Василий Николаевич Осокин

Жемчужины Подмосковья

(Материалы для туристов)

Василий Осокин

ЖЕМЧУЖИНЫ ПОДМОСКОВЬЯ

Издательство «РЕКЛАМА»

Москва - 1972

В этой книге турист не найдет исчерпывающих сведений о примечательных уголках Подмосковья. Он познакомится лишь с некоторыми из них, особенно полюбившимися автору. И все равно читатель узнает немало интересного: любопытные исторические факты, легенды и предания. Он почувствует особенности архитектуры и окружающей природы, которая по красоте не уступает экзотике юга.

Здесь и этюд о памятнике, и рассказ, и историко-литературный очерк о том или ином видном представителе нашей культуры…

И поиск… Поиск новых легенд, затерявшихся писем и рукописей…

Писатель В. Н. Осокин знаком читателю но его книгам: «В. Васнецов» (серия ЖЗЛ), «Рассказы о русском пейзаже», «Перстень Веневитинова», «Российскою землей рожденный» и др.

Город древних преданий

Ни многолюдством, ни промышленностью, ни красотой современной архитектуры Можайск не славится. Зато знаменит историей, легендами и преданиями. Чудом уцелевшие памятники глубокой старины расскажут немало каждому, кто умеет слушать, и покажут нечто необыкновенное тому, кто умеет видеть.

Стоял Можайск на большой дороге из Москвы в Литву. Город-крепость, он грудью, самоотверженно защищал стольный город Руси. На протяжении многовековой истории лишь три или четыре раза дикие лавины врагов с огромными потерями брали приступом или обходили крепость Можайска и с особым ожесточением жгли и сокрушали город. Казалось бы, ничего не осталось от тех седых, быльем поросших времен. Но так ли это?

Впрочем, познакомимся кратко с историей Можайска, название которого, как и реки Можайки, по мнению одних историков, идет от слова «межа», по предположению других - от древнепольско-литовского «можа» - лес.

Известен Можайск с 1231 года, хотя существовал и ранее: летопись гласит, что к тому времени была в нем уже сильная крепость. Ее безуспешно осаждал переяславский князь Ярослав. Входила тогда крепость в землю Черниговскую. Под 1275 годом Можайск известен летописцу как княжество Смоленской земли, а с 1303 года - он в составе Московских земель. Впоследствии господствовали здесь можайские удельные князья, они чеканили свою монету. Город не раз подвергался нападениям татарских орд и польско-литовских интервентов.

В самом центре его на крутой горе возвышается красивый, ажурный собор, упомянутый Л. Н. Толстым в «Войне и мире»: мимо него в августе 1812 года ехал Пьер Везухов, чтобы увидеть сражение за Москву. Когда вы подойдете к собору и посмотрите вниз с крутого обрыва на знаменитую бородинскую дорогу, вам станет ясно, что собор построен на месте древней крепости. Следы белокаменного, грозного некогда вала, окружавшего крепость, видны и сейчас.

В Государственной Третьяковской галерее как выдающийся памятник древней русской скульптуры хранится вырезанная из дерева икона-статуя Николы Можайского, стоявшая когда-то в соборе. Удивительное и загадочное это произведение (загадочное потому, что происхождение его неизвестно) было, по свидетельству былины о Садко, уже знаменитым на Руси в XII веке. Ведь именно Никола Можайский и вызволил Садко из подводного царства. Он сказал ему:

«Будешь, Садко, во Новеграде,

А на свою бессчетну золоту казну

Построй церковь соборную Миколе Можайскому».

И Садко, оказавшись на суше, «построил церковь соборную Миколе Можайскому». Вот когда, значит, уже существовал Можайск, упоминающийся и в других былинах XII века…

В архивах бывшего польского канцлера Радзивилла, как говорит старинное предание, хранится интереснейшая запись. Какой-то захватчик, налетевший на Можайск в «смутное время», изрубил всех стоявших в соборе на вечерне и, спасаясь от преследования русских, взял с собой «Николу». Он отрубил ему ухо, и… «потекла кровь, стал падать скот». Захватчик стал перед иконой на колени и клятвенно обещал ее не трогать, лишь бы она сохранила его коней… Действительно, специальным пунктом Деулинского перемирия 1618 года «Никола» был возвращен в Можайск.

В записи упоминался и таинственный король Вида, «который был тогда на Москве». По мнению местного краеведа В. И. Горохова, Вида - не кто иной, как королевич Владислав, «приглашенный» на русский престол московскими: боярами. Если это так, то определяется дата кровавого события в Можайске. Но откуда появился Никола Можайский, упоминающийся еще в былинах XII века, кто и когда его создал, - остается загадкой.

А вот еще одна тайна. В архивах не сохранилось имя автора прекрасного по архитектуре Никольского собора. Но В. И. Горохов давно уже предполагал участие в его создании великого русского зодчего Василия Ивановича Баженова. Тщательно изучая сооружение, он обратил внимание на повторяющийся на фасаде знак шестиконечной звезды. Что это? Только ли красивый декоративный узор? Много лет прошло, много документов перерыл Горохов, но вот однажды услышал он радиокомпозицию по книге ныне покойного писателя Анатолия Шишко «Каменных дел мастер». Шишко тщательно изучал творческую биографию Баженова. Как выглядел построенный им дворец в подмосковном Царицыне? Почему прогневалась Екатерина, повелела его уничтожить, а зодчему Казакову - построить новый?

Шишко установил, что на дворце имелись шестиконечные звезды, своего рода автограф архитектора, свидетельствующий, между прочим, о его принадлежности к тайному обществу масонов. Екатерина считала их способными на цареубийство и, увидев эти знаки, вознегодовала. Дворец повелела разрушить до основания.

Прослушав по радио этот отрывок, Горохов бросился к Никольскому собору. Сомнений не было: вот они, шестиконечные звезды, сложенные из белого камня и заключенные в изящные круги!…

Еще два памятника древности уцелели в Можайске от далекой старины. Рядом с храмом Иоакима и Анны (XVIII в.) стоит небольшая, строгая по архитектуре церковь времен Ивана Грозного - в ней сейчас находится можайский городской архив и среди ого бумаг ценные историко-краеведческие работы недавно умершего В. И. Горохова.

По улице Софьи Перовской пройдем к дальнему Лужецкому (Ферапонтову) монастырю, стоящему на берегу Москвы-реки. Путь идет по холму, через совхозные угодья и аллеи кряжистых величавых дубов; говорят, им не менее 300 лет. Но вот и Лужоцкий монастырь XVI века, тоже полный легенд и преданий. Великолепный памятник недавно реставрировал. Он как бы вышел из русской сказки п повествует нам о том, как выглядели некоторые его собратья, подмосковные храмы, многие из которых давно уже не существуют.

Недавно в художественном мире произошла сепсацпя. Дело в том, что знаменитых фресок Дионнспя никто не находил в Подмосковье, любители волшебного искусства этого мастера отправлялись в далекий Ферапонтов монастырь за Вологду. При реставрации Рождественского собора Лужецкого монастыря (основанного тем же Ферапонтом) на оконных проемах обнаружили остатки прекрасной росписи. Научные сотрудники Государственного музея Андрея Рублева установили руку Дионисия. Следовательно, закончив роспись монастыря на Вологодчине, он переехал в Можайский Лужецкий. Здесь, вероятно, и скончался. Следует тщательно поискать его захоронение, как и могилу Ферапонта, погребенного тут же. Находка волшебных фресок Дионисия в Можайске устанавливает датировку Рождественскому собору Лужецкого монастыря: 1520 - 1530 годы.

Можайск. Вид на Москву-реку от старинного Лужецкого монастыря

В начале XVII столетия ого разграбили польско-литовские интервенты. По вечерам, - говорили старые люди, - со дна Москвы-реки, у Козьей горы, можно было слышать унылый погребальный звон. Это служили отходную утопленные монахи со своим настоятелем Митрофанием.

В 1812 году, когда Кутузов после бородинского боя отошел к Москве, монастырь захватили французы и тоже основательно пограбили. Любопытно, что еще в 1930-х годах на стенах монастырской крепости явственно проступали черные круги. Издали они создавали полную иллюзию пушечных жерл. Таким приемом можайцы отпугивали неприятеля.

