был крайне важен.

– Вы все же говорите о леди.

– О, я слышал, что она всего-навсего простушка из деревни, – сказал Уитмор, не подозревая о нависшей над его челюстью опасности. – Мне всегда ужасно жаль, когда столь великолепный экземпляр оказывается плебсом. Посмотрите, как она держится. Да эта девушка могла бы стать бриллиантом первой воды, если бы ее отец вовремя обзавелся титулом.

– Что за сентиментальные мысли, – ответил Себастьян. Слова прозвучали холодно и плоско.

– Да мне-то что, – сказал Уитмор, сотрясаясь от беззвучного смеха. – Интересно, кто у нее покровитель?

Все внутри Себастьяна замерло. Как после выстрела, когда птицы перестают петь, а ветер стихает.

Он достал спички из нагрудного кармана и зажег сигарету.

– Точно не вы, Уитмор. Даже не мечтайте.

Пожилой мужчина слегка вздрогнул.

Пожилому, молодому, герцогу или принцу. Он сказал бы это любому, понял Себастьян. Казалось, слова вырвались сами собой.

– О, э-э, я ведь и не догадывался, как обстоят дела, – пробормотал Уитмор.

– Тут не о чем догадываться.

Уитмор примиряюще поднял руку.

– Конечно, конечно, и все же хочу заметить, что у меня и в мыслях не было посягать на собственность герцога. Такую глупость я никогда не совершу.

Монтгомери смотрел вслед удалявшемуся маркизу, напряжение еще не покинуло его тело. Уитмор был не единственным из присутствующих, кто заблуждался по поводу Аннабель. С балкона он видел, как мужчины кружат вокруг нее, сдерживаемые лишь хлипкой оградой этикета. Но они наведут справки. И могут явиться с визитом даже в Оксфорд.

Герцог смял сигарету. К черту манеры и честь! Он не мог поступить, как Бевингтон, но у него был вариант получше.

Он жестом подозвал лакея, и тот быстро вышел из тени.

– Ручку и карточку, – приказал Себастьян.

Он велел доставить записку в ее комнату, пока она болтала с дочерью Гринфилда, стараясь не смотреть в его сторону.

Аннабель!

Встретимся у входа в вечнозеленый лабиринт в 14:00.

Ваш

M.

Глава 16

– Концерт Мендельсона на следующий день после бала, – ворчливо пробормотал Джулиан Гринфилд своей жене. – Только садист мог такое придумать.

Был час дня. Лорды и леди парами и группами вяло тянулись к музыкальному салону Клермонта. Все они пребывали в разной степени усталости. Бал закончился около трех ночи. К тому времени цветочные украшения увяли, разговоры стали невнятными и бессодержательными, и последние пары, не чувствуя ног от усталости, покинули бальный зал, а после обильных возлияний шампанского, коньяка, выкурив последние сигары, гости окончательно разошлись по своим комнатам.

Себастьян прохаживался среди гостей, как хищник среди овец. Герцог был возбужден, его переполняло нетерпение, которое он обычно испытывал лишь накануне важных переговоров в тот зыбкий отрезок времени перед тем, как вступить в схватку с противником.

– Монтгомери. – Кэролайн отошла от трех дам и пошла рядом с герцогом, и он машинально взял ее под руку.

– Миледи. Надеюсь, утро было хорошим?

– Вполне, – ответила она, – но я сердита на вас. Как же так, ваши гости выглядят разбитыми и усталыми, и только вы бодры и полны сил. Как вам это удается?

Просто я всегда мало сплю.

Кэролайн вопросительно смотрела на него снизу вверх, и он взглянул ей в лицо. Как обычно, ее макияж был безупречен, но цепкий глаз Монтгомери никогда не упускал ни одной детали, даже если бы попытался. Вот и сейчас он заметил у Кэролайн мешки под глазами.

Себастьян знал, что если бы встретился с ней взглядом, то прочитал бы в нем вопрос, который Кэролайн никогда ему не задаст: «Почему ты не пришел ко мне в комнату прошлой ночью?» Поэтому он смотрел прямо перед собой.

Разумеется, Монтгомери не мог обойтись без женщины. Неудовлетворенное желание терзало его, словно рой злобных муравьев, а Кэролайн обладала всеми качествами, которые он уже научился ценить в женщине, – она была зрелой, утонченной, не стеснялась выражать свои симпатии и антипатии. От этой связи оба получали удовольствие, вполне обходясь без излишнего драматизма. И все же Себастьян знал, что, проведи он с ней даже сотню ночей, его тоска не пройдет. Нет, сейчас им владело не просто естественное стремление к разрядке. Утоление жажды было неразрывно связано с одной-единственной зеленоглазой женщиной – синим чулком.

Она не ответила на его записку. И он не видел ее за завтраком.

Себастьян подошел к двери музыкального салона и методично оглядел ряды плюшевых кресел. Наконец заметил знакомые блестящие волосы цвета красного дерева. Его ладони сразу стали горячими и влажными. Сердце выскакивало из груди, будто он пробежал несколько лестничных пролетов. Себастьян застыл, растерянный, ошеломленный. Как могло такое случиться с ним, зрелым мужчиной почти тридцати шести лет?

Аннабель оторвала глаза от своих коленей, и от ясного взгляда зеленых глаз Себастьян почувствовал, словно его ударили в грудь, бросив с силой тяжелый камень. У него перехватило дыхание. Он не узнавал сам себя.

Почувствовав на себе недоумевающий взгляд Кэролайн, в котором сквозило ожидание, Себастьян обнаружил, что, застыв в дверях, вызвал столпотворение позади. Герцог наконец прошел в зал и неторопливо направился к своему креслу в первом ряду возле рояля.

Аннабель сидела в самом конце зала, рядом с какой-то баронессой, которую Монтгомери едва знал. Ему пришло на ум, что девушка может и не знать немецкого. А он не догадался сделать для гостей перевод текстов. Для него вдруг стало очень важным, чтобы ей понравились романсы.

Кэролайн заняла место рядом с ним, окутав его ароматом пудры. Себастьян с трудом сдерживал желание оглянуться.

Внезапная вспышка ярости пронзила его. С тех пор, как он повзрослел и научился мыслить самостоятельно, едва ли не половина общественных устоев и норм приличия казались ему лишенными всяческого смысла. Себастьян, конечно, следовал им, но никогда тяжкое бремя этих пустых условностей не ощущалось так остро, как сейчас, когда из-за них он не мог сесть рядом с желанной женщиной в собственном музыкальном салоне. А вокруг гости скрипели креслами, шаркали подошвами по полированному деревянному полу, кашляли, хрипели, ерзали, устраиваясь поудобнее.

Наконец появились пианист и певицы – сопрано и меццо-сопрано, которых называли божественным дуэтом.

Шум стих. Однако раздражение герцога так и не улеглось. Дуэт, несмотря на нелепое название, был превосходен. Женские голоса взмывали вверх и уносились вниз, казалось, без всяких усилий, передавая всю гамму человеческих чувств, от меланхолии до радости. И все же дивные мелодии не смогли завладеть полностью его разумом. Все мысли Себастьяна сосредоточились на часах над камином за спиной пианиста и на Аннабель, которая сидела в пятнадцати рядах от него.

Он то и дело бросал взгляды на часы, в общей сложности четыре раза. Без четверти два закончилась последняя песня. Без тринадцати минут аплодисменты стихли и зрители направились к выходу. Себастьяну не удалось исчезнуть незаметно и быстро, гости желали перекинуться с хозяином парой слов, на это требовалось время. Затем ему грудью преградила путь маркиза Хэмпшир. Пока герцог, соблюдая приличия, обменивался любезностями с гостями, толпа уносила Аннабель все дальше от него. Она даже не взглянула на него.

– Вам понравился концерт, дорогая? – громко спросила маркиза у Кэролайн, которая все еще стояла рядом с герцогом.

– Весьма недурно, – ответила графиня. – Кто бы мог подумать, что такие милые песенки вышли из-под пера какого-то немца. Ведь все немцы такие сдержанные и суровые.

Милые песенки?

Себастьян хмуро смотрел на нее сверху вниз. Она вопросительно приподняла тонкие брови.

– Полагаю, – медленно произнес он, – что у них тоже есть чувства. У немцев.

В глазах Кэролайн появилось слегка озадаченное выражение. Затем она виновато пожала плечами.

Когда он снова поднял глаза, Аннабель уже исчезла из виду.

Герцог опаздывал. Он не привык опаздывать и прибавил шагу, стараясь успеть к лабиринту вовремя. Увидев вход, он испытал облегчение. Аннабель уже ждала его, стоя возле белого каменного льва. В своем новом пальто и старой шляпе, коричневой, бесформенной, которую носила всегда. Как бы ему хотелось одарить ее дюжиной новых!

– Мисс Арчер. – Монтгомери приподнял цилиндр.

Девушка присела в реверансе. Ее щеки раскраснелись, но это вполне могло быть и от холода.

Монтгомери предложил ей руку.

– Не хотите ли прогуляться вместе со мной?

– Ваша светлость.

– Монтгомери, – сказал он.

Она удивленно взглянула на него.

– Ваша светлость?

Он посмотрел ей прямо в глаза, выгнул бровь.

– Полагаю, в свете произошедшего мы можем обойтись без излишних формальностей.

У нее перехватило дыхание.

Уж не собирается ли она уклониться от ответа и сделать вид, что ничего не произошло, думал Себастьян. Ну нет! Руки еще помнили мягкие, округлые контуры ее тела и стремились вновь ощутить Аннабель в объятиях. И совсем скоро так и произойдет.

Наконец она взяла его под руку.

До лабиринта они шли молча, только обледеневший гравий хрустел под ногами.

Какая нелепость! Он сумел предотвратить торговую войну Британии с Османской империей. А теперь не знал, с чего начать.

– Вы, наверное, играли здесь в детстве?

Аннабель смотрела на него снизу вверх, в ее голосе появились какие-то новые, шаловливые, нотки. Герцог ответил не сразу.

– Нет. Я здесь никогда не играл.

Ответ, казалось, озадачил девушку.

– Разве можно удержать мальчишку от лабиринта хоть на день?

Можно, заперев его с кучей книг и заданий.

Его мать, считавшаяся в свете холодной и невозмутимой, втайне была до ужаса напугана выходками своего мужа. И твердо решила, что ее сын будет совсем другим.

Вместо ответа Монтгомери спросил:

– Вам понравился Мендельсон?

Вопрос вызвал у нее легкую улыбку.

– По-моему, «милый» – совсем неподходящее слово для его музыки.

– Что ж, допустим, – сказал он.

– Я не поняла ни слова, но музыка тронула меня. Как будто кто-то заглянул мне в сердце и… – Она вдруг замолчала, внезапно осознав, что говорит с излишней пылкостью.

– И что же? – настаивал Монтгомери, направляя ее на боковую тропинку, ведущую в глубь лабиринта.

Всякий раз, когда страстность Аннабель прорывалась наружу, его тело тут же откликалось. Эта женщина сводила Себастьяна с ума. Из-за нее он забывал о своем положении, подчиняясь лишь первобытным инстинктам и низменным прихотям, благодаря которым, однако, он и ощущал себя мужчиной в полной мере. И, кажется, вовсе не собирался прекращать это потворство своим желаниям.

– Душевная, – тихо сказала она, – я бы так назвала его музыку.

«Душевная» было именно тем словом.

Святой боже, как же он хотел оказаться внутри этой женщины!

– Последняя песня, – сказала она, – такая щемящая, мне даже взгрустнулось. О чем в ней поется?

Он кивнул.

– «Auf Flügeln des Gesanges». Это некий полет фантазии. Мужчина предлагает возлюбленной унестись вместе на крыльях мечты…

Ее рука сжала его предплечье.

– О чем же он мечтает?

Юбки Аннабель задевали его ногу при каждом шаге. Стоит повернуть голову, притянуть ее ближе всего на дюйм, и он почувствует теплый аромат ее волос. Себастьян помотал головой, пытаясь отогнать роящиеся в ней фантазии, туманящие разум, и вспомнить хоть какие-то немецкие слова.

– На крыльях песни, любовь моя, я унесу тебя, в долину Ганга, где находится самое чудесное место на свете…

Он вдруг умолк. Поймав себя на том, что эти романтические строки обращает к ней…

– И что же дальше? – прошептала Аннабель.

Ее глаза были бездонными. Провалившись в них, мужчина никогда больше не выберется…

Черт бы побрал все это!

– Дальше они занимаются любовью под деревом, – ответил он.

Монтгомери скорее почувствовал, чем услышал, как она ахнула. Завернул за угол и одним движением притянул ее к себе. Ее глаза расширились, когда он нагнулся к ней и поцеловал.

Мягко.

Ее губы напоминали цветочные лепестки, такими несказанно нежными они были, и на какое-то мгновение Себастьян застыл, не двигаясь, не дыша, только наслаждаясь их бархатистым теплом возле своих губ. Наконец он выдохнул. И столько облегчения было в этом выдохе, что, казалось, будто он задерживал дыхание со вчерашнего дня, с той поры, когда он в последний раз держал ее в объятиях. Он глубоко вдохнул аромат Аннабель, сладкий, пьянящий аромат жасмина. Луч солнца, яркий и горячий, падал на его прикрытые веки. Где-то вдалеке запела малиновка.

Себастьян провел кончиком языка по ее пухлой нижней губе, и Аннабель издала тихий гортанный звук. Он взглянул на нее. Ее глаза были закрыты, только серповидные веера ресниц подрагивали на щеках. Его сердце готово было выскочить из груди, так быстро и сильно, до боли, оно билось. Он снова приник губами к ее рту, и она потянулась к нему всем телом, обдавая его опьяняющим жаром, от которого он не мог прийти в себя полночи. Себастьян откинул ее голову назад, его ненасытные губы еще сильнее впились в ее рот. Она не противилась, робко коснувшись его языка своим. Его мужская плоть тут же восстала. С тихим проклятием он снова остановился. Себастьян хотел загладить вчерашнюю вину перед ней, за обиду и разочарование там, в алькове. Он осторожно ослабил объятия и прижал ее с нежностью, которой не позволил себе прошлой ночью. Ощущение ее тела, льнущего к нему, было таким приятным… Аннабель прихватила зубами его нижнюю губу, и он застонал. Не прерывая поцелуя, он снял перчатку и провел ладонью по нежному изгибу ее подбородка. От прикосновения к прохладной, атласной коже по всему его телу прокатился обжигающий прилив наслаждения. Ему хотелось опустить ее на землю, широко раздвинуть ей ноги, расстегнуть все крючки и пуговицы спереди, а затем заняться более интимными застежками. Касаться руками и языком каждого дюйма ее мягкого податливого тела – упругой, блистающей белизной груди, восхитительного изгиба талии и особенно потаенного места между ног… Он ласкал бы и целовал ее там, пока она не начала бы исступленно извиваться…

Себастьян почувствовал сопротивление с ее стороны и понял, что она стоит, изогнувшись дугой, так как он почти перекинул ее через свою руку и прижался бедрами к ее бедрам. Он наконец оторвался от ее губ. Аннабель приоткрыла глаза, посмотрев на него из-под полуприкрытых век, ее кудри растрепались от его рук, перебирающих пряди. Он заметил свою перчатку, небрежно брошенную в снег.

– Аннабель… – пробормотал он.

При этих словах она слабо улыбнулась.

– Монтгомери.

Ему нравилось слышать свое имя, звучащее в ее устах так нежно и с хрипотцой. Он снова потянулся к ее лицу, проведя большим пальцем по нижней губе, и в ответ она поцеловала подушечку, так просто и естественно, будто это было самой привычной лаской. Будто они делали так сотни раз раньше и будут делать это еще тысячу.

Возникшая в душе тревога охладила его пыл. Он опустил руку. Поднял перчатку и принялся расхаживать взад-вперед.

Аннабель была как во сне, она завороженно смотрела на его руки – одну голую, другую в перчатке, – сцепленные за спиной. Мир вокруг нее стал необычайно ярким, зелень и белизна сверкали под голубым небом. Ей казалось, она вот-вот упадет, и жаждала опереться на него. Опереться на сильные плечи, которые казались теперь самым подходящим местом для ее рук.

Аннабель не сомкнула глаз всю ночь. Снова и снова прокручивала в голове их свидание в алькове, вспоминала каждый звук и прикосновение и решила не принимать приглашение, избегать герцога. Однако с таким же успехом она могла бы решить не дышать. Стоило ей увидеть его в музыкальном салоне, как ноги сами понесли ее ко входу в лабиринт ровно в два часа.

Монтгомери повернулся к ней, на лице его была написана решимость.

– Аннабель. Конечно, мы знакомы не так давно, если просто считать дни. И все же… Конечно, вы должны знать… Как сильно вы занимаете мои мысли.

Он покачал головой, подумав, снял шляпу и в растерянности провел рукой по волосам, взъерошив короткие пряди.

– Могу сказать, что я и в самом деле постоянно ищу вашего общества и у меня есть основания надеяться, что вы ответите на мои чувства. – Монтгомери подошел ближе и взял ее за руку, его обычно холодный расчетливый взгляд был мягким и теплым, как дым.

Ее сердце бешено заколотилось. Куда он клонит?

– Аннабель, я бы хотел…

Вдруг он насторожился и вскинул голову, как хищник, почуявший запах добычи.

Теперь и она услышала шуршание гравия. Кто-то быстро шел, приближаясь к лабиринту.

Брови Монтгомери зловеще сдвинулись, и он отошел от нее.

– Ваша светлость!

Рэмси ворвался в лабиринт, лицо его было красным, дыхание прерывистым. Его обычно безукоризненно расчесанные на прямой пробор каштановые волосы были всклокочены.

По шее Аннабель побежали мурашки.

– Надеюсь, известие важное, Рэмси. – Голос Монтгомери был холоден. Настолько, что способен был заморозить бедного камердинера до следующей зимы.

Слуга вздрогнул.

– Полагаю, так, ваша светлость. – Его глаза нервно метались между герцогом и Аннабель.

Девушка плотнее запахнула шаль на плечах.

– Я вернусь в дом, – сказала она, внезапно осознав, что ее прическа и одежда в беспорядке.

И, не дожидаясь ответа Монтгомери, быстро обогнула живую изгородь и вышла на главную тропинку. Голос Рэмси отчетливо раздавался в послеполуденной тишине.

– Ваша светлость, ваш брат, лорд Деверо, исчез.

Глава 17

После сообщения Рэмси воцарилась полная тишина. В голове Себастьяна было пусто, словно он не уловил сути сказанного. Затем слова обрели смысл, и тогда в его сердце будто вонзился острый нож.

– Его похитили?

– Не похоже, – быстро ответил Рэмси. – Кажется, его светлость оставил записку.

Герцог уже шагал по главной аллее.

Аннабель обернулась, тревожные глаза на ее бледном лице казались огромными.

– Вы все слышали? – спросил Монтгомери, не сбавляя шага.

– Да, – ответила она, – я не могла не услышать.

Разумеется. Ведь взволнованный Рэмси говорил слишком громко.

– Идемте.

У Себастьяна мелькнула догадка, что и Аннабель, и Рэмси приходится бежать, чтобы поспевать за ним. Ради девушки он сбавил шаг, но мысли гнали его вперед.

– Где его личный охранник?

– Я попросил его подождать в кабинете на первом этаже, ваша светлость, – задыхаясь, ответил Рэмси.

Издалека они увидели, что терраса и сад заполнены гостями. Они разгуливали парами или собирались целыми компаниями. Их любопытные взгляды были устремлены в сторону герцога и, казалось, тянулись к нему, словно щупальца.

Себастьян резко повернул к черному входу в восточном крыле.

– Еще что-нибудь известно?

– Нет, ваша светлость, – ответил Рэмси. – Я сразу же кинулся разыскивать вас.

– Ты все сделал правильно, – успокоил его Себастьян, проскользнув через заднюю дверь в тускло освещенный коридор.

Две служанки в белых чепцах застыли на месте, изумленно выпучив глаза, будто увидели призрак, когда хозяин стремительно пролетел мимо них.

Если бы с Перегрином что-нибудь случилось, записки не было бы. Если только это не какой-нибудь хитрый ход. Всю дорогу до своего кабинета Себастьян гнал от себя эту мысль.

У двери стоял рослый здоровяк, теребя в руках котелок. Крейг Фергюссон. Этот человек служил у него уже десять лет. Его единственной задачей было охранять брата, незаметно, но неустанно. Себастьян еле сдерживал желание схватить Фергюссона за горло и вытрясти из него ответ прямо в коридоре.

Рэмси рванулся вперед, открыл дверь, и вся компания вошла в кабинет.

Себастьян повернулся к охраннику.

– Как это случилось? – прорычал он.

Фергюссон сглотнул.

– Прошлой ночью мы остановились в отеле в Кармартене…

– И что же дальше?

– А сегодня утром, когда я ждал его светлость и его камердинера в коридоре, чтобы спуститься в зал для завтраков, у меня возникли подозрения. Молодой лорд любит плотно позавтракать, а до отъезда оставалось совсем мало времени. Какое-то нехорошее предчувствие появилось у меня, и я отправился на разведку. В прихожей я нашел камердинера, совершенно одурманенного какой-то настойкой, думаю, это был опий…

– Одурманенного? – перебил его Себастьян, каждый волосок на его теле встал дыбом.

– Да, ваша светлость, – сказал Фергюссон. – Его удалось разбудить только после нескольких хороших пощечин. И все равно он не пришел в себя окончательно. Этот тип сказал, что накануне вечером лорд Деверо предложил ему выпить немного вина, после которого он быстро заснул и ничего не слышал.

Недоверие на мгновение затмило тревогу.

– Он считает, что мой брат опоил его чем-то?

Фергюссон неловко поерзал.

– Похоже на то, ваша светлость.

Камердинер Перегрина служил в семье двадцать пять лет. До того, как герцог приставил его к Перегрину, желая окружить брата лишь самыми надежными людьми, тот служил камердинером у него самого. Этот человек вряд ли был участником заговора.

– Мне говорили, есть записка.

Фергюссон кивнул, доставая конверт из сумки.

– Он оставил это на своей кровати.

Себастьян выхватил письмо.

Плотная бумага из его собственных канцелярских запасов… Герцог сломал печать и разорвал конверт. Две строчки, написанные неровным почерком Перегрина.

Сэр!

Я все тщательно обдумал и сообщаю, что не могу исполнить ваш приказ в отношении Королевского флота.

С уважением,

П.

Я просто не могу этого сделать.

Судя по всему, это не похищение.

Себастьян на мгновение закрыл глаза. Его сердце снова часто стучало, словно барабанная дробь во время казни. Не похищен. Здоров. Но правда заключалась в том, что этот сопляк сбежал от него.

Герцог осторожно опустил письмо на стол.

– Есть какие-нибудь предположения, где он сейчас?

Фергюссон покачал головой.

– Никто его не видел. Начиная с шести утра от железнодорожного вокзала отправляются несколько поездов и множество экипажей. Я принес расписания всех.

Себастьян даже не взглянул бумаги, разложенные Фергюссоном на столе. Он и так знал, что до прибрежных городов можно добраться несколькими путями и по крайней мере один поезд идет до Плимута. Оттуда отправлялись паромы через пролив. И брат, вполне возможно, уже плывет во Францию. А его личный охранник находится здесь, в Клермонте!

Гнев охватил герцога, он с трудом сдерживался. Усевшись за стол, он достал лист бумаги и принялся писать указания слугам.

– Приготовьте карету, – сказал он Рэмси, не отрываясь от письма, – и телеграфируйте Эдварду Брайсону, что мне необходимо увидеться с ним сегодня вечером.

– Главе Скотленд-Ярда, ваша светлость?

Себастьян резко поднял голову.

– А что, есть еще какой-то Эдвард Брайсон, который мог бы помочь в данной ситуации?

Рэмси залился краской.

– Нет, ваша светлость.

– Отправьте телеграмму и сразу за тем сообщите о моем приезде в городской дом. Фергюссон, будьте готовы к отъезду через двадцать минут. Мы едем в Лондон.

Рэмси и Фергюссон поклонились и поспешили к двери. Аннабель последовала было за ними, однако Себастьян отложил ручку.

– А вы, мисс, останьтесь, – сказал он. – Прошу вас, – добавил он более мягким тоном, увидев, как она напряглась.

Аннабель обернулась. В глазах девушки сквозила настороженность. Неужели он выглядел таким же безумцем, каким себя чувствовал?

– Останьтесь, – повторил он.

Аннабель кивнула, на ее лице не отражалось никаких эмоций. Но сейчас ее сдержанность только мешала ему. Себастьян рванулся к ней, обогнул стол… и тут же отошел к окнам. Стыдно сказать, что за мысли сейчас у него в голове… Усадить ее на свой стол… рывком задрать юбки… Вместо этого Себастьян отвернулся и уставился на поля за окнами. С каким-то безразличием осознал, что задыхается и чувствует стеснение в груди. Он переживал самые черные мгновения в своей жизни – собственный брат предал его.

– Надеюсь, вы никому ни о чем не скажете, – произнес он, не оборачиваясь.

– Разумеется, не скажу, – прозвучало в ответ.

Ее голос пролился успокаивающим бальзамом на его кровоточащую, мятущуюся душу. Проклятие! Неужели брату удалось задумать и осуществить побег у него под самым носом, потому что все мысли герцога были заняты Аннабель? Герцог смотрел на пустынные равнины своих владений, испытывая отвращение к самому себе.

Аннабель вовсе не винила двух взрослых мужчин за то, что они выскочили из кабинета, как напроказившие школьники, получившие взбучку. В гневе Монтгомери был ужасен, метал громы и молнии, так что находиться рядом было страшно. К счастью, для нее это было не ново, с сильными эмоциями ей уже приходилось сталкиваться. Но ей было больно видеть его таким – напряженным, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Словно он снова надел перчатку на ту самую руку, которая так нежно ласкала ее лицо в саду, и сжал ее в кулак. От вида этого яростного кулака ее сердце, истерзанное и окаменевшее, каким оно было в течение многих лет, ожило и забилось, переполненное нежностью.

Аннабель медленно приближалась к герцогу.

– Вы хорошо знали моего брата? – спросил тот, по-прежнему не отрываясь от окна. – Не знаете, где бы он мог спрятаться?

– Спрятаться? – Еще один шаг. – Не знаю. Мы не настолько хорошо знаем друг друга, чтобы он доверился мне.

Теперь Аннабель подошла совсем близко к Себастьяну. Протяни руку – и коснешься его. Она колебалась. Возможно, это слишком дерзко… но так необходимо ему сейчас.

Она обняла его за талию.

В ее руках будто оказалась гранитная глыба, излучавшая яростный жар, твердая, неподатливая. И все же он не сделал ни малейшей попытки отстраниться. Тогда Аннабель приникла щекой к впадинке между лопатками.

Себастьян повернулся, глядя на нее сверху вниз. Так смотрел бы лев на ягненка, который по глупости забрел в его пещеру, решая, сожрать ли его на месте или зарычать и прогнать. Она же прижалась сильнее, прижалась лицом к его груди, прямо туда, где билось его сердце, и теперь размышляла, как же поведет себя он…

Наконец – наконец-то! – он заключил ее в объятия, будто принимая скромное утешение, которое она предлагала.

Аннабель облегченно вздохнула.

Себастьян уперся подбородком ей в макушку и хрипло сказал:

– Он сбежал.

– Мне жаль, – пробормотала она.

Его руки нежно гладили ее спину.

– Опоил камердинера каким-то дурманом.

– Да, выходит так.

Хорошо, что она не стала говорить ему банальностей. Грудь Монтгомери вздымалась и опускалась, и Аннабель почувствовала, как медленно ослабевает напряжение в его мышцах.

– С дисциплиной у него всегда были проблемы, – сказал он. – Я записал его в Королевский флот, а он вот что выкинул.

Действительно, ужасно. И в то же время замечательно, потому что он делился с ней своими невзгодами.

Пробили часы. Двадцать минут вот-вот истекут, но Монтгомери, казалось, не собирался отпускать Аннабель. Когда она подняла на него глаза, его взгляд был устремлен на стену позади нее. Она повернулась в его объятиях. Ряды картин с изображениями величественных дворцов и замков висели справа от двери. Слева висела одна-единственная картина. На ней был изображен замок, древний, продуваемый ветрами, со стенами толщиной в шесть футов, стоящий на отвесном утесе.

– Ваш фамильный замок?

– Да. Замок Монтгомери. – Его голос был хриплым, тело снова напряглось.

Она привалилась к нему спиной, он сомкнул руки у нее под грудью и крепко прижал к себе.

– Управлять дюжиной поместий несравнимо легче, чем управляться с единственным братом, – произнес Монтгомери и слегка сжал ее в объятиях. – А что по этому поводу думаете вы, умница мисс Арчер?

Аннабель усмехнулась.

– Думаю, что человеческие отношения требуют иного подхода. В графы бухгалтерской книги брата не поместишь.

– Прекрасно поместишь, – возразил Себастьян. – Я точно знаю, в какую сумму он мне обходится.

– Вы о деньгах. А разве уместны расчеты, когда речь идет о чувствах?

Себастьян помолчал.

– Чувства… – повторил он. Отпустил ее и отступил, и без его тепла ей вдруг стало пусто и неуютно. – Мне пора. – Он направился к столу. – Нужно найти его как можно скорее.

– Может, он еще вернется сам?

Монтгомери бросил на нее сардонический взгляд.

– Ни за что не вернется. – Он начал складывать расписания поездов, оставленные охранниками, в сумку. – Он прекрасно знает, что его ждет, если он сюда явится.

Аннабель безошибочно угадала угрозу, прозвучавшую в его спокойном голосе, и инстинктивно поняла, что, вступившись за Перегрина сейчас, только навредит ему. Себастьян свято верил, что приказы облеченных властью требуется выполнять беспрекословно, а тут его собственный брат предпочел спрятаться, лишь бы не подчиниться ему. Какой ужасный удар по его гордости! Большинство мужчин наверняка не выдержали и ударили бы охранника или, по крайней мере, переложили бы вину на него.

– Ты найдешь его, – тихо произнесла Аннабель.

В эти слова она вложила так много…

Я верю в тебя.

Я на твоей стороне.

Я страдаю, оттого что страдаешь ты.

И все, что из этого следовало.

И, кажется, Монтгомери услышал, потому что перестал собирать вещи и поднял глаза. Их взгляды встретились, и выражение его лица смягчилось, возможно, потому, что на лице девушки отражались все ее чувства. Он видел – она понимает его боль, она страдает, не зная, увидятся ли они еще когда-нибудь…

В два шага Монтгомери очутился возле нее. Его рука обвила затылок Аннабель, одновременно нежно и собственнически, и на одно короткое мгновение для Монтгомери перестало существовать все, кроме нее.

– Я вернусь к тебе, – сказал он.

Крепко поцеловал ее в губы, затем нежно в лоб и мягко выпроводил за дверь.

Поленья в камине затрещали, выпустив сноп искр, прежде чем с шипением рухнуть на решетку.

Вот и все… Аннабель сидела в голубой гостиной с Хэтти и Катрионой. Они намеревались провести вечер за чтением и рисованием, но книга в руках Аннабель была не более чем маскировкой. В сонной тишине гостиной ее мысли снова и снова возвращались к поцелуям Монтгомери, ласкающие прикосновения его губ стали теперь средоточием всех ее дум.

Она вздрогнула. Ее чувства слишком напоминали переживания того давнего рокового лета – захватывающее дух, безрассудное, головокружительное стремление окунуться в вихрь страсти, желание изо всех сил противостоять мужской силе и в конце концов сдаться, сгорев в ярком пламени… Конечно, теперь она знала больше, чем та наивная девушка, которой была когда-то. Знала, что могла бы испить из чаши удовольствия лишь несколько глотков вместо того, чтобы кидаться в омут с головой.

Сегодня Монтгомери уже не вернется, а завтра ее последний день в Клермонте. Отыщет ли он брата?

– Кто следующий в очереди на титул герцога после Перегрина Деверо? – спросила она.

Хэтти медленно оторвала глаза от своего блокнота для рисования.

– Почему ты спрашиваешь?

– Ну, мы здесь уже несколько недель, – ответила Аннабель, – а досье на герцога все еще не составлено. Наша миссия не выполнена, и это тормозит ход кампании.

– Порядка наследования я не знаю, да и не уверена, что такая информация полезна для нашего дела, – сказала Хэтти. – А ты, Катриона, не знаешь?

На этот раз Катриона неопределенно пожала плечами.

– Но ведь у герцога скоро появится прямой наследник, – сказала она. – Говорят, что в следующем году он намерен жениться.

От таких слов внутри у Аннабель все похолодело. Ревность. Мерзкое чувство. Глупо ревновать и завидовать, она не юная девочка. Конечно, он женится. На одной из хорошеньких дебютанток, которые кружились по рождественскому бальному залу, белые и тихие, как снежинки. Аннабель поднялась на ноги и направилась к угасающему огню.

– Признаюсь, я даже рада, что дочь торговца для него неподходящая партия, – сказала Хэтти, – иначе моя мама обязательно попыталась бы сосватать за него кого-нибудь из моих хорошеньких сестренок. – Она заметно вздрогнула. – Мне даже жаль будущую герцогиню. Как вы думаете, станет ли она трагической фигурой, вроде Джорджианы из Девоншира? Что, если у нее будут рождаться только девочки? Представьте себе, каково это – быть первой герцогиней Монтгомери за восемьсот лет, не родившей сына. Интересно, тогда он тоже разведется?

– К счастью, мы все-таки ушли вперед по сравнению с георгианской эпохой, – раздраженно сказала Аннабель. – И если уж женщина неизбежно должна стать племенной кобылой для какого-нибудь мужчины, герцог, я полагаю, далеко не худший вариант.

– Племенной кобылой? – Хэтти прищелкнула языком. – Похоже, ты слишком много времени провела в обществе нашей дорогой Люси. Кстати говоря, что вы думаете о ее планах выйти на Парламентскую площадь вместе с группой Миллисент Фосетт?

– Тише, – сказала Катриона, – вдруг кто-нибудь услышит.

– И все-таки, что же ты думаешь по этому поводу? – громко прошептала Хэтти.

– Это будет непросто, – ответила Катриона.

– Вот уж правда, – радостно согласилась Хэтти, – совсем непросто.

Глава 18

На следующее утро во время завтрака чинную тишину в столовой разорвал шум труб и литавр. От бравурной музыки патриотический энтузиазм, казалось, охватил всех, кроме небольшой группы суфражисток и тетушки Гринфилд.

– Что это? Откуда такой ужасный шум, дорогая? – стараясь перекричать оркестр, спросила Катриону пожилая дама.

– Музыка для сегодняшнего бала, – ответила Катриона, тоже повысив голос. – Внизу, под балконом, репетирует оркестр.

– Понятно, – разочарованно произнесла тетушка. – Смею заметить, музыка сейчас уже не та, что раньше… – Она окинула стол неодобрительным взглядом и остановила его на Аннабель. – Дитя мое, ты так бледна! Боже мой, тебе опять нездоровится?

Аннабель ответила не слишком убедительной улыбкой.

– Нет, мэм, все в порядке.

– Слава богу, – сказала тетя Гринфилд. – В твоем возрасте здоровье должно быть еще достаточно крепким.

В ее возрасте у нее должно быть достаточно ума, чтобы не страдать по герцогу, который умчался вдаль.

Катриона сложила салфетку.

– Пойду посмотрю, как идут приготовления к фейерверку.

Аннабель поднялась из-за стола.

– Я с тобой.

Проветрить голову на свежем воздухе – именно то, что ей сейчас нужно.

В дальнем конце французского сада устанавливали фейерверки. Тонкий слой снега сошел за ночь, обнажив гладкий белый гравий дорожек, затейливую каменную резьбу на высохших фонтанах, выветрившиеся мраморные греческие статуи. Увидеть бы этот сад летом, когда деревья предстанут во всем зеленом великолепии, а теплый ветерок будет шелестеть в пышных кронах.

– Какое красивое место, – пробормотала Аннабель.

– Да, – согласилась Катриона, глядя на деревянное строение впереди, которое под руками рабочих вырастало на глазах. – А ты видела снежные шары с крошечными замками внутри?

– Что?

– Есть и с Клермонтом.

– Как это?

– Ну, такой сувенир, стеклянный шар, а внутри шара замок. Не настоящий, конечно. Да и настоящий совсем не для нас…

– А Оксфорд для нас? Город, который не изменился со времен крестовых походов? – Аннабель показалось, что разговор странным образом касается ее.

Катриона обвила ее руку своей.

– Ну и пусть. Оксфорд для нас самое подходящее место.

– Никто и не спорит, – пробормотала Аннабель.

За час до полуночи прошел слух, что хозяин поместья вернулся, и все же до сих пор он не осчастливил гостей своим появлением. Общество уже собралось в гостиной, чтобы выпить, закусить и посплетничать.

«…фейерверки были доставлены прямиком из Китая…» – уверял кто-то.

«…последний герцог нанял акробата, не знаю точно, мужчину или женщину…»

«…и тут шляпа леди Суиндон загорелась…»

Когда большие часы с маятником пробили половину двенадцатого, леди Лингхэм, которая, по всей видимости, выполняла роль хозяйки, пригласила гостей переместиться на террасу. Аннабель двигалась в потоке людей к бальному залу, из которого на терассу вели широко распахнутые двери. На балконе вот-вот должна была появиться темная, внушающая страх фигура.

Но Монтгомери все не было.

Неужели он даже не покажется на собственной новогодней вечеринке?

– Аннабель! – Хэтти пробиралась к ней. – Идем! Я заняла тебе место рядом с нами!

И утащила ее на террасу.

Аннабель внезапно оказалась среди нескольких сотен подвыпивших аристократов, болтающих, смеющихся, и на мгновение растерялась. Терраса и французский сад напоминали ярмарочную площадь. Колыхающиеся красные бумажные фонарики отбрасывали мерцающие тени, из глубины сада доносились обрывки музыки.

Монтгомери не было, она чувствовала это всем своим существом.

Ну и хорошо, даже к лучшему. Пустые мечты быть рядом с ним – настоящее безумие.

Стайка детей пробежала между Аннабель и Хэтти, и им пришлось разомкнуть руки.

Она еще не успела снова взять подругу за руку, как перед ее носом возникло рубиново-красное яблоко в блестящей сахарной корочке.

– Сахарное яблочко, миледи?

Перед ней возвышался разносчик на ходулях, на его ногах развевались длинные, полосатые брюки. На лице играла широкая деланая улыбка.

– Аннабель! – Голос Хэтти донесся откуда-то издалека. Но Аннабель не двигалась.

Пусть это и безумие, она должна попрощаться с Себастьяном, и не завтра перед самым отъездом во дворе, сухо и официально. По правде говоря, она вообще не хотела с ним расставаться.

Аннабель повернулась на каблуках. Чертовски неразумно с ее стороны. Ну и пусть! Она быстро шла, уворачиваясь от оживленных гостей, устремлявшихся к ней. В бальном зале толпа людей уже поредела. Аннабель остановилась под большой люстрой, размышляя, а затем вышла в главный вестибюль.

Длинная стрелка часов показывала двадцать минут до полуночи.

И тут Аннабель поняла, куда нужно идти. Она повернула в сторону западного крыла. Бесшумно, на цыпочках, как воровка, она пробиралась по тускло освещенным коридорам. Задыхаясь, подошла к двери кабинета Монтгомери. Поколебавшись мгновение, стукнула по темному дереву.

Тишина.

Ее рука повисла над дверной ручкой. Она торопливо надавила на нее. Дверь была заперта.

Ее сердце упало.

Пытаясь найти дорогу в музыкальный салон, Аннабель пошла дальше, ориентируясь по картинам и комнатным растениям. Она приоткрыла изысканно украшенную двойную дверь и просунула голову внутрь. Перед ней зияла пустота. В лунном свете пианино казалось неприветливым и заброшенным.

В душе поднялась волна паники. Да вернулся ли он вообще?!

Аннабель помчалась по другому коридору, и еще по одному, пока вконец не заблудилась. Корсет больно впивался в тело. Тяжело дыша, она остановилась и ухватилась за перила.

Думай, где он может быть.

В Клермонте было три этажа и двести комнат, разве по силам ей обыскать все?

Проклятие! Она всегда была такой здравомыслящей, такой рассудительной. Как же могла она позволить Монтгомери превратить ее в задыхающуюся безумную женщину, преследующую герцога в его же замке?

Могла ли она не позволить?