Но вернемся к открытиям местного краеведа В. И. Горохова. Однажды, просмотрев карты Можайского уезда за 1829 год, он обнаружил какой-то значок близ одного населенного пункта, отправился туда и опознал стоянку древнего человека. Раскопки, оказывается, делались еще в 20-х годах прошлого столетия, но так и не завершились. По письму Горохова их продолжили. Они привели к ценным археологическим открытиям.

Считалось, что резервный Мамоновский полк московского еполчения, в котором служил поэт В. А. Жуковский, не принимал участия в бородинском сражении. На старом кладбище Можайска был памятник, надпись которого гласила, что под ним похоронены два юноши-воина, сраженные одним ядром. Горохов установил, что они состояли в Мамоновском полку. Это обстоятельство и другие архивные данные заставляют пересмотреть историю московского ополчения в кампании 1812 года.

Каждый раз Валентин Ивапович радовал меня все новыми и новыми открытиями и наблюдениями. Он жил в небольшом домике на улице Герцена, 7. Рядом стоит точно такой же дом его младшего брата. Дома Гороховых - местная достопримечательность. И до войны на этом месте стояли два дома, но другие. Они принадлежали умершему в 1934 году художнику-передвижнику Ивану Лаврентьевичу Горохову. Уничтоженные во время войны, дома заново восстановлены его сыновьями Валентином и Иваном.

Можайск. Храм Иоакима и Анны времен Ивана Грозного.

Прекрасны картины Ивана Лаврентьевича Горохова! В свое время он окончил Московскую школу ваяния и зодчества одновременно с В. Н. Бакшеевым. Попал он туда чисто случайно. Бернард, владелец поместья, соседствующего с деревней Бели Можайского уезда, узнал, что в избе беднейшего крестьянина растет необыкновенно одаренный мальчик. Проверка подтвердила это, и вот по протекции мецената Иван оказался в знаменитой школе. Трудно ому пришлось без предварительного образования, но все превозмогла жажда овладеть искусством живописи. После школы он уехал в родную деревню и писал с натуры крестьянских детей, несжатые полосы, сцены народного бедствия - пожары. Его заприметил Третьяков н приобрел одну из картин.

Жил художник в Можайске и работал преподавателем гимназии. Я очень хорошо помню его картину, изображающую опрокинутую корзину с грибами, группу ребятишек, разложивших на дороге костер. Все это Горохов писал в можайских деревнях, и от полотен его веет чем-то родным и близким.

Его сын - Иван Иванович Горохов только два года назад ушел на пенсию, а до того работал преподавателем рисования и черчения в средней школе. И. И. Горохов пишет пейзажи и цветы. В последнем он добился очень больших успехов, гороховские цветы живы и полны обаяния. Его сын, Игорь Горохов, окончил Киевский художественный институт. Он член Союза советских художников, его полотна на колхозную тему но раз отмечались как значительные творческие достижения. Особенно ему удалась картина «Дела колхозные», где с большой непосредственностью и поэтическим лаконизмом изображена сцена беседы парнишки-шофера с молодой колхозницей.

…Можайск - родина не так давно скончавшегося народного художника СССР, лауреата Ленинской премии Сергея Васильевича Герасимова. Он жил на окраине города, на берегу Москвы-реки, у Лужецкого монастыря. Его лирические, необычайно оригинальные пейзажи зачастую изображают широкую панораму города, открывающуюся с высоких холмов над рекой. У дома Герасимова - сад, который художник так любил писать весной и осенью. Теперь прилегающая улица носит имя Сергея Герасимова.

Царь-Борисов городок

У села Борисова па крутом берегу речки Протвы высятся таинственные холмы. Легенда говорит, что некогда тут стояла необыкновенной красоты и стройности башня, превосходившая высотой колокольню Ивана Великого в Московском Кремле. Враги никак не могли одолеть ее. Но когда русские воины отошли совеем к Москве и противник с ликованием овладел башней, то она рухнула и погребла вместе с собой все вражеское войско.

А вот подлинная история крепости Борисова городка - так называлось это место в XVII веке.

Во время царствования Бориса Годунова в России несколько лет подряд был неурожай. Настали страшная нищета, голод и как следствие - так называемая моровая язва, косившая тысячи людей. Многочисленные враги Руси подняли головы.

В это тяжелое время царь Борис Годунов начал строить города-крепости. Деньги шли из государственной казны. На постройках было занято немало люда, и свой заработок они тратили не только на себя, но несли его в дома, кормили семью.

А между тем на Русской земле одна за другой вырастали могучие крепости. «Красотой неизглаголенной, ожерельем Руси» называл Годунов крепость города Смоленска, выстроенную гениальным самородком Федором Конем. Конь воздвиг и дивные стены Белого города в Москве.

«Временник или летописец русских царей» повествует: «В 1603 г. царь Борис Федорович с царицей и с детьми ходил молиться в Боровск, откуда пошел в Борисов, где создал и освятил каменную церковь во имя Бориса и Глеба». Летописец говорит, что Борисов был «город камен, а на нем четыре башни каменные». В мае 1605 года на московском престоле уже сидел Лжедмитрий. Началось так называемое «смутное время», и тяжело сложилась в эти годы судьба разоренной интервентами можайской земли, как и всего Московского государства. Но крепость Борисова городка и ее невиданно высокая Борисоглебская церковь-башня сыграли роль верных защитников Москвы.

Как известно, в 1613 году после изгнания врагов из столицы на царский престол был возведен Михаил Романов. Однако в течение нескольких последующих лет окраины Московской земли, особенно западные, еще кишели вражескими шайками. Воевода Можайска Нащокин доносил в 1615 году, что некий Лисовский со своей бандой рыщет около города. Тогда князь Сулешов получил приказ оставить в Можайске (и следовательно, в примыкавшем к нему Борисове), Дорогобуже и Вязьме ратных людей «сколько пригоже», наполнить эти города хлебными припасами и устроить в них осады, «чтоб в них сидеть бесстрашно».

В декабре 1617 года польский королевич Владислав безуспешно пытался овладеть Можайском и откатился к Вязьме. В начале июня следующего года он вновь двинулся к Москве и остановился по дороге между Калугой и Можайском. На пути к столице стояли Можайск и Борисов. Оставлять их в тылу интервенты, конечно, не решились, а между тем взять сильно укрепленный Можайск, по плачевному опыту декабря, враги не надеялись. Тогда они решили штурмовать менее укрепленный Борисов.

И вот теперь-то Борисовская крепость и колокольня-башня Борисоглебской церкви с честью выполнили роль, назначенную Годуновым и талантливым безвестным строителем. Не раз бросались враги на городок, но взять его, несмотря на то, что в нем оборонялась лишь горстка защитников, не могли.

Все лето 1618 года враги безуспешно осаждали городок. И лишь когда его защитники но приказу Москвы под покровом темной ночи покинули городок, поляки ворвались в него. Но достались им лишь развалины.

Напрасно надеялись захватчики на подмогу. Приехавший сюда их военачальник Лев Сапега вместо денег и продовольствия привез одни обещания. Во вражеском стане многие по две недели не видели куска хлеба, взбунтовались, начали покидать лагерь. Обескровленный враг сделал все же попытку пробраться к Москве, оставив в тылу так и не сдавшийся Можайск, но после неудачного приступа столицы вынужден был подписать мир. Это так называемое Деулинское перемирие, заключенное в 1618 году на четырнадцать с половиной лет; по нему, как уже говорилось, интервенты вернули унесенную из Можайска деревянную статую Николы.

Окончилась кратковременная, но яркая военная роль Борисова городка. В 1767 году его переименовали в слободу - граница отошла далеко на запад, а городок оказался вдалеке от больших проезжих дорог. К 1800 году относится прекрасная акварель, изображающая слободу с ее знаменитой колокольней, о высоте и красоте которой до сих пор ходят легенды. Акварель эта тем ценнее, что выполнена она незадолго до сноса башни. Трудно оторваться от этого рисунка, воспроизведенного, кстати, в книге «Атлас Московской губернии» (1800 г.). Так вот какой была башня: грандиозной по высоте, стройной и ажурной, легко возносящейся к небу и несколько напоминающей по своим пропорциям, галереям и лестницам прославленную церковь Вознесения в подмосковном селе Коломенском.