Годы жизни в Кенте Аннабель провела, будто в спячке. Оксфорд оживил ее разум. Монтгомери разбудил ее душу. И даже не слишком-то старался, был холоден, сдержан и прямолинеен, и не успела она опомниться, как он овладел всеми ее мыслями. И теперь ей никак не удается изгнать его из своих дум. Да и не очень-то хочется. Оказалось, это так прекрасно – быть живой. Так прекрасно, когда тебя замечают и выделяют из толпы. Его поцелуи избавили ее от одиночества, о котором она даже не подозревала.

Аннабель вдохнула поглубже. Кожа на спине была липкой от пота, но уже начинала остывать. Последняя попытка, а потом она вернется на террасу.

Она бежала верх, вверх, вверх по лестнице, по другому коридору, мимо испуганной горничной…

Герцог стоял у двери той самой библиотеки с зимним небом вместе с дворецким Бонвиллем.

Аннабель резко остановилась, перед глазами все поплыло…

Монтгомери повернулся к ней, и, когда их взгляды встретились, ей показалось, будто в коридоре взметнулся сноп искр…

Должно быть, Монтгомери что-то сказал Бонвиллю, потому что дворецкий тут же скрылся в темноте.

В голове шумело, когда Аннабель приблизилась к нему. Нужно было заранее подобрать слова, придумать объяснение. Но она ничего не успела сочинить. Ее тело просто искало его, как животное в зной ищет воду. Теперь, когда он стоял перед ней сам, во плоти, смотрел на нее, это желание угасло, осталась лишь какая-то пьянящая слабость и… застенчивость. Кто бы мог подумать, что она будет стесняться. Аннабель приблизилась к нему, не решаясь поднять глаза.

Монтгомери оказался выше, чем запомнился ей. И что-то новое появилось в нем. Сквозь ледяное внешнее спокойствие проступала острая, как клинок, сверкающая грань.

Он провел кончиками пальцев по ее щеке, и от этого прикосновения по всему ее телу пробежала дрожь. Ласковая рука двинулась по нежному изгибу подбородка, к шее, туда, где сквозь влажную кожу билась жилка.

– Ты бежала. – Голос был хриплым.

Аннабель нервно сглотнула, и он легонько погладил ее по ямке на шее, как бы успокаивая, желая унять волнение. Ласка возымела действие. Она расслабилась, напряжение ушло, и тяжелое тепло заполнило ее тело под мерными движениями его пальцев вверх-вниз.

– Твой брат, – прошептала она, – ты нашел его?

Рука Монтгомери скользнула с ее шеи на плечо, а другая рука потянулась к двери позади него, и он увлек ее за собой в тихий мрак библиотеки. Он прижал Аннабель к двери, и она услышала, как в замке повернулся ключ.

Ее пронзила дрожь. Тело герцога было совсем близко, он нависал над ней, почти прижимая ее к двери своим весом, склоняясь все ниже…

– Скажи, почему ты бежала.

Она почувствовала его дыхание на своих губах и подняла подбородок, желая ощутить прикосновение его мягкого рта.

– Скажи, – повторил он.

– Навстречу тебе… Ты сказал, что вернешься…

Он качнул головой.

– Мне нужно услышать это от тебя.

Лунный свет, льющийся из окна позади него, резко очерчивал его жесткие плечи, руки, сжатые в кулаки, словно он с трудом сдерживал себя.

До Аннабель внезапно дошло, что большинство мужчин на его месте без лишних слов взяли бы что хотели. Уж ей ли не знать… Но с ним она словно забыла об опасности. Хотя не было ни малейших сомнений в том, что сейчас Монтгомери сильно хотел ее. Напряжение, исходящее от его сильного тела, отзывалось в ее собственном, она ощущала исходящий от него терпкий запах возбужденного мужчины. Стоит ей сейчас дотронуться до его брюк, и ее рука обнаружит, насколько сильно его желание. Но он предоставлял выбор ей…

Сердце сжалось от боли и счастья. Прекрасный, удивительный мужчина. И он должен знать, что сейчас здесь, в темноте, их желания совпадают. Она просунула руку под его сюртук.

Он застыл. Под теплым шелком его жилета напряглись мышцы, и от их твердости под своими пальцами она оцепенела. Она следила за движением своей руки – как она прижимается к его телу… скользит по серебряной цепочке карманных часов, пробирается к ребрам, затем вверх по упругим, рельефным мышцам на груди. Таким гладким, но твердым. Сколько же достоинств заключены в одном-единственном мужчине… Медленно ее рука снова скользнула вниз, все ниже, ниже по напряженному животу, оказавшись наконец на внешней стороне брюк.

Монтгомери, казалось, перестал дышать. Только на шее перекатывалось адамово яблоко. Аннабель нерешительно, нежно, осторожно прижала руку чуть плотнее и задохнулась от неожиданного взрыва наслаждения, прокатившегося по ее телу. Ее пальцы обвились вокруг его мужской плоти, и сдавленный стон, вырвавшийся из его горла, разжег ее кровь еще сильнее. Этот всесильный мужчина был в ее власти. Она снова стала ласкать его, чувствуя, как в нем все сильнее разгорается страсть, как он дрожит, как шуршит под ее пальцами тонкая шерсть его брюк.

Со стоном Монтгомери накрыл ее руку своей, а затем прижал ее запястье к гладкому дереву двери, и его губы приникли к ее губам. И сразу же они оба позабыли обо всем. Свободная рука Монтгомери сжимала ее талию, кисть Аннабель блуждала по его спине, затылку, гладкому шелку волос, его рот требовал все новых и новых поцелуев. Реальность исчезла, остались лишь темнота вокруг и пыл их страсти, нежные и настойчивые поцелуи мужчины, твердость мужской плоти – свидетельство его желания…

Холодная струя воздуха пробежала по ее коленям. Взглянув вниз, она увидела, что ее юбка задрана до талии, а твердое мужское колено находится между бедер. От внезапного прикосновения к самому чувствительному и потаенному месту у нее вырвался стон.

– Вот так… – пробормотал он.

Его пальцы впились ей в бедро. Обнаженное бедро, ведь ее старый корсет был коротким… Обнаружив это, Себастьян со стоном выдохнул ей в губы. Ритмичными движениями он подталкивал ее к себе, так, что ее чувствительное лоно мягко скользило вдоль его бедра, от чего по телу Аннабель прокатилась волна жара. Она взволнованно пробормотала.

– Пожалуйста, не надо…

Он прошептал что-то успокаивающее и провел ладонью по ее бедру, потом выше, отыскивая щель в панталонах… и, о боже, он прикоснулся к ней. Умелыми скользящими движениями он нежно ласкал ее лоно.

Их встреча в коридоре произошла всего пару минут назад, как же получились, что они так быстро очутились в объятиях друг друга? Потому что уже несколько недель подряд они оба только об этом и мечтали.

Его ласки становились все горячее, а она таяла под его прикосновениями, блаженство разливалось внутри, судорога наслаждения скручивала пальцы ног… Его палец скользнул глубже, и Аннабель выгнулась дугой, слегка вскрикнув.

Нет, сейчас между ними не было никакого равенства – Монтгомери увлекал ее за собой, а Аннабель безропотно следовала за ним в безумный омут страсти.

От нежных касаний его бедра и пальцев ее накрыла волна ошеломительного наслаждения, и она схватила его за руку, пытаясь остановить, но не смогла помешать его сильным умелым пальцам доставлять ей наслаждение, и он продолжал ласкать ее неуклонно, неумолимо, пока перед глазами у нее не вспыхнуло белое пламя, и она не содрогнулась всем телом до самых кончиков пальцев. Аннабель вскрикнула, уткнувшись ему в плечо, а Монтгомери свободной рукой сжал ее затылок.

Она бессильно приникла к нему, ее колени дрожали, как вода, звук собственного тяжелого дыхания отдавался в ушах. Щеку покалывала дорогая шерсть его сюртука. Себастьян осторожно отстранился от нее. За закрытыми веками белые точки вспыхивали и гасли, словно звезды.

Туман рассеялся, когда его нога надавила на ее бедро. Он раздвигал ее ноги, освобождая место для себя. Она почувствовала, как он пытается расстегнуть брюки. Он хотел ее. Прямо здесь, стоя напротив двери. Ее пальцы вцепились в его рубашку.

– Я… Я не…

О, Аннабель хотела. И все же – нет. Она не могла. Это не входило в ее планы – да и не было никакого плана.

Его рука замерла.

– Хочешь остановиться? – Голос звучал довольно спокойно для мужчины, жаждущего удовлетворить свою страсть.

Боже, помоги. Она безрассудно позволила ему слишком много, и теперь в ней боролись женские инстинкты: желание утолить его страсть, тайные страхи и очевидные – не выглядеть совершенной распутницей.

– Я не могу, – прошептала она, зарождающаяся паника захлестнула ее. – Не… так.

Не у двери. И нигде в другом месте, она и не думала об этом.

Грудь Монтгомери напряглась под ее ладонями.

– Конечно, – пробормотал он. – Тогда завтра.

– Завтра? – Нервная дрожь от дурного предчувствия пробежала по телу, на затылке поднялись волосы.

– Я составлю все в письменном виде, приму все твои условия, – сказал он. – Даю слово.

Условия?

Монтгомери попытался поцеловать ее снова. Что-то в выражении ее лица остановило его. Он отстранился, поправляя брюки, его губы недовольно кривились.

– Ведь сейчас у меня нет под рукой адвоката, – сказал он.

Кровь застыла у Аннабель в жилах. Значит, она поняла его правильно. Он считает, что она хочет заключить соглашение.

– Вы подумали, я хочу составить договор, – произнесла она.

Монтгомери нахмурился, уловив холод в ее голосе.

– А разве нет?

Монтгомери все еще тяжело дышал. Сейчас он выглядел совершенно по-мальчишески, галстук сбился на сторону, волосы взъерошены ее нетерпеливыми руками. Наверное, она и сама выглядела не лучше.

Какая женщина стала бы обсуждать условия договора в пылу любовных утех, когда мужчина теряет разум и может пообещать что угодно? Расчетливая куртизанка, вот кто.

Тошнота подступила к желудку.

– И вы согласны на любые мои условия? – услышала она свой голос. – Как насчет яхты, ваша светлость?

Он наклонил голову.

– Если она вам нужна.

У нее вырвался короткий язвительный смешок. В темноте он совсем не видел ее лица.

Так, значит, для него ничего не значили их разговоры, прогулки и неистовые поцелуи, все это время он не переставал считать ее расчетливой куртизанкой, которая пытается повыгоднее продать свои услуги. Начнем с того, что приличной женщине он вряд ли предложил бы совокупиться стоя в его библиотеке.

Аннабель одернула юбки.

– Я говорила вам, что такие вещи меня не интересуют.

Возникла пауза. Когда он заговорил, голос был холодным.

– Так что же тебе нужно, Аннабель?

Тебя.

Рано или поздно ее чувства должны были проснуться и заставить желать невозможного, совершать безумные поступки.

– Я не хочу быть вашей любовницей.

Монтгомери не отрываясь смотрел на нее, в этом взгляде она остро чувствовала недоверие и знала, как выглядит в его глазах: растрепанная женщина, которая не стесняясь положила руку на его член.

Сердце Аннабель сжалось. Ей было стыдно, будто с нее сорвали одежду, досадно за свою беспросветную глупость. Как можно в двадцать пять лет быть безмозглой и импульсивной, как ребенок. Она резко повернулась и нащупала ключ в дверном замке.

Через мгновение Монтгомери оказался у нее за спиной, его рука остановила ее судорожные попытки открыть дверь.

– Аннабель…

Она покачала головой.

– Понимаю, что, сам того не желая, обидел вас, но, поверьте, у меня не было подобных намерений, – сказал он.

– Что вы, – произнесла она, – я сама создала о себе неверное впечатление, о чем сожалею. Но я не стану вашей любовницей. Не стану.

Он колебался два удара сердца, возможно, три. Затем его рука опустилась, и он отступил назад, унося с собой тепло своего тела.

– Как вам будет угодно.

Его тон был официальным и бесстрастным. Даже равнодушным. Совсем не похожим на тот, какой был во время их первой встречи в этой библиотеке.

Аннабель открыла дверь и поспешила в ночь. Издалека до нее доносились хлопки и взрывы фейерверка, которого она так и не увидела.

Глава 19

Рассвет едва забрезжил над горизонтом, а экипаж уже был готов к отправлению в Лондон, где герцогу предстояла еженедельная встреча с королевой.

Себастьян остановился в прихожей на полпути к дверям.

– Бонвилль! – рявкнул он.

Дворецкий появился, словно из воздуха.

– Ваша светлость?

– Что-то с освещением.

Дворецкий окинул прихожую быстрым взглядом, штукатурку, люстру, французские стулья, расставленные вокруг камина, и в его глазах появился оттенок паники. Очевидно, Бонвилль не нашел в освещении никаких изъянов.

– Лампы, – нетерпеливо сказал Себастьян, снова направляясь к входу. – Они совсем не дают света. Полагаю, во время вечеринки сеть была перегружена.

Наверняка дело в этом. Вроде бы мелочь, но из-за тусклого света в доме стало совсем мрачно.

Бонвилль тут же бросился исполнять указание герцога.

– Я вызову специалистов по газу, чтобы они проверили трубы и каждую лампочку, ваша светлость.

Себастьян быстро кивнул.

Лакеи распахнули перед ним двойные двери, и от струи холодного утреннего воздуха у него заслезились глаза. Он поспешно спустился по скользкой лестнице к карете. Легкий снежный покров, благодаря которому Клермонт выглядел сказочным уединенным замком, за последние пару дней превратился в слякоть. Впрочем, это не имело значения. В его рабочем кабинете погода всегда была одинаковой.

Лондон медленно, но неуклонно пропитывался серой моросью. Когда герцог вошел в Букингемский дворец, его кожаные туфли блестели от влаги, несмотря на раскрытый над ним черный зонт.

Сегодня Монтгомери не ожидал теплого приема. И королева, и Дизраэли вряд ли придут в восторг от его последних рекомендаций. Но он все равно будет настаивать на своем. Он всегда знал наверняка, как нужно действовать, так же как его фермерам какое-то шестое чувство подсказывало, в какую сторону изменится погода. Усаживаясь, герцог гадал, известно ли уже Виктории о побеге его возможного наследника. Это означало бы выпустить из бутылки джинна, которого он предпочел бы держать взаперти.

Королева и премьер-министр сидели на своих обычных местах: она – у окна в похожем на трон высоком кресле, он – прямо у камина, словно его все время знобило. Записи Себастьяна были аккуратно разложены на низком столике.

Тусклые, без блеска глаза королевы напоминали ониксовые серьги в ее ушах.

– Рада слышать, что ваша новогодняя вечеринка удалась, – сказала она.

Он почувствовал неожиданный укол в сердце. Та вечеринка теперь всегда будет напоминать ему о личной неудаче.

– Рад, что оправдал ваши ожидания, мадам.

– Я не сомневалась, что так и будет. – Ее взгляд переместился с него на бумаги перед ней. – Однако ваши идеи по поводу кампании нас, признаться, чрезвычайно удивили. Вы предлагаете нам идти на уступки фермерам, Монтгомери?

– Когда-то вы назвали их опорой Британии, мадам, – бесстрастным тоном ответил он.

Королева поджала губы, решая, нравится ли ей, когда ее собственные слова используют против нее.

– Фермеры не наш электорат, – сказал Дизраэли. Его белые волосы стояли дыбом на затылке, как будто он дремал в своем кресле и, очнувшись ото сна, еще не успел привести себя в порядок. – Провинциальные земледельцы не представляют интереса для тори. Кроме того, в них уже вцепились мертвой хваткой либералы.

– Действительно, для Гладстона они легкая добыча, потому что все еще держат на вас обиду за отмену Хлебных законов, – согласился Себастьян. – А ведь многих из них можно перетянуть на нашу сторону, если пойти на некоторые уступки.

Дизраэли закашлялся и долго кашлял, выпучив слезящиеся глаза.

– И сколько же этих фермеров? – спросил он, отдышавшись.

– Около трех тысяч.

– Слишком мало, чтобы повлиять на исход выборов. Даже если они имеют право голоса.

Себастьяну хотелось схватиться за голову. Как, как этому человеку удалось пробиться к власти и завоевать благосклонность королевы?!

– Стоит обеспечить каждому из этих трех тысяч фермеров несколько торговых партнеров, и каждую пятницу в пабе они смогут заражать их своим гневом, а мы получим десятки тысяч возмущенных торговцев, которые обязательно повлияют на исход выборов в своих округах, – сказал он. – Либеральная партия по-прежнему очень ловко и умело перекладывает вину за экономический спад на тори, они постоянно обвиняют нас в этом в ратушах и на рыночных площадях по всей Британии.

Губы Дизраэли скривились, будто он проглотил что-то неприятное.

– Вы ведь и сами не стояли в стороне, когда я писал манифест тори. Мы выступаем за расширение империи, которое открывает бесконечные горизонты. Слава. Величие. Это то, что воодушевляет людей, даже самых ничтожных. Возродите величие империи, и фермеры с радостью пойдут за вами.

Себастьян улыбнулся, но его улыбка отнюдь не была весела.

– Каждый, кто ради величия страны предпочтет голодать, а не заботиться о хлебе насущном, разумеется, вызывает у меня уважение, – произнес он, – но текущие опросы не слишком обнадеживают, а, значит, наша тактика требует изменений.

Для того чтобы понять это, не нужно даже прочитывать четыре разные газеты каждое утро или внедрять шпиона в ряды оппозиции. Как и каждый человек его класса, герцог имел дело со своими арендаторами. И в отличие от других крупных землевладельцев замечал, что труд их поистине каторжный. Подтверждение тому он находил в собственных балансовых отчетах, когда урожай был плохим или импортное зерно продавалось слишком дешево. Все становилось ясно как день, стоило только лишь внимательно изучить бухгалтерские бумаги. Последние пять дней он только этим и занимался. Каждую минуту, когда не разговаривал со Скотленд-Ярдом, он зарывался в бумаги, колонки цифр и отчеты. Как же трудно убедить фактами людей, которые не хотят видеть очевидного и изо всех сил выдают желаемое за действительное. К сожалению, именно сегодня у него не было ни малейшего желания вести ничтожные и глупые разглагольствования…

Тишина в королевских апартаментах становилась все напряженнее. Дизраэли ерзал в своем кресле, пока королева не издала недовольный вздох.

– Ну хорошо, – сказала она. – Если три тысячи человек не проблема, то десятки тысяч вполне могут ею стать. Биконсфилд, мы предлагаем вам поступить так, как советует герцог. Только сделайте это без лишнего шума.

Какая все же любопытная штука – власть, размышлял Себастьян в вагоне поезда по дороге домой. Единственный человек в Британии, который был вправе указывать ему, что делать, едва доставал ему до груди. И он же сам наделял ее этой властью, потому что собственное предназначение считал весьма значительным, а, чтобы осуществить свою миссию в полной мере, нуждался в поддержке королевы. Он рожден для великих дел. Его предки, за несколькими позорными исключениями, сохраняли величие своей династии и способствовали ее процветанию на протяжении сотен лет. И все же, когда лондонский туман и копоть исчезли вдали, как дурной сон, герцог задумался, где же проходит грань между служением делу и бременем обязанностей.

Поезд с визгом остановился на станции.

– Оксфорд, – объявил служащий за окном вагона. – Леди и джентльмены, мы прибыли в Оксфорд.

Боже. Неодолимое желание обежать взглядом платформу в поисках блестящих волос цвета красного дерева охватило Монтгомери. Он смотрел прямо перед собой с таким напряженным выражением лица, что от его вида Рэмси заерзал в углу напротив.

Себастьян не видел Аннабель уже пять дней. За это время он успел проделать кучу бумажной работы и найти множество доводов в пользу того, что уход Аннабель Арчер из его жизни был лучшим выходом из ситуации.

Конечно, его несколько раздражало, что он так и не понял причину ее отказа. Герцог не любил незаконченных дел. Дни шли, а вместо того чтобы забыть, он думал об этой девушке все чаще. Он поймал себя на том, что, входя в конюшню, ищет ее глазами. Как дурак, пялится на кресло, где впервые нашел ее. Каждое утро, очнувшись от тяжелого сна, он ощущал тоску в сердце. Теперь ему не удавалось получить облегчение с помощью собственной руки, потому что в конце он никак не мог достичь освобождения без Аннабель – без ее мягкого рта, тихих стонов, дивного, страстного тела, пылко отзывающегося на его ласки… Нет, черт возьми, нет… последнее, что ему было нужно, – потворствуя своим желаниям, все больше впадать в зависимость от Аннабель Арчер.

Вагон дрогнул, поезд вот-вот тронется. Какой-то первобытный импульс толкал его – действуй.

Она могла бы быть моей.

Сойти с поезда. Найти ее, силой притащить в свою спальню и держать до тех пор, пока он не избавится от наваждения. Его предки без колебаний поступили бы именно так. И даже сегодня человеку вроде него могут сойти с рук подобные сумасбродства…

Поезд с грохотом отъехал от платформы.

Монтгомери прерывисто выдохнул. На лбу выступил холодный пот, и на мгновение Себастьян застыл в ужасе от собственных темных, диких порывов. Ведь есть наконец более цивилизованные способы добиться ее расположения – написать письмо, позвать ее. Но он не станет ничего делать.

Там, в библиотеке, он уже почти прижал ее к двери, как пьяный мужлан прижимает распутную девку в таверне. Никогда раньше он не обращался с женщинами подобным образом. Но правда заключалась в том, что той ночью он оказался во власти одного всепоглощающего желания: обладать ею или умереть.

Никто не должен иметь над ним такой власти.

Монтгомери смотрел на пустынный зимний пейзаж, проносящийся за окном. Горизонт окрасился в бледно-желтый цвет. Мысли Себастьяна вновь и вновь возвращались в Оксфорд, он представлял склоненную над книгой умненькую головку, завитки на затылке… Какая-то горькая сладость теснила грудь. Наверное, это и есть тоска по возлюбленной…

Опоздание на занятия считалось серьезным, очень серьезным нарушением. Каблуки Аннабель выбивали бешеное стаккато на каменных плитах Сент-Джонса, и, прерывисто дыша, она остановилась лишь перед тяжелой дверью кабинета Дженкинса.

Ее жизнь превратилась в сплошную беготню. Она разрывалась между выполнением заданий, собраниями суфражисток, скудно оплачиваемым репетиторством, вдобавок позировала Хэтти в качестве Елены Троянской. Спокойствие и самообладание, которые она когда-то пыталась воспитывать в себе, рассыпались в прах.

Аннабель еще не успела отдышаться, когда дверь распахнулась и на пороге возник долговязый профессор Дженкинс.

Внутри у нее все сжалось.

– Мисс Арчер, – начал он мягко, – мне показалось, что кто-то галопом несется по двору.

– Профессор, я…

– Камни здесь такие неровные. Вы могли бы споткнуться и разбить голову, вот был бы ужас! – Он отошел в сторону. – Входите. – Его брови мрачно сдвинулись. – Ваша компаньонка уже здесь.

В кабинете Дженкинса пахло старыми бумагами. Помещение напоминало собор – сводчатый потолок был выше, чем ширина комнаты, в лучах света, падавшего из окон, плясали пылинки. Книжные полки прогибались под тяжестью томов в кожаных переплетах и диковинных античных находок из Средиземноморья, в основном потрескавшихся или поломанных. В центре стоял письменный стол, деревянная твердыня с высокими стопками бумаг слева и стратегически расположенным бюстом Юлия Цезаря справа. Стратегически, потому что суровые незрячие глаза мраморного императора были устремлены прямо на того, кто занимал место напротив Дженкинса. Именно из-за Цезаря сегодня Аннабель чуть не запуталась в собственных ногах, до такой степени своим острым носом и властным хмурым взглядом он напомнил ей одного герцога. Девушка опустила тяжелую сумку на пол рядом с креслом, стараясь дышать спокойно.

– Добрый вечер, миссис Форсайт.

Компаньонка посмотрела на нее сверху вниз, что было довольно непросто, поскольку миссис Форсайт сидела. Ради нее ворчливый Дженкинс втиснул кресло в оставшееся у камина пространство. Пожилая дама вышивала, держа пяльцы на коленях.

– Вы так раскраснелись, – заметила миссис Форсайт. – Вам это не идет.

– Цвет лица – ее личное дело, – ответил Дженкинс, усаживаясь за свой стол. – Гораздо больше меня беспокоит состояние ее ума.

Аннабель опустилась на свое место. Реплика профессора не сулила ничего хорошего.

Дженкинс достал из одной из стопок бумаг тонкую папку и шлепнул ее на стол, явно собираясь разгромить ее работу в пух и прах.

– Ваше эссе удивило меня.

– О, – едва слышно произнесла Аннабель.

– Нельзя сказать, что оно никуда не годится, – продолжал Дженкинс, – но все же заметно слабее, чем раньше. Разумеется, уровень ваших работ обычно исключительно высок. Например, ваше предыдущее эссе было просто блестящим. Но я предпочитаю искоренять заразу в зародыше, пока она не разъела все вокруг.

– Заразу, – повторила Аннабель.

В общении с представительницами прекрасного пола этот человек не слишком-то выбирал выражения. В другой раз Аннабель оценила бы острое словцо. Но ее сердце все еще яростно колотилось. На груди проступили бисеринки пота. К концу урока сорочка станет липкой и колючей.

– Как ни прискорбно, должен заметить, что в данном случае зараза – наиболее подходящий термин, – сказал Дженкинс. – Вашим формулировкам местами не хватает точности, я бы даже сказал, что они совершенно размыты. А ваши выводы? Да, вполне обоснованные, но отнюдь не оригинальные.

Миссис Форсайт сидела, не шелохнувшись, в своем кресле.

Аннабель глубоко вдохнула, подавив волну тошноты, поднимавшуюся в желудке.

Дженкинс снял очки, демонстрируя всю силу своего неодобрительного взгляда.

– У меня сложилось впечатление, что ваши мысли все время путались. Поэтому я должен спросить – это всего лишь случайный промах или вы предаетесь возлияниям?

Аннабель не сразу нашла, что сказать.

– Вы спрашиваете, не пью ли я?

– Именно, – сказал Дженкинс, его пальцы теперь барабанили по столу. – По утрам или по вечерам?

Аннабель чуть не рассмеялась. Всемирно известный эксперт по Пелопоннесским войнам считал, что она пишет свои работы, предварительно набравшись. Конечно, среди студентов мужского пола это было обычным явлением, но вряд ли смягчало выпад профессора. Если ее умственные способности стали вызывать сомнения, что же вообще у нее осталось?

– Нет, сэр, – ответила она, – я не пью.

– Хм…

Ее ответ, казалось, не слишком убедил его.

На мгновение у Аннабель возникло искушение рассказать ему все как есть, нехитрую правду о заразе, разъедающей ее мозг…

То блестящее эссе она написала в Клермонте, очевидно, в порыве вдохновения, паря на крыльях великой иллюзии. Но с тех пор как вернулась в Оксфорд, Аннабель просто выбивалась из сил и постоянно недоедала. Денег от продажи платьев Мейбл хватило лишь, чтобы заплатить Гилберту за январь. Но теперь ей приходилось по многу часов позировать Хэтти, а значит, оставалось меньше времени для оплачиваемой работы. А меньше денег означало меньше еды.

Вряд ли Аннабель могла признаться профессору, как обстоят дела.

– В следующий раз я отнесусь к работе более серьезно, профессор.

Как назло, в это время ее желудок громко заурчал. Ужаснувшись, девушка схватилась за живот.

Дженкинс нахмурился.

– А вам известно, мисс, что мозг нуждается в питании? Еда питает не только тело, но и разум.

– Благодарю за совет, профессор.

– Я сам порой забываю вовремя поесть, – продолжал он, – но вы должны быть более дисциплинированы в этом отношении.

– Конечно, профессор.

Аннабель почувствовала тяжелый взгляд профессора на своем животе и поняла, что все еще прижимает руки к желудку. И тут же заметила в глазах Дженкинса понимание.

Она вздрогнула. Не стоит посвящать мужчину в свои трудности, от этого будет только хуже.

Дженкинс выбрался из-за стола и подошел к ближайшей книжной полке, его тонкие пальцы перебирали корешки кожаных переплетов.

– Вы знаете, что в апреле я планирую отправиться в экспедицию в бухту Пилос?

– Знаю.

Он повернулся и пристально посмотрел на ученицу.

– Для подготовки поездки мне нужен помощник.

Миссис Форсайт издала неодобрительный возглас.

Аннабель удивленно моргнула.

– Мисс Арчер! – Он отчетливо произнес ее имя, будто обращаясь к человеку с плохим слухом. – Что скажете? Вас интересует эта должность? Обязанностей, конечно, много: написание писем, организация перевозок, снабжения. Абсолютный кошмар, я согласен, ведь придется иметь дело с местным населением, а люди в Средиземноморье на редкость безалаберны. А кроме того, еще переводы, работа с архивами…

Аннабель от волнения вцепилась в подлокотники кресла. Да что тут спрашивать! О такой должности она даже не мечтала – наверняка найдутся кандидаты и получше, и не один.

– По-моему, должность чрезвычайно интересная, сэр.

– Ну да, интересная, – ответил профессор. – Остается решить вопрос с оплатой. Как вы считаете, сколько факультет должен платить вам за такую работу?

Мысли путались у нее в голове. Инстинкт подсказывал ей, что сумма должна быть небольшой. Тогда профессор наверняка наймет ее. Но если она будет работать на Дженкинса, времени на все остальное не останется, а Гилберт все равно будет требовать свои два фунта каждый месяц.

– Два фунта в месяц, – сказала она.

Дженкинс наклонил голову.

– Вполне разумная плата. Вопрос решен.

Он вернулся к столу, открыл ящик и что-то достал.

– Извините, я покину вас на пару минут, – сказал он.

Профессор направился к двери и мимоходом положил перед ней что-то.

Яблоко. Немного сморщенное, пролежавшее всю осень в темном подвале. И все же при его виде рот у Аннабель наполнился слюной, и она практически ощутила терпкий вкус хрустящего яблока.

Позади раздался стук тяжелой двери. Наверное, Дженкинс удалился, чтобы у нее была возможность спокойно съесть фрукт.

– Будь осторожна, девочка, – раздался тихий голос миссис Форсайт.

Аннабель повернулась к ней.

– Это всего лишь яблоко, – недоуменно произнесла она.

Цезарь тоже смотрел на нее, на его каменном лице читалось неодобрение.

Желудок Аннабель сжался, но не от голода. От чувства гораздо более сильного. Стоять на своем или покориться судьбе? С вызовом глядя на императора, она потянулась за яблоком и впилась в него зубами.

Глава 20

– Шотландские организации приняли решение приехать в Лондон на демонстрацию.

Сообщение Люси встретили настороженным молчанием, тишину нарушал только дождь, тихо стучавший в окна. Суфражистки расположились в роскошной гостиной Хэтти. В камине тлели угли, над изящными чашками поднимался пар. Атмосфера совсем не располагала к обсуждению незаконных демонстраций.

– Что ж, замечательно! – наконец сказала Хэтти.

Люси бросила на нее язвительный взгляд.

Катриона сняла очки.

– Как ты думаешь, Люси, будет ли толк?

– Мы привлекли и другие наши группы, в общей сложности в Вестминстер на предвыборное собрание тори прибудет около полутора тысяч женщин, – ответила Люси. – Так что толк будет, думаю, о нас напишут во всех газетах страны.

– Но северные организации уже проводили подобные акции, – сказала Катриона. – И что из этого вышло? Только взбаламутили народ.

Люси взвилась.

– Ну, если сидеть сложа руки, тогда уж точно никакого толку не будет. Не из-за нашей ли пассивности мы до сих пор превращаемся в рабынь, как только мужчина надевает нам кольцо на палец? Так давайте для разнообразия попробуем наделать побольше шуму.

Дамы взволнованно заерзали на стульях, шелестя шелковыми платьями. Наделать шуму звучало пугающе для девушек, которых с колыбели учат быть кроткими тихонями.

– Теперь, – продолжила Люси, – перейдем к следующему вопросу. Я взяла на себя смелость составить расписание ваших личных встреч с депутатами для вручения петиций.

Она вытащила тонкую папку из кожаной сумки, которую всегда носила с собой, и начала раздавать листы.

У Аннабель все сжалось внутри, когда Люси остановилась перед ней.

– Аннабель, тебе я поручаю герцога Монтгомери.

Волоски на теле встали дыбом.

– Но ведь ты говорила, что мне нужно только разузнать о нем побольше…

– Да, но это было до того, как он проявил к тебе интерес.

Аннабель настороженно замерла.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну как же, ведь он приглашал тебя на прогулки, на рождественский бал, на новогодние торжества, – Люси загибала свои изящные пальцы. – Ясно как день, он неравнодушен к тебе, а раз так, именно ты и должна донести до него наши идеи.

И в самом деле. С логикой Люси было невозможно поспорить.

Сердце Аннабель тревожно стучало в груди. Прошло десять дней с тех пор, как она покинула Клермонт, и все же одно упоминание Монтгомери сразу выбило ее из колеи.

– Если мне не удалось убедить его тогда, вряд ли удастся и сейчас, – сказала она.

– Разве тогда ты впрямую попросила его внести нашу поправку и он наотрез отказал?

Лучше всего было бы солгать.

– Ну, не то чтобы впрямую… но из наших бесед я поняла, что…

– Тогда мы должны попытаться, – сказала Люси и сунула листок ей в руку. – Кто не рискует, тот не выигрывает. Когда я договаривалась о встрече с его секретарем, речь шла о леди Мейбл, но вряд ли герцог будет возражать против такой замены.

На листке были указаны адрес и дата – его кабинет в палате лордов, послезавтра.

В груди Аннабель все перевернулось, словно кто-то сделал там медленное смертельное сальто.

– Я не могу.

Люси нахмурилась.

– Почему?

– Мне нужно написать целых два эссе.

Люси укоризненно посмотрела на нее.

– Мы так долго к этому шли. Ты сама предложила включить его в список влиятельных лиц, и для наших целей он чрезвычайно важная фигура. Неужели из-за каких-то эссе отказываться от наших намерений?

В комнате воцарилась напряженная тишина. Хэтти выглядела слегка смущенной. Катриона рассматривала ковер.

О, как бы Аннабель хотелось сейчас же рассказать подругам о своих отношениях с Монтгомери. Но если бы она так поступила, они тут же стали бы бывшими подругами.

– Хорошо, я пойду, – пробормотала Аннабель.

Люси просияла.

– Я пойду, – повторила Аннабель. – И сделаю все как надо.

В день рокового визита солнце наконец-то победило низко нависшие тучи, которыми было затянуто небо всю прошлую неделю. Яркие теплые лучи успокаивающе и ласково трогали лицо Аннабель, когда она шла к платформе. Она выдержит это испытание. За многие годы Аннабель хорошо научилась прикидываться безразличной. Да ей, возможно, и в самом деле будет все равно. И конечно, она будет безупречно вежлива… Внезапно Аннабель наткнулась на что-то мягкое, пахнущее дорогими духами.

– Прошу прощения, – машинально извинилась она.

Молодая дама сердито смотрела на нее. Мех ее норковой шубки переливался на солнце, как опал, каскад немыслимо дорогих светлых кружев, словно пена, вырывался из расстегнутого ворота. Громко и раздраженно фыркнув, высокомерная леди продолжила свой путь.

Аннабель прикусила губу. На ней было старое пальто, которое мгновенно выдавало в ней девушку из низов. Она бы с удовольствием надела красивое новое, но Монтгомери наверняка счел бы это кокетством. Одному богу известно, почему Аннабель все еще не избавилась от подаренного пальто – продав его, она могла бы безбедно существовать по крайней мере два месяца.

Почти все деревянные скамейки в ее вагоне были заняты, и Аннабель с трудом втиснулась в узкое пространство между стеной и мощной матроной, у которой на коленях стояла большая, дергающаяся в разные стороны пеньковая сумка. В нос ударил резкий запах шерстного жира, дыма и чуть-чуть навоза.

Аннабель старалась не дышать глубоко. Запах Чорливуда теперь стал для нее просто непереносим. Из конопляного мешка рядом с ней раздалось кудахтанье.

Я могла бы ехать первым классом. Могла бы носить платье, отделанное дорогими кружевами, и меховую шубку. На деньги Монтгомери она могла бы каждый сезон полностью менять свой гардероб, иметь несколько домов. Ей больше никогда не пришлось бы беспокоиться о пище и одежде. Все, что нужно было сделать для этого, – раздвинуть ноги.

Ее охватил жар… То было пламя гнева, стыда, желания. Главным образом желания. Потому что предателю-телу было все равно, что она не должна любить герцога. Вопреки рассудку, оно хотело того, чего хотело. Чтобы она легла на спину, сцепив лодыжки за спиной Монтгомери, пока он… Она чуть не дала себе пощечину. Женщина с сумкой искоса взглянула на Аннабель с подозрением. И все же мягкий жар продолжал полыхать во всех укромных местах тела.

Так вот почему это назвали искушением – страсть никогда не казалась чем-то уродливым, холодным, скучным, обыденным. Нет-нет, она являлась под личиной ярких, ослепительных чувств и не допускающей сомнений правоты, даже когда за ней стояла ложь… Вот почему нужны принципы. Прискорбно, что ее принципы оказались столь шаткими, стоило только искушению появиться на ее пути.

Когда Аннабель вошла в кабинет, Монтгомери вскочил со стула как ужаленный. Это могло показаться забавным, вот только при виде знакомой фигуры сердце девушки пронзила боль. К тому же она запыхалась.

– Мисс Арчер? Пожалуйста, входите.

Его голос, холодный и ровный, как журчание ручья… У Аннабель внезапно пересохло во рту.

– Ваша светлость. Знаю, вы ожидали леди Мейбл. Надеюсь, вы не возражаете, что вместо нее пришла я.

– Совершенно не возражаю, – криво усмехнулся он.

Будто из ниоткуда появился бесшумный пожилой секретарь и помог ей снять пальто.

Несмотря на свое тяжелое строгое платье с высоким воротом, Аннабель чувствовала себя раздетой и незащищенной. От ястребиных глаз Монтгомери не укрылось, что ее щеки вновь стали впалыми, и его взгляд помрачнел.

Герцог вышел из-за внушительного стола.

– Оставьте нас, Карсон.

Следовало бы возразить, но Аннабель промолчала, и секретарь, поклонившись, поспешно направился к выходу.

Они остались вдвоем.

Монтгомери подошел ближе. Он был, как обычно, безупречно одет. Элегантный темно-серый костюм и жилет подчеркивали белизну свежей рубашки и очень шли к его светлым волосам. Нет, он не потерял ни капли своей привлекательности. Внутри у Аннабель все сжалось.

– Позвольте поблагодарить вас, ваша светлость, за то, что нашли время принять представителя Национального общества борьбы за избирательное право женщин, – сказала она.

Он остановился, изучая переданные ею петиции. Затем указал на стул напротив своего стола.

– Принимать просителей – мой долг. Пожалуйста, присаживайтесь.

Аннабель села, достала из ридикюля ручку и крошечную записную книжку. Когда она наконец посмотрела на герцога, его взгляд был на удивление мягким. И не сулил ничего хорошего.

– Я не стану выступать за вашу поправку, – сказал он.

Аннабель растерянно заморгала, как будто ей швырнули что-то в лицо.

– Не станете? – Из всех вариантов ответа, которые она рисовала себе, такой она почему-то не представляла.

Он покачал головой.

– Но… Зачем же тогда вы согласились встретиться с нами?

Уголки его рта приподнялись в легкой улыбке, и внезапно она поняла, что обращается к нему вовсе не как к «его светлости», что разговаривает так, как случайный проситель никогда бы не посмел. О, черт бы его побрал!

– Я не буду поддерживать вас, – продолжал Монтгомери, – но могу назвать членов парламента, к которым вам стоит обратиться. И могу дать советы, как сделать вашу кампанию более успешной.

Аннабель попыталась собраться с мыслями.

– Вы не будете голосовать в нашу пользу, но готовы помочь?

– Я отказываюсь поддержать вас вовсе не из-за того, что не согласен с поправкой, Аннабель.

Чудовищная мысль пришла ей в голову.

– Причина… личная?

Последовала небольшая пауза.

– Вы и в самом деле считаете, что это моя месть за то, что вы не приняли мое предложение?

Она лишь молча кивнула.

Герцог провел рукой по лицу.

– Неужели вы и в самом деле так думаете? Предположение, не слишком лестное для нас обоих.

– Я уж не знаю, что и думать.