Какова же была высота колокольни, особенно наглядно выступающая на акварели при сравнении с находящимися рядом башнями, что едва достигали ее четверти? Историки и археологи определяют ее в 74 метра, тогда как храм в Коломенском равняется лишь 70. Это было второе по высоте сооружение на Руси - первой после надстройки стала 80-метровая колокольня Ивана Великого.

Но почему же в памяти народной сравниваются две эти колокольни? И кто достроил в 1600 году белокаменный столп Ивана Великого, вознесшегося на столь величавую высоту? Некоторые археологи предположительно называют славное имя: Федор Конь. Есть какое-то едва уловимое единство архитектурного образа в стенах Белого города, Смоленской крепости и последнего яруса Ивана Великого. А назвав Федора Коня создателем яруса, исследователи с той же долей предположения неизбежно упоминают его имя, говоря и о Борисоглебской колокольне.

В самом деле, кто же, кроме Коня, в конце XVI - начале XVII века обладал таким даром сочетать в себе мастерство строителя мощных оборонительных сооружений с тонким художественным вкусом? Как ни скупа Русь на имена строителей, но все же она оставила нам имена создателей храма Василия Блаженного, соборов Московского Кремля, Смоленской стены и Белого города… И если бы появился другой, столь же талантливый зодчий, как и Федор Конь, вряд ли его имя кануло бы в Лету.

А то, что Борисоглебская колокольня помимо своей высоты обладала и красотой, это хорошо видно на акварели. Да и записи сметной книги 1666 года говорят, что основание храма было выложено белым камнем, средняя часть состояла из кирпичной кладки с белокаменными поясками, вытянутая конусообразная кровля была покрыта медью и, наконец, венчающая кровлю небольшая главка-луковица железом с чернью. В целом создавало впечатление великолепной игрушки. Вместе с тем не следует забывать о стратегическом назначении колокольни, с высоты которой дозор просматривал местность на десятки верст.

Давно отшумели, отгремели те битвы. Но сколько дум навевает холмистый борисовский пейзаж, особенно при сером грозовом небе! Посмотрите с древнего борисовского холма на запад, и вам почудится шум сечи, сверкание доспехов и победные кличи русского воинства.

Сокровища графа Уварова

В 32 километрах к северо-западу от Можайска, на берегу реки Иночь находится реставрируемый сейчас бывший дворец графа С. С. Уварова. История дворца и его сокровищ необычна.

Сергей Семенович Уваров (1786 - 1855) в молодости слыл либералом. В 1815 - 1816 годах состоял он в литературном обществе «Арзамас», выступавшем против группы реакционных литераторов. Там познакомился и на первых порах сблизился с ним юный Пушкин.

Но шли годы, а вместе с ним блистательно продвигался по лестнице карьеры и Уваров. Он сделался министром просвещения, женился на единственной дочери графа Разумовского и взял за нею миллионное приданое. В феврале 1835 года Пушкин записывает в дневнике:

«Уваров большой подлец. Он кричит о моей книге («История пугачевского бунта» - В. О.), как о возмутительном сочинении… это большой негодяй и шарлатан».

В том же году в печати появилось стихотворение Пушкина «На выздоровление Лукулла». Основой для него послужил следующий факт. Тяжело заболел дальний родственник Уварова - Шереметев. Уваров рассчитывал получить его огромное наследство. Но неожиданно Шереметев выздоровел. Узнав себя в стихотворении, Уваров бешено возненавидел поэта и травил его до последних дней.

В тех же 30-х годах XIX века знаменитый зодчий Жилярди выстроил для Уварова дворец близ села Поречья. Владелец собрал в нем великолепную сокровищницу искусств. Тщеславный граф приглашал к себе в именье, находившееся в 150 верстах от Москвы, избранную публику и показывал свои коллекции. Этой избранной публикой явилась некоторая часть профессоров Московского университета и близких к ним лиц. В журнале «Москвитянин» за 40-е годы прошлого столетия можно найти подробные описания уваровских сокровищ и внутренних помещений дворца.

Библиотека включала в число своих рукописей собрания библиофилов Царского и Сахарова, редчайшие книги ученого - собирателя древнерусской литературы Маттеи; картинная галерея имела произведения Рафаэля, Мурилльо, Иорданса, Кипренского, Боровиковского, Тропинина, Брюллова и великое множество работ других живописцев; в разделе скульптуры находились творения Гудона, Картолини, Финелли и др., бюст Юпитера из раскопок Помпеи, антики с Кипра, Саламина и Черноморского побережья, особняком располагались коллекции старого русского быта, мебели, нумизматики, предметы каменного п бронзового веков…

«Прекрасные размеры, избранные для этого зала архитектором Жилярди, - писал журнал «Москвитянин», - свободно красуются здесь в пурпуровом цвете стен и белизне мраморного стукко (пластический мрамор. - В. О.)… Освещение так обильно, что его можно назвать великолепным; оно тем приятнее действует на входящего, что в этот храм искусства ведет единственный вход из библиотеки… Самую середину зала занимает главная драгоценность порецкого замка - античный памятник».

Что же это за произведение?

В 50-х годах XVIII века в Рим из Германии приехал молодой ученый археолог Иоганн Иоахим Винкельман. Тогда в Италии производились раскопки древних городов Помпеи и Геркуланума, погибших при извержении Везувия. Винкельман, страстно влюбленный в античное искусство, открыл огромную художественную ценность найденных при раскопках скульптур. Он был первым автором глубоких исследований о древнегреческой и древнеримской скульптуре.

У одного из коллекционеров увидел он удивительное произведение древнего ваяния. Он отметил его в своих трудах, назвав овальной урной.

…Сейчас «урна» находится в Музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина. Вот что рассказывает о ее рельефах доктор искусствоведения О. Н. Кобылина:

«Каждый из персонажей имеет особую психологическую характеристику: мрачный, опьяненный, грузный сатир с пустой чашей в опущенной руке; улыбающийся, полный жизни и веселья козлоногий Пан с гибким, подвижным телом; Геркулес с затуманенным взглядом, с искаженным гримасой лицом; вакханка с протянутой к Вакху рукой, исполненная внутренней жажды и т. д. Действующие лица связаны между собой не только композиционно, будучи расположены в живописном соответствии по сторонам Вакха, но и выражением лиц и телодвижениями; молодой сатир с мечом за плечами слегка вытягивается перед Паном, чтобы взглянуть на Геркулеса; на Геркулеса засмотрелся и ребенок, показывающий на него пальцем; у ног вакханки грозная пантера покорно смотрит на Вакха. Деревья с сучковатыми извилистыми стволами на фоне, львиная шкура на ложе Геркулеса, алтари, маски у ног фигур придают сцене еще большую живость, а вместо с тем особую таинственность и фантастичность».

И все же изучение памятника далеко не закончено, в нем много неразгаданного. Некоторые из советских ученых вслед за Винкельманом усматривают в нем погребальное назначение и назвали его саркофагом. Другие сомневаются, так ли это, несмотря на то, что памятник представляет некоторое подобие гроба, а изображения львиных морд с раскрытыми пастями служат как бы ручками для его переноса.

Но, возражают другие, почему нет крышки - если это саркофаг? Допустим, потеряна. А почему совершенно плавно закруглены, наподобие ванны, края этого саркофага? И можем ли мы утверждать, что изображенные сцены типичны для надгробных изображений Рима II века (этим временем датируется произведение). Где и в чем тут связь с культом загробной жизни этой эпохи?

Часть исследователей, подобно русским археологам прошлого века, склонна предполагать, что памятник служил предметом какого-то ритуала, скажем, священных омовений и, действительно, своего рода ванной или резервуаром.

Искусствоведам и историкам предстоит выяснить автора скульптуры или школу, раскрыть назначение памятника, выявить уплаченную Уваровым сумму, причину отказа его издать иллюстрированную монографию. Нужно поднять и изучить переписку западных художественных академий по поводу уваровского приобретения. Следует узнать: если это своеобразная гигантская чаша, то для чего она предназначалась. Если же саркофаг, - то кто в нем покоился. Ясно, что это лицо очень значительное, возможно историческое, ибо саркофаг выполнен из необычайно стойкого и, следовательно, дорогого (паросского) мрамора; благодаря своей прочности он дошел до нас почти неповрежденным.