– Увы, в данный момент не в моих интересах открыто выступать в вашу поддержку, – произнес Монтгомери, и Аннабель поняла, что это его окончательное решение.

От обиды в горле встал комок. Почему ей казалось, что он предал лично ее?

Аннабель поднялась со стула, герцогу тоже пришлось встать.

– Весьма прискорбно, – сказала она и раздраженно добавила: – А ведь я считала вас справедливым человеком.

Лицо Монтгомери стало непроницаемым.

– Вы не ошиблись, – холодно ответил он.

– Тогда, может, вы объясните мне – разве справедливо, когда мой никчемный кузен имеет надо мной власть только по той причине, что он мужчина, а я женщина? Разве справедливо, что я владею латынью и греческим не хуже любого другого мужчины в Оксфорде, и все же мои занятия проходят в каморке над пекарней? Разве справедливо, что мужчина, единственным достоинством которого является его происхождение, заявляет, что мой мозг устроен хуже, чем у него? И почему для того, чтобы я тоже могла голосовать за законы, по которым буду жить, мне приходится буквально унижаться перед мужчиной, идти на любые уловки, чтобы заинтересовать его?

Аннабель говорила горячо и резко, сжимая в кулаке ручку, словно кинжал. Все в ней буквально кипело от гнева, кровь глухо шумела в ушах.

Монтгомери наблюдал за ней, не скрывая равнодушия, и у нее возникло непреодолимое желание поднять со стола блестящее пресс-папье и швырнуть его в стену, чтоб оно ударилось с жутким грохотом.

– О нет, ты не сделаешь этого! – воскликнул Монтгомери и метнулся к ней с удивительной скоростью; Аннабель и моргнуть не успела, как он оказался перед ней, прижав ее к своему столу.

Аннабель посмотрела на него снизу вверх. Его близость должна была бы взбесить ее, но стоило ей вдохнуть его запах, такой знакомый и волнующий, как она совершенно растерялась. Гнев постепенно сменялся острой тоской. Ее рука с зажатой в пальцах ручкой бессильно упала.

Монтгомери произнес успокаивающе:

– Так-то лучше.

– Что лучше? – осторожно спросила она.

Он сделал небольшой шаг назад.

– Наконец-то ты сказала, что думала, вместо того, чтобы ломать комедию.

– Уверяю вас, я не ломала комедию, – сухо ответила она.

– Не стоит обращаться со мной как с дураком, – резко ответил он.

– Я… – Она снова закрыла рот.

Он был прав. Она не была с ним откровенна.

Если бы только он знал, что до сегодняшнего дня только с ним она была собой и гораздо более искренней в своих поступках, чем с любым другим мужчиной.

Аннабель вдруг обнаружила, что герцог по-прежнему стоит совсем близко, что его грудь взволнованно поднималась и опускалась с каждым вдохом. Быть рядом с ним – так естественно, так правильно… Как хорошо было бы уткнуться лицом в сильное плечо и почувствовать, как его руки обнимают ее…

– Думаю, разговор окончен, – сказала она.

– Теперь поговорим о нас, – возразил он.

– Не будете ли вы так любезны изложить свои рекомендации относительно нашей кампании в письменном виде? – спросила она и протиснулась мимо него, чтобы достать свой ридикюль.

– Аннабель… – Ее руку накрыла его рука, теплая и уверенная.

Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом, ясным и глубоким, как ледяное озеро, и, боже правый, ей захотелось упасть и утонуть в нем. В горле пересохло от волнения…

– По поводу нас с вами мне нечего сказать, ваша светлость.

– Я тоже так думал, – сказал он, – но тут ты неожиданно появляешься в моем кабинете.

Ее сердце снова предательски пустилось вскачь.

– Я здесь как официальное лицо!

– Могла бы отказаться.

– Уверяю вас, я пыталась.

– Ну, ты вполне могла бы не ходить на встречу, – озадачил он ее, – а вместо этого посидеть в кафе. Никто бы даже не догадался.

– Вы считаете, что я должна была солгать своим подругам?! – не веря своим ушам, переспросила Аннабель. Черт возьми, именно так она и собиралась поступить. Однако ноги все равно принесли ее в его кабинет. – Ведь тайное все равно становится явным, – добавила она с вызовом.

По глазам Монтгомери было видно, как в душе у него борются раздражение и радость, а значит, он и вполовину не был так равнодушен, как пытался показать, придав бесстрастие своему голосу.

Аннабель вдруг осознала, что он все еще держит ее за руку. Его большой палец поглаживал ее ладонь, от этого теплого прикосновения у Аннабель пробежала по телу дрожь и закружилась голова. И, конечно, это не укрылось от внимания Монтгомери. Глаза его вспыхнули.

– Аннабель, – тихо сказал он. – Как твои дела?

Она отдернула руку, безуспешно пытаясь казаться равнодушной.

– Благодарю вас, все в порядке. – И начала убирать блокнот и ручку в ридикюль.

– Что ж, я рад за тебя, – услышала она. – А у меня, признаться, совсем неважно. Никак не могу выкинуть тебя из головы.

Аннабель метнула на него растерянный взгляд. Каждая черта его лица снова дышала искренностью.

Аннабель не ожидала, что он заговорит о чувствах. Да и были ли у него к ней какие-то чувства? Дыхание перехватило от волнения. Конечно, были, и в глубине души Аннабель о них знала. Она лгала себе. Выкинуть из головы всю эту горькую историю Аннабель могла, лишь считая, что ему наплевать на нее. Теперь он отнимал у нее этот шанс.

– Такие чувства недолговечны, – натянуто сказала она.

Монтгомери наклонил голову.

– Возможно. Но маловероятно. Я довольно постоянен в своих привязанностях. И настойчив…

Разумеется. Так и есть. Он ничего не делал вполсилы, так что объекту его влечения стоит приготовиться к долгой и продуманной осаде.

Ее плечи поникли.

– Как ты мог, – сказала она. – Как ты мог подумать, что я…

Ее голос дрогнул. Обжигающая, безумная близость там, в его библиотеке, промелькнула у нее перед глазами, и красноречие покинуло ее, начисто вычеркнув из головы все знания по риторике.

– Как я мог подумать… о чем? – вкрадчиво спросил он.

– В библиотеке. Как ты мог подумать, что я буду обсуждать какие-то условия, – сказала она, – да еще в такой момент.

В его глазах наконец появилось понимание, на удивление медленно для человека, имеющего репутацию одного из самых проницательных стратегов страны.

– Понимаю тебя, – сказал он. – Я тогда действительно плохо соображал и мог сказать что-то неподобающее, но вовсе не имел в виду, что мы должны обсуждать условия, Аннабель. О главной женщине в своей жизни мужчина всегда заботится без всяких условий.

В его жизни. Не в его постели. На занятиях в университете ее учили обращать особое внимание на выбор слов и их оттенки. Вот он, яркий пример того, насколько одно слово вместо другого может полностью изменить смысл сказанного…

Аннабель охватили жар и слабость, и она оказалась не в силах отстраниться, когда герцог протянул руку к ее лицу. Кончиком пальца он легонько провел по ее нижней губе. Нежное прикосновение подействовало как электрический разряд, казалось, из ее тела сейчас вырвется сноп искр. В голове не осталось никаких мыслей… Аннабель отвернулась и подошла к ближайшему окну.

Его кабинет находился на верхнем этаже, откуда открывался великолепный вид на Вестминстерское аббатство. Острые шпили и крутые башни, как стрелы, уходили в ясное безоблачное небо.

Аннабель услышала за собой шаги. Монтгомери остановился рядом, сцепив руки за спиной, и так они стояли бок о бок, безмолвно, остро ощущая, как воздух между ними перекатывается тяжелыми волнами. Внизу, на улице за окном люди жили своей жизнью, беззвучно спешили, как муравьи на лесной поляне.

– Вы венчались в этом аббатстве? – спросила Аннабель.

– Нет. – В его голосе послышалась саркастическая нотка. – Но похоронят меня именно там.

Аннабель резко повернулась к нему. Освещенная бледным зимним солнцем, его сильная фигура казалась такой живой, неподвластной времени. При мысли о нем, холодном, бледном, лежащем в склепе, о его проницательных глазах, навеки закрытых, ее сердце сжалось. На мгновение мир погрузился в полную тишину, как будто она оглохла.

Аннабель обхватила себя за плечи.

Себастьян повернулся к ней, понимая, какие противоречивые чувства терзают ее. Он видел, что теперь она полностью в его власти. Возможно, на долгие годы.

– Хорошо, – тихо сказала она. – И как все было бы? У нас…

Глаза Монтгомери сузились.

– Как бы ты хотела? – наконец он сказал.

Спокойный тон ни на мгновение не обманул ее. Его тело было напряжено, как у пантеры, готовящейся к прыжку.

Аннабель пожала плечами и угрюмо сказала:

– Не знаю. У меня нет опыта в такого рода делах.

– У меня тоже, – ровно сказал он. – В любом случае, правила устанавливаем мы с тобой.

Она скептически посмотрела на него.

– Разве до этого у тебя не было любовницы?

– Один раз. Давным-давно.

Один раз. Как же. Были у него и другие отношения, например, с некой графиней.

Монтгомери наклонился к ней. Аннабель увернулась и принялась расхаживать по ковру в центре комнаты.

– Знаю только одно, – сказала она. – Если бы я приняла твое предложение, я бы потеряла всех подруг. Ни одна порядочная женщина не захочет общаться со мной. – Его челюсти сжались, и она быстро продолжила: – Во-вторых, я потеряю свое место в Оксфорде, а Оксфорд был мечтой моего отца. И в-третьих, с кем я останусь, когда надоем тебе, ведь я потеряю всех подруг? С такими же падшими женщинами и следующим состоятельным мужчиной?

Зрачки Монтгомери расширились, светлые глаза потемнели.

– К черту других мужчин! – решительно сказал он и шагнул вперед. – И ты не надоешь мне.

– Разве ты можешь быть уверен? Мужчинам так часто надоедают их подруги, и тогда они бегут от них без оглядки.

Монтгомери остановился.

– Так вот чего ты боишься, – произнес он, – что я тебя брошу?

– Не боюсь, – запротестовала Аннабель. – Не боюсь. Просто я слишком многое теряю.

Герцог не ответил, не пытался возразить. Ведь все, что она говорила, было правдой, и, что еще хуже, ему нечего было ей предложить.

Чего-то подобного она ожидала, и все же его молчание обидело ее.

– Но ведь что-то ты и выиграешь, – сказал он, – не забывай о том, что я могу тебе дать.

Было бы глупо со стороны Аннабель не признать этого. Его покровительство гарантировало ей безбедное существование. Бесконечные невзгоды, которые, как тени, преследовали ее, холод, голод, отсутствие уверенности в завтрашнем дне – все кошмары, не дававшие ей заснуть по ночам, – навсегда останутся в прошлом благодаря одному росчерку пера Монтгомери. И все же совсем не это так манило ее. Быть с ним. За несколько недель из незнакомца он превратился в человека, с которым она жаждала находиться рядом каждую минуту. Она хотела засыпать в его объятиях, вдыхая его запах. Она хотела, чтобы он делил с ней свои заботы и радости, пока его волосы не поседеют и они оба не состарятся.

Однако все, что он предлагал ей, – лишь замок на песке.

Что сулит ей позорное сожительство без брака? Ей придется стать невидимкой, исчезнуть для всех. Ее жизнь ограничится стенами роскошного дома. Монтгомери станет ее миром, будет владеть ее телом и душой. Она будет проводить дни в ожидании его, одна, в пустом доме, и промежутки между его визитами со временем будут становиться все длиннее и длиннее…

Нет, это немыслимо, не стоит об этом даже думать. И все же сердце Аннабель трепетало. Поэтому она задала вопрос, который предпочла бы забыть навсегда:

– А как же твоя жена?

Было видно, как он напрягся.

– При чем здесь жена?

– Все говорят, что в течение года ты снова вступишь в брак.

Его лицо стало непроницаемым.

– Это не будет иметь к нам никакого отношения.

– И как ты все себе представляешь? – настаивала она. – Ты приходил бы ко мне, оставляя герцогиню в одиночестве? И возвращался бы к ней после того, как разделишь со мной постель?

– Это было бы неизбежно, – сказал Монтгомери с жесткой ноткой в голосе.

Этот мужчина никогда не стал бы обещать или обманывать, чтобы получить желаемое. Будь он способен лгать, насколько Аннабель было бы легче отказаться от него.

– А если бы твоя жена возражала?

– Она бы не возражала, тебе хорошо известно.

Да, она знала. Женам таких мужчин, как Монтгомери, приходилось на многое закрывать глаза…

Но одна только мысль о том, что ей придется делить его с другой женщиной, терзала ее изнутри, как когтистый, рычащий зверь.

– Ну а если это сделало бы ее несчастной? – прошептала она.

Монтгомери горько усмехнулся.

– Touché, моя милая. Как бы я ни ответил, буду в проигрыше, так как при любом ответе я окажусь либо лжецом, либо эгоистичным мужем-распутником. Сомневаюсь, что вы уважали бы кого-нибудь из них.

О, как же хорошо он ее знал!

– При чем здесь проигрыш, разве это игра?

– Ну, если я тебя отпущу, для меня это, безусловно, станет чудовищным поражением, – сказал Монтгомери, его глаза блестели от едва сдерживаемой досады.

Не отпускай меня.

И все же он бы отпустил. Похоже, Аннабель уже сейчас находилась в свободном падении. И, слепо хватаясь за воздух, она сказала:

– Будь я высокородная леди…

– Но ты не высокородная леди, – оборвал ее Монтгомери, – а я не директор школы и не торговец.

Чтобы убедиться в его происхождении, достаточно выглянуть в окно и посмотреть на аббатство, где восемьсот лет назад был коронован дальний родственник Монтгомери – Вильгельм Завоеватель.

Отповедь была столь категорична, что, казалось, между ними выросла стена. Аннабель больше не желала видеть его ни секунды. Она подошла к столу, чтобы забрать наконец свой ридикюль. Монтгомери помог ей надеть пальто. Он вежливо открыл перед ней дверь и посторонился.

Побыстрее бы добраться до наемного экипажа и рухнуть без сил на сиденье! Она почти прошла мимо, когда он вдруг остановил ее, взяв за локоть.

– Я знаю, вы планируете провести марш на Парламентской площади.

Аннабель бросила на него быстрый взгляд. Его лицо было совершенно непроницаемо.

– Собираетесь помешать нам? – спросила она после паузы.

– Нет. Но другие могут.

Она кивнула.

– Благодарю.

Его рука выпустила ее руку.

«Это последний раз, когда он прикасался ко мне», – подумала Аннабель.

– Если бы мы были одного круга, – тихо сказал герцог, – тогда, в лабиринте, я сделал бы тебе предложение.

Вот как.

Признание было слишком серьезным, чтобы услышать его буквально на пороге. Аннабель чувствовала, как время остановилось, ее дыхание стало прерывистым.

– Лучше бы ты этого не говорил.

Потому что никогда, никогда ей не стать никем другим, она навсегда останется простушкой мисс Аннабель Арчер. И теперь окончательно убедилась, как дорого ей приходится за это расплачиваться.

Его глаза поблескивали, словно хрусталь.

– И еще последний совет – отмените марш. Это принесет вам одни неприятности.

Аннабель холодно улыбнулась.

– Дело не в том, чтобы держаться подальше от неприятностей, ваша светлость, а в том, чтобы решить, на какой стороне истории вы хотите быть.

Глава 21

Дженкинс получил письмо от археологов с раскопок в Мессении. С трудом разобравшись в длинных, запутанных абзацах, Аннабель поняла, какое немыслимое количество книг и инструментов профессор должен взять с собой в поездку. Последующие полчаса она разыскивала на полках необходимые книги и оборудование, то поднимаясь, то спускаясь со стремянки. А ее мысли в это время унеслись на несколько тысяч миль к югу.

Весна пришла в Грецию рано. Сейчас над морем безоблачное небо, в воздухе скоро разольются ароматы розмарина и тимьяна.

На крыльях песни, любовь моя,

В долину Ганга я унесу тебя,

Где ждет нас дивный рай…

– Вам нравится Мендельсон, мисс Арчер?

Стоя одной ногой на нижней ступеньке стремянки, Аннабель оглянулась через плечо. Дженкинс вопросительно смотрел на нее из-за своего стола, кончик его пера застыл на бумаге.

– Извините, профессор. Я и не заметила, что пою слишком громко.

Дженкинс увидел растекающуюся чернильную кляксу на своей рукописи и тихонько выругался.

– Не извиняйтесь, – сказал он. – Мне это нисколько не мешает.

Весьма странно. Щелкающий звук вязальных спиц всегда приводил профессора в бешенство. И, несомненно, пение Аннабель должно было мешать.

– Так вам нравится Мендельсон? – снова спросил он.

– Нравится.

Он удовлетворенно кивнул.

– Немцы – весьма основательный народ, любят порядок и точность. А знаете ли вы, что точность необходима не только хорошему инженеру, но и хорошему композитору?

– Не знаю, но вполне может быть.

Хотя каким образом точность может породить магию, было выше ее понимания.

Дженкинс снова уткнулся в свои бумаги.

– В пятницу мы с профессором Кэмпбеллом и его дочерью идем на концерт в Королевский Альберт-холл, – сказал он. – Какой-то дуэт будет исполнять романсы Мендельсона.

Аннабель с трудом подавила тяжелый вздох.

– Должно быть, концерт будет замечательный.

– Вы, кажется, дружны с дочерью Кэмпбелла? – спросил Дженкинс, не переставая писать.

– Да, сэр.

Продолжения не последовало. Разговор угас. Дженкинс частенько погружался в бесконечные глубины собственного внутреннего мира, будто забывая о ее существовании.

На следующее утро в почтовом ящике Аннабель обнаружила небольшой конверт.

Мисс Арчер!

Не окажете ли мне честь, приняв приглашение на концерт Божественного дуэта в Королевском Альберт-холле в ближайшую пятницу? В случае согласия я организую вашу поездку в Лондон совместно с леди Катрионой.

К. Дженкинс

Аннабель задумчиво провела большим пальцем по карточке. Она совсем не походила на ту, другую, атласно-гладкую, с позолоченными буквами. Но после возвращения из Клермонта она так редко виделась с Катрионой. А еще интересно было бы посмотреть на Кристофера Дженкинса вне естественной среды обитания. Да и сама она, как сказала бы Хэтти, вполне заслужила некоторое развлечение.

За десять лет пребывания в должности главы Скотленд-Ярда сэру Эдварду Брайсону приходилось сталкиваться с самыми мрачными безднами человеческой души, поэтому он считал себя человеком закаленным. И все же под немигающий взглядом герцога Монтгомери он вертелся как уж на сковородке, изо всех сил пытаясь оправдаться.

– Мы пока не обнаружили его, ваша светлость, но, уверен, отыщем со дня на день, район поисков уже сузился до Средней Англии.

Себастьян прекрасно понимал, что одним своим видом заставляет главу полиции чувствовать себя неловко. Причем добивался подобного эффекта вполне намеренно. За поиски он платил сто фунтов в неделю, но до сих пор даже не знал, жив ли его брат. Похищен ли, утонул ли в трясине, получил ли дубинкой по белокурой голове или был ограблен.

Чтобы унять гнев, герцог вздохнул поглубже.

– На чем же основана ваша уверенность, Брайсон?

– Из портов на южном побережье нам сообщают, что там он не появлялся, – торопливо объяснил Брайсон, – на севере все основные дороги и гостиницы тоже под нашим контролем…

Себастьян поднял руку.

– Все это мне известно, но как вы можете, глядя мне в глаза, с полной уверенностью утверждать, что знаете хотя бы приблизительное местонахождение человека? В такой огромной стране, как Британия, возможности скрыться практически безграничны.

Худое лицо Брайсона напряглось.

– При всем уважении, ваша светлость, хочу заметить, что, даже если молодой джентльмен всячески маскируется, своим поведением, манерой говорить он все равно выделяется из толпы. К тому же знатные беглецы и в дороге стремятся к комфорту и останавливаются в дорогих гостиницах. Им ведь не придет в голову отправиться в лес, соорудить своими руками шалаш и питаться дарами природы.

Себастьян наклонился вперед в своем кресле.

– Значит, ваше расследование основано на предположении, что мой брат – безмозглый молокосос.

Брайсон нахмурился.

– Оно основано на опыте. Возможности могут быть бесконечными, а вот познания ограниченными. Люди почти никогда не рассматривают варианты за пределами своих знаний и опыта.

После ухода Эдварда Брайсона Себастьян еще долго сидел в задумчивости за своим столом. Наконец он направился в свою гардеробную, где Рэмси приготовил для него вечерний костюм.

Исчезнувший брат. Неуступчивая, строптивая возлюбленная. Деспотичная королева, контролирующая каждый его шаг. Любая из этих трех проблем может довести человека до пьянства. А поскольку Себастьян не был заядлым пьяницей и находился сейчас в Лондоне, он решил выйти в свет.

Час спустя он сел в карету, которая ожидала его у черного хода, чтобы отвезти в Королевский концертный зал.

С его последнего посещения в зале ничего не изменилось: внизу, справа от ложи герцога, сцена, четыре хрустальные люстры, вечно пыльные красные бархатные портьеры. И все же сегодня все было по-другому, потому что через три ложи от него, ближе к сцене, сидела Аннабель…

Облокотившись на бортик, она обводила зал серьезным, удивленным взглядом. И, когда ее глаза наконец встретились с его, девушка испуганно замерла, словно лань под ружейным дулом.

Себастьян даже не кивнул ей, иначе на следующий день о приветствии написали бы во всех газетах. Однако продолжал смотреть на нее. Почему она здесь? Неожиданное появление Аннабель сегодня вечером казалось столь же нереальным, как две луны на небе.

Себастьяна охватила тоска. Неужели так будет всегда – отвергнутый ею, он попытается жить дальше, а их редкие неожиданные встречи будут действовать на него, подобно приступам экзотической лихорадки?

Кэролайн, леди Лингхэм, коснулась его руки кончиком веера.

– Какая неожиданность, – изумилась она. – Кажется, там, в ложе Вестера Росса, сидит ваша очаровательная деревенская знакомая.

Будь он проклят, если клюнет на эту приманку.

– Как вы наблюдательны, – ответил он, – но в этом нет ничего удивительного. Мисс Арчер дружит с дочерью Росса. Как видите, они сидят рядом.

Он так и не мог отвести взгляд от Аннабель. На ней было незнакомое платье с низким вырезом, довольно смело открывавшим ложбинку между молочно-белыми грудями.

Монтгомери почти заставил себя переключить внимание на Кэролайн, но тут в ложе Вестера Росса появился высокий долговязый субъект. Он довольно фамильярно склонился к Аннабель и подал ей бокал вина. Она улыбнулась ему так лучезарно, словно этот тип преподнес ей Святой Грааль. Тело Себастьяна пронзила боль. Глаза сузились.

Мужчина носил круглые очки и дешевый костюм из твида. Наверняка какой-нибудь университетский умник. Улыбка Аннабель, казалось, ободрила его, и он продолжал нависать над ней, украдкой – можно не сомневаться! – заглядывая ей в декольте. А стоило этому наглецу усесться, он сразу же нашел предлог прильнуть к ее уху, указывая на убранство зала, очевидно, развлекал ее рассказами о театре…

– Так-так, – сказала Кэролайн, в ее мягком голосе послышались многозначительные нотки. – Может, эта особа и подруга леди Катрионы, но, похоже, здесь она в качестве спутницы этого ученого из Королевского общества. Как его там? Дженкинс, кажется.

Аннабель не сводила глаз со сцены, но музыка казалась ей бессмысленным гулом. Глаза Монтгомери буквально прожигали дыру между ее обнаженными лопатками.

Ей следовало догадаться, что он будет здесь. Что ж. По правде говоря, в глубине души она надеялась увидеть его. Все эти дни ждала встречи с ним. Возможно, поэтому и провела всю ночь, старательно переделывая старое платье в модное. Но… никак не ожидала, что встретит его в обществе очаровательной леди Лингхэм. Аннабель обхватила дрожащими пальцами ножку бокала с вином.

Если бы мы были одного круга, я сделал бы тебе предложение.

Видимо, по его логике, Аннабель должна была высоко оценить подобное признание и смириться с тем, чего нельзя изменить. Вместо этого слова Монтгомери не выходили у нее из головы и только злили. Лучше бы он ничего не говорил, зачем было сыпать соль на рану?

На сцене внизу все пел дуэт. Дженкинс время от времени наклонялся к ней, бормоча что-то умное о музыке, она машинально кивала в ответ, пока вступительные ноты «На крыльях песни» не пронзили грудь, словно шквал стрел.

Аннабель встала, прерывисто дыша. Кэмпбелл и Дженкинс тоже поднялись.

– Вам нехорошо? – мягко спросил Дженкинс и нахмурился, взглянув ей в лицо.

Аннабель покачала головой.

– Я вернусь через пару минут.

Дженкинс заботливо положил руку ей на локоть.

– Я провожу вас.

– Нет, благодарю, – прошептала она. – Я совсем ненадолго.

Профессор уступил. Он раздвинул перед ней портьеры, и Аннабель поспешно выскользнула через темный вестибюль в коридор.

Тяжело дыша, она прислонилась спиной к стене, ее грудь высоко вздымалась и опускалась. Воздух… Ей нужен был свежий воздух. Справа коридор заканчивался тупиком, но слева он поворачивал и вел к главной лестнице.

Она еще не успела отойти далеко, когда из одной из лож вышел мужчина и преградил ей путь. Сердце подпрыгнуло, ударившись в ребра…

– Монтгомери.

Меньше всего он был похож на рыцаря в сверкающих доспехах. Его глаза поблескивали так же холодно, как сапфир в его перстне.

– Окажите мне честь, – сказал он. Затем его рука легла ей на спину, и он проворно завел ее в какую-то дверь. Они оказались в тускло освещенной аванложе, окна которой смотрели в черноту ночи.

Аннабель повернулась к нему лицом.

– Что все это значит?

Голос звучал тихо и напряженно. Если бы их застали здесь наедине, для нее это стало бы катастрофой.

Монтгомери прислонился спиной к двери и посмотрел на нее, прищурившись.

– Кем он вам приходится?

Аннабель недоуменно подняла брови.

– Кто?

– Ваш спутник. Этот профессор.

Она ахнула от возмущения.

– С какой стати я должна вам что-то объяснять?!

– Он дотронулся до вас, – сказал Монтгомери, потянулся и медленно провел двумя пальцами по ее локтю.

Прикосновение пронеслось по ее коже, будто лесной пожар, обжигающий, неистовый…

Аннабель отпрянула назад.

– Вы не имеете на меня никаких прав, ваша светлость.

Что-то дикое мелькнуло в его глазах. Казалось, он вот-вот заявит на нее свои права, прямо здесь и сейчас…

– А он имеет? – требовательно спросил он.

Невероятно! И тут, угадав причину его мрачности, Аннабель чуть не захлебнулась собственным едким ответом.

– Боже мой, – выдохнула она. – Вы же ревнуете…

Монтгомери моргнул.

– Похоже на то, – нехотя признал он, недовольно скривив рот.

– Но это же нелепо, – сказала она. – Вы и сами пришли сюда с леди Лингхэм.

Он насупил брови.

– Разве это имеет значение?

– Я знаю, что вы… Я знаю, что она ваша… у вас отношения.

Монтгомери бросился к ней и обхватил за плечи.

– Она для меня ничто, – прорычал он, – с тех пор, как я встретил тебя. А ты, кажется, во всем видишь какой-то расчет. Никакого расчета нет!

Он развернул ее, и Аннабель оказалась зажата между дубовой дверью и разъяренным аристократом. Причем из них двоих дуб, казалось, был менее крепким…

– Ваша светлость…

Его лицо было совсем близко, их носы почти касались друг друга. В глубине его глаз огонь и лед вели жестокую борьбу.

– Неужели ты считаешь, что я все это спланировал? – пробормотал он сквозь зубы. – Рассчитывал, что чувства полностью завладеют мной?

– Я…

Он притянул ее голову и прильнул к губам.

Поцелуй мог показаться грубым, но в его руках, в нежных толчках языка, в яростном жаре губ она чувствовала не агрессию, а горечь несбывшихся желаний, и через несколько мгновений ее тоже охватили гнев и отчаяние. Аннабель изо всех сил упиралась руками в его грудь, но безуспешно – он был тверд, как стена, а ее рот не переставал жадно отвечать на его поцелуи, повторяя каждое движение, каждую ласку его губ, пока между бедер не возникла тупая боль.

Она откинула голову и посмотрела на него.

– Мне снова грозит изнасилование прямо у двери, ваша светлость?

В этом Аннабель убеждала первобытная страсть, пылающая в его взгляде.

Монтгомери провел большим пальцем по ее влажной нижней губе.

– Ты позволяешь ему себя целовать?

Аннабель оттолкнула его руку.

– Прекратите! Дженкинс – благородный человек. Он ценит меня за ум.

Монтгомери горько усмехнулся.

– Даже если и так, знай, что я ценю тебя не только за это.

– Правда? – язвительно парировала Аннабель. – А я думала, что вы вообще меня не цените. Ведь вы были так уверены, что я с радостью соглашусь стать вашей шлюхой.

Монтгомери отпрянул назад, как от пощечины.

– У меня и в мыслях не было ничего подобного.

В его глазах читалось недоумение человека, искренне оскорбленного.

Аннабель развела руками.

– Ну, знаете, там, откуда я родом, именно так называют женщину, которая торгует своим телом.

– Между нами все иначе.

– Позвольте узнать, в чем же разница?

Лицо герцога стало совершенно белым.

– Ты осталась бы со мной ради меня, – хрипло сказал он, – а не ради моих денег.

Нотки мольбы в его властном голосе выбили Аннабель из колеи. Вся ее воинственность вмиг улетучилась. Долгое мгновение они смотрели друг на друга, оценивая нанесенные раны. У обоих они кровоточили.

Аннабель прислонилась спиной к двери.

– Даже если бы я не заботилась о своей репутации, – сказала она, – при том положении, которое вы предлагаете, все наши дети стали бы бастардами.

Упоминание о детях, казалось, застало его врасплох. Ну разумеется. Мужчины никогда не думают о подобных последствиях собственных утех.

– Герцогский бастард живет гораздо лучше, чем подавляющее большинство британцев, – заметил он.

– С материальной точки зрения – да. Но однажды дети поймут мою роль. И что их положение в обществе никогда не будет таким же, как у ваших законных детей.

Он скрипнул зубами.

– Чего вы ждете от меня, Аннабель? Предложения, будь оно проклято?

Так оно и было.

Она мечтала о браке. С Монтгомери.

Эти слова звучали внутри нее, будто целый хор голосов яростно нашептывал их ей. Она заставила замолчать эти голоса, покачав головой.

– Ничего.

Герцог нервно зашагал взад-вперед.

– Вы сами знаете – я могу дать вам все, все, кроме брака. Мое имя уже фигурировало в одном скандале, вряд ли оно переживет еще один. Это погубит моего брата. Это бросит тень на моих будущих детей. Я потеряю всех союзников. Моя репутация, имя Монтгомери – все пойдет прахом. Чем я тогда буду лучше своего отца с его пагубными страстями? – Он надвинулся на нее, его тело подрагивало от напряжения. – Вы этого хотите? Чтобы ради вас я забыл обо всем, изменил свое место в истории?

Аннабель показалось, что комната начала сжиматься вокруг нее: стены, потолок, пол словно надвигались со всех сторон. Она закрыла глаза, пытаясь остановить поток слов и мыслей, роящихся в голове.

– Это безумие между нами должно прекратиться, – с трудом произнесла она.

Герцог молчал.

– Это не безумие, – выдавил он из себя, – это…

Его лицо было мрачным. Она смотрела, как тяжело ему подобрать нужные слова. Произносить которые не было смысла. Его имя, его честь всегда будут для него важнее.

– Чем бы это ни было, – сказала она, – оно пройдет, если вы оставите меня в покое.

Глава 22

В день марша на Парламентскую площадь Люси утром собрала суфражисток на оксфордском вокзале. По платформе гулял холодный ветер, принося удушливые клубы черного дыма от ожидающего отправления поезда.

– Повторяю последний раз, – говорила Люси. – Как мне ни жаль, демонстрация должна пройти абсолютно мирно, поэтому никаких скандирований, никаких случайных или намеренных пробок на входе в парламент. Никаких обращений к прохожим.

Аннабель сообщила, что Монтгомери знает об их планах. Но разве можно остановить Люси? Сегодня утром она была в приподнятом настроении, серые глаза воинственно блестели. Опьяненная идеей. Аннабель мысленно осадила себя. Чем скорее она выбросит Монтгомери из головы, чем скорее он перестанет видеться и слышаться ей повсюду, тем лучше.

– А как же транспарант? – спросила леди Мейбл.

Люси кивнула.

– Его уже укладывают в багажный вагон.

– Надеюсь, что так, – сказала леди Мейбл. – Я столько времени провозилась с ним, никак не получались ровные буквы.

– А пораскинуть мозгами и пустить в ход линейку так и не догадалась, – пробормотала Катриона в ухо Аннабель.

Аннабель удивленно посмотрела на нее. Отпускать язвительные замечания совершенно не в характере Катрионы. Возможно, подруга просто нервничала, гадая, что ожидает их на площади. Аннабель не хватало неизменно жизнерадостной Хэтти, но все, кроме самой девушки, единодушно решили, что ей лучше остаться в Оксфорде. Никто не хотел навлекать на себя гнев всесильного Джулиана Гринфилда, если что-то пойдет не так.

Все будет хорошо.

Поезд издал оглушительный свист.

– У всех есть ленты? – спросила Люси. – У меня несколько запасных, на всякий случай. – Она похлопала по тяжелому ранцу, который висел у нее на бедре.

Никто не шагнул вперед. Под угрозой публичной головомойки от леди Люси девушки старательно расправили ленты на плечах.

Толпа суфражисток рассеялась, направляясь к поезду. Аннабель пошла к вагону третьего класса.

Впереди в толпе, вызывая недовольство пассажиров, медленно плелась неуклюжая фигура в просторном сером плаще с капюшоном. У поезда фигура остановилась и, казалось, в нерешительности стала оглядывать вагон. На нее тут же стали ворчать и толкать в спину.

– Прошу прощения, – раздался женский голос из глубины плаща.

Не может быть! Аннабель решительно протиснулась к женщине и взглянула ей в лицо.

– Хэтти!

– Тише, – сказала та, тревожно оглядываясь по сторонам.

Аннабель отвела ее в сторону.

– Что, черт возьми, ты здесь делаешь?

– Еду в Лондон.

Аннабель была потрясена.

– Тебе туда нельзя!

– Но я прекрасно замаскировалась, видишь? – Она указала на шерстяную хламиду на плечах, на редкость уродливую.

– Замаскировалась? Хэтти, этот плащ вышел из моды лет пятьсот назад. Чтобы выделиться из толпы, лучше не придумаешь.

Глаза подруги непокорно вспыхнули.

– Я все равно еду в Лондон!

– А если тебя узнают? Твой отец придет в ярость, а у нас будут неприятности.

– Это и мое дело тоже, не только твое! Я не пропустила ни одного собрания, я собирала информацию. И теперь, когда мои подруги идут в бой, я должна оставаться в стороне, будто изнеженная принцесса?!

Боже правый…

– Мы все прекрасно знаем, как ты хочешь быть с нами, – сказала Аннабель. – Никто и не сомневается в тебе, никто не осудит, если ты останешься.

Хэтти покачала головой.

– Я уже сбежала от мистера Грейвса. Не хочу впутывать его в неприятности.

– Кто такой мистер Грейвс?

– Мой охранник.

Аннабель замолчала. Она никогда не замечала, чтобы за Хэтти следовал охранник.

Подруга презрительно усмехнулась.

– Их специально обучают быть невидимыми. Разве тебе было бы приятно идти куда-нибудь со мной, если бы мрачный человек с пистолетом дышал нам в затылок? Ну, я-то всегда знаю, что он там, даже когда его не видно.

Жизненный опыт и интуиция человека, которому долгое время приходилось рассчитывать только на себя, подсказывали Аннабель, что Хэтти не стоит ехать в Лондон.

Раздался свисток, проводник помахал им, призывая войти в вагон.

– Ну хорошо, – пробормотала Аннабель, – тогда держись рядом. И не поворачивайся спиной к мужчинам, иначе тебя будут лапать или щипать.

– Лапать и щипать? – Хэтти непонимающе смотрела на нее.

Аннабель бросила на нее выразительный взгляд.

– Милочка, это тебе не первый класс.

Маркиз Хартфорд, нынешний владелец фамильного замка Монтгомери, был крайне медлительным. Из-за подагры он не мог ходить быстро, и рядом с ним путь по коридорам парламента казался бесконечным. Себастьян и маркиз брели к залу заседаний в тягостном молчании, вполне естественном, если учесть, что между ними не было ничего общего, кроме взаимной неприязни.

– Джентльмены, только посмотрите, что творится!

В коридоре у одного из окон стоял граф Рочестер, его взгляд был прикован к чему-то на улицах внизу.

Пульс Себастьяна участился. Он догадывался, что привлекло внимание Рочестера. И все же оказался не готов к зрелищу быстро заполняющей площадь толпы. Потоки женщин стекались со всех сторон, их зеленые ленты сверкали на солнце.

– Надо же, – сказал Хартфорд, – значит, слухи оказались правдой. – Он хмыкнул. – Все это так забавно.

– Да их там тысячи, – сказал Рочестер. На его суровом лице застыла гримаса неодобрения.

– Неважно, – сказал Хартфорд, – скоро полиция положит этому конец.

– Этот балаган нужно жестко пресечь, и побыстрее, иначе подобное будет повторяться каждую неделю. Пусть стюарды помогут полиции.

Себастьян пристально посмотрел на Рочестера.

– Стюарды не обучены таким вещам.

Хартфорд облизнул нижнюю губу.

– Ну, когда женщины ведут себя как подобает, им нечего бояться, не так ли?

Себастьян бросил на него холодный взгляд.

– Собираться в общественном месте имеет право любой гражданин Британии.

– Подобным образом? – спросил Рочестер. – Только в том случае, если им выдано разрешение.

– У них есть разрешение, – сказал Себастьян.

– Быть такого не может! – Хартфорд казался раздраженным. – На каком основании?! Совет никогда бы не допустил такого. Эти дамы представляют угрозу для общественного спокойствия.

– Похоже, у совета подобных опасений не возникло.

Рочестер и Хартфорд нахмурились, но не стали задавать ему вопросов. Они знали, что ему известно гораздо больше, чем остальным.

На площади женщины взялись за руки, образовав цепочку. Наверное, чтобы вместе было не так страшно.

Была ли она там, внизу?

Еще бы. Когда это Аннабель прислушивалась к его совету не делать чего-либо?

– Странные, нелепые существа, – пробормотал Рочестер себе под нос. Гнев уродливо исказил лицо этого сухопарого человека.

Себастьян давно уже знал, что партия тори, называющая себя партией здравого смысла, вовсе не была таковой, но никогда еще это не было для него столь очевидно. Здесь слепо верили философии Дизраэли о бескрайней империи, о народе, для которого величие страны важнее хлеба насущного. Здесь главенствовали Рочестер и Хартфорд, с интересом ожидающие расправы над женщинами, отстаивающими свои права. По правде говоря, их партия руководствовалась эмоциями ничуть не меньше, чем социалисты в борьбе с аристократией. Себастьяну давно было тесно в рамках сложившейся системы, он готов был вырваться из узды партийного курса и стремительно, как Аполлон, пуститься вскачь на просторе.

Рочестер достал из кармана часы.

– Монтгомери, через три минуты вам выходить на трибуну.

Себастьян с трудом поборол желание еще раз оглядеть площадь. Однако он не защитник Аннабель. Она отвергла его покровительство. Кроме того, ему нужно выиграть выборы.

Парламентская площадь напоминала улей, в котором гудело множество рабочих пчелок. Погода благоприятствовала собравшимся: в небе сияло солнце, не оставив и следа от густого зимнего тумана. Транспарант суфражисток будет виден издалека.

Люси протиснулась к Аннабель, ее тонкие брови были сдвинуты.

– Пришло больше, чем ожидалось, – сказала она. – Чуть ли не на тысячу.

Вот почему на площади было так тесно.

– Разве это плохо?

Люси продолжала хмуриться.

– Нет, – сказала она. – До тех пор, пока все ведут себя спокойно. Будьте вежливы и спокойны.

– Люси…

– Пойду дам команду, чтоб развернули транспарант, – сказала Люси и исчезла.

Через минуту под восхищенные возгласы длинный двадцатифутовый транспарант во всем своем великолепии взвился над женскими шляпками. «Внесите изменения в Закон о собственности замужних женщин!» – требовали высокие буквы. Не увидеть призыв из окон Вестминстера было невозможно.

– Как здорово! – пробормотала Хэтти.

Аннабель кивнула, чувствуя, как ее переполняет радость. Душевный подъем стоявших рядом женщин пронизывал ее, как солнечные лучи воду, учащая пульс, согревая изнутри и снаружи. Так вот почему люди объединяются…

Биг-Бен пробил четверть второго. На тротуаре собралась толпа зевак, но если они ожидали бурного действа, то были разочарованы. По задумке демонстрацию должны видеть, а не слышать.

В половине второго по толпе внезапно прокатилась волна тревоги. Аннабель настороженно огляделась. Довольно высокая, она сразу увидела и поняла, в чем дело, – слева на них надвигалась ровная колонна людей в шляпах со сверкающими шипами. По телу Аннабель пробежала дрожь. Такие головные уборы носила лондонская полиция.

– Что там? – спросила Хэтти, вытягивая шею.

– Полиция.

– О, господи! – Лицо Хэтти стало белым, как мел.

Аннабель сжала плечо подруги и почувствовала, что та дрожит.

– Не волнуйся, – подбодрила ее Аннабель. – Думаю, они пришли на всякий случай, все-таки толпа слишком велика, мало ли что может произойти.

Хэтти судорожно замотала головой.

– Мой отец… если он узнает… и что я сбежала от мистера Грейвса…

– Сними-ка ты ленту, – спокойно сказала Аннабель, – и постарайся не показывать беспокойства.

Хэтти с испуганным видом стянула через голову ленту и попыталась засунуть ее в карман плаща.

– Нет, – сказала Аннабель, – отдай ее мне.

Полицейские рассредоточились и стали быстро пробираться сквозь толпу. По всей видимости, они пытались разбить демонстранток на небольшие группы и вытеснить их с площади.

Рядом с Аннабель и Хэтти остановился седовласый полицейский с поникшими усами. За ним подошел еще один, помоложе. Его масляные темные глаза сразу же насторожили Аннабель.

– Следуйте за мной, мисс, – сказал старший. – Побыстрее, пожалуйста.

Хэтти сжала ее руку.

– Что, если они спросят, кто мы? – прошептала она.

– Вряд ли, у них нет для этого причин, – пробормотала Аннабель, но частое дыхание Хэтти выдавало тревогу. – Постарайся избавиться от плаща и, когда подойдем к тротуару, притворись случайной прохожей.

Хэтти на ходу сбросила свой нелепый плащ, под которым оказалась скромная коричневая форма служанки, чересчур плотно облегавшая ее пышную фигурку. Должно быть, какая-нибудь девушка с кухни недосчиталась сегодня своего наряда…

– Ну и ну, да ты просто красотка. – От вкрадчивого голоса волосы у Аннабель встали дыбом. Масляные Глаза догнал их и теперь поедал взглядом Хэтти, не отставая от нее ни на шаг. – Как тебя зовут, милашка?

Сердце Аннабель заколотилось. С таким мужчиной нужно было обращаться очень, очень осторожно. Хэтти же повела себя так, как повела бы на ее месте любая светская леди, – шла, гордо подняв голову, будто не замечая его.

Лицо полицейского вытянулось и помрачнело.

– Эй, – прорычал он, – я с тобой разговариваю.

Аннабель перевела взгляд на пожилого полицейского. Он шел далеко впереди и, казалось, даже не замечал, что происходит у него за спиной.

– Вы, – сказал офицер, – я к вам обращаюсь.

Хэтти молчала. Мысли вихрем носились у Аннабель в голове.

– Вот стерва, – пробормотал парень, и Хэтти вздрогнула.

Рука полицейского обвилась вокруг ее талии, притягивая девушку к себе.

Аннабель не задумываясь встала на пути наглеца.

– Сэр, остановитесь! – Ее собственный голос прозвучал в ушах далеким ревом.

Полицейский застыл, в его глазах мелькнуло удивление. Затем его взгляд прошелся по ней, медленный и скользкий, как слизняк.

– А ты кто такая?

– Сэр…

– Идешь себе и иди, не лезь куда не просят, – сказал он. – Мы заняты, не мешай. – Он глядел прямо в глаза Хэтти, а его рука скользнула с талии на грудь и сжала ее.

Потрясенная Хэтти обомлела, побледнев от ужаса. Губы полицейского растянулись в улыбке.

Прилив ярости захлестнул Аннабель, и она ударила кулаком прямо по ухмыляющейся физиономии негодяя.

Раздался хруст, вой, обеими руками парень схватился за нос.

– Беги! – шепнула Аннабель Хэтти. – Убегай отсюда скорее. – Она подтолкнула подругу.

Поверх рук, зажимающих нос, на нее, сверкая яростью, уставились глаза полицейского.

Святые угодники… Она, должно быть, врезала ему как следует. Только теперь Аннабель ощутила жуткую боль в костяшках пальцев.

Раздался свисток, Масляные Глаза бросился на нее и схватил. Ну нет! Она изо всей силы лягнула его сапогом в колено. Нога полицейского подкосилась.

– Чертова девка!

Набежавшие со всех сторон полицейские дергали и трясли ее, Аннабель сопротивлялась, яростно извиваясь всем телом. Платье затрещало и порвалось, вдобавок Аннабель споткнулась и сильно ударилась коленями о булыжники, где в грязи валялась ее раздавленная сапогами шляпа.

Дело принимало серьезный оборот. Ведь Аннабель ударила полицейского. Скрутив ей руки за спиной, полицейские подняли ее и поставили на ноги. Ей хотелось извиваться и царапаться, как кошка в капкане. Но тупая боль в коленях придала ясность ее мыслям. Не стоит, они победят, несмотря ни на что. Поэтому Аннабель не стала сопротивляться.

Ее затащили в стоящий рядом полицейский экипаж и захлопнули дверцу. Аннабель подняла голову, откинула волосы с лица и огляделась вокруг.

Три женщины сидели на скамейках вдоль стен, их бледные лица были устремлены на нее. Аннабель с трудом поднялась на ноги и закачалась, колени вдруг подкосились.

– Садитесь сюда, милая. – Одна из женщин, едва ли старше ее самой, похлопала по деревянной скамейке слева от себя.

Аннабель опустилась на сиденье, пытаясь сдержать дрожь в ногах. Из-за стены доносился возмущенный гнусавый голос полицейского, которого она ударила.

– Что происходит? – спросила она. И сама услышала смятение в собственном голосе.

Никто не успел ответить, потому что дверца кареты распахнулась и полицейский поднялся по ступенькам. Слава богу, не тот, которого она ударила.

Экипаж резко тронулся, и Аннабель едва не свалилась со скамейки.

– Сэр, – хрипло спросила она, – куда вы нас везете?

Молодой офицер избегал ее взгляда.

– Никаких разговоров, мисс.

Она уставилась на него, а он так же упрямо смотрел прямо перед собой.

– Они везут нас в тюрьму, милая, – сказала женщина рядом с ней.

В тюрьму?!

– А ну тихо, – сказал полицейский, теперь уже более резко, и положил дубинку на колени.

На противоположной скамейке всхлипывала маленькая белокурая женщина с мятой зеленой лентой через плечо.

Примерно через четверть часа карета остановилась перед огромным неприступным зданием. Железные буквы над входными воротами сообщили Аннабель, куда она попала: тюрьма Миллбанк.

Их продержали час в затхлом предбаннике. Наконец звякнул колокольчик, и Аннабель ввели в душный кабинет. Клерк за столом даже не взглянул на нее, пока она усаживалась. Его глаза не отрывались от толстой конторской книги, в руке он держал перо. Ровным голосом он спросил ее имя и место жительства и велел сдать ридикюль. Затем пододвинул к Аннабель журнал.

Рядом с ее именем было написано: «Оказание сопротивления и нападение на государственного служащего».

Дрожащей рукой Аннабель нацарапала подпись.

– Сэр, что дальше?

Мужчина даже не поднял глаз, только потянулся к звонку на своем столе.

– Сэр, – умоляюще сказала она.

Он взглянул на нее, а затем прищурился, как будто неожиданно посмотрел на яркий свет. Его рука опустилась обратно на стол.

– Ну, мисс, – протянул он, – обо всем узнаете завтра.

От ужаса тошнота подступила к горлу.

– Мне придется остаться здесь на ночь?

– Таков порядок, мисс. Если только кто-нибудь не приедет за вами и не внесет залог.

– Залог… – прошептала она.

У нее не было денег на залог. И никто даже не знал, где она находится.

Клерк протянул руку к колокольчику.

Она умоляюще наклонилась к нему.

– Сэр, не могли бы вы передать сообщение?

Он заколебался, затем с сожалением покачал головой.

– Боюсь, что не сегодня, мисс.

– Пожалуйста, всего лишь одно. Леди Катрионе Кэмпбелл.

– Леди? – Сочувствие исчезло из его глаз и сменилось подозрением.

Еще бы. Ведь, глядя на нее, нельзя было подумать, что она может составить компанию леди. Без шляпки, на пальто и лифе платья недоставало пуговиц, на голове бог знает что. Если бы она назвала имя графа Вестера Росса, пожалуй, ее просто отправили бы прямиком в Бедлам.

Аннабель опустилась обратно на стул.

– Пожалуй, не стоит.

В камере она снова оказалась вместе с женщинами из полицейского экипажа. Единственное окно под самым потолком, деревянный табурет и узкая койка в левом углу. Из зияющих трещин в старых половицах тянуло мерзким, приводящим в отчаяние запахом отбросов.

Женщина, говорившая с северным акцентом, та самая, что предложила ей место в карете, бросилась на грязную койку. Белокурая девушка робко присела рядом и обхватила руками свое худенькое тело.

– Почему мы здесь? – захныкала она.

– Я? – Северянка вытянула ноги. – Не позволила полицейскому ущипнуть себя за грудь.

Девушка, все еще стоявшая рядом с Аннабель, хихикнула.

– Неужто тебя закатали в Миллбанк из-за ерундовой оплеухи и щипка за грудь? – спросила она.

Тяжелый кокни заставил Аннабель повнимательнее взглянуть на нее.

Мрачные глаза смотрели сурово.

– Ну, что уставилась? – угрожающе спросила девушка.

– Вы ведь не суфражистка, – догадалась Аннабель.

На лице девушки появилось насмешливое выражение.

– Не-а. Вообще-то, я обчищала карманы в толпе. – Она хихикнула. – Слава богу, при мне ничего не нашли, не то бы… – Она провела пальцем по своей тощей шее.

Аннабель прислонилась к стене и медленно сползла на пол.

Она в тюрьме… Делит камеру с настоящими преступницами. Но ведь она и сама ударила полицейского, разбила ему нос до крови, значит, она такая же преступница.

Перед глазами у нее все поплыло.

Ее будут судить… Посадят в тюрьму… Она потеряет свое место в Оксфорде… Жизнь катится под откос…

Внутри у Аннабель все сжалось, будто она и в самом деле падала в пропасть. Она прижалась лбом к коленям. Холод от голой каменной стены пробирал до костей. Все тело ныло: грудь, запястья, голова, колени – потасовка с полицейскими была нешуточная.

Злобная ухмылка молодчика мелькнула у нее перед глазами, и Аннабель передернуло от отвращения. Он выглядел таким довольным, зная, что может оскорбить и унизить Хэтти и что девушкам нечем ответить. Аннабель стала разминать ноющие пальцы. Что же она наделала. Даже тетя Мэй не могла бы представить, что импульсивность однажды приведет Аннабель в тюрьму.

Время тянулось медленно, тени в камере сгущались, превращаясь в мрачную темноту. Каждые четверть часа через оконное стекло доносился бой Биг-Бена. Вскоре после семи дверь камеры распахнулась и появился тюремный охранник.

– Энн Хартли.

Девушка-суфражистка с севера поднялась с койки.

– Сэр?

– За вами приехал ваш брат.

– Наконец-то, – пробормотала Энн Хартли. – Удачи, – бросила она через плечо и чуть не споткнулась о подол своей узкой юбки, торопясь побыстрее покинуть камеру.

Карманница даже не подняла головы. Белокурая суфражистка смотрела на дверь, ее глаза блестели в темноте.

– А у меня никого нет, – жалобно произнесла она. – Никто за мной не придет. – В ее голосе слышалась звенящие истерические нотки. – У меня никого нет, – повторила она и начала раскачиваться из стороны в сторону.

Кровать заскрипела.

– Эй ты! А ну прекращай, – сказала воровка-кокни.

Девушка захныкала, скрип продолжался.

Аннабель с трудом поднялась на ноги. Она устроилась на освободившемся месте рядом с раскачивающейся девушкой и молча обняла ее за плечи. Девушка прижалась к ней и заплакала, как ребенок.

Было уже около десяти часов вечера, когда снова послышались тяжелые шаги охранника.

– Мисс Аннабель Арчер. Следуйте, пожалуйста, за мной.

Колени захрустели, когда она стала подниматься. Девушка, Мэгги, потянулась к ней и слабо сжала ее руку. Она только что успокоилась.

На негнущихся ногах Аннабель последовала за охранником, щурясь от яркого света в коридоре. Это, должно быть, профессор Кэмпбелл, он же граф Вестер Росс. Или ее просто ведут на допрос.

Боже, пусть это будет граф!

Ее вели по бесконечному лестничному пролету, от долгого подъема заболели колени.

Охранник остановился перед массивной черной дверью. Директор тюрьмы, гласила латунная табличка под окошком в двери. Внутри кабинета, спиной к ней, стоял мужчина.

Словно сквозь туман, Аннабель увидела блестящие белокурые волосы.

Глава 23

Кабинет директора тюрьмы представлял собой мрачное помещение с низким потолком, темными панелями на стенах и душным запахом старых пыльных ковров. Там и стоял Монтгомери.

Тело Аннабель стало зыбким, как вода. Как бы ей хотелось упасть в его объятия, закрыть глаза и позволить ему унести ее. Куда угодно.

Она спохватилась и сделала реверанс.

– Ваша светлость.

Выражение его лица было бесстрастным и непроницаемым. Светлые глаза внимательно изучали ее грязные юбки, недостающие пуговицы… Аннабель почувствовала, что краснеет. Она бессознательно провела рукой по волосам.

В два шага он очутился рядом с ней, обдав запахом дождя и влажной шерсти. Его глаза методично осматривали ее лицо в поиске ссадин.

– Вы ранены?

Тихий вопрос сделал то, чего не смогла сделать тюрьма, – в носу у нее защипало, на глаза набежали слезы. Аннабель быстро смахнула их.

– Все в порядке.

Монтгомери перевел взгляд на охранника позади нее, его глаза стали холодными, как замерзшее море.

– Покажите мне, где ее содержали.

В кабинете повисла растерянная тишина.

– Немедленно.

– Конечно, ваша светлость, – заикаясь, произнес охранник. – Пожалуйста, следуйте за мной.

Аннабель смотрела вслед удаляющемуся Монтгомери, стараясь сохранять спокойствие. Вдруг кто-то коснулся ее локтя. Она вздрогнула.

– Рэмси!

На нее смотрели добрые карие глаза камердинера.

– Мисс Арчер, рад вас видеть. – Он окинул ее неодобрительным взглядом. – Хотя и при довольно необычных обстоятельствах. – Он подвел ее к стулу у стены. – Позвольте помочь вам.

Аннабель опустилась на деревянное сиденье. Под юбками у нее дрожали колени.

– Как он узнал, что я здесь? – спросила она.

Рэмси кивнул.

– Во-первых, позвольте мне извиниться за задержку. Заседание в Вестминстере, естественно, затянулось. У выхода его светлость поджидали три молодые леди, они-то и сообщили ему, что вы задержаны лондонской полицией. Затем потребовалось некоторое время, чтобы найти нужное, э-э, учреждение.

Ее мысли вихрем проносились в голове. Ответ Рэмси породил больше вопросов, чем объяснил что-то. Почему ее подруги отправились именно к Монтгомери? И, что еще важнее, почему он согласился помочь?

Рэмси, очевидно, неправильно истолковал ее тревожное молчание.

– Все позади, мисс, – успокаивал он. – Директор этого… заведения появится с минуты на минуту, и тогда со всеми неприятностями будет покончено.

И в самом деле, директор тюрьмы прибыл еще до возвращения Монтгомери. По его виду было понятно, что ему пришлось впопыхах натягивать на себя одежду, оторвавшись от уютного домашнего очага. Его сопровождал клерк. Судя по промокшей от дождя шляпе, его специально послали за журналом учета, в котором Аннабель заставили расписаться.

Когда через несколько минут Монтгомери вернулся в кабинет, его глаза метали молнии, а на левой щеке подергивался мускул.

Директор тюрьмы быстро шмыгнул за массивный стол.

– Камеры не соответствуют никаким нормам, установленным министерством внутренних дел, – без предисловий начал Монтгомери. – Грязные, холодные, забитые до отказа.

Директор одернул жилет.

– К сожалению, не хватает…

– И на каком основании задержана эта дама? – требовал ответа Монтгомери. – На их демонстрацию было получено разрешение.

Неужели? Вот так новость!

Директор тюрьмы лихорадочно пролистал журнал учета.

– Действительно, разрешение имеется, – признал он. – Вероятно, нарушительницы, то есть дамы, были задержаны за сопротивление полиции и нападение. – Он неуверенно поднял голову. – Мисс Арчер разбила нос полицейскому.

Последовала короткая пауза и недоуменный взгляд герцога.

– Ну, совершенно очевидно, что здесь имеет место какое-то недоразумение, – вкрадчиво произнес Монтгомери.

Директор тюрьмы кивнул.

– Очевидно, ваша светлость.

– Следовательно, ее досье нужно удалить, а шерифу сообщить, что дело прекращено.

– Будет исполнено, сэр.

Себастьян подозвал Рэмси, не сводя глаз с директора тюрьмы.

– Какова сумма залога?

Директор выглядел удивленным – очевидно, ожидал, что герцог просто заберет узницу с собой.

– Пятьдесят фунтов, ваша светлость.

Аннабель чуть не ахнула. Для нее это была немыслимая сумма. Увидев, как Рэмси достает чековую книжку из внутреннего кармана пальто, она чуть не свалилась в обморок.

Монтгомери подписал чек на столе директора и молча повернулся, чтобы уйти.

Рэмси хотел было взять Аннабель под руку, но та застыла на месте.

– Пойдемте, мисс, – упрашивал Рэмси.

Монтгомери обернулся, в его взгляде читалось нетерпение. Он вопросительно смотрел на Аннабель. Она подошла к нему и поднялась на цыпочки, чтобы прошептать что-то на ухо. Ей совсем не хотелось к нему приближаться, ведь от нее наверняка исходил жуткий тюремный запах, но…

– В камере осталась еще одна суфражистка, – тихо сказала она, – Мэгги. За ней некому прийти, она в отчаянии.

Монтгомери отступил и посмотрел на нее долгим, непроницаемым взглядом. Затем протянул руку в сторону Рэмси, который тут же снова достал чековую книжку.

В кабинете воцарилась полная тишина, герцог подписал второй чек на пятьдесят фунтов и приказал освободить Мэгги утром.

Щеки Аннабель пылали. Она подумала о женщине-кокни, порыв помочь и ей боролся со здравым смыслом. Монтгомери положил конец сомнениям, крепко взяв ее за руку и выведя из кабинета.

Под проливным дождем у черного входа их ждала карета без опознавательных знаков. Рэмси бросил промокшему извозчику монету.

– Белгрейв-сквер, тридцать семь.

Карета, покачиваясь, ехала по ночному городу, оба хранили молчание. Монтгомери выглядел чужим, словно незнакомец, и от этого Аннабель чувствовала себя потерянной.

Она обошлась ему в сто фунтов, а даже не была его любовницей. Чтобы найти ее, он обыскал все тюрьмы Лондона, хотя она велела ему держаться подальше. А ведь Монтгомери отличался строгими принципами, и для него использовать свое положение означало идти наперекор своей натуре. Просто сказать «Благодарю вас» за все, что он сделал, казалась смехотворно малой платой.

– Куда мы направляемся? – наконец спросила она.

– Прошу прощения, я думал, вы знаете. В мою резиденцию в Белгравии.

Герцог не поворачивался. Если не считать осмотра лица в поиске следов жестокого обращения, он вообще мало смотрел на нее сегодня вечером. Эта мысль тяжким грузом лежала на душе.

– Хотя, возможно, вы предпочтете остановиться в «Кларидже», – добавил он, когда она ничего не ответила.

– В отеле? – Даже она слышала об этом знаменитом месте.

Он кивнул.

– Вы могли бы воспользоваться моими апартаментами. А завтра вам подадут экипаж и отвезут на вокзал.

Он говорил так вежливо. Безлично вежливо. Дело было не только в том, что рядом был Рэмси. Она чувствовала отчужденность, как будто Монтгомери аккуратно перерезал невидимую нить, которая связывала их друг с другом почти с первой встречи. Ему, очевидно, все еще хотелось чувствовать себя ее защитником и покровителем, но было ясно, что он противится этому желанию. Пусть так. Ведь он всего лишь следует ее просьбе: держится на расстоянии. Но почему-то от этой мысли ей не становилось легче. Горечь, будто тяжелый камень, сжимала грудь, не давая дышать.

– Меня вполне устраивает Белгрейв-сквер, ваша светлость.

Белый, украшенный лепниной городской дом Монтгомери имел четыре этажа и выходил окнами на парк на противоположной стороне улицы, скрытый сейчас ночной тьмой. Четыре белые колонны украшали главный вход. Не прошло и часа, как прямиком из тюрьмы Аннабель перенеслась в самый богатый район Лондона. В это трудно было поверить. Она тяжело поднималась по ступенькам, опираясь на руку Рэмси, словно старуха. В холле, пока лакеи принимали у пришедших перчатки, пальто и шляпы, она успела заметить люстру и широкую дубовую лестницу.

Монтгомери разговаривал с одной из служанок. Судя по ее свежему накрахмаленному платью и манерам, это была экономка. Наконец он повернулся к Аннабель. Лицо его было по-прежнему отчужденным.

– Милли покажет вам вашу комнату, – сказал он, кивнув на молодую горничную, стоявшую рядом с экономкой. – Вы можете принять ванну или заказать ужин.

Ванна… Ужин… Настоящий рай…

И все же она с радостью променяла бы все это на каплю теплоты в его голосе. На его подбородке золотилась щетина. Должно быть, он побрился очень рано, а сейчас близилась полночь. Он с утра на ногах, позади у него еще один долгий день, об этом говорили и щетина, и резко обозначившиеся морщины вокруг его прекрасного рта. В конце концов, он вовсе не бог, а простой смертный.

Аннабель глубоко вздохнула, стараясь унять нарастающее волнение. Как же ей хотелось сейчас уткнуться ему в плечо… Ведь, смертный он или нет, держится он так, словно судьба всего мира зависит от него одного. И кто-то должен подарить ему хоть каплю нежности за его заботы…

Ее пристальный взгляд не укрылся от внимания Монтгомери. В глубине его глаз вспыхнул огонек, непроницаемое лицо дрогнуло. На мгновение ей почудилось, что он вот-вот прикоснется к ней, но герцог просто стоял, сжимая и разжимая правую руку.

– Спокойной ночи, мисс Арчер, – сказал он.

– Не набрать ли вам ванну, мисс, пока я приготовлю комнату? – спросила Милли.

Спальня, на взгляд Аннабель, и без того была идеально подготовленной. Пышные темные бархатные шторы и тепло от поющего в камине огня придавали комнате уют и несколько смягчали холодную элегантность деревянных светло-голубых панелей и высокого оштукатуренного потолка.

– Ванна была бы очень кстати, – ответила Аннабель.

Ей хотелось как можно быстрее смыть с себя ужасный дух Миллбанка.

Ванная комната поражала изысканностью. Все здесь было продумано до мелочей: белая плитка от пола до потолка, сверкающие краны и большая овальная медная ванна. На полках стояли стеклянные мыльницы с кусками благоухающего дорогого мыла и розовые хрустальные флаконы с лавандовой эссенцией и розовым маслом.

Милли открыла краны. Горячие белые струи хлынули в ванну, и поднялся пар. Аннабель стала раздеваться, а служанка вышла и вернулась обратно с охапкой накрахмаленных белых полотенец, ночной рубашкой и белым шелковым халатом. Она положила вещи на стул у ванны и исчезла, шурша накрахмаленными юбками.

Когда тело погрузилось в горячую воду с ароматом лаванды, у Аннабель вырвался вздох наслаждения. Она откинула голову на край ванны. Как приятно после заточения почувствовать себя невесомой. Девушка утопала в блаженстве, не в силах протянуть руку за куском мыла. Пена была шелковистой, мягкой и роскошной, как сливки. От нежного трения губки по коже побежали горячие мурашки. То же самое происходило с ней, когда в Клермонте в полночь она летела через весь замок, разыскивая Монтгомери, как будто он был единственным противоядием от смертельной отравы. Тогда Аннабель жаждала последнего, прощального поцелуя. Теперь она понимала, как нелепо себя вела. Каждый поцелуй с ним только разжигал в ней желание, и ей требовалось их все больше и больше. Наверное, никогда она не сможет насытиться его поцелуями… утолить свою жажду, так, чтобы с легкостью попрощаться с ним.

Губка коснулась костяшек ее пальцев, все еще розовых и воспаленных от удара о полицейского. Аннабель поморщилась. Сегодня она была так близка к тому, чтобы разрушить свое будущее. Но появился Монтгомери и освободил ее так же легко, как открывают дверцу клетки пойманной птицы. И, как любой здравомыслящий человек, освободив дикое существо, он оставит ее на произвол судьбы.

От этой мысли ей вдруг стало больно. Какой бы путь они ни выбрали, боли не миновать. И все же больнее всего было сознавать, что она больше никогда не почувствует прикосновения его мягких губ. Аннабель осторожно положила губку на край ванны.

Он вернул ей завтра.

В ее силах подарить ему сегодня.

Пар клубился от ее тела, когда Аннабель поднялась из ванны. Она покачнулась, чувствуя головокружение. Вытерлась полотенцем и втерла немного розового масла в еще влажную кожу, распустила волосы и взбивала волнистые пряди, пока те не заблестели. Накинула на себя белый шелковый халат. Вернувшись в комнату, дернула шнурок звонка.

Когда Милли появилась на пороге, сердце Аннабель билось в тяжелом, медленном ритме.

– Отведите меня к его светлости, пожалуйста.

Глаза служанки украдкой скользнули по слишком откровенному одеянию гостьи.

– Его светлость в это время обычно в личных покоях, мисс.

Слуги, конечно, будут болтать. Но разве это имеет значение?

Аннабель босиком направилась к двери.

– Я знаю.

Глава 24

Себастьян сидел, откинувшись в кресле, его волосы все еще слегка курчавились после ванны. Он раздумывал, не отправиться ли среди ночи в клуб, чтобы снять напряжение фехтованием. Ванна не помогла. Книга не помогла. Жестокое неудовлетворенное желание все еще пульсировало в его жилах… агрессия, не находящая выхода. О, выход был только один. Стоило ему увидеть Аннабель, грязную, оборванную, – и он возжелал ее. Он хотел защищать ее, обладать ею, не расставаться с ней. Но угрозой или силой от нее ничего не добьешься. Она не уступит.

Дрова в камине тихонько потрескивали, так уютно, по-домашнему, и этот треск только сильнее разжигал его недовольство. Подумать только, оказывается, самое тяжкое испытание для него – ничего не предпринимать. Отчего-то сегодня вечером мысли о чести ему приносили мало радости.

Легкий стук в дверь вывел Себастьяна из задумчивости. Никто не приходил в его покои в ночное время. Он уже поднялся, чтобы открыть, когда дверная ручка повернулась.

Каким-то непонятным образом Монтгомери знал, что это Аннабель. И все равно оказался не готов к ее появлению. На мгновение все мысли исчезли из его головы.

Ее волосы были распущены; сверкающие, великолепные пряди струились потоками цвета красного дерева до самого пояса. И на ней практически не было одежды…

Жар пробежал по всему телу Себастьяна.

Тончайший белый халат обрисовывал каждый изгиб, когда она медленно шла к нему. Босые ноги мелькали в складках подола, и его сердце сжалось от боли, когда он увидел ее бледные ступни, такие хрупкие и незащищенные…

Монтгомери почувствовал, как в нем поднимается волна возбуждения. Он с трудом поднял глаза и взглянул ей в лицо.

– Аннабель? – Его голос прозвучал резко. – Что-то случилось?

Она сделала еще шаг и оказалась между его коленей, ее запах окутал его. От этого аромата у него помутилось в голове.

– Боюсь, что случилось, – ответила она.

Каждый мускул его тела напрягся, когда Аннабель осторожно взяла книгу из его рук и опустилась к нему на колени.

– Что происходит? – спросил он, от волнения еле двигая языком.

Тяжесть мягкого женского тела отдавалась во всем теле сладкой болью.

– Я по тебе соскучилась, – пробормотала Аннабель.

Сначала ее взгляд скользил по его горлу, плечам, груди, затем пальцы коснулись обнаженной кожи в разрезе халата.

В инстинктивном порыве его руки резко схватили ее за плечи, сминая теплый шелк.

– Если ты пришла из благодарности…

Ее глаза расширились.

– Нет, – твердо сказала она, – нет.

Взгляд Аннабель скользнул по его торсу, по выпуклости под халатом, и он едва сдержал стон. С нее станется, она вполне могла положить руку и туда…

Аннабель подняла взгляд, и розовый румянец залил ее скулы.

– Я хочу тебя, Монтгомери.

Я хочу тебя, Монтгомери.

Его объятия ослабли, она придвинулась ближе и поцеловала его.

– Как я скучала по тебе, – выдохнула она ему в губы.

Соскользнула и опустилась на колени между его бедер. Дыхание Себастьяна стало прерывистым, когда тонкие пальцы Аннабель начали теребить узел пояса на его халате. Он взял ее за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза.

– Я не могу предложить больше того, что уже предложил.

Ее глаза слегка сузились.

– Знаю…

Она распахнула его халат. Какое-то время в комнате слышались только прерывистое дыхание обоих и потрескивание огня.

Когда Аннабель снова взглянула на него, ее глаза блестели от возбуждения. Она наклонилась и прикоснулась губами к его груди, от чего у него вырвался гортанный звук. А ее губы скользили все ниже по его телу, вниз, вниз по напрягшимся мышцам на животе… Правой рукой Себастьян непроизвольно обхватил ее затылок.

Вдруг Аннабель замерла, ее теплое дыхание мягко обдавало его ноющий член.

– Аннабель…

Она приникла губами к его пылающей плоти.

Себастьян изогнулся от острого наслаждения.

– Боже…

Влажное, мягкое тепло и нежность. Неземное блаженство… Он застонал, его пальцы блуждали в ее волосах. Он никогда бы не попросил ее об этом, но в мечтах он представлял все именно так… Однако тайные фантазии бледнели по сравнению с ощущениями, которые он испытывал сейчас, когда при каждом прикосновении ее языка по его венам разливался огонь.

Ее губы скользили вверх и вниз по всей длине возбужденной плоти, кожа Себастьяна покрылась потом. Внутри нарастала волна желания… С титаническим усилием он отстранился, поднялся на ноги и подхватил Аннабель на руки.

Взгляд Монтгомери был прикован к большой кровати, занимавшей большую часть комнаты, Аннабель прильнула к нему, смущенная и взволнованная тем, что ее унесли, словно завоеванную добычу. С величайшей осторожностью Себастьян опустил ее на край матраса, в глубине его глаз полыхало обжигающее синее пламя.

Аннабель содрогнулась. Так вот на что это было похоже, – когда вся его страсть сосредоточена лишь на ней одной. Время остановилось, мысли вспыхнули и растаяли, словно искры. Во всем мире существовал лишь он один. И ее желание быть с ним рядом.

Монтгомери взял ее лицо в руки, поглаживая большими пальцами уголки губ.

– Как я хочу тебя, – сказал он, наклонился и поцеловал ее.

Первый же его поцелуй был глубоким, его губы требовали, направляли, отдавали… Он целовался как мужчина, который знал, что ему не придется останавливаться. Так оно и было, не придется. Один вид его сильного тела, накрывающего ее, словно ленивая, жаркая волна, делал ее безвольной и бездыханной…

Когда он прервал поцелуй, Аннабель тяжело дышала. Она лежала на спине, а ее ноги все еще свисали с края кровати, халат был распахнут. Монтгомери нависал над ней, любуясь ее телом, его глаза задерживались на всех деликатных местах, которые больше всего интригуют мужчину.

Ей следовало бы возмутиться, прикрыть наготу, изобразить стыдливость. Увы, моральных устоев у Аннабель было так мало, безнадежно мало, поэтому она вздернула подбородок и закинула голову, показав ему шею.

Улыбка исчезла с лица Монтгомери. Он отступил назад, его халат скользнул на пол с мягким шуршанием.

Аннабель судорожно проглотила образовавшийся в горле комок. Да он мог бы соблазнить ее одним своим телом – таким стройным, мускулистым, с рельефными мышцами, от которого прямо-таки исходила жизненная сила. Белая кожа, на груди светлая копна волос песочного цвета, как и дорожка, спускающаяся по его плоскому животу к мужской плоти… И там, внизу, он был не менее прекрасен – сильно возбужденный, демонстрирующий всю мощь своего желания…

Вдруг у Монтгомери вырвался возглас удивления, и Аннабель взглянула ему в лицо. Его взгляд застыл на ее разбитых коленях, глаза сузились до щелочек.

– О, – сказала она, – ничего страшного.

Он бережно поворачивали ее ногу, рассматривая огромные синяки.

– Кто это сделал?

– Никто. Сама упала, когда меня забирали, – поспешно добавила Аннабель, когда он поднял глаза, и она увидела дикий гнев на его лице.

Аннабель вздрогнула. Странно, сейчас она была еще более возбужденной, чем раньше. Она протянула к нему руку.

– Прошу тебя, – прошептала она, – иди ко мне.

Его взгляд скользнул по ее обнаженному телу, распростертому на кровати, и, как Аннабель и надеялась, жажда мести в его глазах исчезла.

Себастьян опустился на колени. Он поцеловал ее в голень прямо под синяком, совсем не так, как прежде. Раньше его поцелуи были полны желания, желания обладать ею. Этот был мягкими, как прикосновение перышка. Он благоговел перед ней, будто она была хрупкой драгоценностью. Еще один поцелуй, в бедро, его пальцы ласкали чувствительную кожу во впадинках под коленями… Блаженство разлилось по телу, как сироп, теплый и сладкий. Блуждание языка по внутренней стороне ее бедра, нежные поцелуи, легкое покусывание – и вот Аннабель беспокойно заерзала на простынях. Теплая рука скользнула вверх, по другой ноге, между бедер. Там его пальцы остановились, раздвинув ее лоно… большой палец скользнул внутрь. Аннабель вздрогнула. Умелым движением он ласкал ее снова и снова, и ее губы раскрылись в беззвучном стоне. Жар разливался повсюду, к чему он прикасался своими ловкими пальцами, своим шелковистым ртом. Он целовал ее между ног… Движения его языка напоминали теплые, влажные волны, и она забылась, растворяясь в его ласках. Его язык проникал все глубже, и Аннабель будто провалилась в забытье, пока ее руки не вцепились в простыни, и она с криком не выгнулась навстречу ему…

Аннабель лежала, обессиленная, и дрожь наслаждения еще пробегала по ее телу, когда он поднялся над ней, уперевшись локтями по обе стороны от ее головы. Она почувствовала горячий, жесткий толчок внутри себя и вздрогнула, выйдя из оцепенения.

– Пожалуйста… – Она положила руку ему на грудь.

Себастьян издал сдавленный звук, по его прекрасному лицу было видно, каких усилий ему стоило остановиться.

– Пожалуйста, без детей, – быстро сказала Аннабель.

Неясная тень пробежала по лицу Себастьяна, и он быстро кивнул.

Когда он вошел в нее, у Аннабель вырвался бессвязный всхлип. Его мужская плоть была внушительных размеров, и Аннабель задрожала от инстинктивного страха, который охватывает любую женщину перед соитием.

Он почувствовал ее трепет и ослабил напор, его движения стали более нежными и медленными.

– Не бойся, любовь моя, – прошептал он, – просто позволь мне войти в тебя… Вот так…

Его тело было далеко не так спокойно, как его ровный голос. Мышцы спины содрогались под ее ладонями.

То ли от этой дрожи, то ли от его хриплого шепота возле ее уха, то ли от мягкого прикосновения его щеки Аннабель подчинилась и увидела, как стекленеет взор Себастьяна, когда он входит в нее.

Он завладел ее телом и разумом, погружаясь в нее все глубже, и вот она уже полностью была в его власти. Ее взгляд был прикован к его лицу, напряженному от животной страсти, пока толчки внутри ее тела не разрушили все границы между ними, заставив забыть, где небо, где земля. И в миг, когда Аннабель снова достигла пика, Себастьян содрогнулся и отстранился от нее. Голова его опустилась, он уткнулся в изгиб ее шеи… Рука Аннабель легла на его влажный затылок. Себастьян скатился с нее и лежал неподвижно, словно мертвый.

Аннабель наблюдала за Себастьяном – как он прошел через комнату в угол, где стояли кувшин и таз, вымылся, а затем вернулся к кровати с влажной тряпкой. Наверное, ей полагалось испытывать стыд от того, что он разгуливает перед ней совершенно голый. И уж совершенно точно от того, что он ее тщательно вытирает. Но она, должно быть, лишилась последних остатков морали еще где-то между дверью его комнаты и креслом.

Аннабель положила руку на живот, внутри которого он только что побывал. Он сдержал слово. Был осторожен, заботясь о ней. Даже табун диких лошадей не остановил бы ее на пути к экстазу, когда он ласкал ее своим умелым ртом, поэтому она хорошо представляла, чего ему стоило контролировать себя. Замечательный, надежный человек.

Матрас прогнулся, когда Себастьян прилег рядом.

Приподнявшись на локте, подперев подбородок ладонью, он изучал ее из-под полуприкрытых век. Сейчас он выглядел по-другому. Моложе. Аннабель не удержалась и провела кончиком пальца по изгибу его нижней губы. Его рот тоже выглядел по-другому, теперь его губы казались мягкими и полными. Это была настоящая близость, доступная лишь избранным, – видеть его таким. Монтгомери-мужчину, а не герцога. Как бы она хотела, чтобы он был просто мужчиной…

Монтгомери поймал блуждающую по своему лицу руку Аннабель и начал играть с ее пальцами. Слишком поздно она спохватилась и не успела вырвать ладонь. Он уже не выпустил ее.

– Ты всегда прячешь свои руки, – сказал он. – Почему?

Аннабель вздохнула.

– Они безобразные.

Он осторожно разжал ее кулак.

– Почему ты так думаешь?

– Все в чернильных пятнах, – пробормотала она.

Он поцеловал ее пальцы.

– Это их нисколько не портит.

– А еще у меня мозоли, – сказала Аннабель, внезапно испытав странное желание открыть Себастьяну свои недостатки.

– У меня тоже, – спокойно ответил он.

Аннабель бросила на него удивленный взгляд.

Себастьян широко развел пальцы правой руки и указал на небольшую шишку у кончика среднего пальца.

– Здесь от ручки. – А потом положил ее палец между средним и безымянным пальцами. – А здесь от вожжей.

Глядя, как их пальцы ласкают друг друга и переплетаются, Аннабель вдруг снова ощутила внизу живота странное томление и тяжесть. Она действительно была жадной, особенно в том, что касалось его.

– А это от чего? – Она коснулась мозоли на его ладони.

– От молотка.

– Молотка?

– Да. Большой такой молоток для вбивания кольев в землю.

– И часто вы этим занимаетесь, ваша светлость?

Уголки его рта дернулись.

– Частенько. Работа на земле отвлекает меня от всяких мыслей.

– Тогда понятно, откуда вот это, – пробормотала она, проводя пальцами по изгибу его бицепса.

Под ее пристальным взглядом мышца сразу затвердела. Аннабель улыбнулась, радуясь, что теперь имела право прикасаться к нему вот так.

– Ты и правда разбила нос полицейскому? – спросил он, перевернул ее руку и стал разглядывать розовые костяшки пальцев.

Улыбка исчезла с ее губ.

– Правда.

Она чувствовала, как томление покидает его тело.

– Почему? – требовательно спросил он.