Изучение всех этих обстоятельств прольет свет на символический и непонятный нам, но глубоко содержательный смысл рельефов, созданных вдохновенным резцом древних мастеров. И тогда перед нами оживет еще одна страничка истории.

…Дворец, уничтоженный фашистами, восстанавливается. Здесь будет первоклассный дом отдыха. Восстанавливаются и все ценнейшие породы деревьев уваровского парка. В залах и комнатах будет обилие света и воздуха. Монументальная живопись - панно, роспись, мозаика, - выполненная талантливыми советскими мастерами, ярко расскажет о героике нашей эпохи.

На заре Звенигород звенит

На заре Звенигород звенит, Будто пчелы обновляют соты. Все поет: земля, деревья, воды, Облака и ребра древних плит.

В четырех этих строках поэта Сергея Маркова выражено то настроение, которое охватывает вас в Звенигороде.

К городку, увенчанному белокаменным собором Юрия Звенигородского, нужно подходить со стороны оврага. Поднимаешься по древнему холму все выше, и вот перед тобой словно голова древнерусского воина в шлеме - золоченый купол самого раннего из существующих в Подмосковье храмов. Когда взберешься, наконец, на холм, перед тобой откроется незабываемая панорама, и ты почувствуешь, какими они были, города Московской Руси! Слева и справа тянутся обросшие кряжистыми деревьями валы, некогда оснащенные пушками. Встанешь на другую степу вала - под тобой шумят величавые березы. Сколько врагов, пытавшихся овладеть городком, похоронено в сыром и глухом овраге!…

О Звенигороде написано немало, но как о подлинном чуде следует писать еще и еще. И всюду тут загадки русской истории, которые нестерпимо хочется разгадать.

Начать хотя бы с того, что историки бьются над названием «Звенигород». Одно время - и эту точку зрения поддерживал писатель Михаил Пришвин - считалось, что название происходит от слова «звон». Когда враги приближались с запада к Москве, на колокольнях монастырских острожков начинали звонить. Этот звон подхватывал другой острожек. Звон долетал до Москвы, где били в большой всполошный колокол, и тогда пушки устремляли свои черные жерла в сторону незваного гостя.

Но «дотошные» историки с этим объяснением не согласны. Они считают, опираясь на данные исторической науки, что возникновение Звенигорода связано с переселением части украинского населения на московские земли в годы киевских междоусобиц. Там были, да и существуют поныне, города с подобными названиями, например Звенигородка.

Мне, хотя я и не историк, такое объяснение кажется неполным. Уже в самом слове «Звенигород» есть та поэтическая звонкость и красота, которая разлита здесь повсюду. Случайно ли такое совпадение?

Впрочем, отвлечемся от историко-филологических изысканий, спустимся по крутой тропке к берегу Москвы-реки, пройдем мимо величавых, очень много повидавших на своем веку сосен и отправимся к Саввино-Сторожевскому монастырю. Вон там виднеются его причудливые седые стены, к которым ведет торная дорога.

Да, дорога эта повидала немало. В знаменитую на всю Русь обитель, на поклонение «святым» мощам Саввы Звенигородского стекались тысячи и тысячи. В иные дни шествие напоминало картину Репина «Крестный ход». Пропыленные, измученные зноем толпы в страстном чаянии лучшей доли шли и шли к «преподобному».

А в иные дни дорога представляла совсем иное зрелище. По ней любил бродить художник Исаак Ильич Левитан, живший здесь же поблизости в Саввинской слободе. Звенигородские годы явились в его творчестве великим переломом. Именно тут впервые познал он настоящую русскую природу, ибо до того жил в Москве и выезжал лишь в дачные места. Исследователи жизни и творчества этого вдохновенного живописца, певца земли русской, утверждают, что именно под Звенигородом «сошла на Левитана сокровенная поэзия искусства». Наслаждаясь этими безбрежными заречными далями, блещущими главами монастыря, розоватыми в лучах заходящего солнца крепостными стенами, бронзовой корой исполинских сосен,

Звенигород. Собор на городке.

Покосившимися деревушками, он незаметно для себя открыл новый мир русской природы.

Дорога поворачивает направо в гору. Л вот и въездные ворота с многоцветным изображением святого Саввы. Мы входим на территорию монастыря и глубоко проникаемся поэзией давно прошедших времен.

«Царицыны палаты», построенные для жены царя, Марии Милославской, превосходно реставрированные, являются, по мнению многих знатоков, едва ли не самым характернейшим памятником русского зодчества XVII века. Трудно оторвать взор от кувшинообразных колонн и шатрового верха гостеприимно выступающего вперед крылечка, от всей сказочной, кирпичной изукрашенности палат. Вот уж где сказка, так сказка, песня, так песня!

Экспозиция музея, развернутая в одной из бывших церквей, поведает об археологических раскопках, о том, что здесь стояли древние поселения славян-кривичей. Она расскажет о жизни духовенства этого монастыря, о том, как искусно ткались ризы, о замечательных кустарных промыслах (часовом, игрушечном, музыкальных инструментов), процветавших в окрестных селах.

Представлены предметы обстановки из соседних барских усадеб, в том числе резное деревянное французское кресло изумительной работы.

Служебная деятельность писателя Антона Павловича Чехова, работавшего в 1884 году в Звенигороде врачом, пройдет перед вами. Фото рассказывают, что в городе сохраняется посаженная им липа, а на стенах бывшей уездной больницы помещена мемориальная доска. Как и для Левитана, впервые встретившегося здесь с русской природой, пребывание Чехова в Звенигороде явилось первым соприкосновением с народной жизнью. На материале здешних впечатлений написал он ряд рассказов, и об этом напомнит экспозиция музея.

Посетитель узнает и еще об одной трагической страничке истории города. В 1920 году среди монастырских стен произошло кровавое столкновение. Кулацкая часть населения, связанная с монахами упраздненного Советской властью монастыря, враждебно встретила реквизицию хлебных монастырских излишков для голодающего населения. Озверевшее кулачье убило трех звенигородских коммунистов и в их числе секретаря укома партии Макарова. Светлая память о нем живет в народе, и его именем назван крупнейший в районе колхоз.

По настоянию трудящихся были вскрыты мощи преподобного Саввы. Каково же было изумление собравшихся, когда вместо нетленных мощей предстала одетая в рясу кукла. Вот кому поклонялись целые столетия массы верующих!

Многое еще расскажет экспозиция музея. Но выйдем из церкви, и снова повеет на нас привольем русских полей и лесов, и вновь заблещет чарующая красота родной природы. На заре Звенигород звенит!

«Мое Захарово»

Александра Пушкина впервые привезли в Захарово в 1805 году, когда ему исполнилось шесть лет. Стоял тихий теплый летний вечер, когда Пушкины прибыли в сельцо. Из Москвы отправились еще утром, останавливались на отдых и обедали, пили чай в большом селе Перхушкове и вот, наконец, приехали.

Утром Александр выбежал из дома. Нянька Арина Родионовна испуганно крикнула было: «Куда же вы это, батюшка, Александр Сергеевич, не умывшись да не покушавши»… Но он уже бежал по расчищенным дорожкам липового парка к пруду. Еще вчера вечером, когда подъезжали, он приметил его. Тогда в сумерках воды тускло и темно отсвечивали. Сейчас вода казалась совсем прозрачной. От набегающего ветерка появлялась серебристая рябь.

Пруд показался ему необычайно большим. Такого он никогда не видел. Настоящее море! Там, где кончался пруд, был мост, через который проходила дорога в деревню. Виднелись серые избы, крытые соломой, за ними темной стеной стоял дремучий лес.

Усадебный дом располагался на пригорке. На берегу росла старая липа, к ней была приделана скамейка, и он уселся на нее, заболтав ногами. Но тут, всплеснув руками, подбежала к нему нянька: «Ах, я, старая! И неведомо мне окаянной, что пруд здеся! Не ровен час утопится дите!»

Он упирался, плакал, не хотел уходить, но она тащила его в дом. Появились недовольные и встревоженные родители.

Так ли было это или не так? Кто может теперь поведать, как началось первое знакомство Пушкина с подмосковным сельцом Захаровом, купленным ого бабушкой Марией Алексеевной Ганнибал? Но одно несомненно - это была первая деревня, виденная Пушкиным, в ней познакомился он впервые с русской действительностью, гениальным певцом которой стал.

Какое доброе дело сделала для него бабушка Мария Алексеевна Ганнибал! Ведь и купила она сельцо с думой о любимом ее внуке Сашеньке, бывшем совсем нелюбимым своими родителями за непоседливость, вспыльчивость и обидчивость, за то, что смуглый и курчавый, слишком походил на арапчонка. И если мать, Надежду Осиповну, по праву называли «прекрасной креолкой», то сын все же подчеркивал ее арабско-негритянское происхождение.

Нянька не могла угнаться за ним, но вскоре они помирились. Сашенька дал слово и держал его: близко к пруду не подходил, Арина Родионовна успокоилась. Он лишь издали любовался зеленой изменчивой гладью.

Пройдут, промчатся десять лет, он начнет писать стихи и в них опишет Захарово в послании к лицейскому товарищу Юдину. Поэтические послания тогда были (с легкой руки Василия Андреевича Жуковского и дяди поэта, Василия Львовича Пушкина) очень модны, и писали их даже многие лицеисты. Впрочем, пушкинское послание блистало поэзией:

«Мне видится мое селенье,

Мое Захарово, оно

С заборами в реке волнистой,

С мостом и рощею тенистой

Зерцалом вод отражено.

На холме домик мой; с балкона

Могу сойти в веселый сад.

Где вместе Флора и Помона

Цветы с плодами мне дарят.

Где старых кленов темный ряд

Возносится до небосклона,

И глухо тополи шумят».

Знать, на всю жизнь врезалось Захарово ему в память, коль он описал его так живо, выпукло и подробно, что мы будто и сейчас все видим…

Теперь, когда он пригляделся к пруду, тот показался уже не морем, а рекой. Длинный-длинный, он и сейчас похож на большую реку. В камышовых зарослях, как и тогда, плещутся утки. А вон там, на пригорке и стоял тот самый дом…

Сказки няни Арины Родионовны, может быть, маленький Пушкин слушал не впервые. Но здесь, вблизи леса, с его волшебным сумраком они звучали особо таинственно.

Потом, когда грустил он по невозвратному детству, часто вспоминал их. Его укладывали спать, и бабушка или няня садились около. Он не засыпал, пока не начиналась сказка.

«Ах! умолчу ль о матушке моей!

О прелести таинственных ночей,

Когда в чепце, в старинном одеянье,

Она, духов молитвой уклоня,

С усердием перекрестит меня

И топотом рассказывать мне станет

О мертвецах, о подвигах Бовы…»

Простой глиняный светец озарял глубокие морщины лица п висящий на стене прабабушкин чепец. Наконец спускался тихий сон.

«Тогда толпой с лазурной высоты

На ложе роз крылатые мечты,

Волшебники, волшебницы слетали…

И в вымыслах носился юный ум…»

Недалеко от Захарова находилась усадьба Голицыных Большие Вяземы. Некогда принадлежала она Борису Годунову, от времен которого уцелела церковь, звонница и искусственные пруды.

Родители Пушкина были дружны с Голицыными, и в дни церковных праздников, после службы в местной церкви, по обычаям соседства заходили во дворец Голицыных, сооруженный в XVIII веке. Голицыны были богатые, родовитые дворяне. В гостиных маленький Пушкин мог видеть Наталью Петровну Голицыну, много позже он знал ее уже зловещей старухой и запечатлел в «Пиковой даме». Хозяин усадьбы впоследствии примет участие в войне 1812 года, получит тяжелые ранения, от которых и умрет в своей усадьбе.

При Пушкине, да и много позднее (до недавних дней) на фасаде церкви можно было прочитать пол; ские надписи. Это оставили свои имена солдаты Лжедмитрия, который, узнав, что усадьба принадлежала свергнутому им Борису Годунову, с особым удовольствием охотился и пировал здесь. Когда Пушкин будет писать «Бориса Годунова», он мысленно возвратится к детским впечатлениям от Больших Вязем, и все слышанное и виденное оживет в стройных и величавых картинах.

Захарово. Памятный пушкинский обелиск.

У восточной стены Вяземского храма есть памятник-колонна из серого камня. Вершина его часто украшается скромными букетиками полевых цветов - пионеры окрестных лагерей приносят их на могилу малолетнего брата Пушкина. На памятнике надпись - «Под сим камнем покоится Николай Сергеевич Пушкин. Родился 1801 марта 26, скончался 1807 июля 30 дня».

Мы почти ничего не знаем об этом мальчике, но, конечно, смерть его явилась трагедией не только для родителей, но и для Александра, почти его сверстника. Ведь они вместе гуляли и играли в захаровских лугах.

История сохранила нам еще несколько эпизодов захаровского детства Пушкина. В доме жила дальняя родственница, психически больная девушка. Однажды она бросилась к Александру с криком: «Братец, меня принимают за пожар!» Выяснилось, что по предписанию некоего эскулапа ее лечили испугами и с этой целью провели в комнату пожарную кишку. Пушкин успокоил девицу, уверяя, что она прекрасна, как цветок, а цветы ведь тоже нуждаются в поливке.

На всю жизнь болезненно запомнил Пушкин оскорбление, нанесенное ему воспитателем Шеделем. Восьми лет Александр уже пробовал писать стихи. Гувернантка отняла заветную тетрадь и показала воспитателю. Тот прочитал несколько стихотворений и захохотал. Мальчик бросил начатую поэму в печь и долго не мог забыть обиду.

Могила малолетнего брата Пушкина (Николая) в Больших Вяземах.

С 1805 по 1810 год Пушкины жили в Захарове каждое лето. Биографы установили, что там они провели и зиму 1808/09 годов. Летом 1811 года дядя будущего поэта и сам поэт, Василий Львович Пушкин, повез племянника в Петербург для поступления в открывающийся Царскосельский лицей.

Захарове. На этом месте стоял дом Пушкиных.

А в 1830 году Пушкин неожиданно посетил Захарово. Если сейчас дорога эта из Москвы занимает какие-нибудь 40 минут, тогда тратилось полдня. Путешествие это очень удивило мать поэта.

«Вообрази, - пишет дочери Надежда Осиповна Пушкина 22 июля 1830 года, - он совершил лотом сентиментальное путешествие в Захарово, отправился туда один, лишь бы увидеть места, где провел несколько годов своего детства».

Что же, если путешествие в страну, где протекали лучшие часы его детства, можно назвать сентиментальным, - пусть будет так. Но ведь далеко не каждый способен на такую сентиментальность! Пушкин накануне женитьбы прощался со своей молодостью, символом которого служило ему Захарово.

Тут он увидел дочь Арины Родионовны, Марью Федоровну. В конце прошлого века один из биографов Пушкина побывал в Захарове и встретился с ней. Вот что она ему рассказала:

«Приезжал он ко мне перед тем, как вздумал жениться. Я, говорит, Марья, невесту сосватал, жениться хочу… И приехал это прямо, но по большой дороге, а задами… Я это сижу: смотрю, тройка! Я этак… А он уже ко мне в избу-то и бежит…» «Все наше решилось, - сказал он Марье, - все поломали, все заросло!»

Биографы Пушкина находят прямую параллель захаровской поездки с отдельными мостами из «Истории села Горюхина». Нет сомнений, что это о своем путешествии в Захарово говорит он такими словами повести:

«…Нетерпение вновь увидеть места, где провел я лучшие свои годы, так сильно овладело мной, что я поминутно погонял своего ямщика».

Читая другое место повести, мы словно присутствуем при встрече Пушкина с захаровскими крестьянами в его приезд 1830 года:

«Я был тронут до глубины сердца, увидя знакомые и незнакомые лица - и дружески со всеми ими целуясь: мои потешные мальчишки были уже мужиками, а сидевшие некогда для посылок девчонки замужними бабами. Мужчины плакали. Женщинам говорил я без церемоний: «Как ты постарела», - и мне отвечали с чувством: «Как вы-то, батюшка, подурнели».

Один из исследователей справедливо утверждает, что такая теплая встреча Пушкина с дворней могла быть только в Захарово. В другой повести того же 1830 года - «Барышне-крестьянке» Пушкин не случайно упоминает «захарьевских» и «хлупинских» мужиков. Деревня Хлюпино соседствует с Захаровом.