– Полагаю, потому, что я не леди и мне негде было научиться давать пощечины. В детстве мне приходилось иметь дело с деревенскими мальчишками…

Монтгомери наклонился над ней, его глаза были серьезны.

– Что он сделал?

Она уклонилась от его взгляда.

– Обидел мою подругу.

На лице Монтгомери появились суровые, жесткие морщины.

– Ах вот как.

– Я не против, если ты ликвидируешь всю лондонскую полицию, – тихо сказала Аннабель. – Но, может быть, подождем до завтра?

Его хмурый взгляд смягчился, лишь когда она провела своей распутной ногой вверх по его икре.

– Ах ты шалунья, – пробормотал Себастьян. Он поднес ее руку к губам и запечатлел поцелуй на ладони, затем осторожно отпустил. – Это чудесная, умелая рука, – сказал он. – Никогда не прячь ее.

Чтобы сохранить подольше его поцелуй, Аннабель сжала пальцы в кулак. Как она могла когда-то считать его холодным и суровым! Да, он мог быть и таким, но не в отношении нее. Аннабель не могла не чувствовать, насколько привлекательна в его в глазах. И желанна.

И все же… Все же он совершил несколько бессердечных поступков, и это факты, а не досужие сплетни.

– Монтгомери, можно тебя спросить?

– Себастьян.

– Что?

– Зови меня Себастьян.

Она колебалась.

– Зачем?

– Это мое имя.

Она знала. Себастьян Александр Чарльз Эйвери, если уж совсем точно, а далее следует длинный ряд разных титулов, более и менее значительных. Аннабель запомнила их, когда впервые изучала его биографию в «Летописи аристократии». Она также была совершенно уверена, что только его самые близкие друзья и, возможно, жена когда-либо называли человека его положения по имени.

– Боюсь, для этого я недостаточно хорошо тебя знаю, – сказала она.

Ироническая улыбка изогнула его губы.

– Я только что был внутри тебя. И через четверть часа намерен это повторить.

Аннабель почувствовала, как лицо заливается краской.

– Это совсем другое…

– Вряд ли, – сказал он. – Доставь мне удовольствие. А потом спрашивай что угодно.

Аннабель вздохнула.

– Себастьян.

Он опустил ресницы и издал звук, подозрительно похожий на мурлыканье.

– Себастьян, – хрипло сказала она, просто чтобы посмотреть, что он будет делать.

Его глаза приоткрылись.

– Ну, теперь ты доволен? – Аннабель хихикнула, она, которая никогда не хихикала.

Монтгомери медленно улыбнулся в ответ, сощурив глаза и показав ровные белые зубы. О боже, улыбающийся Себастьян был просто неотразим.

– Из-за чего ты развелся с женой?

Глава 25

Оказывается, в спальне были часы. Теперь Аннабель слышала, как громко и отчетливо они отсчитывали еще одну минуту повисшей в воздухе неловкой тишины. Себастьян лежал рядом с ней, неподвижный, как камень. Видимо, тот факт, что Аннабель делит с ним постель, не давал ей права на чрезмерное любопытство.

– У меня не было особого выбора, – наконец ответил Себастьян. Он разглядывал балдахин над кроватью и выглядел скорее задумчивым, чем раздраженным. – Через полгода нашего брака она сбежала с другим мужчиной. Младший сын баронета из поместья по соседству. Она вообразила, что любит его с детства. Я нашел их в гостинице на пути во Францию.

О…

– Ужасно, – с трудом вымолвила она после паузы.

Он пожал плечами.

– Ну, как есть.

Перед Аннабель с поразительной ясностью промелькнули картины: Себастьян, поднимающийся по скрипучей лестнице, растерянный трактирщик, следующий за ним по пятам… Себастьян врывается в тускло освещенную комнату… вопли перепуганных любовников…

– Почему ты не… – У нее почему-то перехватило дыхание, и она не смогла закончить фразу.

Сильные руки сомкнулись вокруг ее талии, Себастьян притянул ее к себе. От ощущения сильного теплого тела рядом все мысли Аннабель сразу смешались в голове. Но выражение его лица было задумчивым и насмешливым; очевидно, он и не думал о занятиях любовью.

– Почему я не застрелил их на месте? – предположил он.

Аннабель ответила быстрым кивком.

– Потому, что оно того не стоило. Ни тогда, ни в будущем.

О, Себастьян. Что же нужно сделать, чтобы ты потерял голову?

Ее лицо потеплело. Ну, теперь-то она знала по крайней мере одно средство…

– Большинство мужчин в такой ситуации и не подумали бы о будущем, – заметила Аннабель.

– Большинство вообще не думает.

Себастьян провел руками по ее талии, медленно, будто хотел успокоиться от прикосновения к ее нежному телу.

– Я стоял там, в ногах кровати, а они смотрели на меня, и по их глазам было видно – они уверены, что сейчас я их застрелю, – продолжал Себастьян. – Но в тот момент я ничего не чувствовал. Вообще ничего. И поэтому мог спокойно оценить ситуацию. Я приказал их задержать. И поставил условие: она должна уехать в Италию навсегда. Но я их пальцем не тронул. Она всегда считала, что у меня ледяное сердце, и, к счастью для нее, оказалась права.

– Нет, – возразила Аннабель, – не верю, что твое сердце ледяное. А с ее стороны это… просто предательство.

Его блуждающие руки беззастенчиво ласкали ее ягодицы.

– Как яростно ты встаешь на мою защиту, – пробормотал он. – Она оказалась вероломной, да, но, главное, несдержанной, мне не следовало жениться на ней.

– Наверняка ты был влюблен до безумия, раз сделал предложение, – сказала Аннабель, досадуя на себя за то, что эта мысль ей неприятна.

Себастьян помотал головой.

– Я женился на ней, потому что мой отец продал ее отцу одно из наших поместий, а тот сумел разыграть свою карту. Видишь ли, он мечтал видеть одну из дочерей герцогиней, а мне нужна была жена. Так что жениться и получить в приданое весьма дорогое фамильное поместье казалось мне весьма выгодной сделкой.

– Вот как.

– Действовал я вполне рационально, и тем не менее этот шаг привел к чудовищным последствиям.

Сколько расчетливости было в его поступке… Но именно так заключались браки среди людей его класса. Их целью были союзы, которые принесли бы как можно больше материальных благ – деньги, власть, землю. А для удовольствия мужчина всегда мог завести любовницу.

– Я думала, в высшем свете заводить любовников – обычное дело.

Его взгляд потемнел.

– Пока не появится наследник – нет. Любой мальчик, которого она зачала бы в браке, по закону считался бы моим сыном. Но, даже посадив ее под замок, я больше не мог быть уверенным, что родившийся наследник будет моим собственным сыном. Ведь к тому времени она уже показала, на что способна… Кроме того…

Себастьян погрузился в задумчивое молчание, но его тело напряглось. Аннабель коснулась губами его шеи. Когда это не помогло, она нежно провела по ней языком. Себастьян тихо застонал, и она ощутила, как его восставшая плоть коснулась ее тела. Ответный трепет пробежал у нее между ног, и она попыталась оседлать его, не попадая, пока он не направил ее, крепко обхватив за бедра.

Он смотрел на нее снизу вверх, его щеки пылали.

– Я ничего не замечал. Она либо ненавидела меня так сильно, что готова была на все, лишь бы сбежать, либо любила того юношу больше всего на свете. В любом случае я ни о чем даже не подозревал.

Большинство мужей не подозревает, что их жены сбегут во Францию, хотелось ответить ей. Но это было не все и не главное. Аннабель скользнула ладонями по его рукам на своих бедрах и вплела свои пальцы в его.

– Как после этого ты можешь доверять людям? – прошептала она.

Себастьян резко повернулся, и Аннабель оказалась на спине, а он сверху. Она испуганно дернулась. И обнаружила, что не может пошевелиться. Его твердая возбужденная плоть решительно пролагала путь между ее бедрами. Колени Аннабель сами собой приподнялись и обняли Себастьяна. Она застонала. Да, когда дело касалось его, всякая мораль или скромность покидали ее… В его глазах светилось понимание.

– Я тщательно подбираю свое окружение, – сказал он, – только таких, кто, глядя мне в глаза, совершенно неспособны скрыть своих мыслей. Тогда я вполне могу позволить себе верить им на слово.

Аннабель рассмеялась.

– Постарайся, чтобы никто об этом не знал. Иначе твоя жизнь сильно усложнится.

Внезапно его взгляд стал напряженным. Она чувствовала мощную пульсацию в преддверии разрядки…

Себастьян перевернул ее на живот.

Он перебросил ее спутанные волосы через плечо, горячий язык коснулся шеи. Сколько жажды чувствовала она в его поцелуях, в прикосновениях к покрытой нежным пушком коже и потаенным местечкам, которые вновь ожили. Аннабель выгнула спину, наслаждаясь ощущением крепких мышц и жестких волос на его груди, прижатой к ее плечам.

– Мне нравится твой смех, – пробормотал он между ласками. – Он такой мелодичный.

– Лучше музыки Мендельсона?

Он прикусил изгиб ее шеи, совсем чуть-чуть, и она ахнула.

– Лучше, – ответил Себастьян, – гораздо лучше.

Его руки скользнули между матрасом и шелковистой тяжестью ее грудей, и от ласкового прикосновения к затвердевшим розовым соскам с ее губ неожиданно сорвался стон. Удивительно, о ее теле он знал такие вещи, о которых она даже не подозревала, и чем больше тайн он открывал ей, тем больше она покорялась ему, и вот уже в мире не осталось ничего, кроме ощущений, пока… сзади не прижались его бедра, раздвигая ей ноги, чтобы войти внутрь.

Аннабель замерла, как только догадалась о его намерении.

Его голос у ее уха был загадочным и мягким, как черный шелк…

– Ты позволишь?..

Она возбужденно сглотнула. Его губы были такими мягкими, такими нетерпеливыми, он приник к изгибу ее подбородка, нежно покусывая, золотистая щетина слегка покалывала ей кожу.

– Да, – прошептала она.

Да, да, и еще раз да. Скоро она будет согласна на все, она и сейчас полностью в его власти.

На этот раз не было никакой борьбы, лишь плавное, горячее скольжение, радость от того, что она снова соединяется с ним. Аннабель зарылась в прохладные простыни пылающим лицом, когда Себастьян приподнял ее бедра немного выше. Ее пальцы беспомощно вцепились в матрас.

Платон ошибался. Недостающая половина души вовсе не сатирическая выдумка. Чувство завершенности, когда они с Себастьяном сливались в одно целое, было пугающе, радостно реальным. Все казалось таким правильным и настоящим, будто никогда не должно было закончиться. И снова он скользящими толчками настойчиво вел Аннабель к экстазу, его пальцы ласкали ее между ног, пока она не растворилась в отдаленном эхе собственных криков. И все же в пылу страсти ее пронзил укол сожаления оттого, что он отстранился, вместо того, чтобы найти освобождение внутри нее…

Они лежали, расслабившись, безвольно переплетя руки и ноги, он на спине, она прижималась к его боку, закинув вялую ногу на бедра Себастьяна. Щека Аннабель прижималась к его груди. Именно там, казалось, сосредоточился его восхитительный аромат. «Все дело в волосках, – думала Аннабель, перебирая их пальцами. – Как мудро со стороны мужчин иметь маленькую ароматную шерстку именно там, куда они так любят класть голову женщины».

Себастьян лениво водил пальцами по ее затылку, нежно поглаживая кончиками пальцев кожу головы, и ей хотелось замурлыкать, как довольная кошка. Через несколько часов наступит утро, все закончится. И все же такого удовлетворения Аннабель не чувствовала уже много лет, если вообще когда-либо испытывала – то было глубокое, тихое спокойствие, будто на мучительный вопрос наконец-то получен долгожданный ответ и все встало на свои места. Может быть, позже она и пожалеет о том, что снова не смогла устоять перед искушением. Но не сейчас.

Аннабель провела пальцами по груди Себастьяна, как раз там, где в ровном ритме билось его сердце.

– Тогда… – произнесла она, – когда я пришла к тебе…

Себастьян приподнял ее подбородок большим пальцем.

– О чем ты?

Ей было неловко говорить, труднее, чем она ожидала.

– Когда ты сидел в кресле, – объяснила она.

– Ах тогда, – сказал он, и его глаза вспыхнули.

– Знаешь, я никогда раньше… Просто читала о таком. В некоторых книгах.

– В некоторых книгах? – повторил он, приподняв одну бровь.

– Да. Иногда случайно натыкаешься на… описания… в древнегреческих манускриптах. Или видишь на греческих вазах.

– Значит, я должен благодарить древнегреческую керамику, – пробормотал Себастьян, переведя взгляд на ее губы.

И, невероятно, Аннабель была уверена, что, если бы он захотел, она и сейчас смогла бы проделать то же самое…

Одной рукой Себастьян убрал назад ее непослушные пряди.

– Кто он? – тихо спросил он.

Сердце Аннабель замерло. Она не ожидала, что он заговорит на эту тему. Когда-либо.

У нее перехватило дыхание. Наверное, своим глупым желанием убедить его в том, что не слишком опытна, она сама дала ему повод задать подобный вопрос.

Но рассказать ему о Уильяме? От этой мысли в душе все переворачивалось.

Монтгомери ждал, Аннабель не отвечала, и чем дольше она молчала, тем больше в ней закипала злость, после всего, что он рассказал ей о герцогине. Ведь он хотел узнать самые гадкие ее тайны в тот момент, когда она все еще лежала обнаженная в его постели, почти устыдившись, что отдалась ему. Этой ночью она не перенесет его презрения.

– Он ничего для меня не значит, – выдавила наконец Аннабель.

Пальцы Себастьяна стали разминать ей плечи, и она поняла, что ее тело стало жестким, как доска.

– Он ничего не значит, – тихо сказал он, – только если ты не хочешь, чтобы я за это рассчитался.

– Что ты имеешь в виду?

Его глаза были непроницаемы.

– У тебя есть опыт, но ты не замужем и не овдовела. Значит, с тобой кто-то плохо обошелся.

Да, тот человек поступил с ней мерзко, но Аннабель понимала, что Себастьян спрашивал не об этом.

– Нет. Все произошло с моего согласия, – сказала она.

Его тело расслабилось. Так значит, он ожидал худшего.

Интересно, что бы он сделал с тем типом… Аннабель вспомнила гнев и ярость у Монтгомери на лице при виде синяков на своих коленях. Он готов был уничтожить того мерзавца.

– Мне было семнадцать. Мой отец был викарием, поэтому его иногда приглашали на ужин или вечеринку в поместье, которому принадлежал наш приход, и он брал меня с собой. Однажды летом у хозяина поместья гостил молодой человек. Уильям. Ему был двадцать один год, и он был вторым сыном виконта.

– Так он дворянин, – тихо сказал Себастьян.

– Да. Он сразил меня наповал. Элегантный, обходительный, блистающий красноречием. Зеленый бархатный фрак… кудри, падающие на чело… прекрасен, как лорд Байрон.

Себастьян усмехнулся.

– Разумеется, он моментально очаровал меня, – продолжала Аннабель. – Пригласил меня на танец, и в конце второго рила я уже была без ума и от его изысканных манер, и от его кудрей.

– Он соблазнил тебя, – мрачно сказал Себастьян.

– Я была легкой добычей. Уильям был совершенно не похож ни на одного из знакомых мне молодых людей. Я была буквально ослеплена. Мы беседовали о литературе, политике, его интересовало мое мнение, а я чувствовала себя серьезной, значительной персоной. Видишь ли, наша деревня очень маленькая, и после смерти мамы отец совсем перестал ездить в город. Меня это не тревожило, пока я не встретила Уильяма. Ну а тут во мне будто что-то прорвалось.

– Лондонский ловелас, обративший свой развратный взор на дочь викария? Милая, в семнадцать лет у тебя почти не было шансов устоять.

– Но ведь я прекрасно понимала, что поступаю неправильно. Любая приличная девушка знает, что так нельзя.

– Он тоже знал, – возразил Себастьян. – Он сделал тебе предложение?

Аннабель грустно усмехнулась.

– Я так и не поняла. Говорил-то он много, но все вокруг да около. Умолял меня бежать с ним в Америку, подальше от его отца, там он собирался разбогатеть самостоятельно. Ну а когда наступила осень, он действительно уехал в Америку. И даже письма не оставил.

Последовала небольшая, короткая пауза.

– Ты любила его, – произнес Себастьян. Его голос был так холоден, что она вздрогнула.

– Думала, что любила, – ответила Аннабель. – Он очень красиво ухаживал.

Уильям признался ей в любви. Признание потрясло девушку, но она медлила с ответным и, когда наконец произнесла его, в ее понимании это было священной клятвой. Аннабель прошептала ее ему на ухо, когда он лежал на ней, потный и задыхающийся. Неделя свиданий, потом несколько совокуплений – и он навсегда ушел из ее жизни.

Аннабель умирала от стыда и досады. Только через несколько дней до нее дошло, что она не ошибается, – Уильям уехал из Кента, даже не попрощавшись, бросил ее. В жизни этого богатого повесы она стала всего лишь мимолетным летним приключением.

– Что случилось потом? – В голосе Себастьяна прозвучало подозрение.

Аннабель закрыла глаза.

– Самое худшее.

– Пошли слухи?

Она мрачно посмотрела на него.

– Я обнаружила, что у меня растет живот.

Себастьян стал бледным, как привидение.

– И где же, – спросил он, – где ребенок?

Она покачала головой.

– Его не было. Я потеряла его вскоре после того, как отец отправил меня в Йоркшир, к своей тетушке. Тетушке Мэй.

Тетушка Мэй тогда намекнула, что Аннабель должна радоваться потере ребенка. Наверное, и вправду должна. Но вместо этого Аннабель испытала горечь, ведь она уже любила своего малыша. Увы, ее тело подвело…

Губы Себастьяна коснулись ее волос, и она обнаружила, что прижимается к нему, не в силах унять дрожь и остановить изливающиеся слова.

– Когда я наконец призналась во всем, отец первым делом потащил меня в Лондон. Он был убежден, что виконт заставит Уильяма поступить как подобает благородному человеку. Вместо этого его светлость назвал меня шлюхой, которая пыталась, да не смогла подцепить богатого молодого лорда, и сказал, что внук-деревенщина ему не нужен.

Последовала пауза. Когда Себастьян заговорил снова, его голос был опасно мягким.

– Скажи мне, кто этот негодяй.

Боже, ни за что!

– Большинство людей на его месте сказали бы то же самое.

– Отнюдь не большинство… – возразил было Себастьян, но тут же осекся. – Черт возьми, кажется, в нашу первую встречу в Клермонте я и сам обвинил тебя в чем-то подобном!

– Как видишь, не он один…

Себастьян резко выдохнул.

– Теперь я кое-что понимаю. Знаешь, тогда мне казалось, что ты вот-вот дашь мне пощечину. Я подумал, что ты, должно быть, совершенно сошла с ума.

– О, я и правда была в бешенстве. Мне показалось, будто я снова стою в кабинете его светлости.

Себастьян сел и уставился на нее сверху вниз.

– Назови его имя.

– Я бы предпочла не делать этого. Да, он вел себя ужасно, но не он разрушил мою жизнь. Я сделала это сама.

– Разрушила свою жизнь? – Себастьян нахмурился. – Звучит странно. Я никогда не встречал женщины сильнее и решительнее тебя.

Аннабель быстро-быстро заморгала, глядя на бархатный балдахин.

– Ведь пострадала не только я. Мой отец… ты бы видел его лицо, когда я сказала…

Внутри отца будто бы погас свет, который и так еле теплился после смерти матери.

– Наверное, он не успел простить меня перед смертью, – хрипло произнесла Аннабель. – Коронер сказал, это произошло внезапно, сердечный приступ. Себастьян, папа никогда толком не заботился о себе, так что это моя вина. Он наверняка даже не заметил, что ему нездоровится, и если бы я была там…

– Нет, – сказал Себастьян, и Аннабель оказалась в его объятиях, снова окруженная теплом, силой и поддержкой. – Он был взрослым мужчиной, – услышала она его слова. – Ты сделала свой выбор, он – свой. Не вини себя. Единственный человек, которого ты можешь контролировать, – ты сама.

– Но именно этого я и не делала, – прошептала она ему в грудь. – Я себя не контролировала.

И поплатилась, как же она поплатилась! Ее добродетель погибла на пыльном полу конюшни. Она потеряла ребенка, уважение отца. Вскоре после его похорон пришло известие, что и тетушка Мэй, суровая северянка, скончалась от своего постоянного кашля. А теперь Аннабель снова, обнаженная, лежит в постели очередного аристократа. Она напряглась в объятиях Себастьяна, и он позволил ей подняться.

– Я была глупой и импульсивной, – сказала она. – Странно, что из всех людей ты единственный так снисходителен к моей глупости.

Себастьян долго не отвечал.

– Тебе не требуется мое прощение, – наконец сказал он, – а мне не за что тебя прощать.

Он рывком откинул покрывало.

Аннабель позволила ему уложить ее так, как он хотел. Ее спина прижалась к его груди. Нос Себастьяна уткнулся ей в затылок. Обеими руками он обнял ее и плотно укутал одеялом. Будто поймал в ловушку, надежно, по-настоящему. Ей было все равно; усталость затягивала ее, как зыбучий песок, веки сомкнулись.

Губы Себастьяна коснулись ее уха.

– Эти бездны внутри тебя, они взывают ко мне, – пробормотал он.

Обнимавшая ее за талию рука отяжелела, и Аннабель поняла, что Себастьян уснул. Мужчина, который не спал почти сутки и любил женщину дважды за ночь… Аннабель лежала, закрыв глаза, а мысли ленивыми кругами бродили в голове.

Эта ночь выдалась не такой, как она ожидала. Что ждут друг от друга любовники? Что они приятно проведут время. Однако она чуть не довела его до слез. Ее рассказ он выслушал чутко и внимательно, как друг, и в его глазах не было и намека на осуждение.

Потом набежала еще одна мысль. Себастьян хотел, чтобы она стала его любовницей, а утраченная невинность играла ему на руку. Аннабель нахмурилась, желая, чтобы противный голосок внутри исчез. Но разве стал бы он предлагать невинной девушке стать его любовницей? Нет. В глубине души Аннабель знала, что честь не позволила бы ему. И разве выбрал бы Себастьян себе в невесты девушку своего круга, у которой раньше был любовник? Тоже нет.

Его руки крепче сомкнулись вокруг нее, как будто даже во сне он вдруг почувствовал ее смятение. Аннабель, наверное, заплакала бы, если бы не навалившаяся усталость. Ей было хорошо здесь, в этой спальне, в этих сильных, не осуждающих, а защищающих руках, и она не представляла, как ей теперь жить без Себастьяна.

Глава 26

Себастьян проснулся и обнаружил рядом с собой восхитительную женщину. Она спала, уткнувшись ему в грудь, и теплые пряди ее волос, словно шелковая сеть, струились по его горлу и торсу. Он тут же заключил ее в объятия.

Трудно было удержаться и не прикоснуться к ней. Его руки скользили по изящным изгибам, неторопливо поглаживая, наслаждаясь прикосновениями к нежной мягкости ее тела. В дымчатом полумраке рассвета ее гладкая бледная кожа переливалась, как жемчуг. С тихим шорохом он отодвинул простыни и толчком перевернул ее на спину.

Аннабель что-то недовольно пробормотала во сне, слабо попытавшись снова укрыться в его объятиях.

Джентльмен не стал бы тревожить ее сон. Но когда Себастьян видел ее в своей постели, такую близкую, доверчивую, обнаженную и мягкую, он отбрасывал всякую сдержанность и вежливые манеры. Им двигало лишь желание ощутить нежность этого тела, готовность принять его, увидеть глаза Аннабель, туманящиеся от наслаждения, которое он ей дарил. Устроившись между ее бедер, он покрывал поцелуями ключицы, шею, раскрасневшиеся от сна щеки…

Аннабель шевельнулась, ресницы ее затрепетали, и она вынырнула из своих снов. Себастьян поцеловал ее еще не открывшиеся глаза.

Когда он оторвался и взглянул на нее, глаза были уже открыты, их зеленые глубины еще туманились ото сна. Себастьян улыбался, словно влюбленный дурак, наблюдая, как к ней возвращаются воспоминания о прошедшей ночи.

Вдруг по лицу Аннабель пробежала тень. Себастьян остановился. Не слишком ли он утомил ее своим вниманием? Но она уже потянулась навстречу, отвечая ему, и от шелковистого прикосновения бедер к его ногам все здравые мысли вылетели у него из головы. Ее ногти впились ему в плечи, будто говоря ему, что излишняя нежность не нужна… Царапая его, издавая гортанные стоны, она показывала, что хочет страсти. И вскоре спальню заполнили его собственные стоны, а их тела переплелись в неистовом слиянии…

Себастьян расслабленно откинулся на спинку кровати, блаженствуя, Аннабель приникла к его плечу. Ее пальцы рисовали круги на его груди. Он чувствовал, как ее дыхание легкими струйками стекает по его остывающей коже. Как странно, как чудесно оказаться вдруг на вершине блаженства, ведь Себастьян никогда даже не мечтал об этом. Счастье не для таких, как он, думал он раньше.

Он поцеловал Аннабель в макушку.

– Я куплю тебе яхту, – пообещал он.

Ее рука на его груди замерла.

– Конечно, это будет не греческий галеон, – продолжал он, – но на ней мы могли бы отправиться в Персию. А еще куплю тебе дом рядом с Белгрейв-сквер.

Завтра же он купит ей дом. Она будет рядом, и он будет целовать ее мягкий рот по утрам перед тем, как уйти на службу. А после долгого дня в парламенте он приходил бы и ложился с ней в постель.

Аннабель молчала.

– Что с тобой, любовь моя?

Снова молчание. Наверняка неспроста.

Себастьян взял Аннабель за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза. Выражение ее лица ошеломило его. Взгляд был измученный и несчастный. Будто что-то надломилось в ней в эту ночь, все мечты были разбиты и остались лишь горькие сожаления.

– Я что-то сделал не так, – медленно произнес он.

– Нет, – возразила Аннабель, – не в этом дело.

Она села, завернувшись в простыню, прижимая ее к груди.

Ледяная дрожь пробежала по спине Себастьяна.

– Тогда в чем же?

Аннабель лишь опустила ресницы.

– Посмотри на меня, – выдавил он.

Девушка повиновалась, и от него не ускользнуло, как напряглась ее шея, когда она пыталась выдержать его взгляд. Сердце замерло, он начал лихорадочно вспоминать, что же сделал не так. Аннабель, обнаженная, сидела у него на постели. Лишь десять минут назад она задыхалась от страсти в его объятиях. А сейчас отдалялась, воздвигая вокруг себя стену с единственной целью – отгородиться от него. И это еще сильнее разожгло в нем инстинкт собственника.

– Почему ты пришла ко мне вчера вечером? – спросил Себастьян.

Еще один тревожный взгляд.

– Я пришла не для того, чтобы заключить сделку.

– Зачем, – повторил он требовательно, – ты пришла ко мне?

Плечи Аннабель поникли.

– Я хотела тебя, – пробормотала она. – Я так хотела тебя.

– А теперь все изменилось?

Ее глаза странно заблестели. Боже правый. Неужели она вот-вот заплачет?

– Аннабель…

– Я всегда буду хотеть тебя, Себастьян, – сказала она. – Разве может быть иначе?

Эти слова должны были привести его в восторг, но Себастьян услышал в них прощальный звон. Так звенит клинок, перед тем как вонзиться. И даже если делать вид, что ничего не слышишь, смертельный удар все равно неизбежен.

– Значит, ты не останешься со мной? – произнес он безжизненно.

Аннабель прикусила губу.

– Не останусь. Я уже говорила.

– Ты пришла, и я сказал, что не могу предложить тебе большего.

– Да, сказал. А я не могу остаться.

Он издал короткий, иронический смешок.

– Ты и правда не говорила, что согласна на мои условия. Я посчитал это само собой разумеющимся. Думал, что все решено. Оказывается, я ошибался…

– Я никогда не имела в виду…

Он поднял руку, прерывая ее.

– Как, как ты можешь уйти? После всего… – Она умоляюще смотрела на него, и Себастьяну захотелось встряхнуть ее. – Как ты можешь думать об уходе?! Между нами происходит что-то… непостижимое, ты сама знаешь.

– Да, – сказала она, – но это ничего не меняет, разве нет?

Нет! Это меняло все! Теперь он был убежден, что они должны оставаться вместе на долгие, долгие годы.

– Не надо, – произнес он хрипло, – отказываться от того, что есть, лишь потому, что не можешь получить все.

Взгляд Аннабель метнулся к двери. Она готовилась к бегству… В груди Себастьяна кипело отчаяние, черное и тяжелое, как смола. Подобное он уже чувствовал однажды, много лет назад, в кабинете покойного отца, когда вдруг в одночасье увидел со всей ясностью, что вот-вот потеряет состояние.

– Аннабель… – пробормотал он.

Ее губы дрожали, он чувствовал, как трещит по швам ее броня, и все же благодаря своему проклятому упрямству она оставалась непреклонной. Будь она проклята, ее непоколебимая воля, будь проклята ее гордость, ее самообладание! Все, что так привлекало Себастьяна в этой девушке, теперь оборачивалось против него.

– Я люблю тебя, Аннабель, – неожиданно вырвалось у него. Совсем не так, как он хотел бы произнести эти слова в первый раз.

Она замерла. Что-то похожее на панику промелькнуло на ее лице, руки, теребящие покрывало, побелели.

Тяжелое молчание повисло между ними и в конце концов само по себе стало красноречивым ответом.

У Себастьяна внутри что-то оборвалось, что-то жизненно важное, и на мгновение ему показалось, что он умирает. От боли в груди у него перехватило дыхание. Прекрасный способ убедиться, что у него и в самом деле есть сердце.

Монтгомери поднялся с кровати и подобрал свой халат, который все еще лежал на полу, куда он уронил его прошлой ночью. Повернувшись спиной к Аннабель, он натянул халат и тщательно завязал пояс.

– Себастьян…

Ее голос был едва слышен. Он обернулся.

Ее глаза казались огромными на бледном лице.

– Однажды меня уже использовали и выбросили, как надоевшую игрушку, – сказала она, – я до сих пор иногда ощущаю себя… ненужной вещью. Я не в силах пройти через это еще раз.

Себастьян схватил ее запястья.

– Даю тебе слово! Я оформлю письменное обязательство, что ты ни в чем не будешь нуждаться. Я буду заботиться о тебе как о своей жене.

Аннабель слегка вздрогнула.

– Я верю тебе. Но, боюсь, мне это не подходит.

Какая безумная несправедливость – из-за давней обиды, которую причинил ей вовсе не он, она не получит его, а он не получит ту, которую желал больше всего на свете!

– Пойми, ты требуешь слишком многого, – сказал Себастьян сквозь зубы.

Ее взгляд метнулся в сторону.

– Да, – прошептала она. – Слишком многого.

Себастьян отпустил ее, сжав руки в кулаки. Он мог бы приковать ее к своей кровати. Только это не поможет… Он наклонился и коснулся губами ее лба. Кожа была липкой и холодной.

– Я буду в своем кабинете, – произнес он. – Обо всем, что касается вашего отъезда, можете справляться у моей экономки. – И вышел, не оглядываясь.

Глава 27

– У тебя сегодня что-то с глазами.

Обиженный голосок Хэтти прервал горькие раздумья Аннабель. В нос ударил едкий запах скипидара. Будто очнувшись, Аннабель с удивлением заметила, что тени на полу студии удлинились. Должно быть, сеанс близился к концу. Аннабель позировала для «Елены Троянской» в последний раз.

– Очень жаль, – ответила она. – А что с ними?

Хэтти опустила кисть, подыскивая слова.

– Понимаешь, в них нет искры, – наконец сказала она.

Необязательно быть художником, чтобы увидеть, что Аннабель пребывала в печали. По ее глазам, словно через окно, было видно, что сегодня в душе ее царят пустота и растерянность. И так будет много дней. Дней? А может, месяцев, а может, и лет.

Аннабель тяжело вздохнула.

– Я не знаю, что делать.

– Ничего, ничего. – Хэтти положила кисть и вытерла руки об испачканный фартук. – Закончим завтра. Надо было отменить сегодняшний сеанс, слишком мало времени прошло с того ужасного дня. – Ее карие глаза внезапно наполнились слезами. – Как представлю, что из-за меня ты оказалась в тюрьме… Ты такая храбрая, не могу передать, как мне жаль…

– Ну что ты, – возразила Аннабель. – Я вовсе не храбрая, просто вступилась за тебя. Ничего особенного я не сделала.

– По-твоему, ничего особенного?! – Возмущенная Хэтти выглядела очень забавно. – Ты чуть не прикончила того ужасного типа одним ударом! Нет, нужно было изобразить тебя Афиной, богиней войны, разящей мужчин голыми руками.

Аннабель устало улыбнулась. Афина была к тому же и богиней мудрости, а она, Аннабель, была далеко, далеко не мудрой…

Я люблю тебя, Аннабель.

Его голос преследовал ее с того самого утра, когда она покинула Лондон. Аннабель догадывалась, чего стоило такому человеку, как Себастьян, державшему в узде все эмоции, обнажить свою душу, и все же ответила на его признание молчанием. Вместо этого она корила себя за то, что совершила колоссальную ошибку, придя к нему в спальню. У Себастьяна не было никаких сомнений в своих чувствах. Он доказал это. Наверняка разрешения на демонстрацию суфражисток добился он сам, поскольку никто из его секретарей этого не делал. Рискуя репутацией, он освободил ее из тюрьмы и ничего не ждал взамен. А она нанесла ему глубокую рану. Я не знала. Разве могла она представить, что ее власть над ним столь огромна?

– Теперь у тебя совсем мрачный вид, – сказала Хэтти.

– Потому что я окоченела. Можно пошевелиться?

– Боже, конечно, двигайся! – всплеснула руками Хэтти. – Не хочешь взглянуть на себя?

Аннабель сгибала и разгибала затекшие руки.

– А можно? Не принесет ли это несчастье? Как же примета – не смотреть на портрет, пока он не закончен?

– Ерунда, – сказала Хэтти. – Сказать по правде, это все выдумки художников. Знаешь, бывают такие трудные клиенты, которые каждый час норовят взглянуть на холст. Вот художники и придумывают всякое, чтобы их отпугнуть. А ты вела себя образцово. Так что можешь созерцать.

Аннабель осторожно обошла тесно стоящие мольберты и мраморные бюсты, стараясь ничего не задеть юбками. Когда она наконец присоединилась к Хэтти у высокого мольберта, ее изумлению не было предела. Она словно глянула в волшебное зеркало: на картине ее черты были переданы с поразительной точностью, но кисть Хэтти ухватила и все, что обычно Аннабель старательно скрывала.

– Так вот какой ты видишь меня… – потрясенно произнесла она.

Хэтти развязала фартук.

– Ты здесь такая, какой, думаю, могла бы быть, – сказала она, – если бы осмелилась. И именно такая, какой хотела бы стать я.

– Вот… такой?

– Да. Хотя бы раз в жизни. Подожди, пока портрет не будет закончен. Обещаю, что он будет ослепителен.

– Еще ослепительнее? – тускло произнесла Аннабель.

– О да, – сказала Хэтти. – Понимаешь, эта картина непременно должна быть ослепительной, чтобы произвести фурор в гостиной Джулиана Гринфилда. Он согласился устроить торжественный показ во время важной деловой встречи через несколько дней.

При мысли о том, что десятки мужчин увидят ее в таком виде, по телу Аннабель пробежала дрожь. Как хорошо, что она не вращается в деловых кругах.

Студия Хэтти в Школе рисования Раскина находилась всего в миле от гостиницы «Рэндольф», поэтому девушки решили немного прогуляться. Подруги не спеша шли по Хай-стрит, миссис Форсайт и охранник Хэтти следовали по пятам. Для зимнего дня было необычайно тепло, прекрасные шпили Оксфорда и башни из песчаника четко вырисовывались на фоне постепенно темнеющего неба. В груди Аннабель разлились благодарность и упоение, стоило ей взглянуть на знакомые стены колледжа медового цвета и серые свинцовые крыши. Ведь она чуть было не лишилась всего этого.

– Хэтти, – спросила Аннабель, стараясь говорить тихо, – чья это была идея – обратиться к герцогу, чтобы освободить меня?

Вчера, приехав в Оксфорд, Аннабель еще не пришла в себя окончательно, находясь в каком-то оцепенении. Подруги взволнованно перешептывались, а она говорила очень мало, чтобы не пришлось лгать, если спросят, где она провела ночь.

– Катрионы, – ответила Хэтти. – Профессора Кэмпбела не было, он как раз в это время уехал в Кембридж, и она сказала, что нужно обратиться к герцогу.

– Но почему?

– Ты же знаешь Катриону, – сказала Хэтти, пожав плечами. – Разве поймешь, что у нее в голове? Но она настаивала, и ведь оказалась права! Вы с ним знакомы, и как джентльмен он был просто обязан прийти на помощь. Признаюсь, сначала я не очень-то верила в успех, но герцог не колебался ни секунды. – Ее лицо приняло хитроватое выражение заправской сплетницы. – А сегодня утром я узнала, что он освободил еще дюжину суфражисток. Слышала?

Что-то внутри Аннабель похолодело.

– Дюжину? – сказала она. – Что за чепуха? Кто тебе это сказал?

Хэтти нахмурилась.

– Леди Мейбл. Не знаю, откуда она узнала. Тоже от кого-нибудь. Земля слухами полнится. – Лицо Хэтти стало серьезным. – Аннабель, я уже говорила тебе, но, поверь, если бы у Монтгомери ничего не вышло, я бы пошла к отцу и умоляла бы его помочь.

– Знаю, милая, – рассеянно ответила Аннабель.

Этого еще не хватало… Слухи о Миллбанке и вмешательстве Себастьяна, гуляющие по Оксфорду, не сулили ничего хорошего.

Мощный грохот прокатился по небу и отозвался дрожью в теле Аннабель. Хэтти взвизгнула.

– Быстрее! Сейчас хлынет! – Она поспешила вперед, спасаясь от первых брызг дождя, словно вспугнутая кошка.

Не прошло и двух дней, как вслед за слухами последовали неприятности. Мрачное предчувствие возникло у Аннабель, как только она обнаружила в почтовом ящике конверт без надписи. Сама мисс Элизабет Вордсворт, ректор колледжа, вызывала ее к себе.

Письмо выскользнуло из дрожащих пальцев. В последний раз Аннабель была в кабинете ректора сразу после поступления, когда та лично поздравила ее. Тогда ее сердце колотилось от волнения в преддверии новой жизни. Теперь же оно выскакивало из груди от страха.

– Я сразу перейду к делу, – сказала мисс Вордсворт, как только Аннабель уселась. Умное лицо начальницы стало серьезным. – Мне сообщили, что в прошлую пятницу во время демонстрации в поддержку избирательного права для женщин на Парламентской площади полицией задержана студентка Леди-Маргарет-Холл. Это правда?

Меня исключат…

Комната поплыла перед глазами… Аннабель смогла лишь молча кивнуть.

В ясном взгляде мисс Вордсворт читалось некоторое беспокойство.

– С вами хорошо обращались?

– Вполне приемлемо, мисс.

– Рада это слышать, – сказала мисс Вордсворт. – Тем не менее ситуация весьма непростая. Как вам известно, в вопросе высшего образования женщины сталкиваются с противодействием на каждом шагу. Ваше собственное поведение всегда отражается на всех женщинах, получающих высшее образование, и на нашем учебном заведении в целом.

– Понимаю, мисс.

– Скандал играет на руку нашим противникам, – продолжала мисс Вордсворт, – поэтому во время нашей первой встречи я настоятельно советовала вам уважать доверие, которое мы вам оказали, несмотря на то что стипендию вы получаете от политической организации.

Слова начальницы долетали до Аннабель как бы издалека.

– Меня исключают, – произнесла она.

Лицо мисс Вордсворт на мгновение смягчилось.

– Нет. Но с сегодняшнего дня вы временно отстраняетесь от занятий.

Аннабель подавила горький смешок. «Отстраняетесь от занятий…» На деле для нее это означало, что придется вернуться в деревню, в дом кузена. Как бы безобидно ни звучали слова ректора, для Аннабель они означали крушение мечты. Даже если изгнание лишь временное, у девушки не было родового поместья, куда она могла бы удалиться. В данный момент у нее не было ничего.

Аннабель старалась держаться прямо. Как будто таким образом надеялась избежать краха.