Помимо «сентиментального» путешествия, была еще и творческая, деловая причина для посещения сельца. Он, несомненно, заезжал в Большие Вяземы, да и не мог их миновать, ибо они находились на проезжей дороге. Поэт был полон мыслей о написанной им за несколько лет до этого трагедии «Борис Годунов». Как раз в 1830 году он добился разрешения цензуры на печатание этого произведения. Между тем у него зрел уже новый замысел, связанный с эпохой «смутного времени», о чем свидетельствует его письмо к Н. Н. Раевскому. Ему снова захотелось увидеть и Большие Вяземы - своеобразный памятник эпохи Бориса Годунова и Лжедмитрия.

Он снова в этих местах! Пройдем же и мы тропой Пушкина. Вдоль хвойного леса пролегает позади Захарова старая можайская дорога. Вон те кряжистые сосны-великаны помнят порывистый бег коней, нетерпеливо погоняемых невысоким смуглым человеком. Он промелькнул и скрылся навсегда.

Подойдем же к скромному памятнику близ школы и, обнажив головы, прочитаем о том, что шесть лет своей великой жизни Александр Сергеевич Пушкин провел здесь. Священен этот русский уголок!

«Колонн коринфских мягкий полукруг»

Совсем рядом со станцией Звенигород есть дворец редкой красоты. Если внимательно всмотреться в него, то он, может быть, и уступает по великолепию Архангельскому или Останкину. Однако вам вряд ли удастся оглядеть его изолированно от окружающего ландшафта, а в связи архитектурного образа усадьбы с пейзажем и заключается неповторимая прелесть Введенского.

Белоснежный дом с тремя торжественными колоннами коринфского ордена стоит на горе весь в зелени. Где-то внизу голубеет лента Москвы-реки. Чудесно просматриваются дали - золотые купола п причудливые сооружения звенигородских памятников.

Но, пожалуй, еще лучше рассматривать Введенское снизу, с дороги. Оно предстанет во всей свежести белокаменного чуда, легкое и стройное, на последней из земляных террас, поднимающихся по широкой просеке мимо деревьев… Нет, поднимитесь наверх. Посмотрите на дом через буйную зелень! И еще раз приезжайте сюда осенью, когда бушует пожар багряных, розовых, алых красок и сквозь пламя проглядывает опять белокрылое великолепие. И вид на заречные дали - на десятки километров…

Мои друзья, с которыми я обычно совершаю свои путешествия и походы по Подмосковью, не раз спрашивали меня - кто этот волшебник зодчий, поставивший здесь дворец? Я ничего не мог ответить до недавнего времени, так как никакие справочники, никакие поиски тут не помогали: документации не находилось. И это было удивительно, потому что уж о таком-то выдающемся сооружении, казалось бы, где-то, что-то должно быть написано.

И вот несколько лет назад имя архитектора было найдено. Им оказался Николай Александрович Львов (1751 - 1803), человек на редкость разносторонних дарований. Поэт, художник, историк, он был близким другом Державина и его родственником. Тонкие одухотворенные черты Львова запечатлены на известном овальном портрете работы живописца Левицкого.

Введенское. Усадебный дом.

По натуре Львов был страстным изыскателем. Еще в те времена, когда между Москвой и Петербургом сплошной стеной шумели леса, он, как бы предвидя их истребление, горячо ратовал за другой вид топлива и взялся руководить добычей и доставкой каменного угля в столицу, а также торфоразработками под Москвой. Он предложил строить дома не из дерева, а сбивать их из земли. Придумал новую систему отопления, при которой воздух нагревался и одновременно проветривал жилье. Незадолго перед смертью он опробовал кавказские минеральные воды и представил проект водолечебницы.

Львов издал прекрасный сборник записанных им «Народных русских песен с их голосами». Прославился он и изданием русских летописей: известна так называемая «Львовская летопись».

Каким же образом выяснилось, что строил Введенское именно Львов? Советский исследователь архитектуры Н. И. Никулина обнаружила неизвестное ранее письмо Львова. Оно адресовано П. В. Лопухину, тогдашнему владельцу усадьбы.

«Введенское ваше таково, - писал ему Львов, - что я замерз было на возвышении, где вы дом строить назначаете, от удовольствия, смотря на окрестность, и 24 градуса мороза насилу победили мое любопытство. Каково же должно быть летом? Приложа, как говорят, руки к делу, место сие выйдет, мало есть ли сказать, лучшее из подмосковных. Натура в нем все сделала, но оставила еще и для художества урок изрядный. Все это проверил я на месте, нанес на план и теперь делаю расположение всей усадьбы вообще».

Таким образом, даже зимой, когда все было занесено сугробами, чуткий зодчий почувствовал необыкновенную прелесть пейзажа, окружающего это место… А весной, убедившись, что не ошибся в своей оценке, он приступил к сооружению дома. И устремил весь незаурядный талант на создание единого ансамбля.

Как знать: быть может, вот здесь, на этом пригорке и сочинил Львов одно из лучших своих стихотворений, навеянных народными песнями:

«Как бывало ты в темной осени,

Красно солнышко, побежишь от нас,

По тебе мы все сокрушаемся,

Тужим, плачем по лучам твоим.

А теперь беги, солнце красное,

На четыре на все стороны;

Мы без скуки все рады ждать тебя

До самой весны, до зеленыя».

На этот раз, при постройке дома в Введенском, он уже не пожалел дерева. И вот что удивительно. Когда через сто лет, в конце XIX века, деревянное здание, построенное Львовым, сносили, то новое выстроили из белого камня абсолютно в тех же формах и пропорциях. Значит, так хорош был деревянный дом!

Усадьбу Введенское называли зеркалом души русского быта. Уцелел не только господский дом, но и службы, церковь, флигеля, оранжерея, парк и старые березы подъездной аллеи, словом, весь ансамбль.

«Внутренний двор, - пишет исследователь усадьбы С. Боровкова, - представлял луговину с полевыми цветами, с копнами сена во время сенокоса. И этот обширный двор, и само расположение жилых строений полукругом, с господскими покоями в центре и расходящимися по обе стороны от них другими строениями, - все очень характерно для усадебной постройки».

В 1880-х годах усадьба принадлежала фабриканту Якунчикову, одному из строителей здания Московской консерватории, и в Введенском жила его дочь, художница Мария Васильевна Якунчикова. Пленившись красотой усадьбы, Якунчикова тут написала ряд полотен и в их числе находящуюся в Третьяковской галерее картину «Из окна старого дома». Небольшое по размерам произведение это висит на первом этаже среди работ группы живописцев «Мир искусства». Легкая, звонкая по краскам, передающая обаяние здешней природы, картина запечатлела знакомую нам колоннаду, все тот же «колонн коринфских мягкий полукруг». Марию Якунчикову, близко связанную с семьей художника Поленова, называли «певцом Звенигородского уезда, поэтом русских лесных лужаек и деревенского крылечка».

У Якунчиковых во Введенском бывал другой живописец из группы «Мир искусства» - Виктор Эльпидифорович Борисов-Мусатов, тоже написавший здесь несколько легких по краскам, воздушных и, как всегда, элегических, немного грустных картин. Тихо проходят по его полотнам призраки былого, как бы тени тех, кто шил в этих покоях, бродил по аллеям парка еще в XVIII столетии. На мотив одного из его полотен Андрей Белый написал стихотворение:

«Любезная сердцу картина!

Вся в белых, сквозных кружевах

Мечтает под звук клавесина.

Горят в золотистых лучах

Под вешнею лаской фортуны

И хмелью обвитый карниз,

И стены. Прекрасный и юный,

Пред нею склонился маркиз.

В привычно заученной роли,

В волнисто седом парике,

В лазурно-атласном камзоле,

С малиновой розой в руке».

В середине 1880-х годов Введенское приобрел граф С. Д. Шереметев, внук крепостной актрисы Прасковьи Ковалевой-Жемчуговой (Параши). Одновременно он владел Останкином, Кусковом, Остафьевом. С. Д. Шереметев - автор ценных монографий о некоторых подмосковных усадьбах, и книги эти - ныне большая библиографическая редкость. Шереметев оставил Введенское в качестве приданого за своей дочерью, вышедшей замуж за графа Гудовича.