– Нельзя ли узнать, когда меня восстановят?

Мисс Вордсворт покачала головой.

– Мы проведем расследование. Обычно оно завершается в пользу студентки, когда слухи уже улягутся.

Аннабель достаточно разбиралась в слухах. И ей было совершенно ясно, что происшествие не забудется в течение многих лет. Она была арестована и заключена в тюрьму, она, безродная девушка, которую некому защитить…

Аннабель не помнила, как добралась до дома, поднялась по узким, скрипучим ступенькам. Она долго стояла в дверях и смотрела на крошечную комнатку. Узкая кровать, узкий письменный стол, маленький шкаф, в котором помещались ее немногочисленные вещи. Четыре месяца у нее была своя комната. Трудно представить, что скоро все это закончится…

Сквозь струйки дождя, стекавшие по окну ландо, Себастьян едва различал серые очертания Букингемского дворца. Зрелище навевало на него тоску. Когда пройдут выборы и его брат вернется домой, он непременно отправится в отпуск. Куда-нибудь в уединенное и теплое место. Греция. Черт, нет! Только не Греция…

Монтгомери понял, что королева не в духе, едва вошел в апартаменты ее величества. Ее плотная фигура казалась напряженной, словно мышеловка, готовая вот-вот сработать. Враждебность королевы ощущалась даже на расстоянии, и это не могло не тревожить.

– Сначала все эти фермеры и Хлебные законы, – произнесла ее величество, кинув язвительный взгляд на его последний отчет, – теперь вы настаиваете на том, чтобы Биконсфилд как можно чаще выступал на публике – в ратушах! Не удивлюсь, если дальше вы посчитаете необходимым предоставить избирательное право рабочим.

– Такого предложения вы не найдете в моей концепции, ваше величество.

– Впрямую нет, – сказала она язвительно, – но, полагаю, все к тому идет. Подумать только! Выступать в ратушах! К тому же Биконсфилд с его телосложением никак не сможет придерживаться предложенного вами чудовищного расписания.

– Значит, я пребывал в заблуждении, – ответил Себастьян, – полагая, что если он баллотируется на пост премьер-министра, то вполне способен общаться со своими избирателями.

Как только эти слова вылетели у него изо рта, Монтгомери понял, что они прозвучали чересчур саркастически. Он поражался сам себе. Самообладание покинуло его, да еще на важном стратегическом совещании с королевой. Ее величество казалась не менее удивленной. Ее глаза сначала расширились, а потом сузились, превратившись в холодные щелки.

– Учитывая, сколь много поставлено на карту для страны и для вас лично, я думала, что вы, как никто, заинтересованы в победе на этих выборах, – произнесла она.

Монтгомери медленно выдохнул.

– Я заинтересован. То, что я предлагаю, – лучшая стратегия для победы.

– Ваша стратегия вполне может обеспечить победу в выборах, – согласилась королева, – но это не будет победой партии.

– Не понимаю, ваше величество.

– В победе тори мало пользы, если де-факто партия перестанет быть партией тори.

Он никогда не понимал желания идти к победе окольными путями.

Королева встала, Монтгомери тоже поднялся, и она принялась расхаживать перед ним с сердитым видом.

– Я считала вас человеком с твердыми принципами. Теперь же вижу, что результат вы ставите выше принципов. О нет, мы не потерпим оппортуниста в своих рядах.

Себастьян сжал кулаки за спиной.

– И все же ни одно из моих предложений не идет вразрез с моими принципами.

Королева замерла. Она медленно повернулась к нему, что привело бы в ужас менее сильного человека.

– Значит, все хуже, чем мы думали, – холодно сказала она. – Так вы, оказывается, либерал, Монтгомери.

С таким же успехом она могла назвать его предателем. Они смотрели друг на друга с разных концов зала, настороженно пытаясь угадать, как поведет себя противник.

Когда королева заговорила снова, ее тон был ровным.

– В день вашей первой аудиенции со мной вы были юным девятнадцатилетним герцогом с глазами взрослого. Тогда я увидела в вас что-то. По правде говоря, вы напомнили мне Альберта. Он тоже был спокойным и тихим. У него был непоколебимый моральный кодекс, и он предпочитал поступки словам – качества, которые в наше время очень редко встречаются в мужчинах и которые я очень ценю. Скажите, вы никогда не задумывались, почему после развода неприятности обошли вас стороной?

Себастьян наклонил голову.

– Я всегда знал, что моя репутация находится под вашей надежной защитой, за что я вам искренне признателен.

Королева презрительно усмехнулась.

– Мы не могли допустить, чтобы порочная безмозглая девчонка погубила столь выдающегося деятеля. И все же мы слышали, что на прошлой неделе вы вступились за суфражисток. Они же злобные, глупые создания. И все как одна поддерживают Гладстона.

Ах вот в чем дело. Так-так. Вот в чем причина недовольства ее величества. Однако кто же, задался герцог вопросом, кто мог донести новость до Букингемского дворца, да еще в столь короткий срок? Тут он понял, что небольшая заминка сказала королеве все, что ей нужно было знать. На лице королевы появились следы ярости, глаза злобно прищурились. Он рассердил ее не на шутку.

– Мое участие в этом деле было частным, а отнюдь не политическим, – ответил Монтгомери.

Королева одарила его ледяным взглядом.

– Мы далеки от того, чтобы вмешиваться в личные дела наших подданных. Особенно в дела тех, кто стал личным разочарованием для нас.

Она потянулась за колокольчиком.

– Мадам, с этими женщинами обращались как с преступницами и содержали в условиях, совершенно не подходящих для женщин.

Королева смотрела на него так, как будто совсем его не знала.

– Уж не предлагаете ли вы поощрять их деятельность? Вам ли не знать, что, когда женщине дают волю, она не знает меры? Женское сердце – жестокая штука. Мы советуем вам, Монтгомери, хорошенько поразмыслить о том, каким принципам вы привержены, к чему стремитесь. Если уважение королевы не является для вас стимулом, то позаботьтесь хотя бы о своем родовом гнезде.

Раздался холодный звон колокольчика. Аудиенция была окончена. Его предупредили, его приструнили. Но что по-настоящему поразило Себастьяна, так это то, что ему было решительно все равно.

– Отстранена? – Хэтти была потрясена.

Люси и Катриона, казалось, потеряли дар речи. Крошечные сэндвичи на многоярусных тарелках перед ними были забыты, как и бутылка шампанского, которую Хэтти заказала в честь завершения накануне работы над «Еленой Троянской».

– Да, – сказала Аннабель, – но скоро меня восстановят.

Она выехала из Леди-Маргарет-Холл сегодня утром, чемоданы уже были оставлены на хранение в крошечной комнатке небольшого домика миссис Форсайт в Джерико.

– Как же так?! – бушевала Хэтти. – И все из-за меня! Оставайся у нас, тетя будет только рада.

– И у нас есть комната для гостей, – сказала Катриона. – Отец даже не заметит твоего присутствия.

– Поставим раскладушку у меня в гостиной, – предложила Люси.

– Спасибо, – сказала Аннабель, – это очень великодушно с вашей стороны, но как вы не понимаете? Если меня отправляют подальше из-за того, что я порочу колледж, вам не стоит появляться в моей компании.

– Это правда, – резко сказала Люси, – поэтому тебе следует остановиться именно у меня. Меня не заботит репутация.

Катриона и Хэтти притихли.

Атмосфера в роскошной комнате стала напряженной.

Аннабель поднялась на ноги.

– Люси, знаю, ты считаешь себя паршивой овцой, но не хочешь же ты навредить своему делу.

Нежное лицо Люси вытянулось и приобрело решительное выражение.

– Неужели ты думаешь, что я отвернусь от тебя? Ты оказалась в тюрьме из-за нашего дела, которое я обязала тебя поддержать. Так что именно я несу ответственность за случившееся. Оставайся в Оксфорде. У меня. Вместе мы справимся.

Эти крохи надежды, возможно, были даже хуже, чем пустота отчаяния.

– Люси, все оксфордские суфражистки – девушки из знатных семей. Что, если слухи обо мне дойдут до их отцов? Тогда у вас будут проблемы.

Сердитая морщинка пролегла между бровями Люси.

– Бросать товарища в беде весьма вредно для боевого духа войска. Ведь любая из нас могла бы оказаться на твоем месте.

Вовсе не любая, ни одна аристократка не ударила бы полицейского кулаком в нос.

– Мы все-таки не солдаты, – сказала Аннабель. – И не закрываем товарищей от пули грудью. Мы женщины, и нас оценивают прежде всего по нашим туалетам и репутации, а не по нашей храбрости. Поверь, тебе будет легче поддерживать боевой дух войска, если я исчезну.

Оставив замолчавших в растерянности подруг, Аннабель вышла из отеля «Рэндольф» в холод унылого утра. Быстрым шагом она шла по бульвару Сент-Джайлс, направляясь к арочному входу в Сент-Джонс, где у нее оставалось еще одно, последнее, дело.

Дженкинс сидел за столом, зарывшись в бумаги. На левой стороне головы волосы встали дыбом, будто за них он пытался силой вытащить из глубин разума одну из своих блестящих идей. При виде до боли знакомой картины рабочего хаоса в его кабинете Аннабель едва сдержала слезы.

– Мисс Арчер.

Дженкинс снял очки и недоуменно моргнул. Знакомые жесты отозвались болью в сердце Аннабель.

– Не припоминаю, что просил вас прийти сегодня.

– Могу я войти, профессор?

– Пожалуйста.

Только когда она заняла свое место, он, нахмурившись, оглянулся на закрытую дверь.

– А где же ваша шумная компаньонка?

– Боюсь, мне придется отказаться от должности помощника, – сообщила Аннабель.

Лицо Дженкинса стало строгим, и она поняла, что он покинул Древнюю Грецию и очутился в реальном мире. Вкратце она рассказала ему о происшедшем, опустив ту часть, которая касалась Себастьяна.

– Вот так номер, – сказал Дженкинс, когда Аннабель закончила. – Много шума из ничего, но в данных обстоятельствах, видимо, ничего не поделаешь.

Аннабель кивнула, чувствуя, как гаснет последняя искра надежды.

Дженкинс снова надел очки и откинулся на спинку стула.

– Но как же я могу отпустить вас? Вы так замечательно справляетесь с обязанностями.

Она слабо улыбнулась.

– Благодарю вас. Я буду очень скучать по работе с вами.

Он на мгновение замолчал.

– Вы ведь хотели бы остаться моим помощником?

– Да.

Она сказала это сразу, без колебаний. О, если бы только это было возможно! При одной мысли о возвращении в унылый Чорливуд ей хотелось завыть.

– А хотели бы остаться в Оксфорде? – спросил Дженкинс. – Может, теперь вам будет неприятно находиться здесь?

– Мое самое большое желание – остаться, – сказала она. – Просто у меня нет такой возможности.

– Такая возможность есть, – сказал Дженкинс. – Вы могли бы выйти за меня замуж.

Глава 28

Выйти за меня замуж. Выйти за него? За Дженкинса?

– Похоже, я ошеломил вас, – заметил Дженкинс. – Полагаю, правильнее было бы сказать так: «Мисс Арчер, не удостоите ли вы меня чести стать моей женой?» – Он ожидающе наклонил голову.

– Это и впрямь… немного неожиданно, – едва слышно ответила Аннабель.

– В самом деле? – спросил он озадаченно. – Неужели такая мысль никогда не приходила вам в голову?

Аннабель и в самом деле проводила немало времени в его обществе, однако никогда не думала о Дженкинсе в этом смысле. Он, конечно, был человеком выдающегося ума и к тому же холостяком. Ну чем не жених – не слишком старый, широкоплечий, с хорошими зубами. Но ведь обычно предложению предшествует период ухаживания.

Ах да, ведь он пригласил ее на концерт. Дважды в неделю они препирались на латыни во время занятий, он даже угостил ее яблоком. Для стороннего наблюдателя его предложение, наверное, стало бы вполне предсказуемым. Почему же оно стало неожиданностью для Аннабель?

– Я и сам давно подумывал сделать вам предложение, – сказал Дженкинс. – Хочу взять вас с собой в экспедицию на Пелопоннес, и тут брак был бы весьма кстати.

– Весьма кстати, – повторила она.

Профессор кивнул.

– Видите ли, в противном случае в нашей совместной поездке усмотрели бы некое нарушение приличий. И ни за что на свете я не взял бы с собой эту вашу миссис Форсайт.

– Профессор…

– Пожалуйста, – перебил он ее, – выслушайте меня. Мисс, вы – редкая находка для такого человека, как я. Как правило, люди бывают либо интеллектуалами, либо просто милыми и приятными. Почти не бывает того и другого одновременно. А вы как раз такая. Вы лучший помощник из всех, кто у меня когда-либо работал. К тому же вы, как и я, не хотите иметь детей, в отличие от большинства женщин. Знаю, что мои требования нестандартны, и это, уверяю вас, единственная причина моей холостяцкой жизни. В остальном я вполне способен обеспечить жену. А мое имя оградит вас от всей этой чепухи, которая сейчас так осложняет вам жизнь. И вы могли бы продолжать работать со мной, не вызывая пересудов.

Теперь Дженкинс смотрел на нее с выражением, которого прежде она никогда не замечала на его лице. С надеждой.

Аннабель попыталась представить его своим мужем. Он нравился ей, а ее будущее висело на волоске… Как поспешные решения, так и промедление могли привести к катастрофе.

Профессор был хорошим человеком, заботливым другом. Все в нем – внешность, запах, стиль одежды – были вполне приятными. К тому же наверняка он держит экономку, так что Аннабель не придется отвлекаться на работу по дому, она будет помогать ему лишь в научных изысканиях. Конечно, характер его нельзя назвать легким – Дженкинс был слишком заумным и временами чересчур желчным. Большую часть жизни он проводил, зарывшись в своих книгах. Но Аннабель привыкла к его странностям и вполне могла бы ужиться с ним.

Вот только представить, как он придет домой, распустит галстук, сбросит рубашку с плеч и накроет ее своим голым телом, она решительно не могла. Аннабель почувствовала, что краснеет.

– Вы сказали, что не хотите иметь детей, – произнесла она.

Поняв, что они переходят к переговорам, Дженкинс выпрямился.

– Я не возражаю против них в принципе. Но ведь они были бы помехой для дела, не так ли?

– Большинство людей считает, что смысл брака в детях.

Дженкинс скорчил гримасу.

– Большинство людей несут всякий вздор. Моя жена должна понимать меня и помогать в работе. Работа для меня главное. Будь вы мужчиной, с вашим блестящим умом вы бы уже сделали себе имя в науке. Но, начав плодить детей, станете абсолютно зависимой, ваш острый ум притупится из-за непрестанно визжащих младенцев. К тому же обязательно потеряете несколько зубов. Уж поверьте мне, так и будет, я своими глазами видел, как все это происходило с каждой из моих шести сестер.

Ей бы полагалось обидеться. За всю историю брачных предложений это, наверное, было самым неромантичным. Хотя, будучи почти преступницей, Аннабель не являлась столь уж завидной партией. Да и предложение вступить в брак, несомненно, гораздо респектабельнее, чем то, другое, – стать содержанкой.

Молчание Аннабель, казалось, обеспокоило Дженкинса. Его пальцы нервно вертели ручку.

– Может, я ошибся? – спросил он. – Я, признаться, не думал, что семья так важна для вас, мне казалось, вы по собственной воле остались старой девой.

Аннабель заставила себя посмотреть ему в глаза.

– Я хотела бы знать, будет ли наш брак настоящим или фиктивным…

К его чести, Дженкинс ответил не сразу, а, казалось, хорошенько обдумал вопрос.

– Я так понимаю, вы предпочли бы второе? – сказал он наконец. Его глаза были не видны за поблескивающими очками, но в позе чувствовалось напряжение.

Да, профессор не ошибся. Как фиктивный муж он превосходил бы все ожидания: ученый, вполне благополучный и свободный. Эксцентричный интеллектуал, он мог себе позволить пренебречь кое-какими общественными нормами. Самое главное, он нравился ей. Нравился, но Аннабель не любила его. Ему никогда не покорить ее сердце. Но, если она откажет ему в брачном ложе, сможет ли он уважать ее решение, не станет ли со временем угрюмым и раздражительным?

– Я хотела бы обдумать предложение, – услышала она свой голос. – Неделю. Если вы не против.

Дженкинс кивнул после короткой паузы.

– Неделя. Вполне приемлемо.

Неделя… Неделя, чтобы сделать выбор между замужеством и возвращением в дом Гилберта. Кузену можно сказать, что учеба оказалась слишком сложным испытанием для ее женского мозга и что она с удовольствием будет бесплатно работать в его доме до конца жизни, без всяких надежд на будущее. И, вероятно, закончит дни в работном доме. Или окажется в Бедламе, бормоча про себя, что в былые времена за ней увивались герцоги и оксфордские профессора.

Аннабель вышла из кабинета, ругая себя за то, что не сказала «да».

Появление герцога на деловом ужине в городском доме Гринфилда стало неожиданностью для присутствующих. Удивленные взгляды провожали Себастьяна, его визит вызвал пересуды, словно его застукали в низкопробном борделе. Но такие люди, как Джулиан Гринфилд, никогда не стали бы передавать конфиденциальную информацию об инвестициях никому из доверенных лиц Себастьяна, да еще за скромным ужином в узком кругу. Окажите честь, посетив мой дом лично, тогда и получите взамен ценнейшие сведения – таковы были условия сделки. Даже бизнес не мог обойтись без политики и, уж конечно, без мелкой демонстрации силы.

Гринфилд взял с проплывающего мимо подноса два бокала бренди.

– Предлагаю пройти в гостиную. Эти дельцы горят желанием лично познакомиться с вами, – сказал он, передавая один бокал Себастьяну и обхватывая второй пухлой рукой.

Себастьян шел по коридору с бокалом в руке, слушая рассуждения Гринфилда по поводу алмазного рудника, акции которого Себастьян собирался купить. Два южноафриканских предпринимателя в гостиной Гринфилда могли бы в будущем принести миллион фунтов на его счета, если герцог сочтет их надежными партнерами. Первое впечатление было благоприятным: крепкие рукопожатия, прямые взгляды. Младший из партнеров начинал как горный инженер, знал бизнес изнутри, и его описание текущего состояния проекта соответствовало информации, которую человек Монтгомери собрал об этих двоих.

Катастрофа разразилась, когда краем глаза он уловил знакомую фигуру.

Монтгомери тут же перестал понимать слова, речь бизнесмена превратилась в бессмысленный шум. Аннабель…

На подставке, возле которой стоял лакей, он увидел картину с изображением захватывающей дух, ослепительной версии Аннабель в натуральную величину.

Ее зеленые глаза с полуприкрытыми веками победно смотрели на него, с выражением тайного триумфа. Плечи были гордо откинуты назад, волосы развевались, как пламя факела во время бури. Из-под подола облегающего белого платья выглядывала знакомая бледная нога.

Себастьян задохнулся, будто какой-то великан сжал его, выдавив воздух из легких.

Ад… Это похоже на изощренную адскую пытку – куда бы он ни пошел, все пути вели только к ней…

Как во сне, Себастьян приблизился к картине, и его взгляд остановился на ее лице. Совсем недавно он гладил эти гордые скулы, целовал этот тонкий нос, этот пухлый рот касался его члена…

На картине двое нагих мужчин преклонили колени у ее ног, один смуглый, другой белокожий. Их головы были откинуты назад, и они смотрели на нее с таким знакомым ему выражением благоговения, мольбы и тоски.

Елена Троянская казалась не призом, а богиней, вершащей судьбы.

– Вижу, работа моей дочери произвела на вас впечатление, – заметил Гринфилд.

Себастьян неопределенно хмыкнул.

– Восхитительна, не правда ли? – Гринфилд указал бокалом в сторону картины. – Пока моя дочь не добилась от меня разрешения учиться в Оксфорде, я был уверен, что у всех синих чулок бородавки на носу и из подбородка торчат волосы. Представьте мое удивление, когда дочка представила нам эту девушку на вашем новогоднем балу. С радостью признаю, что ошибался.

– Разумеется, ошибались, – сказал инженер. – Ради такой и я бы отправил тысячу кораблей.

– С такой как бы самому не отправиться на тот свет, – проворчал старший партнер, и все захихикали.

– Сколько? – сказал Себастьян, в его голосе прозвучала такая угроза, что хихиканье резко прекратилось. – Сколько вы хотите за нее?

Кустистые брови Гринфилда взлетели вверх.

– Не думаю, что картина продается…

– Да будет вам, Гринфилд, – сказал Себастьян, – у всего есть своя цена.

Банкир мгновенно протрезвел. Этот язык он понимал.

– Можно, конечно, и обсудить, – сказал он. – Уверен, что за соответствующую цену Хэрриет согласится расстаться с портретом.

– Отлично, – сказал Себастьян. Он залпом опрокинул бренди и с силой поставил бокал на стойку. – Заверните портрет и отправьте в мой дом в Уилтшире. Всего хорошего, джентльмены.

Он вышел из дома, оставляя за собой череду встревоженных и озадаченных людей, которые случайно попались ему на глаза. Среди гостей поднялся ропот: «Вы видели, как герцог Монтгомери ни с того ни с сего вылетел из дома Гринфилда, какой мрачный у него взгляд? Он такой неуравновешенный и переменчивый, как сам Вулкан…

Тем временем ландо герцога на бешеной скорости мчалось к вокзалу Виктория.

В саду за домом в Клермонте пахло землей и опавшими листьями.

– Ваша светлость! – Стивенс был приятно удивлен, увидев Себастьяна, шагающего к конюшням в угасающем вечернем свете.

– Приготовь моего коня, – сказал Себастьян. – Только его. Я еду один.

Глаза Стивенса расширились, когда он уловил настроение своего хозяина, и вскоре он уже выводил из конюшни под уздцы оседланного Аполлона. При виде Себастьяна жеребец издал обиженное ржание, и хозяин рассеянно почесал мягкий нос, уткнувшийся ему в грудь.

– Скучал по вам, – добавил Стивенс. – На днях укусил Мак-Магона за спину.

Себастьян нахмурился.

– Ты его выпускал?

– Совсем ненадолго. Последние дни постоянно лил дождь, земля на полях превратилась в кашу. Он может немного покапризничать, ваша светлость.

Аполлон нервничал, его все время приходилось обуздывать. Напряжение так и вибрировало в мышцах животного, будто туго сжатая внутри пружина готова была вот-вот распрямиться. Казалось, стоит ослабить давление шпор, на дюйм отпустить поводья, и наездник с Аполлоном взлетят неудержимо, как выстрел.

В последнее время Себастьян избегал своего загородного дома, потому что все в Клермонте напоминало об Аннабель. Чем усерднее он взывал к своему разуму, пытаясь поглубже упрятать воспоминания и эмоции, тем больше чувства выходили из-под контроля, словно сдерживаемая всю жизнь страсть вырвалась на свободу и теперь мстила ему, словно ранее ему удавалось избегать безумств любви лишь для того, чтобы оказаться поверженным именно этой женщиной. Сложись жизнь по-другому, он сделал бы Аннабель предложение… Да она уже была бы его женой!

Себастьян миновал подъездную аллею. Теперь по обе стороны расстилались теряющиеся в дали бесконечные акры полей. Сумерки сгущались, лишая красок деревья, землю, небо. Все вокруг постепенно становилось безнадежно серым, серым, серым…

Хватит, одернул он себя. Хватит об этом.

Он уедет из Лондона и вернется в Клермонт. И все станет на свои места, ему всегда это помогало.

Монтгомери наклонился вперед, и по спине Аполлона пробежала дрожь. Они проскакали галопом по тропинке, затем свернули на поле и помчались к виднеющемуся вдалеке лесу. Ветер хлестал Себастьяна по лицу, больно, как лезвие ножа. Холодные слезы струились из уголков глаз, словно от бешеной скорости его чувства вырвались наружу… В ушах Себастьяна раздавался быстрый глухой стук копыт, свист ветра. Окрестные поля, леса, казалось, неслись прямо на него. В голове не осталось никаких мыслей, только сосредоточенность, скорость, холод…

Хватит, хватит, хватит…

Себастьян мчался все быстрее, пока на краю поля не показалась темная стена леса. Он натянул поводья.

Что-то бледное мелькнуло на земле. Аполлон заржал и метнулся в сторону.

Монтгомери инстинктивно приник к лошади, но почувствовал, как круп Аполлона опускается, задние ноги отрываются от земли. Затем конь встал на дыбы, мощное тело взметнулось вверх, вверх до предела, а Себастьян не мог совладать с животным! Сейчас они опрокинутся!

На мгновение мир застыл, ясный и четкий, как осколок стекла. Бескрайний простор неба, развевающаяся грива над ним. Аполлон непременно раздавит его.

Монтгомери выдернул ноги из стремян, но земля приближалась к нему с чудовищной скоростью. Прежде чем тьма обрушилась на него, как топор, перед глазами возникло лицо той, которую он любил больше всего на свете…

Ноги Аннабель под маленьким письменным столом превратились на сквозняке в ледышки. Пора ложиться. Близилась полночь, масляная лампа горела совсем тускло. Но Аннабель знала, что не уснет. Уж лучше оглядывать нехитрое убранство комнаты и представлять себя студенткой, которую все еще ждет блестящее будущее… Стол, шаткий стул, узкая раскладушка – все здесь напоминало ее комнату в Леди-Маргарет-Холле. Но на этом сходство заканчивалось. На столе не было ни книг, ни папок. Только лист бумаги с тремя одинокими строчками:

Вернуться в Чорливуд.

Уехать на север и устроиться гувернанткой.

Выйти замуж за Дженкинса.

Нужно выбрать, каким путем пойти, чтобы сохранить крышу над головой и при этом не поступиться честью.

Хотя Аннабель приехала в Оксфорд именно для того, чтобы избежать подобной участи: Чорливуда с его нищетой и постоянной угрозой разорения или замужества с нелюбимым мужчиной.

В распоряжении у нее две недели. Такой срок дала ей миссис Форсайт на поиск нового занятия. «Я компаньонка, – сказала она с укором. – Мой долг ограждать женщин от проблем, а не иметь дело с проблемными женщинами».

Будущее разверзло перед ней свою черную пасть, готовую поглотить ее целиком. Аннабель прижала ладони к лицу, пытаясь отгородиться от целого сонма страхов, преследующих ее.

– В душе я солдат, – прошептала она. – Я выдержу…

Внезапно из коридора послышался шум, Аннабель насторожилась. Снизу раздавались возбужденные голоса, истерический лай мальтийской болонки миссис Форсайт.

Встревоженная, Аннабель поднялась из-за стола. Кажется, какой-то мужчина спорил с миссис Форсайт. А потом по лестнице загрохотали сапоги, вызывая дрожь в половицах.

Аннабель сжала ночную сорочку на груди, рефлекторно окидывая взглядом комнату в поисках оружия.

Бум-бум-бум!

Дверь задрожала от ударов. Но еще сильнее, чем сотрясающаяся дверь, ее напугал мужской голос в коридоре.

– Аннабель!

– Сэр! – пронзительно вопила миссис Форсайт.

Себастьян! Себастьян здесь!

Бум-бум-бум!

На ватных ногах Аннабель двинулась к двери.

– Сэр, прекратите немедленно! – визжала миссис Форсайт.

Дверь с грохотом распахнулась, ударив о стену, и в комнату ворвался Себастьян. В то же мгновение все остановилось: шум, время и, кажется, ее сердце… Непреодолимая тяга к ней, вся мощь желания, исходящая от его тела, заполнили собой всю комнату, вытеснив, казалось, весь воздух, потому что Аннабель вдруг стало трудно дышать. Себастьян молча смотрел на нее, и, черт возьми, он был мертвенно-бледен.

Два шага – и он уж возвышался над ней, притянув к себе. От его одежды еще веяло ветром и холодом, грубый плащ колол ей лицо.

Аннабель замерла в его руках, не в силах поверить, что все происходит не во сне. Она никак не ожидала увидеть его снова, а уж тем более оказаться в его объятиях.

– Любовь моя… – прошептал он ей в ухо, собственный голос эхом отдавался в его груди.

Как жестока судьба! Вот он, четвертый путь, самый желанный… Человек, бывший всем для нее, он здесь, рядом… И тем не менее все, что считается правильным и разумным, все, что она пытается сделать, явно не относилось к четвертому пути…

– Мисс Арчер, кто это?! – Миссис Форсайт появилась в дверях и издала возмущенный вопль, увидев обнимающуюся парочку. – Я возражаю, я категорически возражаю! – кричала она. – В дом не допускаются джентльмены, я очень четко изложила это правило, это недопустимо…

Себастьян, не оборачиваясь, протянул руку и захлопнул дверь прямо перед носом разъяренной миссис Форсайт, крепко обнимая Аннабель одной рукой.

Она высвободилась из его объятий.

– Что происходит? – спросила она, а затем: – О боже, что-то с вашим братом? Он…

– Нет, – сказал Себастьян. Его жесткий, металлический взгляд вывел ее из равновесия.

Аннабель чуть отступила назад.

– Монтгомери, вы пугаете меня.

Суровая складка прорезала его лоб между бровями.

– Не называй меня так.

– Хорошо, – сказала она и скрестила руки на груди. – Себастьян. Правда, для этого не время и не место…

– Я пришел просить тебя выйти за меня замуж.

Она безучастно смотрела на него.

– Выходи за меня замуж, – повторил Себастьян, делая шаг к ней.

От неожиданности Аннабель рассмеялась.

– Что-что?

– Смеешься? – прорычал он. Схватил ее руку и прижал ее к своему плащу, над сердцем. – Положи конец моим страданиям, Аннабель. Выйди за меня замуж.

Она попыталась освободить руку, и дрожь тревоги пробежала по ее телу, когда он не отпустил ее.

– Что на тебя нашло?

– Вчера я упал с лошади.

От потрясения она зажала рот.

– Боже, только не это!

– Все из-за фазана, – объяснил Себастьян, – из-за маленького фазана, прятавшегося в борозде. Он напугал Аполлона, и тот поскользнулся. С ним все в порядке.

Аннабель окинула взглядом Себастьяна, ища следы ранения.

– А ты?

Наступила пауза.

– Я думал, что не останусь в живых, – тихо сказал он.

Кровь отхлынула от ее лица, как будто сердце сжала ледяная рука.

– Однако, как видишь, мой час еще не настал, – успокоил ее Себастьян. – Земля размякла от дождя, а вместо головы моя шляпа приняла удар на себя.

Ужас, заставивший Аннабель замереть, угас, и она обвила руками шею Себастьяна.

– Успокойся, – сказал он, обнимая ее, – я здесь, с тобой.

Аннабель лишь сильнее прижалась к нему, уткнувшись в грудь, мечтая сорвать с него тяжелый плащ и другие одежды из шерсти и хлопка, которые мешали ей ощутить трепет и силу его горячего тела.

Себастьян уткнулся в ее волосы, целуя макушку.

– Выходи за меня замуж, Аннабель.

Ее голова оторвалась от его груди.

– Пожалуйста. Пожалуйста, не надо об этом…

Он нахмурился.

– Почему? Ты не желаешь быть моей любовницей. Но разве ты не хочешь быть моей женой?

Аннабель попыталась отстраниться, но Монтгомери не выпускал ее. Когда она посмотрела в его лихорадочно блестящие глаза, ее охватил страх.

– Дело вовсе не в том, чего я хочу… – дрожащим голосом произнесла она. – Твоей любовницей я быть не хочу, а быть твоей женой не могу.

Он вопросительно наклонил голову.

– Почему?!

– Ты и вправду ударился головой! Ты прекрасно знаешь почему. Потому что это невозможно.

– Отчего же? Вполне возможно. Я делаю предложение, ты говоришь «да». И дело сделано.

И дело сделано.

Аннабель почувствовала, как голова пошла кругом… Она была в шаге от исполнения самой заветной мечты, достаточно было произнести всего один слог…

– Нет, – с трудом вымолвила она. – Нет, я никогда не потребую от тебя запятнать свое имя, разрушить всю свою жизнь ради меня…

– Ты вовсе не разрушишь мою жизнь.

Аннабель приникла к нему, и он сжал ее так, будто хотел раздавить.

– Нет, – повторила она, – пожалуйста, отпусти меня.

Монтгомери отпустил ее с возмущенным ворчанием, и Аннабель отпрянула назад, словно ее ошпарили.

– Да послушай же ты наконец! – сказал он, сжимая руки в кулаки. – Долгие годы меня мучила мысль, что когда-нибудь я упаду с лошади, не успев произвести на свет наследника. И вот падение произошло, и я был уверен, что сломаю себе шею. Думаешь, на краю гибели я думал о замке Монтгомери, или о своем титуле, или о своем отце, или о своем наследнике?

Себастьян снова потянулся к Аннабель, она снова уклонилась, и его лицо потемнело.

– Я думал о тебе, черт возьми! – воскликнул он. – Твое лицо предстало предо мной так же ясно, как сейчас, когда ты рядом. В ту секунду я сожалел лишь о том, что судьба отпустила нам так мало времени. Мое незаконченное дело здесь – это наша любовь, Аннабель.

Боже, помоги ей! Он говорил абсолютно серьезно. Или он просто верил в то, что говорил.

Аннабель старалась говорить спокойно.

– Для меня это большая честь, очень большая. Но, понимаешь, сейчас ты не в себе и просто не в состоянии мыслить ясно.

По правде говоря, его глаза никогда не выглядели более ясными. Аннабель била дрожь. Его воля была так сильна, сильнее, чем ее, тем более она сама страстно желала принять его предложение. Но это было бы катастрофой. Аннабель повернулась к нему спиной, отчаянно пытаясь собраться с мыслями.

– А как же скандал, который вызвал бы наш брак? – сказала она. – Как же твой брат? Если мы поженимся, это запятнает его честь, ты сам так сказал. Твои наследники были бы опозорены. Разве эти проблемы перестали существовать?

– Предоставь мне самому разобраться с ними, – раздался его ровный голос. – Тебе нужно просто сказать «да».

Сказать «да». Просто сказать «да»…

– Завтра, – сказала она хрипло. – Почему бы нам не поговорить об этом завтра?

– Повернись и посмотри на меня, и я скажу тебе, что завтра ничего не изменится. Ни завтра, ни через неделю.

В голове у Аннабель все кружилось. Зачем настаивать на невозможном? Его упорство бесило ее!

– Ты не можешь жениться на дочери викария! Однажды ты проснешься, увидишь, во что превратилась твоя жизнь, и поймешь, что я не могу заменить тебе все остальное в этом мире.

Его взгляд стал оценивающим и безжалостным.

– Так ты не доверяешь мне, – сказал Себастьян категорично. – Думаешь, я не понимаю, что делаю.

– Ты только что побывал на краю гибели. И, видимо, еще не оправился от удара. Ты не в себе.

Взгляд его серых глаз был твердым, как гранит.

– А может, наоборот, – от удара все встало на свои места. Я не какой-то ветреный мальчишка, Аннабель. Не наказывай нас обоих за обиды тех юнцов, которых ты знала в прошлом.

Аннабель вздрогнула, когда стрела, которую она так доверчиво поднесла ему сама, попала в цель. Нет, ни к чему вспоминать, как они лежали в объятиях друг друга в его постели, погруженные в блаженство… Где-то внизу по-прежнему надрывно лаяла разъяренная болонка миссис Форсайт…

Аннабель прижала ладони к вискам.

– Я не могу… – прошептала она. – Мы не можем.

– Аннабель. – Голос Себастьяна был хриплым. – Я не знал, что искал всю жизнь именно тебя, пока мы не встретились. Если бы наши пути никогда не пересеклись, я бы так и остался до конца жизни благополучным, здравомыслящим господином, но теперь я знаю, какие чувства могу испытывать, и не могу жить по-прежнему. Я не могу притворяться, что происходящее между нами – блажь, которая пройдет, исчезнет как дым. Я могу потерять тебя и до конца дней страдать от потери или остаться с тобой, несмотря ни на что. Это мой собственный выбор – жизнь с тобой или тоскливое прозябание без тебя, и, как за любой выбор, за него нужно платить. И, знаешь, мне ничего не жаль, лишь бы быть с тобой.

Каждое слово врезалось в ее сердце, как нож. Это были быстрые, тупые удары, которые вскоре должны были перерасти в острую боль и обескровить ее. Как же спокойно он говорил в своем безумии, в то время как ее собственный рассудок стремительно рушился. Сегодня Аннабель могла потерять Себастьяна навсегда, хотя рвалась к нему всей душой, стремилась оказаться в его объятиях и никогда больше не отпускать его.

Она тяжело вздохнула.

– Мы не можем…

Ее безжизненный тон заставил Себастьяна умолкнуть. Впервые она заметила неуверенность в его взгляде.

– Ты серьезно? – медленно произнес он. – Ты отказываешь мне?

Горло Аннабель сжалось.

– Да, – с трудом произнесла она.

Лицо Себастьяна стало мертвенно-белым. Мучительное чувство сожаления нахлынуло на Аннабель, лишив дара речи.

Честь не позволила бы ему нарушить данное обещание, даже если предложение было сделано под давлением обстоятельств. Завтра или на следующей неделе Монтгомери будет благодарен ей за то, что она не воспользовалась случаем.

– Знаешь, – сказал Себастьян почти дружелюбно, – я начинаю думать, что ты отказалась бы быть со мной в любом качестве. И думаю, это не имеет ничего общего ни с твоей моралью, ни с моей репутацией, причина лишь в твоей собственной трусости.

Эти слова вывели Аннабель из оцепенения, как пощечина.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты боишься. Мужчины, от которого вдруг станешь зависеть, и я не имею в виду брак. Хотя, думаю, ты вполне способна ужиться с любым деспотом, потому что внутри тебя крепость, которую невозможно взять силой. Но мне удалось покорить ее: ты сама отдалась мне. Почему же сейчас ты не позволяешь мне поступить с тобой честно?

Потому что люблю тебя больше, чем собственное счастье.

Решимость с новой силой отразилась в каждой черте его лица, и Аннабель поняла – пока Себастьян уверен, что она любит его, он не откажется от своего безумного плана. Он пожертвует всем. Опозорит себя, станет объектом насмешек в обществе, в прессе. Его родовое гнездо, политическое положение будут потеряны, древний род прервется. Ему пришлось бы отказаться от дела всей своей жизни из-за какой-то деревенщины. В конце концов его страсть неизбежно угаснет, он начнет злиться на нее или, что еще хуже, на себя за принесенные жертвы.

Аннабель обхватила руками свои дрожащие плечи.

– Если хочешь знать, не далее как сегодня утром мне сделали гораздо более подходящее предложение.

Выстрел из пистолета произвел бы на Себастьяна меньший эффект. Он застыл на месте, пораженный.

Когда он наконец заговорил, Аннабель с трудом узнала его голос.

– Профессор…

Она кивнула.

– Ты приняла его?

– Меня отстранили от занятий, – сказала она, – а он…

– Ты приняла его предложение? – повторил Монтгомери, и его взгляд заставил ее поднести руку к горлу.

– Нет, – ответила она тихо. Виновато.

– Но ты думала об этом. Клянусь богом, ты обдумываешь его предложение.

– Мы были бы подходящей парой…

Монтгомери грубо расхохотался, закинув голову.

– Нет. Если ты выйдешь за него замуж, ты станешь еще большей шлюхой, чем ты была бы, став моей любовницей!

Аннабель поперхнулась от возмущения.

– Как ты смеешь говорить мне такие вещи?!

Монтгомери внезапно начал расхаживать, кружа вокруг нее, словно хищник, пока не остановился прямо у нее за спиной.

– Да потому, моя милая, что ты не любишь его, – пробормотал он. От его прохладного дыхания пушистые волосы на ее затылке шевелились. – Он нужен тебе лишь из-за того, что может дать, а не потому, что ты его хочешь.

Аннабель крепко зажмурилась.

– Тебя я тоже не люблю.

– Ерунда! – выдохнул он. – Видела бы ты свои глаза после моих поцелуев…

– Считай как угодно, но учти – у любой женщины голова пойдет кругом от внимания такого блестящего ухажера. На самом деле все это от начала до конца связано с суфражистскими делами. Мы просто шпионили за тобой, вот почему я появилась в Клермонте в первый раз. Вспомни, каждый наш разговор сводился к тому, что я пыталась заручиться твоей поддержкой в нашем деле. У нас даже есть досье на тебя.

Монтгомери схватил и повернул ее к себе.

Выражение его лица было ледяным.

– Досье? – грозно произнес он. – Что ты хочешь этим сказать?

– Правду, – прошептала она. – Правду.