После революции, как и во многих подмосковных усадебных домах, здесь располагался одно время детский дом. Страна не жалела ни сил, ни средств, чтобы вырастить детей, оставшихся сиротами. Интересно, что при этом детском доме существовали учебные художественные мастерские, над которыми шефствовало Строгановское училище. Совхоз, совпартшкола и, начиная с 1933 года по сей день, - санаторий - таковы хозяева Введенского последних десятилетий. Нужно ли говорить о том, как вольготно здесь отдыхать!

Няня композитора Танеева

В один из солнечных летних дней москвич Павел Федорович Колесов прогуливался под Звенигородом в окрестностях Саввино-Сторожевского монастыря. Он спустился под гору, минут пятнадцать шел лесом и, перейдя через шаткий мостик, очутился в какой-то деревушке.

Деревушка необычайно понравилась ему своим местоположением. Тихая, опрятная, немноголюдная, с цветами в каждом палисаднике, она лежала будто бы на дне гигантской природной чаши, края которой составляли с трех сторон лесистые горы, а с четвертой - высокая насыпь железной дороги-одноколейки. Колесов решил поселиться здесь на лето.

Деревушка называлась Дютьково. Колесов узнал, что в ней девять последних лет жизни провел композитор Сергей Иванович Танеев, здесь и умер в 1915 году. И под впечатлением тихой и ясной, величавой природы создал он немало своих музыкальных произведений. Навещали его в Дютькове друзья, ученики и сослуживцы по Московской консерватории, а несложное хозяйство вела няня Пелагея Васильевна Чижова. Когда же она в 1910 году умерла, Танеев посвятил ее памяти четыре романса на слова своего любимого поэта Якова Полонского.

Колесов узнал также, что в Дютькове бывал и писал Левитан. Как говорило предание, именно вблизи Дютькова и находится знаменитое «окно Левитана» - панорама, которую особенно любил изображать художник.

Ну, а то, что в Звенигороде начал Чехов врачебную деятельность, об этом Колесов знал давно из книг и статей о Подмосковье. Можно предположить, что Антон Павлович во время прогулок или врачебных поездок заглядывал и сюда.

Так постепенно вынашивалась у Павла Федоровича идея создания народного музея Танеева - Чехова - Левитана.

Колесов - большой любитель и знаток изобразительного искусства, один из виднейших московских собирателей художественной репродукции. Ему стало ясно, что он может собрать и развернуть интересную и значительную по содержанию выставку о жизни и творчестве трех выдающихся деятелей русской культуры. Прежде всего музей должен отобразить дютьковский период С. И. Танеева.

Из года в год снимая дачу в Дютькове, Колесов начал подыскивать помещение для музея. Дом, в котором жил и скончался Сергей Иванович Танеев, сохранился.

Вряд ли нужно здесь подробно рассказывать о том, сколько неистощимой энергии затратил Павел Федорович, чтобы получить помещение, раздобыть интересные экспонаты, наконец, добиться разрешения открыть музей. 12 августа 1962 года музей открылся. Колесов стал его единственным сотрудником, не считая другого бескорыстного энтузиаста, жителя Дютькова и сторожа музея - Владимира Дмитриевича Харитонова.

В течение семи лет почти ежедневно проводит Колесов по пять-шесть лекций-экскурсий. Иногда по нескольку раз в день приходится ему ходить в музей Саввино-Сторожевского монастыря да и в Звенигород. В Дютьково хорошо идти от монастыря под гору. Возвращаться, преодолевая крутую «гору слез», несколько труднее. А если прошел дождь и глинистую дорогу развезло, нужно и вовсе терпение. Впрочем, не огорчайтесь. Бесконечным усилиям Колесова обязано существование здесь хорошей проезжей дороги.

Перед входом в этот музей (внешне ничем не примечательный вместительный деревенский дом с террасой) стоит гипсовый бюст С. И. Танеева. Выполнен он одним из многочисленных друзей музея скульптором-любителем А. Блажковым. Ему удалось на высоком профессиональном уровне передать творчески сосредоточенное лицо композитора с длинной окладистой бородой. Хорошо воспроизведен автограф.

Но вот мы входим в музей, и нас охватывает особая волнующая атмосфера, атмосфера любовно собранных воедино вещей. И не только фотографий и художественных репродукций.

Дютъково. Дом-музей С. И. Танеева.

Организатору музея удалось найти и выставить даже врачебные инструменты отца композитора. А вот подлинные афиши концертных выступлений Танеева.

Имя его, как окончившего с отличием Московскую консерваторию, выбито самым первым на мраморной доске среди особо отличившихся выпускников. Он восхищал Чайковского, братьев Рубинштейнов и многих других своим исполнительским мастерством. С концертами Танеев объездил почти всю Россию и Европу, и эта мало известная широкому зрителю страничка воспринимается здесь с приятной неожиданностью.

Приводятся слова А. В. Луначарского: «Революцию 1905 года Танеев приветствовал с радостью». Подлинный демократизм русского композитора выступает во многих волнующих документах и предметах экспозиции. Особенно трогательное впечатление оставляет образ танеевской няни, Пелагеи Васильевны Чижовой. С фотографий на нас смотрит как бы пушкинская Арина Родионовна. Внешне строг образ этой немало пережившей крестьянской женщины, но сколько задушевности светится в ней! Из рассказа директора музея мы узнаем, какая трогательная дружба связывала Танеева с ней, как пестовала няня Сергея Ивановича. Своим долгом она считала посещать концерты танеевской музыки. Однажды она пошла на концерт, где в первом отделении должна была исполняться музыка ее обожаемого Сереженьки. Прослушав первое отделение, Пелагея Васильевна с глубоким удовлетворением ушла домой, и на вопрос, как ей понравилась музыка, призналась, что очень. Но тут выяснилось, что слушала она музыку другого композитора, так как программу изменили. Пелагея Васильевна страшно огорчилась и долго не могла успокоиться. В другой раз она как-то сказала:

- Вы бы, Сергей Иванович, снова концерт дали, а то лавровый лист кончается.

Оказалось, что лавровые венки, присуждаемые Танееву, она сушила, а листья щедро раздавала знакомым для супов.

Посетители музея могут ознакомиться с циклом трогательных романсов Танеева, посвященных памяти няни.

Много можно было бы рассказать об экспонатах этого скромного музея, собранного заботливой рукой П. Ф. Колесова. Здесь немало интересных и редких материалов, связанных с именами Чехова и Левитана, вообще со Звенигородом и его окрестностями. В старых открытках перед нами предстает дореволюционный город. Саввино-Сторожевский монастырь, гостиница при нем. Рядом приводятся слова Шаляпина о том, с каким упоением звонил он на монастырской колокольне - обитель была очень популярна, и немало выдающихся русских деятелей культуры посещало ее.

Среди чеховских материалов любопытство вызывают рисунки талантливого, рано умершего брата Антона Павловича - Николая. Через него и произошло знакомство Чехова с Левитаном.

Репродукции с картин Исаака Левитана показывают уникальную красоту Звенигорода и окрестностей Дютькова. Большая заслуга П. Ф. Колесова в том, что он экспонирует и подлинные, малоизвестные творения художника. Настоящей сенсацией для любителей живописи явилась, например, выставка из коллекции известного собирателя С. П. Жмурко, которая демонстрировалась здесь в течение нескольких месяцев. Зрители впервые да, наверное, и единственный раз в своей жизни познакомились здесь с совершенно незнакомыми им творениями великого мастера кисти. У музея множество друзей, постоянных посетителей - людей самых разных профессий и возрастов.

По временам тут царит танеевская музыка, сказочно оживляющая все вокруг. В дни танеевских юбилеев, а зачастую и в обычные дни, в садике перед домом даются концерты квартета имени Танеева при Московской государственной консерватории в составе М. Кузаняна, Л. Тополева, А. Лаписова, В. Морюшина.

Наконец, исполнилась и еще одна мечта П. Ф. Колесова. Рядом с музеем построено по его инициативе вместительное здание концертного зала. Отдыхающие в звенигородских здравницах и гости из других городов и сел, жители ближних и дальних деревень будут иметь возможность оценить музыку все еще незаслуженно малоизвестного композитора. В гармоничном творчестве его раскрывается светлый и высокий мир мыслей и чувств. Если и сейчас музей в Дютькове играет большую роль в приобщении людей к художественной культуре, то теперь его значение во многом возрастает.