Он еще сильнее сжал ее плечи.

– Ты лжешь! Ты забыла, что я держал тебя в объятиях всего несколько ночей назад. Я знаю тебя и знаю, что ты лжешь!

– Знаешь? – спросила Аннабель дрожащим голосом. – Да ты ничего не знал даже о собственной жене, пока она не сбежала с другим! А ведь она была в твоей постели в течение нескольких месяцев.

Она увидела, как лицо Себастьяна застыло, как посмертная маска. Он резко отпустил ее, как будто держал в руках что-то ядовитое. Чуть заметный презрительный изгиб его губ пронзил ее сердце. Застыв и онемев, она смотрела, как Себастьян повернулся к ней спиной и вышел.

Аннабель не слышала, как захлопнулась за ним дверь. В голове стоял странный звон. Она опустилась на край кровати.

Все правильно… И пусть теперь она задыхается от горя, зато поступила так, как следовало. По крайней мере, не стала причиной трагедии, которая вошла бы в историю Англии. Все тихо закончится и однажды умрет вместе с ней.

Аннабель не знала, сколько прошло времени – минута? час? Она очнулась, лишь когда перед ней предстала миссис Форсайт. Лицо невозмутимой компаньонки пылало, она гневно смотрела на Аннабель сверху вниз.

– Я предупреждала вас – никаких мужчин, – брызгая слюной, прошипела она, – и в первую же ночь вы привели в мой дом какого-то негодяя.

– Мне очень жаль, что так вышло, – бесцветно произнесла Аннабель.

– Я не какая-то злыдня, – сказала миссис Форсайт, – так что можете остаться на ночь. Но надеюсь, завтра вы уйдете.

Глава 29

На рассвете Аннабель, усталая и разбитая после бессонной ночи, украдкой выскользнула из дома миссис Форсайт. Утренний холод обжег щеки и немного взбодрил ее, но, когда девушка добралась до домика привратника у входа в Сент-Джонс, ее взгляд был по-прежнему сонным и мутным.

Вчера вечером приветливый носильщик с ручной тележкой доставил оба ее чемодана из Леди-Маргарет-Холл в дом миссис Форсайт. Быть может, и в Сент-Джонсе найдется такой же и поможет ей перевезти вещи. Здешние носильщики знали ее, ведь она приходила сюда на занятия с Кристофером Дженкинсом. Но куда же перевезти чемоданы? У Катрионы и ее отца квартира в жилой части колледжа в западном крыле. Мимолетная связь с багажом Аннабель, вероятно, не слишком повредит репутации подруги. Правда, Аннабель понятия не имела, как объяснить причину своего внезапного выселения. При одной мысли о том, что придется плести очередную небылицу, ей становилось не по себе.

Домик привратника казался пустым. Во дворе колледжа стояла необычайная тишина, вокруг не было ни души, лишь на другом конце двора в тени галереи прогуливался одинокий студент.

Аннабель в растерянности застыла на известняковой дорожке. Прошлая ночь лишила ее руля и паруса, оставив дрейфовать свободно, как плот. Так куда же пойти – налево, в западное крыло, или вернуться к домику привратника?

Студент исчез в арке, направившись в соседний корпус. Он-то наверняка шел туда, где тепло, где его ждут…

Аннабель обернулась и посмотрела на домик у ворот. Там горел свет, и за окнами кто-то двигался. Она вернулась и нерешительно постучала в дверь. Краем глаза взглянула на арку в конце известняковой дорожки и нахмурилась, пытаясь понять, что же именно не дает ей покоя.

Дверь домика со скрипом открылась, и на пороге появился дородный седовласый привратник.

– Доброе утро, мисс, – сказал он. – Чем могу вам помочь?

– Доброе утро. Я студентка Леди-Маргарет-Холл, и я…

И тут Аннабель поняла причину своего беспокойства. Тот студент. Юноша в галерее. Эта долговязая фигура… Эта танцующая походка…

Тонкие волоски на всем ее теле встали дыбом. Она быстро развернулась на каблуках.

– Мисс! – удивленно крикнул привратник ей вслед.

Но Аннабель уже спешила к арке, торопливые шаги эхом отдавались от окружающих стен. До арки она добралась уже бегом. Задыхаясь, посмотрела налево, направо – и успела заметить закрывающуюся в западном крыле дверь. Аннабель рванулась вперед.

Дверь вела в узкий, плохо освещенный коридор с затхлым запахом древних каменных стен. Молодой человек повернул направо и поспешно направился в конец коридора.

– Сэр!

Юноша не сбавлял шаг, а даже, наоборот, пошел еще быстрее. Аннабель пустилась вслед за ним.

– Сэр, позвольте обратиться к вам!

Его плечи напряглись.

Аннабель охватило беспокойство. Что, если он окажется не тем, за кого она его приняла? И все же ее удивлению не было предела, когда он обернулся и она оказалась лицом к лицу с Перегрином Деверо.

– О боже! – вырвалось у нее.

Отросшие прямые волосы и нездоровая бледность значительно умаляли очарование Перегрина. Он был похож на существо, которое выходит на улицу лишь по ночам.

Аннабель бросилась к нему.

– Вы нездоровы?

– Доброе утро, мисс Арчер, – произнес молодой человек, из деликатности не замечая руку, которую Аннабель инстинктивно положила ему на плечо.

Аннабель спохватилась и убрала ее.

– Какая приятная неожиданность, – продолжал юноша. – Что же привело вас в Сент-Джонс в столь ранний час?

Дверь за его спиной распахнулась, и юноша тревожно замер.

В дверном проеме стояла Катриона. Увидев подругу, Аннабель вздохнула с облегчением.

– Катриона, это ты! Я как раз искала тебя.

Она уже собиралась подойти к подруге, когда заметила в ее руке небольшую корзинку. И виноватое выражение лица…

– Катриона?

Катриона слабо улыбнулась.

– Аннабель. И вы, лорд Деверо. Какой сюрприз. – Голос Катрионы тоже звучал виновато, а еще она суетливо пыталась спрятать корзину за юбку.

С шумным вздохом Перегрин закатил глаза.

Аннабель переводила взгляд с юноши на подругу и тут же припомнила, как краснела Катриона всякий раз, когда рядом оказывался Перегрин. А ее решение пойти без очков на бал в Клермонте! О, да тут бушуют адские страсти!

Взгляд Аннабель упал на корзину, которую Катриона прятала за спиной.

– А это еда, не так ли? – спросила она. – Еда для лорда Деверо?

Катриона взглянула на Перегрина. Будто бы спрашивала разрешения.

– Ты знаешь, что он сбежал из дома больше месяца назад? – наступала на нее Аннабель. – И что Скотленд-Ярд сейчас рыскает по всей Англии?

Перегрин и Катриона в унисон вздохнули.

– Так ты все знала! – изумленно воскликнула Аннабель.

– А откуда знаете вы? – потребовал ответа Перегрин.

Аннабель набросилась на него.

– Ваш брат знает, что вы здесь?

Его брови удивленно взлетели вверх, когда герцога Монтгомери назвали «его братом».

– Мисс…

– Знает или нет?!

– При всем уважении, я не совсем понимаю, почему вы спрашиваете.

Потому, что он целовал меня в тот момент, когда узнал, что вы скрылись. Потому, что я обнимала его и чувствовала, как в его груди сердце обливается кровью от того, что собственный брат предал его. Потому, что все, что причиняет боль ему, причиняет боль и мне.

Какая все же она лицемерка. Сильнее всего его ранила она сама прошлой ночью, когда безжалостно отвергла его любовь, его руку, его доверие.

Аннабель поднялась на цыпочки, глядя прямо в исхудалое аристократическое лицо Перегрина.

– Как вы могли? – сказала она. – Он даже не знает, живы ли вы.

Перегрин сощурил глаза.

– Прошу прощения, мисс, – произнес он. – Я, признаться, не совсем понимаю, что вы имеете в виду, но в мои намерения не входило доставить вам столько беспокойства.

О, к черту его вежливую сдержанность!

– Буду говорить откровенно. Вы исчезли. Сбежали, вместо того чтобы выполнить вполне разумный приказ, и пока вы прячетесь где-то уютном уголке и сидите на шее у девушки, ваш брат сбивается с ног, из-за вас он потерял покой и сон.

На щеках Перегрина зарделись два алых флажка. Если бы она была мужчиной, он, наверное, ударил бы ее.

– Я вижу, что по какой-то причине вам известно довольно много, – проворчал он, – но вы ошибаетесь в одном: Монтгомери никогда, никогда ни о чем не переживает. Для этого у него нет ни души, ни сердца, и если я действительно вызвал в нем подобные эмоции, уверяю вас, это связано главным образом с моим статусом его наследника и очень мало с беспокойством обо мне самом.

Рука Аннабель сама собой взлетела вверх. Она вовремя замерла, но на мгновение и Аннабель, и Перегрин удивленно уставились на ладонь, повисшую в воздухе, которая готова была влепить пощечину знатному отпрыску.

Взгляд Перегрина переместился с ее руки на лицо, в его глазах мелькнуло подозрение.

– Мисс?

– Как же мало вы его знаете, – начала Аннабель тихо. – Бедный Монтгомери, ну почему именно те, кого он так любит, не видят, каков он на самом деле? Вы не правы, у него есть сердце, сдержанное, благородное сердце, и оно бьется так же, как ваше и мое, и я готова поспорить, что оно преданное и надежное, как никакое другое. Он редкий человек, и не потому, что богат и могущественен, а потому, что говорит то, что думает, и делает то, что говорит. Он мог бы быть самодовольным тираном, но предпочитает упорно трудиться, чтобы жизнь людей протекала гладко, берет на себя решение чужих проблем. И если бы у вас, милорд, была хоть капля чести, вы бы помогли ему нести этот тяжкий груз обязанностей, а не вели себя как избалованный сопляк.

Слово «сопляк» она почти выплюнула ему в лицо.

Перегрин побледнел.

– Аннабель… – Катриона вклинилась между ними, ее взволнованное, изменившееся лицо Аннабель видела, как в тумане.

– У него есть сердце! – повторила Аннабель. – И я люблю его!

– Аннабель, – просила Катриона, – не нужно…

– Я люблю его, но солгала ему, и теперь он всегда будет думать обо мне плохо, – повторила Аннабель с болью в голосе.

Катриона обвила рукой ее плечо, большие голубые глаза смотрели мягко и были полны сострадания. Этот проблеск доброты и сочувствия стал последней каплей. Впервые с того давнего рокового лета Аннабель разрыдалась.

– Я люблю его!

– И так все последние полчаса, – пожаловалась Хэтти Люси, понизив голос.

Глава суфражисток стояла в дверях маленькой гостиной Кэмпбеллов, все еще в пальто и шарфе, пряди ее светлых волос выбивались из наспех сколотой прически.

Аннабель свернулась калачиком в кресле, ее тело сотрясалось от рыданий, рвущихся из горла, словно из нее изливались все перенесенные за жизнь страдания. Катриона сидела на подлокотнике кресла, неловко поглаживая Аннабель по спине.

– Час от часу не легче, – пробормотала Люси.

Она подошла к шкафчику на противоположной стене, и ее интуиция была вознаграждена: открыв дверцы, Люси увидела ряд сверкающих бутылок. Она откупорила одну и плеснула немного бренди в маленький стаканчик.

– Выпей, – приказала она, протягивая стакан Аннабель.

Та посмотрела на нее красными от слез глазами. Ее тонкий нос стал розовым и некрасивым.

– Спиртное? – хрипло спросила она.

– Попробуй, – мрачно сказала Люси. – Знаешь, выпивка – не такой уж большой грех, никак не больше, чем скрывать секреты от друзей и бегать на свидания с врагами. Ну почему именно Монтгомери, Аннабель? Из всех мужчин королевства!

Аннабель опустила глаза и уставилась в стакан.

– Он не враг, – уныло сказала она. – Именно он добился разрешения на нашу демонстрацию. Помог нам. А я…

– Любишь его, понимаю. Ты уже говорила. – Люси потянулась назад и подтащила стул поближе. – Так, говоришь, это он добился разрешения? Расскажи-ка все с самого начала.

Аннабель пригубила бренди и поморщилась – от крепкого напитка у нее онемели губы.

– Теперь это вряд ли имеет значение.

– Тогда почему ты ведешь себя, так будто наступил конец света? – спросила Люси, разматывая свой длинный шарф.

Потому что для меня он действительно наступил.

Сердце Аннабель сжималось и замирало каждый раз, когда она вспоминала лицо уходящего Себастьяна. Он смотрел на нее, будто она была его Далилой, его Саломеей, да всеми коварными злодейками, известными человечеству!

Аннабель снова глотнула бренди.

– Он, должно быть, презирает меня, – прошептала она.

Серебристые глаза Люси метали искры.

– Вот негодяй! – негодовала она. – Как он мог соблазнить тебя, да еще, полагаю, в собственном доме!

– Он не соблазнял меня, – запротестовала Аннабель. – Ну, может быть, совсем немного. – Она сама влюбилась до беспамятства там, на холме в Уилтшире, когда он стоял перед ней, сняв шляпу, бормоча скупые извинения. – Но это не его вина.

– Боже, – насмешливо сказала Люси, – разумеется, соблазнял. Как можно быть такой наивной. Ты же суфражистка, а мы, суфражистки, не верим в сказочки о коварной искусительнице и бесхитростном мужчине. Он прекрасно знал, что делает.

Аннабель вздрогнула.

– А что, если я и сама была не против?

Люси закатила глаза.

– Аннабель, да пусть бы он казался тебе холодным как рыба! Этот тип на десять лет старше тебя. Расчетливый стратег, завоевавший расположение королевы, заставляющий взрослых мужчин плясать под его дудку. У тебя не было ни единого шанса, и он это знал. Скажи мне правду – ведь он говорил такие красивые слова? Заставил тебя почувствовать, будто вы знакомы уже много лет, понимаете друг друга без слов?

О, все было именно так…

– Да, – прошептала она.

Хэтти издала тихий испуганный возглас.

Люси удовлетворенно кивнула.

– Вот-вот, именно так они и действуют. Теперь я очень жалею, что лоббировать этого мерзавца послала именно тебя.

– Прошлой ночью он сделал мне предложение, – прошептала Аннабель.

Подруги дружно ахнули. Это было забавное зрелище – три совершенно одинаковых выражения лица с открытыми от удивления ртами.

– Сделал… предложение? – пискнула Хэтти. Ее глаза стали совершенно круглыми.

Аннабель кивнула.

– Ворвался в дом миссис Форсайт вчера вечером и просил меня выйти за него замуж. Я… я отказалась. Произошла шумная сцена, поэтому миссис Форсайт и попросила меня уйти.

В комнате повисла тишина. Тягостное, недоверчивое молчание.

– Черт знает что, – пробормотала Люси, встала и подошла к шкафчику с бренди.

– И ты отказалась? – спросила Хэтти, едва дыша.

Аннабель с трудом проглотила комок, стоявший в горле.

– Отказалась. Ну как я могла согласиться?

Три головы единодушно закивали в ответ.

– То есть вообще-то могла бы, – сказала Хэтти, – но это был бы скандал десятилетия. Нет, века! Ваша история стала бы легендой…

– Знаю, – сказала Аннабель, перебивая ее, – знаю. Именно поэтому я отказала ему. Ох… – Слезы хлынули с новой силой, и она яростно промокнула глаза носовым платком.

– Просто не верится – сделал предложение… – Хэтти покачала головой. – Не хочу сказать, что ты недостойна, – поспешно добавила она, – но это так не похоже на него, совершенно дикий, безумный поступок для такого холодного… э-э… рассудительного человека.

Аннабель устало улыбнулась.

– Он вполне рассудительно сначала предложил мне стать его любовницей.

Глаза Люси хищно сузились.

– В ту же ночь?

– Нет, – ответила Аннабель, – в Клермонте.

– Ты правильно сделала, что отказалась от того предложения, – сказала Катриона. – Нашей подругой вполне может быть скандальная герцогиня, но никак не любовница герцога.

Аннабель поставила пустой стакан на маленький столик сбоку.

– А теперь, – тихо спросила она, – теперь вы не перестанете со мной дружить?

Хэтти нахмурилась.

– А почему мы должны перестать?

– Потому что я ударила мужчину и оказалась в тюрьме, меня отстранили от занятий, мне сделал предложение герцог и выгнала из дома собственная компаньонка.

Люси спрятала улыбку за бокалом бренди.

– Мне кажется, что пара-тройка подруг у тебя все же имеется.

– Да я же просто ходячий скандал! Вечно попадаю в какую-нибудь историю… – в отчаянии возразила Аннабель.

Катриона сняла руку с плеч Аннабель и сложила ладони на коленях.

– Я видела, как Монтгомери целовал тебя на балу в Клермонте, – сказала она, – и даже после этого разве я не была тебе подругой?

Аннабель уставилась на нее, разинув рот. Ну конечно. Катриона встретилась ей в коридоре, когда она вышла из ниши, и заметила ее растрепанные волосы…

– Ты целовалась?! На балу?! – взвизгнула Хэтти.

А ведь Катриона, похоже, даже слова никому не сказала…

– Почему вы так добры ко мне? – спросила Аннабель. – Не осуждаете меня, не обмениваетесь многозначительными взглядами на мой счет, не стараетесь держаться подальше?

Именно так вели себя деревенские девушки, которых она когда-то считала своими подругами, когда пошли слухи о ней и Уильяме. А разве не так поступил и ее собственный отец?

Люси вздохнула.

– Ты вроде бы умная, но порой не слишком сообразительна, – сказала она. – Посмотри на нас. Никто из нас не ведет себя как принято. – Она указала на Катриону. – Вот, например, она не по-женски умна. По ее инструкциям ищут сокровища, блаженно не подозревая, что их написала женщина. И думаю, в Египте ты не гнушалась облачаться в брюки и ползать по каким-нибудь пещерам, правда? – Катриона кивнула, и жар смущения разлился по ее шее. – Что касается меня, – продолжила Люси, – то моя семья отреклась от меня задолго до того небольшого инцидента с испанским послом и серебряной вилкой. Если бы моя тетя не оставила мне небольшое наследство – а сделала она это только в пику моему отцу, – я была бы нищей. Или считалась бы сумасшедшей и меня бы держали взаперти, потому что я не могу быть такой, какой хочет видеть меня моя семья. Я не пассивная тихая скромница, никогда не представляла себя окруженной большим выводком детей и преданно служащей своему господину и хозяину – мужу. Или Хэтти… – Она нахмурилась.

– А вот в чем твои странности, я не знаю.

Хэтти скрестила руки на груди.

– Почему я должна иметь какие-то странности?

Люси бросила на нее пронзительный взгляд.

– И все-таки зачем дочери Джулиана Гринфилда каждую неделю по локоть в краске проводить столько времени в обществе такого безжалостного деспота, как профессор Раскин?

Вечно улыбающийся рот Хэтти сжался в угрюмую линию.

– Ну а я… – наконец сказала она. – Пишу с ошибками. И плохо считаю. – Она выгнула бровь, глядя на Люси. – Думаешь, только ты паршивая овца в семье? Все мои сестры знают, куда выгодно вложить деньги. Я же не могу переписать ряд цифр без ошибок, и если б не мои рыжие волосы Гринфилдов, родители считали бы, что меня подменили. Подозреваю, что они все равно так думают. Мне даже кажется, они бы обрадовались, если б так и оказалось, по крайней мере, тогда им не пришлось бы меня стыдиться.

– Что за ерунда, – пробормотала Аннабель, – ты прекрасна какая есть.

– О, – оживилась Хэтти. – Как приятно слышать это от тебя.

– Видишь ли, Аннабель, – сказала Люси, – не могу сказать, что тебе удалось избежать скандальной славы, хочу только заметить, что ты не одна такая.

Слабая улыбка изогнула губы Аннабель.

– Не одна. Похоже, я в хорошей компании.

Теперь ей легче дышалось, как будто тиски, сжимавшие ее грудь, ослабли на одну-две зарубки.

– Тебе нужно где-то остановиться, – сказала Люси.

– Да, – сказала Аннабель, сжимая платок в кулаке.

Люси выглядела довольной собой.

– С самого начала нужно было остаться у меня.

– Наверное, так было бы правильно.

– Тогда давай заберем твои вещи. Если только не осталось других секретов, которые вы должны раскрыть немедленно.

– У меня-то не осталось, – сказала Аннабель, – а вот… – Она повернулась к Катрионе, и ее подруга опустила голову. – Зачем и где, черт возьми, ты помогала прятаться лорду Деверо?

Глава 30

Перегрин Деверо был добродушным молодым человеком с веселым нравом. Однако столь драматичные обстоятельства подтолкнули его к радикальным действиям. Разве мог он остаться безучастным при виде рыдающей девушки, да еще такой прекрасной, как мисс Арчер? Юноша без промедления отправился из Оксфорда прямиком в Уилтшир, и всю дорогу ее жалобные рыдания стояли у него в ушах.

Правда, когда вдали показались очертания Клермонта, решительность едва не покинула Перегрина. А когда он наконец очутился перед темной тяжелой дверью в кабинет брата, благородный порыв иссяк окончательно. От волнения у Перегрина скрутило живот. За этой дверью с ним никогда не случалось ничего хорошего. Молодой человек закрыл глаза, припоминая сцену, побудившую его примчаться сюда. Затем решительно постучал.

Никто не ответил.

Перегрин нахмурился. Где же еще мог быть Монтгомери? И ворвался в комнату без приглашения.

В кабинете царил полумрак. Тяжелые шторы были задернуты, ни лампы, ни камин не горели, в воздухе стоял затхлый запах старого табачного дыма.

– Сэр?

В полумраке глаза Монтгомери блестели, как отполированные камни. Он развалился в кресле за столом, откинув голову на кожаную спинку. Перегрин и не подозревал, что его брат может сидеть развалившись. Небрежная, расслабленная поза потрясла Перегрина почти так же сильно, как пустая бутылка скотча посреди неубранного стола. Там царил настоящий хаос. Обычно идеально ровные стопки бумаг рассыпались, листы разлетелись по полу, как будто их разбросал порыв ветра.

– Сэр…

Полуприкрытые глаза герцога скользнули по фигуре брата, и у Перегрина перехватило дыхание. Взгляд Монтгомери не пронизывал насквозь, как обычно, но все же был достаточно тяжел, чтобы почувствовать себя не в своей тарелке.

– А, это ты.

От долгого молчания голос Монтгомери прозвучал хрипло. Или от того, что он осушил бутылку скотча? На столе даже стакана не было. Как?! Неужели герцог пил прямо из бутылки?!

– Выглядишь ужасно, – заметил Монтгомери. – Я бы предложил тебе выпить, но, сам видишь, запасы иссякли. – Он злобно посмотрел на пустую бутылку, затем ткнул в нее кончиком пальца.

Перегрин открыл и закрыл рот, не издав ни звука, как марионетка, забывшая текст.

Брат театральным жестом указал на стул.

– Что ж, безмозглый юнец, садись, раз пришел.

Перегрин осторожно опустился на край сиденья.

– Ну, – протянул Монтгомери, – ты, кажется, не только совесть, но и дар речи потерял?

– Просто удивлен, ты ведь никогда не пил.

– Разве я пью? – коротко ответил Монтгомери.

– Нет-нет, не пьешь, – быстро согласился Перегрин.

– Вот именно, – произнес Монтгомери заплетающимся языком.

Перегрин в жизни не видел более надравшегося субъекта, а уж, будучи главой общества любителей выпить, он повидал их предостаточно. Герцог был пьян в стельку и, без сомнения, держался прямо только благодаря своей нечеловеческой воле.

Неожиданно для себя Перегрин сказал:

– Ты не пьешь из-за того, что наш отец утонул в луже по пьяной лавочке?

Монтгомери прищурился.

– Откуда ты знаешь?

– Откуда обычно узнают. Слухи, сплетни… А у меня есть уши.

Монтгомери молчал. Глаза Перегрина привыкли к полумраку, теперь он мог ясно видеть лицо брата и обнаружил, что он не единственный, кто выглядел ужасно. На лице Монтгомери прибавилось морщин, но больше всего поражала горькая складка у рта. Теперь в ней читалась какая-то роковая безысходность, а не обычная решительная твердость, ясно говорившая о том, что он приступает к очередной великой миссии. Нет, на этот раз он выглядел совсем иначе, сейчас на его лице лежала печать разбитых надежд…

Наконец Монтгомери пошевелился. Он включил настольную лампу, затем порылся в безнадежно перепутанных листах, извлек из-под кипы бумаг тонкий серебряный портсигар и достал сигарету. Долго возился со спичками, пытаясь сконцентрировать на них пьяный блуждающий взгляд, пока одна из них наконец не зашипела, оживая. Выпустив в потолок струю дыма, он наконец посмотрел на Перегрина.

– Да. Я не пью именно потому, что пьяница Чарльз Деверо закончил свою жизнь, захлебнувшись в луже.

В душе у Перегрина все всколыхнулось. Он задал свой вопрос, как всегда, спонтанно, следуя самым неожиданным, зачастую опасным, импульсам. И совершенно не ожидал услышать от своего брата столь откровенное признание. Будто они разговаривали на равных, как мужчина с мужчиной…

– Почему же мне сказали, что он упал с лошади? – рискнул спросить он, решив снова испытать удачу.

Монтгомери покатал сигарету между пальцами.

– Чтобы прошлое не довлело над тобой.

– Не стоит оберегать меня от правды, какой бы горькой она ни была, – пробормотал Перегрин, стараясь не вспоминать язвительный вердикт мисс Арчер, когда она назвала его избалованным сопляком.

– Дело не в правде, – сказал Монтгомери. – Истории о наших отцах зачастую давят на нас тяжким грузом, внушают страх перед будущим, диктуют нам, как действовать. Или делают нас слабыми. Что можно сказать о человеке, от которого зависят тысячи людей, а он тонет в луже, потому что напился в доску и не удержался на ногах?

Перегрин задумался.

– Что ему ужасно не повезло? – предложил он.

Монтгомери уставился на него.

– Возможно, и это тоже, – наконец согласился он. – Почему ты вернулся?

Внезапно тошнота снова подступила к горлу. Страх, вина и стыд переполняли Перегрина.

– Потому что мне не следовало сбегать.

– Разумеется, – сказал Монтгомери, небрежно стряхивая пепел сигареты прямо на ковер.

– В конце концов я понял, что совершил ошибку, но не решался вернуться, и чем дольше скрывался, тем труднее становилось возвращение.

– М-да, проблема, – без сочувствия кивнул Монтгомери.

– А сегодня я случайно повстречал мисс Арчер, – сказал Перегрин, – и она была такая… расстроенная… из-за тебя.

Черт возьми, теперь Перегрин и сам не мог толком объяснить, почему тогда ему показалось, что вернуться совершенно необходимо.

Монтгомери как-то странно застыл в своем кресле, в его глазах появился привычный, приводящий собеседника в замешательство блеск.

– От нее невозможно скрыться, – пробормотал он, – от нее не убежать, но она недоступна, недостижима…

– Сэр?

Металлический блеск во взгляде брата заставил Перегрина отпрянуть.

– Ты пришел защитить ее честь? Или требовать у меня объяснений? Смелый шаг с твоей стороны. Даже безумный. Но я-то знаю, что способны сделать с мужчиной ее зеленые глаза, поэтому продолжай.

– Благодарю, – пробормотал Перегрин. Ее зеленые глаза?

Монтгомери нахмурился.

– Я сделал ей предложение, – сказал он. – Я сделал ей предложение, а она отказала мне, так что не понимаю, чем она расстроена.

На минуту Перегрин потерял дар речи.

– Ты сделал предложение мисс Арчер? – тихо произнес он.

– Сделал.

– Предложение руки и сердца?

– Да.

– Ты… уверен?

Губы Монтгомери нетерпеливо скривились.

– Я всего-навсего пьяный, а не сумасшедший. И точно знаю, что произнес слова: «Выходи за меня замуж», а она ответила: «Ни за что на свете». Ну, что-то в этом роде.

– Боже милостивый… – произнес потрясенный Перегрин. И после долгой паузы: – Боже милостивый…

– Вместо этого она собирается замуж за какого-то оксфордского преподавателя, – мрачно сказал Монтгомери.

– Ты сделал предложение! – воскликнул Перегрин. – Что же тебя заставило?!

– Я упал с лошади и ударился головой, – ответил Монтгомери. – И вдруг все стало ясно как день.

С каждой минутой Перегрин понимал все меньше.

– Однако меня угораздило сделать предложение единственной женщине в Англии, которая отказалась стать герцогиней, потому что не любит герцога, – продолжал Монтгомери. – Но она не любит и оксфордского профессора. – Он сердито уставился на Перегрина. – В общем, полная ерунда.

Черт!

Перегрин откинулся на спинку стула.

Его брат влюблен! Влюблен до безумия, просто одержим страстью, а Перегрин знал, что происходит, когда Монтгомери становится одержим: он не остановится, пока не получит желаемого. Но любить простолюдинку? Нет, это невозможно! А после сцены, свидетелем которой он стал сегодня, Перегрин был совершенно уверен, что за отказом мисс Арчер – весьма разумным! – стояло вовсе не отсутствие любви. Совсем наоборот.

Ему внезапно пришло в голову, что прямо сейчас он один управляет стрелкой на путях Дома Монтгомери. Один путь ведет к вселенскому скандалу. Другой – туда, где все по правилам, все так, как и должно быть. По спине юноши побежали мурашки.

– Печальная история, – выдавил Перегрин. – Однако я слышал, что такие увлечения в конце концов проходят.

Монтгомери кивнул.

– Конечно, проходят.

А потом сделал то, что Перегрин никогда не ожидал от своего брата.

Себастьян уронил голову и закрыл лицо руками. И застыл неподвижно.

О, черт возьми!

– Возможно, она отвергла тебя как раз потому, что ты герцог, а вовсе не по другой причине, – выпалил Перегрин.

Вот так! Пусть теперь разбирается сам.

Монтгомери отнял руки от лица.

– Что ты хочешь сказать? – В его глазах мелькнула дрожащая искорка надежды.

А может, он вовсе не одержим. Может… Все было гораздо хуже. Его брат любил по-настоящему… Боже. Что сделала любовь с самым здравомыслящим человеком в Британии… Не хотелось бы Перегрину оказаться в подобном состоянии.

– Просто я и сам провел в бегах больше месяца, потому что не считал себя готовым к роли твоего преемника, владельца одного из крупнейших герцогств в стране, – сказал он. – И понимаю, почему мисс Арчер так не хотелось ввергнуть это герцогство в скандал.

Монтгомери категорично возразил.

– Вся ответственность лежала бы на мне.

– Есть люди, которые всегда чувствуют свою ответственность, – пожал плечами Перегрин. – И ничего не могут с собой поделать.

Выражение лица герцога стало подозрительным.

– Когда это ты успел набраться ума? – спросил он. – Где ты прятался? В каком-нибудь монастыре, который проглядел Скотленд-Ярд?

Перегрин поморщился.

– Почти. Я был в винном погребе Сент-Джонса.

– Ты просидел под землей около шести недель?

– Боюсь, что так.

Монтгомери смотрел на брата, не отрываясь, с непроницаемым выражением лица.

– Скажи мне, – тихо сказал он, – я и правда такой тиран, что лучше прятаться от меня в подвале, чем выполнять мои приказы?

Глаза Перегрина расширились.

– Тиран? Нет, что ты.

К его удивлению, Монтгомери, казалось, ждал. Ждал продолжения. С каких это пор его стали интересовать объяснения?

– Я хотел бы следовать твоим приказам, – медленно произнес Перегрин, – просто они нагоняют страх. Когда я был маленьким, не мог дождаться, когда вырасту и стану в точности как ты. И вот однажды я понял, что одного желания мало. – Он вспоминал тот ужасный день, преисполненный тоскливой предопределенности. – Я вдруг осознал масштабы твоей деятельности, причем с виду казалось, что ты легко справляешься с любыми задачами. Поначалу я думал, что ты талантливее большинства людей, но потом понял, что ты работаешь как каторжный с утра до ночи со всеми этими кипами бумаг. И когда представлял, как сижу в кабинете от рассвета до заката, как тысячи людей зависят от моих решений, мне казалось, будто кто-то душит меня… Мне никогда не стать таким, как ты, даже если я буду очень стараться, ведь ты все делаешь идеально.

– Идеально? – повторил Монтгомери, печально усмехнувшись. – Увы, Перегрин. Первое же искушение – и я рухнул, как карточный домик. – Он слегка покачнулся на стуле. – И на случай, если это ускользнуло от твоего внимания, я ужасно напился, а еще обдумывал различные способы уничтожения профессора Оксфордского университета.

– В Оксфорде я напивался чуть ли не каждый день, – пробормотал Перегрин.

– Знаю, – сказал Монтгомери. – Потому и отправил тебя служить в Королевский флот.

Перегрин похолодел. Неужели именно сейчас разговор коснется его судьбы? Если повезет, его просто под охраной отправят в Плимут и на несколько лет он застрянет в Королевском флоте. Вообще-то за свой поступок он заслуживает прежде всего хорошей порки. Нет, конечно, брат никогда не бил его раньше, но ведь всегда бывает первый раз. Почти наверняка ему урежут содержание, а может, Монтгомери отвернется от него и никогда больше с ним не заговорит.

Монтгомери уставился на него удивительно трезвым взглядом поверх сложенных домиком рук.

– Тебя ведь интересует, что с тобой будет дальше?

Перегрину удалось выдержать его взгляд.

– Я готов ответить за свой поступок.

А потом Монтгомери сказал странную вещь:

– Ты понимаешь, что твоя судьба мне небезразлична, Перегрин?

– Э-э… Да, сэр.

Герцог вздохнул.

– Не уверен, что понимаешь. – Он провел рукой по усталому лицу. – Так, говоришь, она была расстроена?

– Мисс Арчер? Да, весьма.

– Теперь-то я понимаю, что, возможно, предложение было сделано не лучшим образом, – пробормотал Монтгомери. – И думаю, что она и в самом деле лгала, – загадочно добавил он.

– А она знала, что ты упал с лошади, перед тем как, э-э, сделал предложение? – спросил Перегрин, потому что ему не терпелось узнать, как будут развиваться события, да и, черт возьми, судьба брата была небезразлична.

– Да. А что?

– Ну, знаешь ли, думаю, ни одной леди не понравится, когда ей делают предложение сразу после того, как ударятся головой.

Монтгомери помолчал.

– Может, и так. Еще я, кажется, назвал ее трусихой, – добавил он.

У Перегрина отвисла челюсть.

– Я, разумеется, в таких делах не разбираюсь, но разве так говорят, когда делают предложение?

– А еще я… Боже… – простонал Монтгомери. – Прошлой ночью я был не в себе… слишком настойчив.

Конечно, он был слишком настойчив, подумал Перегрин, потому что именно таков был настоящий Монтгомери: настойчивый, энергичный… и немного пугающий. Хотя наверняка он никого не собирался пугать. Монтгомери всегда имел четкий план действий и ожидал от других, что они будут неукоснительно следовать ему. И даже не подозревал, что его напор пугал обычных людей. Это было не совсем привычно – непоколебимо стремиться к благородной цели, отбросив лишние эмоции. Но, возможно, таким образом он сам загнал себя в ловушку – никто не защитил Монтгомери от западни, в которой он оказался после смерти отца.

Странное ощущение овладело Перегрином – будто он вот-вот бросится вниз головой в Айсис с моста Магдалины, понятия не имея, что скрывается в ее темных, непрозрачных водах.

Дело в том, что Монтгомери нужна была герцогиня – надежная, умная, сильная, с которой бы он считался, которая поддерживала бы и вдохновляла его. Тогда бы от Перегрина отстали. И хотя мисс Арчер во многих отношениях не была подходящей невестой для Себастьяна, возможно, в самом важном она была идеальна. Она заставила Монтгомери чувствовать. И даже, вполне вероятно, она сделает его брата счастливым.

Монтгомери слишком пьян и может не вспомнить утром то, что услышит сейчас. И все же стоит попытаться. Перегрин глубоко вздохнул.

– Думаю, тебе следует кое-что узнать о мисс Арчер…

Глава 31

Люси жила на улице Норэм-Гарденс в половине тесного домика из желтого кирпича. Вторую половину занимала леди Мейбл. Такая договоренность вполне устраивала обеих – незамужним леди, еще не вышедшим из брачного возраста, не полагалось жить в одиночестве. Аннабель просыпалась по утрам в скрипучей кровати, испытывая облегчение от отсутствия хозяев дома, с которыми хочешь не хочешь пришлось бы вступать в разговоры и которые непременно требовали бы придерживаться заведенного порядка. Целыми днями она до полудня сидела с печальным видом в укромном уголке эркера с умиротворяюще тяжелой кошкой Люси на коленях.

Люси занимала одну из двух комнат на верхнем этаже, ее экономка – другую, а весь первый этаж был полностью отведен для рабочих целей. В одной из жилых комнат стоял старый печатный станок, в гостиной место пианино заняла швейная машинка и тюки ткани для транспарантов и поясов. Большой канцелярский шкаф вишневого дерева был заставлен стопками чистой бумаги, старыми брошюрами и копиями всех выпусков журнала «Женское избирательное право» с 1870 года. Стена вокруг камина была оклеена газетными вырезками, некоторые из них уже пожелтели, некоторые были совсем свежие, как, например, статья с первой полосы «Гардиан» об их судьбоносной демонстрации. Большое растение в горшке слева от камина давно засохло и умерло, казалось, только тронь коричневые листья – и они рассыплются в пыль.

– Здесь же можно устроить все так красиво… – сказала Хэтти, входя в гостиную в сопровождении Люси. – Ты уверена, что не…

– Да! – отрезала Люси. – Я уверена. Это место для серьезной работы, и никакие женские штучки здесь не нужны.

Хэтти надула губки.

– И все равно не понимаю, как красивые портьеры могут помешать работе.

Аннабель попыталась улыбнуться. Одни и те же препирательства происходили каждый раз перед тем, как они приступали к работе, и было что-то умиротворяющее в этих маленьких повседневных стычках, тогда как остальное в ее жизни лежало в руинах. Всю прошлую неделю они собирались вчетвером вокруг огромного стола в центре комнаты, словно хирурги на операции. Нужно было разослать ежемесячный информационный бюллетень, кроме того, через несколько дней Люси собиралась понаблюдать за дебатами в парламенте с Дамской галереи.

– Ого, что это у нас здесь? – воскликнула Хэтти и из-под груды пустых чашек достала журнал. – «Гражданка»? Просто возмутительно!

– Что же там возмутительного? – спросила Аннабель, не поднимая глаз.

Она сгибала пополам и вкладывала в конверты информационные бюллетени, которые Катриона обрезала, чтобы они поместились в конверт. Хэтти, вместо того чтобы писать на конвертах адреса, уселась в кресло, уткнувшись носом в журнал. Название «Гражданка» жирными алыми буквами пересекало титульный лист.

– Весьма радикальное издание, – заметила Катриона. – Там публикуют статьи на острые, я бы сказала, болезненные темы.

– Например?

– О семейных конфликтах, – пробормотала Хэтти, поглощенная чтением, – ужасающем положении несчастных женщин.

– О проституции, – сухо добавила Люси, и Хэтти бросила на нее возмущенный взгляд.

– В любом случае, вряд ли это издание легальное, – сказала Катриона. – Не читайте его на публике.

– И кто же его выпускает? – спросила Аннабель, начав сама надписывать конверты.

– Никто не знает, – сказала Катриона. – Брошюры просто появляются в почтовых ящиках или в общественных местах. Если бы мы знали, кто издатель, мы могли бы положить этому конец.

– Зачем же их останавливать?

Катриона собрала обрезки от газет и выбросила их в мусорное ведро под столом.

– Потому, что они лишь отталкивают людей от нашего дела. В «Журнале суфражисток» все слишком приглаженно, он никогда не вдохновит на большие перемены, а «Гражданка» чересчур радикальна, так не привлечь широкие массы, – объяснила Люси. – Кстати, в ближайшее время я собираюсь выпустить новый журнал, что-то среднее между этими двумя. – Она взглянула на Аннабель. – И мне понадобится помощь, если тебе интересно.

– В выпуске журнала?

Люси кивнула.

– Я не смогу заплатить тебе ни шиллинга, во всяком случае сразу, но могу предложить бесплатное жилье. – Она бросила взгляд на раскладушку в углу, рядом с засохшим цветком. – Жилье, конечно, неказистое.

– Меня вполне устроит, – быстро ответила Аннабель.

Именно место для ночлега и требовалось ей сейчас больше всего на свете. Имея его, Аннабель больше могла не выбирать между жизнью у Гилберта, замужеством без любви и пугающей неизвестностью.

Живот скрутило от беспокойства. Послезавтра Кристофер Дженкинс будет ждать ответа на свое предложение. Два дня. Вряд ли он оскорбится, если Аннабель попросит подождать еще, но дело в том, что у нее больше не было времени. Ей приостановили выплату стипендии, учеников она потеряла, а других источников дохода у нее не было. Не могла же она жить за счет Люси и спать в ее гостиной вечно.

Черная меховая полоска прошмыгнула по половицам и взобралась по юбке Люси.

– Боже мой, Боудикка, – упрекнула Люси, когда кошка устроилась у нее на плече и обвила шею хозяйки своим блестящим хвостом, словно маленьким меховым палантином. – В последнее время ты что-то ужасно нервничаешь.

– Наверное, из-за посторонних в ее владениях, – пробормотала Аннабель.

– Чепуха, – возразила Люси и зарылась лицом в мягкую шерстку Боудикки. – Она знает, что ты одна из нас, правда, киска?

Воспоминание о красивом молодом виконте в пурпурном жилете промелькнуло в голове у Аннабель. Она никогда не спрашивала Люси, откуда лорду Баллентайну известно о ее кошке. При мысли о вальсе на том балу ей тут же вспомнился Себастьян, как стремительно он шел к ней через зал, с таким видом, будто жаждет крови Баллентайна…

– Аннабель, чуть не забыла, в твоей ячейке было письмо, – сказала Хэтти и открыла свой ридикюль. – Я взяла на себя смелость забрать его.

Мелькнувшая было надежда на то, что это мисс Вордсворт написала ей, чтобы сообщить о восстановлении, тут же угасла. Увидев на конверте знакомый размашистый почерк, Аннабель нахмурилась.

– Это от моего кузена Гилберта.

Еще бы. Ведь она просрочила платежи. Неужели он уже посылает ей напоминание? Искушение бросить письмо в огонь не читая было так велико. И все же Аннабель разрезала конверт ножницами.

Аннабель!

Вчера до нас дошли крайне неприятные известия о тебе. Утром мы получили письмо от анонимного доброжелателя. Бумага и конверт были плотными и дорогими, а почерк – чрезвычайно элегантным, но содержание было возмутительным – мне любезно советовали «спасти тебя от себя самой», как выразился автор, поскольку, похоже, ты попала в неподобающую компанию. Нам сообщили о твоем участии в политических акциях, об аресте полиции и даже о пребывании в тюрьме! Кроме того, автор обеспокоен тем, что ты общаешься с неженатыми джентльменами…

– Боже милостивый! – воскликнула Аннабель и вскочила на ноги.

– Что случилось? – спросила Хэтти.

– Он знает… – Откуда он мог узнать?

…Если бы бумага и почерк автора послания не выдавали его высокого положения, я бы решил, что это дурная шутка. Как бы то ни было, я глубоко обеспокоен этими известиями, чрезвычайно обеспокоен. Я неоднократно предупреждал тебя об опасностях высшего образования. Теперь мне совершенно ясно – ты катишься в пропасть, навстречу собственной гибели, и мы оба знаем, что это происходит не впервые, не так ли?

Рано или поздно о твоем безрассудстве и порочности станет известно всему Чорливуду или, что еще хуже, хозяину поместья, ибо о твоем поведении в респектабельном обществе судачат уже сейчас. Так вот какова твоя благодарность за то, что я кормил тебя, дал кров и доверил заботу о моих пятерых детях!

Как благочестивый семьянин и служитель англиканской церкви я обязан подавать пример прихожанам и избегать общества людей, запятнавших себя позором. Поэтому прошу тебя не появляться в Чорливуде в ближайшем будущем.

С большим разочарованием,

Гилберт

Рука Аннабель, державшая письмо, бессильно упала на стол.

– Так. Похоже, «возвращение к родственникам» я могу вычеркнуть из списка.

Аннабель начала бесцельно бродить по комнате, а подруги столпились вокруг письма, однако их возмущенные возгласы были слабым утешением.

– Письмо, – пробормотала она. – Пять лет, и вот теперь он отпускает меня письмом.

– Как мерзко, – возмутилась Хэтти. – Он всегда такой?

– Все к лучшему, – сказала Люси. – Выходит, ты правильно поступила, избавившись от Монтгомери, раз за вполне разумный отказ он отплатил тебе таким образом.

– Монтгомери? – Слова застряли у нее в горле. – Ты думаешь, это он… написал моему кузену?

– Ну а кто же еще?

Только не он! Он не мог!

– Он никогда бы не опустился до такой низости.

– Но ведь твой кузен упоминает первоклассные бумагу, конверт и элегантный почерк, – заметила Люси.

– Я знаю, знаю. Но ведь кто угодно мог написать. Даже кто-нибудь из суфражисток.

– Ну-у, им-то какой резон?

Аннабель прижала ладони к вискам.

– Не знаю. А каким образом слухи дошли до Оксфорда? И вряд ли Монтгомери стал бы упоминать в кляузе самого себя, так что, полагаю, кто-то еще был в курсе.

– Но кто? – спросила Катриона. – Кто же не поленился написать твоему кузену?

Только не Себастьян. Даже учитывая, что она смертельно обидела его и для него не составило бы труда найти адрес Гилберта.

Воздух в гостиной внезапно показался ей густым, как туман.

– Пойду прогуляюсь, – пробормотала Аннабель и направилась к двери, только бы не слышать, как подруги повторяют его имя.

Карета остановилась перед элегантным фасадом Лингхэм-хауса. Себастьяна не удивило, что Кэролайн не вышла ему навстречу. Он уведомил ее о своем посещении достаточно официально, с помощью визитной карточки, поэтому она столь же официально дожидалась его в гостиной. Как всегда, в полном соответствии с протоколом, в этом вся Кэролайн. К тому же, возможно, она понимала, что в конце концов он сложит два и два и выяснит, кто именно поведал королеве о его визите в Миллбанк и навлек на него гнев ее величества. Как будто соблюдение формальностей могло что-то изменить и помешать ему высказать то, что он думает.

Монтгомери не сразу догадался, что это ее рук дело, ведь он ударился головой и потерял женщину, которую любил. Однако, переговорив со своим осведомителем, больше не сомневался.

Чего он не знал, так это почему Кэролайн так поступила.

Леди Лингхэм сидела на французском диване и наблюдала за герцогом, глядя поверх своей чашки. Ее глаза были такого же приятно голубого холодного цвета, как послеполуденное небо за окнами у нее за спиной.

Монтгомери поерзал на стуле. Хоть влажная земля и была мягкой, его ноги совсем недавно испытали на себе внушительный вес взрослой андалузской лошади.

– Сегодня утром я прочитала, что, по опросам общественного мнения, Гладстон снова вырвался вперед, – сказала Кэролайн. – Как по-твоему, смог бы ты его обойти?

– Смог бы, – ответил он, – если бы королева приказала Дизраэли следовать моим рекомендациям. Но в настоящее время она затаила на меня обиду. Личную.

Ее лоб слегка нахмурился.

– Как странно. Ее величество исключительно разумная особа. Разве не поставила бы она победу тори выше любых личных обид?

Монтгомери пожал плечами.

– Похоже, она считает мои идеи оппортунизмом.

Тень сожаления промелькнула на умном лице Кэролайн.

Монтгомери часто думал, что у него достаточно причин быть ей благодарным. После бегства жены он легко мог бы ожесточиться и в каждой женщине видеть лишь способное предать, неуравновешенное, излишне эмоциональное существо. Кэролайн стала для него своего рода противоядием; ее спокойствие, рассудительность и сдержанность убедили его, что не все женщины одинаковы. Если бы он полностью ушел в себя, то никогда не смог бы полюбить Аннабель.

– Скажи, Кэролайн, – спросил он, – ты все еще казначей Женского комитета по тюремной реформе?

Выражение ее лица не изменилось. Только чашка тихонько звякнула о блюдце. Кэролайн поняла – он обо всем догадался. Она действительно все еще казначей комитета. И имела возможность обратиться к королеве Виктории напрямую…

Когда Кэролайн встретилась с ним взглядом, в ее глазах было смирение.

– Я преступила черту, – сказала она.

– Несомненно, – холодно сказал он. – Вопрос в том, почему. Почему, Кэролайн? Я должен был выиграть эти выборы! Почему ты не стала ждать, а поспешила передать сплетню ее величеству?

Кэролайн осторожно поставила чашку на стол.

– Я не была уверена, что ты победишь на выборах без… – Она прикусила губу.

– Без чего?

Кэролайн вздохнула.

– Без вмешательства единственной власти, с которой ты считаешься. И чтобы о ваших отношениях с мисс Арчер не стало известно в свете. Поверь, я никак не ожидала, что королева отреагирует подобным образом.

Он так сильно стиснул зубы, что не сразу смог заговорить.

– Ты не имела права вмешиваться.

Кэролайн сложила руки на коленях, маленький, тугой узел на фоне синих юбок.

– Если бы пошли слухи, что из-за деревенской простушки ты ставишь под угрозу свое имя, оппозиция тут же использовала бы их, чтобы подорвать твой авторитет. Попробуй я предостеречь тебя, ты бы непременно поставил меня на место.

– И поэтому ты предпочла действовать за моей спиной, – сказал он угрожающе. Проклятье, да она и не думала раскаиваться!

– Директор тюрьмы поделился с женой, – ответила Кэролайн. – Еще бы, нечасто посреди ночи в его кабинет является герцог, чтобы лично забрать заключенных. Его жена, к сожалению, жуткая сплетница, не успела я и глазом моргнуть, как все леди в комитете узнали, что ты освободил нескольких суфражисток и воровок, да еще пригрозил закрыть Миллбанк. И неважно, сколько вздора было в этой сплетне, дамы отправились домой к своим мужьям, а добрая половина из них отнюдь не твои друзья.

– Думаешь, я этого не предвидел?

– Разумеется, предвидел! – воскликнула она. – Меня как раз и напугало то, что ты забыл об осторожности. Разве нельзя было послать кого-нибудь вместо себя?

– Просить другого человека, чтобы тот ради меня поставил под угрозу свою репутацию? – Монтгомери покачал головой. – К тому же я всегда предпочитаю действовать лично, когда дело касается тех, кого я люблю.

Кэролайн побледнела.

– Ты говоришь о любви… Монтгомери, как это не похоже на тебя.

– Видимо, ты не слишком хорошо меня знаешь, – тихо сказал он.

– Я знаю тебя достаточно! – выпалила Кэролайн, костяшки ее сжатых пальцев побелели. – И не питаю иллюзий, я прекрасно понимаю, почему ты предложил мне быть твоей любовницей. Ты неохотно пользуешься услугами куртизанок, и кодекс чести запрещает тебе спать с женами арендаторов, или служанками, или наставлять рога мужчинам более низкого положения. Точно так же ты не стал бы путаться с женами других герцогов. Я прямо-таки создана для удовлетворения твоих потребностей: вдова, равная по положению, да и живу поблизости. Иногда я задавалась вопросом: как бы ты решал эту проблему, если бы наши поместья не имели общей границы?

Ее дрожащий подбородок говорил гораздо больше, чем слова…

– Не сомневайся, я любил тебя ради тебя самой, – сказал он. – Кроме того, не вижу смысла в твоей тираде.

Невеселая улыбка изогнула ее губы.

– Дело в том, что ты никогда ничего не делаешь импульсивно. Но по отношению к мисс Арчер ты действовал наперекор всем правилам и здравому смыслу. С самого начала, когда ты проскакал с ней на лошади через всю округу. Я не верила этому, пока не увидела вас вместе. То, как ты на нее смотришь…

Монтгомери прервал ее мрачным, тяжелым взглядом.

Кэролайн осеклась.

– В истории столько примеров, когда ради хорошенького личика мужчины разрушают свою жизнь, – пробормотала она. – Я не могла просто стоять и смотреть. Не могла…

– Удивительно, на что только не идут женщины, пытаясь спасти меня от самого себя, – сказал он.

Взглянув на карманные часы, Монтгомери понял, что пятнадцать минут светской беседы истекли.

Когда он направился к двери, Кэролайн окликнула его. И ради старых добрых времен он оглянулся.

Леди Лингхэм стояла посреди комнаты, снова совершенно спокойная, твердая, как сталь, прямая, как тростинка…

– Она очаровательная молодая женщина, Монтгомери. Узнав, что она твоя любовница, общество нанесет ей тысячу смертоносных ударов. В таких ситуациях главное бремя всегда ложится на женщину.

– Я в курсе. – Он кивнул. – Прощай, Кэролайн.

Глава 32

Тонкая пелена дождя, благоухающая весной, нежной зеленью и белыми цветами вишни, повисла над Парламентской площадью. Новая жизнь, подумала Аннабель, наступила независимо от того, готова она к ней или нет. Девушка протянула листовку с призывом дать женщинам избирательное право пожилому графу, проходившему мимо. Его лицо показалось ей знакомым – кажется, не так давно в музыкальном салоне Клермонта он сидел перед ней. Граф кивнул и взял листовку, и Аннабель подошла к другому мужчине, постепенно двигаясь в направлении палаты лордов. Катриона и Люси шли позади, подступая к джентльменам, которые сумели ускользнуть из сетей Аннабель. Хэтти должна была сейчас находиться в Дамской галерее, отец разрешил ей посетить заседание парламента. К счастью, Джулиан Гринфилд так и не узнал, что несколько недель назад Хэтти оказалась в гуще демонстрации. Благодаря поднятому суфражистками шуму в повестку дня парламента вернули Закон о собственности замужних женщин. Правда, Люси предрекла, что пэры будут часами обсуждать бессмысленные импортные пошлины, лишь бы не дойти до вопроса о правах женщин. «Попомните мои слова», – сказала она.

В Дамской галерее было на редкость неуютно, даже несмотря на то что некоторые пэры, заседавшие внизу, иногда приводили сюда своих жен, весьма важных леди, понаблюдать за дебатами. Потолок был слишком низким, дам от мужчин отделяла решетка, из-за влажных от дождя волос и одежды было очень душно.

– Скажи спасибо, что старая палата сгорела дотла, – пробормотала Люси, увидев, как Аннабель вертит головой, стараясь разглядеть зал сквозь затейливый узор решетки. – Тогда женщинам, чтобы послушать дебаты, приходилось сидеть в вентиляционной шахте. Говорят, там совсем было нечем дышать.

– Такое впечатление, будто они не хотят, чтобы женщины видели, как принимаются законы, – пробормотала Аннабель.

Внизу в палате пэры начали обсуждать первый пункт повестки дня – возможное повышение на полцента тарифов на бельгийское кружево.

Монотонная речь одного из лордов была прервана, когда дверь в зал со скрипом отворилась. Кто-то опаздывал.

– Его светлость герцог Монтгомери, – объявил распорядитель.

Аннабель оцепенела, кровь застыла у нее в жилах.

Разумеется, герцог должен быть здесь. Он был последним человеком в Англии, кто уклонился бы от своих обязанностей.

Аннабель боялась поднять глаза, будто могла от одного взгляда на белокурую голову Монтгомери превратиться в камень. Она почувствовала руку Хэтти на своей, мягкое пожатие помогло ей немного прийти в себя.

Что ж, она сделала свой выбор. Разумный выбор. И, возможно, однажды, лет в девяносто, он покажется ей единственно правильным.

– Милорды, – услышала Аннабель голос Себастьяна, – прошу вынести на рассмотрение в первоочередном порядке Закон о собственности замужних женщин.

Звук его бесстрастного голоса вызвал у Аннабель мощную волну желания. Настолько, что смысл его слов не дошел до сознания, пока Люси не пробормотала себе под нос ругательство.

– Запрос одобрен, – объявил спикер.

– Милорды, – начал Себастьян, – прошу разрешения высказаться по Закону о собственности замужних женщин.

Со скамеек раздалось скучающее «да».

– Разрешение предоставлено, – сказал спикер.

Аннабель вцепилась в края своего кресла. На лбу выступил холодный пот. Ей тяжело было видеть Себастьяна так близко, всего в нескольких десятках футов, понимать, что ее чувства никуда не делись. Наблюдать же, как он разражается тирадой против прав женщин, да еще на глазах у подруг, было совершенно невыносимо. Она сжала свой ридикюль. Скорей, скорей уйти отсюда…

– Джентльмены, многие из вас наверняка помнят речь Джона Стюарта Милля, которую он произнес на заседании палаты общин четырнадцать лет назад, – произнес Себастьян, – речь, в которой он утверждал, что в Великобритании не осталось ни одного раба, кроме хозяйки каждого дома.

В ответ раздался гул неодобрения и несколько возгласов «Позор!».

Маленькая рука коснулась колена Аннабель, когда та собралась подняться.

– Останься, – пробормотала Люси. – У меня такое чувство, что будет интересно.

Интересно?! Да она изнемогала от страданий, от того, что ей приходилось терпеть его присутствие теперь, когда после их разрыва прошло так мало времени, когда ее сердце все еще ныло не переставая, как отрезанная конечность от фантомной боли…

– Если сравнить нынешний правовой статус замужней женщины и отличительные признаки рабства, – продолжал Себастьян, – нужно быть слепым, чтобы не заметить сходства между положением женщины и раба.

По залу прокатился ропот недоумения.

Аннабель опустилась обратно в кресло. Что происходит?! Что он говорит?!

– Мы всячески пытаемся завуалировать это сходство, наделяя женщин некоторыми другими привилегиями, но все они неформальные, – продолжал Себастьян. – Никто не отрицает, женщины слабее мужчин и нуждаются в защите. Мир мужчин жесток. И тем не менее женщины постоянно приходят к нам на прием с просьбой дать им больше свободы, подходят на улицах и каждый год присылают в парламент петиции с десятками тысяч подписей. Они понимают, что получают безопасность в обмен на свободу. И, милорды, свобода – не просто громкое слово, пригодное лишь для пафосных речей. Желание быть свободным – инстинкт, присущий каждому живому существу. Заманите любое дикое животное в ловушку – и оно откусит себе лапу, лишь бы снова стать свободным. Заточите человека в клетку – и вырваться на свободу станет его главным желанием. Единственный способ избавить существо от стремления к свободе – это сломать его.

– Боже мой… – прошептала Хэтти, ее глаза неуверенно искали Аннабель. – Так он на нашей стороне?

– Похоже на то, – пробормотала Аннабель.

Как же так? Он ведь ясно дал понять, что это повредит его интересам.

Действительно, в зале воцарилась зловещая тишина…

– Британия избежала таких революций, как во Франции и Германии, потому что здесь, в этой палате, мы всегда знали, когда наступал критический момент, когда пора идти на уступки народу, чтобы сохранить мир, – продолжал Себастьян. – Сейчас быстро набирает обороты движение за избирательное право для женщин, и как поведем себя мы? Будем ли мы и дальше сопротивляться? Я, со своей стороны, не готов идти против половины населения Британии. И не хочу, чтобы хоть одна женщина пострадала из-за своего стремления к некоторой свободе. Поэтому я вношу на рассмотрение законопроект о внесении изменений в Закон о собственности замужних женщин от 1870 года.

В Дамской галерее раздался всеобщий возглас изумления, но он был заглушен протестующими криками снизу, из зала. Аннабель даже не помнила, как поднялась на ноги, она стояла у латунной решетки, вцепившись в нее пальцами, словно когтями.

Себастьян стоял в противоположном конце зала, но даже отсюда она могла видеть его хмурый презрительный взгляд, обращенный в беснующийся зал.

– Суфражистки в Дамской галерее! – Его голос перекрывал гул в зале. – Приготовьтесь, борьба предстоит долгая. Для многих мужей ваши требования равносильны объявлению войны хозяину дома. Это война, которую вы в обозримом будущем не выиграете. Но сегодня у вас появился еще один союзник. Засим я снимаю с себя полномочия советника по избирательной кампании тори.

– Нет!

Крик Аннабель эхом разнесся по залу.

Голова Себастьяна резко повернулась в ее сторону. Он не мог видеть ее здесь, за решеткой, на значительном расстоянии, и все же каким-то образом поймал ее взгляд.

– Нет… – прошептала она.

Себастьян сложил свои бумаги, не отрывая от нее глаз.

– И, господа, – сказал он, – я выхожу из партии тори.

В зале начался хаос.

Аннабель повернулась к выходу.

– Аннабель, подожди! – крикнула Хэтти ей вслед, но та уже протискивалась сквозь ряды ошеломленных зрителей к выходу.

Ничего не замечая перед собой, она мчалась по коридору, кровь стучала в ушах. Что он натворил? Главная цель всей его жизни зависела от того, обеспечит ли он победу партии на выборах.

Почти не касаясь ступенек, Аннабель неслась вниз по лестнице. Испуганный лакей распахнул перед ней тяжелую входную дверь, и девушка выскочила на улицу. Мокрые капли упали ей на лицо. Мелкий дождь перешел в ливень, небо стало цвета железа.

– Аннабель…

Сквозь шум дождя она отчетливо услышала его голос. Как ему удалось так быстро догнать ее?

Потому что он всегда на шаг впереди.

Ею овладело стремление бежать от него, животные инстинкты пронзительно кричали, что он вот-вот ее настигнет. Сегодня ей от него не уйти…

Когда рука Монтгомери обхватила ее, Аннабель гневно выпалила:

– Как ты мог?! Как ты мог так поступить?!

Он перехватил ее вскинутые руки.

– Как? – сказал он. – Как поступить?

– Выйти из партии, оставить должность советника…

– Да, – сказал он и попытался притянуть ее к себе, но она вывернулась из его объятий, как рассерженная кошка.

– И стать героем грандиозного скандала!

– Ну да.

Он вымок до нитки, белые волосы посерели, будто потемневшее серебро, и прилипли ко лбу. Вода стекала по лицу на накрахмаленный воротничок. В спешке он даже не успел надеть пальто…

– Как ты мог… – пробормотала она срывающимся голосом.

Глаза Себастьяна смягчились.

– Одна очень умная женщина однажды посоветовала мне подумать, на какой стороне истории я хочу быть, – сказал он. – Сегодня я сделал свой выбор.

– О, я ни при чем, – сказала она. – Я не заставляла тебя совершать такой самоубийственный шаг.

Себастьян покачал головой.

– Никто не может заставить меня делать что-либо. Я сам решаю, кто или что управляет мной.

– Тогда почему? Почему ты решил погубить себя?

Безжалостный ливень обрушивался на них, Аннабель пыталась перекричать рев дождя и чувствовала себя, как дикое существо в ловушке, о котором он говорил в своей речи. Тут она заметила, что ее руки вцепились в лацканы его сюртука.

– Я вовсе не погубил себя, – сказал Себастьян. – Слишком часто я принимал решения, следуя лишь долгу, но внутренне не соглашаясь с ними. Я вдруг обнаружил, что это не всегда совпадает.

Она должна отойти в сторону. Не удерживать его.

Себастьян накрыл ее руку своей, и Аннабель будто ударило электрическим током, кровь забурлила, а сердце забарабанило с такой силой, как не билось уже давно. Кажется, она больше не в силах сопротивляться…

– Королева придет в ярость, – сумела вымолвить она.

Себастьян кивнул.

– Она уже в ярости. Перед приездом сюда я был во дворце.

– Но как же замок Монтгомери?

Его лицо застыло.

– Потерян, – тихо сказал он.

Потерян. Она чувствовала грусть, решимость… но только не сожаление. Знал ли он, что Аннабель будет сегодня в Дамской галерее?

Сквозь пелену дождя она увидела небольшую толпу зевак, собравшуюся неподалеку. Они с Монтгомери устроили целый спектакль, остановившись так близко от парламента. Герцог насквозь промок, и Аннабель поняла, что тоже без плаща. Вода рекой лилась по ее спине.

– Я уезжаю во Францию на некоторое время, – заговорил Себастьян.

– Во Францию?

– Да. В Бретань. Я помню, весной там так красиво.

Значит, он будет в другой стране, даже не в другом графстве… Ее глупое сердце снова сжалось от боли.

– А ты? – спросил он. Рука Себастьяна скользнула по ее руке и оказалась на спине. Он собирался заключить ее в объятия. – Ты приняла предложение своего профессора?

– Нет, – тускло ответила она.

Его рука притянула ее к себе.

– Почему же? – пробормотал он.

От дождя его темные ресницы казались острыми. Если б только она могла не поддаваться его непреодолимым чарам…

– Люси попросила меня помочь ей с новым женским журналом.

– И поэтому ты не приняла предложение Дженкинса?

– Он славный человек. Может, он и сам не понимает, но рядом с ним должна быть женщина, которая любит его по-настоящему.

Слабая улыбка тронула губы Себастьяна.

– А ты не любишь его по-настоящему?

Его вторая рука скользнула по ее талии, и Аннабель замерла в его объятиях, дрожа, как лань, готовая броситься наутек. Но было слишком поздно.

– Нет, – прошептала она. – Не люблю.

Аннабель не могла оторвать взгляд от его рта, улыбающегося, влажного от дождя. Она вспомнила, как сильны и одновременно нежны прикосновения этих губ, и ей захотелось снова ощутить их на своей коже. И какое ей дело до того, что половина Вестминстера наблюдала за происходящим? Ничто не имело значения, лишь бы снова чувствовать его рядом, видеть нежный блеск его глаз. Боже, притяжение между ними не ослабевало и, вероятно, никогда не ослабеет. И эта жажда все не проходила и не пройдет, пока они не будут близки. Две половинки души воссоединились, зная, что через мгновение они снова должны расстаться.

Аннабель подняла на него глаза, взгляд ее был серьезен.

– Я люблю тебя, – сказала она. – Я люблю тебя так сильно, что лучше буду одна, чем с другим.

Он нежно убрал за ухо ее намокший локон.

– Поедем со мной во Францию, – предложил он.

– Прошу, не надо… Сегодня у меня нет сил противиться тебе.

– Так не противься, – сказал он. – Я понимаю, что мои возможности значительно уменьшились. Родовой замок потерян, при дворе я персона нон грата и весь следующий год или около того буду козлом отпущения для прессы и героем весьма нелестных карикатур. Кроме того, как разведенный, я не смогу обвенчаться с тобой в церкви. Но все, что у меня осталось, принадлежит тебе, Аннабель, если ты примешь меня таким.

Глаза ее наполнились слезами.

– Останься ты в одной рубашке, приняла бы.

Он держался очень спокойно.

– Значит, «да»?

Ей показалось, что она балансирует на краю обрыва, и на мгновение у нее перехватило дыхание. Одно слово – и она сорвется в пропасть. Аннабель думала, что ей потребуется вся ее смелость, чтобы начать самостоятельную жизнь, а теперь, на краю бездны, поняла, что еще большая смелость требуется, чтобы отдать себя, свои сердце и душу, другому человеку и построить жизнь с ним.

Себастьян сжал ее чуть крепче, и она сдавленно рассмеялась. Что бы ни случилось, этот человек, казалось, всегда готов ее поддержать.

– Я ведь не умею управлять замком, – всхлипнула она. И почувствовала, как Себастьян затрясся от смеха.

– Ты учишься в лучшем университете мира, – пробормотал он. – Что-то мне подсказывает – тебя там быстро научат.

– Да, – прошептала она.

Он с трудом сглотнул.

– Да?

– Да, – сказала она, – мой ответ «да». Сказать по правде, я уже готова была приползти обратно и стать твоей любовницей, потому что даже это лучше, чем жизнь без тебя.

Он притянул ее к себе и прерывисто выдохнул, будто долго сдерживал дыхание.

– Для меня ты можешь быть лишь любимой женой и хозяйкой нашего дома.

Аннабель уткнулась лицом в его мокрую рубашку, ее слезы смешались с дождем. Себастьян наверняка подхватит кашель, потому что побежал за ней без пальто. Она тут же поклялась себе, что никогда больше не заставит его бегать за ней без пальто или скакать на лошади.

– Неужели ты все еще любишь меня, – глухо спросила она, пряча лицо у него на груди, – после всех гадостей, которые я тебе наговорила?

Она почувствовала, как он улыбнулся ей в волосы.

– Дорогая, да я только начал любить тебя.

Глава 33

Апрель

Под ослепительными лучами средиземноморского солнца на волнах Эгейского моря мягко покачивалась яхта.

Аннабель уютно раскинулась среди шелковых подушек в тени балдахина, теплый ветер играл в ее распущенных волосах. Глаза слипались, поэтому ей никак не удавалось сосредоточиться на письме, лежащем на коленях. Завершив второй семестр в Оксфорде, оказав Люси помощь в покупке женского журнала, выйдя замуж и став скандальной герцогиней – и все это в течение двух месяцев! – она чувствовала теперь, что ее тело в конце концов требует отдыха. К тому же молодой жене страстно влюбленного мужа не удавалось как следует выспаться после захода солнца, поэтому с тех пор, как они отплыли из Сен-Мало две недели назад, Себастьян частенько заставал ее дремлющей днем на палубе «Астерии».

Аннабель сделала глоток из бокала с шампанским, поставила его обратно на маленький столик сбоку и выбрала новое письмо из вот-вот готовой упасть стопки нераспечатанной корреспонденции Себастьяна. Если бы она не настояла, он так и оставил бы всю стопку нетронутой в своем замке в Бретани. Монтгомери со свойственной ему основательностью в полную силу наслаждался недавно обретенной неограниченной свободой. Аннабель прочитала два оставленных им без внимания письма от нового премьер-министра Уильяма Гладстона, который пытался уговорить Себастьяна стать стратегическим советником либеральной партии, и от леди Лингхэм, которая, стремясь загладить свою вину, предлагала со временем ввести Аннабель в приличное общество, предпочтительно в качестве какой-нибудь представительницы «остатков французской аристократии». И, черт возьми, послание от его королевского высочества принца Уэльского. Отправлено несколько месяцев назад!

Послышался плеск, и сердце у Аннабель забилось чаще. Опустив письмо на колени, она смотрела, как над трапом яхты показалась голова Себастьяна, а затем крутые изгибы его обнаженных мускулистых плеч.

Ее лицо зарделось. Вот уже несколько дней, как они бросили якорь на побережье Пелопоннеса. Ее молодой муж пренебрегал купальным костюмом и нырял в море голым, каким его создал бог. А создал он его совершенным… Высокий, стройный, мокрый, сверкающий в лучах солнца, он был похож на Посейдона, покинувшего свою стихию, выйдя на берег. По его торсу, по рельефным мышцам и стройным бедрам стекали струйки воды. Он уже был возбужден, и от этого по коже Аннабель пробежала волна жара.

Он шел к ней, и его босые ноги оставляли мокрые следы на гладком настиле палубы. В правой руке Себастьян держал блестящую розовую ракушку. Он положил ее рядом с фужером шампанского и выжидающе посмотрел на Аннабель. Здесь, под ясным греческим небом, его глаза казались такими же лазурными.

Аннабель улыбнулась.

– Вижу, вы пришли с подарками.

– Морские сокровища для вашей светлости, – рассеянно ответил он.

Его взгляд остановился на разрезе ее шелкового пеньюара, который слегка распахнулся на груди, приоткрыв нежную кожу.

– Тебе письмо от принца Уэльского, – сообщила Аннабель мужу.

– Берти? И что же ему надо?

– По сути, он пишет: «Я и не думал, что ты учудишь такое, старина. В Итоне ты был жутким занудой. Почему бы нам не поохотиться вместе осенью?»

Себастьян только хмыкнул в ответ, его глаза блестели, как будто он уже был на охоте. Под его взглядом она не могла удержаться от кокетства и томно потянулась. Он тут же набросился на нее, орошая ее и собственную корреспонденцию солеными каплями.

Аннабель вскрикнула и подняла письма над головой.

– Ты все намочишь!

– Так и было задумано, – пробормотал он и начал осыпать поцелуями ложбинку между грудями, широко распахнув халат.

От прикосновений его горячего рта волны острого удовольствия прокатывались по ее телу. Аннабель вздрогнула, когда его губы скользнули ниже.

– Вы ненасытны, сэр.

– Ты жалуешься, жена? – Он обвел языком ее пупок.

– Нет! – вырвалось у нее.

– Нет?

Он опустил голову, и его язык мягко скользнул еще ниже, между ее ног. Аннабель застонала.

– Не жалуешься. Значит, мой долг – доставить тебе удовольствие. – Он подсмеивался над ней. – Именно так. – Он приподнялся, а затем полностью опустился на нее. – И мне это очень, очень нравится…

Она прикусила губу, когда он вошел в нее.

– Очень… – повторил он, и его глаза затуманились.

Аннабель подняла колени выше, впуская его в себя, и он издал благодарный стон.

Себастьян ритмично двигался внутри нее… Прошло совсем немного времени, и их крики слились в один. Он упал на нее в изнеможении, его сердце колотилось о ее грудь.

Аннабель лежала под ним неподвижно. Его дыхание, овевающее ее шею, стало ровнее. Пальцы Аннабель рисовали узоры на его нагретой солнцем спине. Высоко вверху паруса трепетали на ветру…

Она крепко обняла Себастьяна. Как же сильно она любит его…

Аннабель беспокоилась, что ценой за брак с Себастьяном станет ее независимость, завоеванная с таким трудом. Но ее возлюбленный был таким внимательным, старался, чтобы она ни в чем не нуждалась, поддерживал все ее идеи. Безропотно смирился с двухмесячной помолвкой, чтобы дать ей возможность закончить семестр в Оксфорде после того, как добился ее восстановления. И если теперь, вопреки ее протестам, Аннабель сопровождал повсюду охранник, она никогда не видела этого человека. Многочисленные письма Себастьяна из Бретани были краткими и содержательными, как отчеты о состоянии имущества, но зато как же сладко было после разлуки оказаться с ним в постели в брачную ночь, когда пыл его страсти сказал ей больше, чем любые слова…

Себастьян зашевелился и приподнялся на локтях, его светлые глаза искали ее.

– Так ты не хочешь отплыть завтра в Персию?

Аннабель усмехнулась. Его волосы почти высохли и по-мальчишески торчали в разные стороны. Она провела рукой по взъерошенным вихрам.

– Мне нравится здесь, – сказала она. – Как прекрасно, когда не нужно ничего делать или куда-то спешить.

– Хм. – Он прижался щекой к ее ладони, и она почувствовала щетину.

– Кроме того, твой брат так любит приходить к нам на ужин.

Перегрин находился неподалеку, в соседней бухте, где помогал профессору Дженкинсу вести раскопки древнего боевого корабля. В отличие от Себастьяна, которому приходилось оставаться в тени, иначе он становился розовым, как креветка, у Перегрина кожа на солнце бронзовела, а волосы приобретали пшеничный, как у викинга, оттенок. Участвовать в раскопках на свежем воздухе и координировать работы ему нравилось гораздо больше, чем сидеть за письменным столом, и Дженкинс, похоже, был вполне доволен своим неожиданным учеником. Ну, относительно доволен. Это помогло ему хоть как-то оправиться от потрясения, вызванного тем, что его потенциальная помощница стала женой герцога.

– Значит, остаемся еще на неделю, – спросил Себастьян, слезая с нее, – а потом отплываем в Персию? Как тебе такой план?

Аннабель замолчала на мгновение.

– Разве ты не собираешься осенью на охоту с принцем Альбертом? – спросила она.

Он вскинул бровь.

– Ты хочешь узнать, навсегда ли мы покинули Англию? Нет. Ведь твой следующий семестр начинается в мае, не так ли?

Аннабель нахмурилась.

– Думаешь, к тому времени скандал утихнет?

Он издал короткий смешок.

– Вряд ли. Возможно, в следующем году.

Себастьян оглядел свою жену, раскрасневшуюся, с растрепанными волосами, разомлевшую от ласк, и прилив нежности заставил его снова прижаться к ней.

Ее зеленые глаза смотрели на него с любовью. На носу выступили золотистые веснушки. Он наклонился и поцеловал их.

Скандальные слухи о них с Аннабель, наверное, никогда не утихнут. Ведь ради нее Монтгомери оставил свое место в истории. И это было самое правильное решение в его жизни.

И все же у Себастьяна было предчувствие, что однажды история встанет на их сторону, а в таких вещах он обычно не ошибался.

Примечание автора

Оксфордский университет откроет свои первые женские колледжи – Леди-Маргарет-Холл и Сомервиль-колледж – в 1879 году. К тому времени университеты Кембриджа и Лондона уже несколько лет принимали студенток, но когда Эмили Дэвис, основательница первого женского колледжа в Кембридже, в 1860-х годах рассматривала Оксфорд в качестве возможного места расположения, ее удержали от этого «сильные монашеские традиции, шумные студенты, быстрое распространение сплетен и большое количество проституток». Гилберт не ошибался, когда предупреждал Аннабель, что Оксфорд – обитель разврата. Тем не менее первые студентки успешно прижились там, хотя только в 1920 году им разрешили поступать в университет и сдавать выпускные экзамены наравне с мужчинами.

Завоевание избирательных прав для женщин заняло столько же времени: изменения в Закон о собственности замужних женщин были внесены в 1882 году, через два года после выступления Себастьяна в парламенте. Поправка позволяла женщинам при определенных условиях сохранять часть денег и имущества даже после вступления в брак. Тем не менее потребуется еще тридцать шесть лет, прежде чем в Великобритании женщинам разрешат голосовать или баллотироваться в депутаты парламента, поэтому, когда наша история закончилась, главная работа наших героинь была еще впереди.

Удивительно, но самым могущественным противником избирательного права женщин была их собственная королева. Викторию привело в ярость движение за права женщин. В 1870 году она написала Теодору Мартину, что леди Эмберли, выдающуюся феминистку того времени, «следует высечь». Королева опасалась, что женщина «станет самым злобным, бессердечным и отвратительным из человеческих существ», если ей позволят иметь те же политические и социальные права, что и мужчинам. Элизабет Вордсворт, первая ректор колледжа Леди-Маргарет-Холл и внучатая племянница поэта Уильяма Вордсворта, также не считала необходимым участие женщин в политике. Позже мисс Вордсворт за счет собственных средств создаст в Оксфорде еще один женский колледж, Сент-Хью, чтобы помочь большему числу женщин получить доступ к высшему образованию.

То, что кажется сейчас противоречием, было вполне типичной точкой зрения в Викторианскую эпоху: большинство людей, которые поддерживали идею женского образования, считали, что оно необходимо лишь для того, чтобы женщины, получив образование, могли более успешно справляться с предписанными им обязанностями матерей, домохозяек и компаньонок мужчин. Идея о том, что женщины являются полноценными, самостоятельными личностями, независимо от мнения других, была настолько радикальной, что суфражистки сталкивались с оппозицией на каждом шагу. И все же они упорно стояли на своем. Поэтому такие женщины, как Аннабель, Люси, Хэтти и Катриона, действительно были необыкновенными.

Но даже самым передовым женщинам нужно место, которое они могли бы назвать домом, близкий человек, который принимал бы их такими, какие они есть, поэтому мне было очень приятно написать историю со счастливым концом.

Примечание: в отношении «Преступления и наказания» Достоевского я допустила некоторое художественное отступление – книга была переведена на английский язык только в 1885 году.

Благодарности

Чтобы написать книгу, необходимы люди, которые не дадут превратиться вам в процессе создания в полоумного отшельника.

Этот роман не вышел бы в свет без поддержки весьма разношерстной команды, и я хотела бы выразить всем вам сердечную благодарность:

Лорд Роберт, главный из Заводных Таймеров и Мастер Подталкивания.

Сэр Ричардс III, чьи правки были для меня всем. Напиши уже собственную книгу.

Мама, которая, даже не прочитав ни одной страницы, все равно верила, что книга получится.

Ома, потому что я люблю тебя.

Мо, который нашел время и пролистал первые черновики глав, хотя ему нужно было готовиться к экзамену на адвоката.

Кристиан, Сара, Джемайма и Нильс, которые с энтузиазмом поддерживали меня, в то время как другие только закатывали глаза.

Британская ассоциация романтической прозы, в частности, их чудесная программа «Новые писатели», которая предоставила мне столь удобные сроки, вино и слова поддержки.

И последнее, но не менее важное: авторы «Сиреневого вина» Кейт, Мэрилин и Монтсе, которые были рядом на каждом этапе пути, от создания сюжета до заключительной правки. Я бесконечно благодарна нашей потрясающей команде – ваши отзывы, гостеприимство и готовность выслушать все изменили.

Особая благодарность моему блестящему агенту Кевану Лайону и моему замечательному редактору Саре Блюменсток за то, что они рискнули встретиться с Аннабель и Себастьяном.

Content

Эви Данмор
Мой любимый герцог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Примечание автора

Благодарности