Дом в травах

Я никогда не видал в Подмосковье такого изобилия высоких густых трав и полевых цветов, как вдоль железной дороги Голицыно - Звенигород. Иногда из темного сказочного царства елей навстречу поезду покажутся на невидимых глазу тропах грибники с лукошками, исчезнут в мире зелени, и снова безлюдье… И снова власть трав и огромных, почти как подсолнухи, ромашек с басовитым гудением шмелей, непрестанным стрекотанием кузнечиков.

Выхожу на станции Звенигород и через поля и леса по знакомой дорожке иду в деревню Дунино, где семь последних лет жизни провел писатель Михаил Михайлович Пришвин.

Его дом, утопающий в зелени, стоит на пригорке. С круглой террасы открывается широкая панорама реки и ласковые заречные дали. «Из этой белокаменной лоджии, как римский патриций, озираю я свои владения», - шутил писатель. Его взор прежде всего обращался к вечно живым водам Москвы-реки. Беспрестанное движение это было радостью для старого писателя, он давно мечтал поселиться на берегу вот такой простодушной веселой речки, да все не приходилось.

Снова вхожу в дом, в сущности, ничем не отличающийся от соседних деревенских домов (разве только круглым балконом), и меня сразу охватывает удивительная атмосфера особого уюта. Не того уюта роскоши или сытой домовитости, которую встречаешь в иных жилых покоях, а уюта жилья простого труженика да, кроме того, и охотника: на стене висят верные спутники его жизни - ружье и заплечный мешок.

Человек, переселяясь в новое жилище, берет с собой вещи, так или иначе связанные с его прежней жизнью. И здесь стоят старые, как будто ничем не примечательные стулья и кресла, рабочий стол. Хозяин не любил расставаться с этими старинными вещами. Но не эта видавшая виды мебель, состарившаяся вместе с их владельцем, привлечет внимание туриста, не аккуратные, заготовленные для работы стопы бумаги на столе, создающие впечатление: только что человек сидел в кресле и писал… Взор впервые попавшего сюда невольно ищет предметы необычные и скоро находит их.

Почему здесь, среди семейных фотографий, - три, изображающие суровые горные хребты, озеро, побережье? На такой вопрос Вера Дмитриевна, вдова писателя, кратко ответит вам, что это мыс Пришвина на Курильских островах, озеро Пришвина там же, на Курилах, и пик Пришвина в районе Кавказского заповедника. И вас невольно охватит волнение при мысли о том, как должен быть счастлив человек, еще при жизни своей удостоившийся столь высокой чести современников, что его именем называют вершины гор.

Снова увидев эти фото, я невольно вспоминаю рассказ о Пришвине-путешественнике писателя Владимира Лядина, тоже немало поездившего в свое время по градам п весям нашей страны и за рубежом:

- Мне приходилось бывать по следам Пришвина, и можно было порадоваться, как на севере в 1924 году первым, о ком меня спросили там, был Пришвин. На далеком острове Кильдин старый капитан Михаил Клышов, обучая меня ловить на шнурок треску, осведомился прежде всего, где сейчас Пришвин, вспомнив одного из первых аргонавтов в краю непуганых птиц… Он был неутомимым ходоком по жизни, и на Дальнем Востоке, куда бы я ни приезжал, всюду опережал меня Пришвин. Я приехал на рыбные промыслы острова Попова - Пришвин был уже здесь. Я приехал в заповедник пятнистых оленей на полуострове Сидими - Пришвин был уже там. В глубоководной бухте Разбойник, сидя за обеденным столом у директора заводика, я увидел в окно, как но заливу движется лодочка. Полчаса спустя из лодки, довольный, что преодолел на ней глубокий залив, вышел Пришвин, и я не удивился, увидев его, а только сказал: «На этот раз я опередил вас, Михаил Михайлович!» - но оказалось, что Пришвин успел уже побывать не на одном таком заводике… Здесь, на Дальнем Востоке, Пришвин нашел краски и музыку для одной своей сложнейшей, необыкновенной по чувству природы вещи - «Женьшень».

…И сюда, в тихий подмосковный дом, который приобрел 73-лет-иий писатель, утомленный скитаниями и треволнениями военного времени, врывались освежающей грозой воспоминания об увлекательнейших путешествиях. Они без спроса входили в Дунино. Вот хотя бы с этими фотографиями, подаренными туристами, почитателями его светлого, волшебного дара. Они оживали внезапно, когда навещали его старые друзья и новые, просившие рассказать о Лапландии и Норвегии, Дальнем Востоке и Средней Азии. В такие минуты ему хотелось выбежать и сесть за руль «Москвича», всегда стоявшего в сарае и служившего для поездок в Москву и обратно. И укатить куда-нибудь опять в туманные края непуганых птиц, в молодость.

Иногда по вечерам, если Михаил Михайлович не удил, приходили к нему ребята. В саду рассаживались на скамейке, сделанной, как и стоящий здесь стол и другие вещи, собственноручно Пришвиным. Большинство ребят и их родителей он знал по именам. Ребята, конечно, просили рассказать о приключениях. Обняв их и глядя на шумящие верхушки деревьев, он вспоминал невыдуманные истории из своей жизни, удивлявшей даже Горького. Рассказывал, как появилась у него страсть к путешествиям, как в детстве пытался убежать в Америку, как, движимый страстью изведать иные края, увидал, наконец, Онежское озеро - Онего, что «огромно, как море, страшно в своих скалистых берегах», где солнце почти не садится за горизонт, а уткнется, подобно утке, в воду и тотчас же вынырнет. А еще описывал некоторые случаи из своей охоты. Однажды застрелил он в дальневосточной тайге барса - шикарный ковер получился.

И вдруг Пришвин, хитро подмигнув, обращался к ребятам:

- А кто из вас знает, отчего у оленей белые пятнышки? Не знаете? Слушайте…

Пришвин подчеркивал, рассказывая все это, что не праздное любопытство, не просто непоседливость толкали его к путешествиям и приключениям, а горячее неуемное желание увидеть невиданное и передать красоту этого невиданного людям.

Дом Пришвина.

А как передать? Конечно, словами - ибо фотография (ею, кстати, страстно увлекался писатель) не передает всей живости и своеобразия виданного да и не все можно заснять: снимок ведь остается в альбоме у владельца и доступен только его родственникам и друзьям. Книги же расходятся по всему белу свету - и поэтому нужно писать. Конечно, если умеешь выразить словами неповторимую прелесть природы и человека в ней.

Этот волшебный дар чувствовал, берег и развивал непрерывным трудом Пришвин. Вот и в Дунине собирал он эти драгоценные алмазы слов и щедро одаривал ими людей.

Его день начинался с горластого петуха, оравшего у него в курятнике раньше других на деревне. Пришвин выходил из дома и ощущал всей душой великолепие ранней зари.

В Дунине, как п прежде в других уголках, были у него свои любимые просеки и ручьи, деревья и лесные озера. Любуясь ими, он все время совершал открытия на этих тропах, которые показались бы другому человеку давно надоевшими и до деталей изученными.

Однажды остановился он у трех, ничем не примечательных деревьев.

- Посмотрите-ка! Видите, в середине береза. Как картинно и горделиво распустила она свои зеленые кудри! А слева от нее совершенно высохший ясень, справа клен, живой и сильный, хотя и довольно потрепанный. Разве не напоминает вам это жизненную, а зачастую и человеческую драму, когда душа одного засыхает в борьбе за любовь и счастье, когда побеждает другой, хотя и но даром досталась ему победа.

Впоследствии этот эпизод я прочел в пришвинском «Дневнике».

В книге «Лесная капель» Михаил Михайлович Пришвин описывает свое путешествие вдоль лесного ручья, встречу с толстым упавшим поперек деревом, как бы пытавшимся остановить течение говорливой струи. А ручей все же пробился, «нашел себе выход под деревом и быстриком, с трепетными тенями бьет и журчит». И вот какой вывод делает писатель:

«Пусть завал на пути, пусть! Препятствия делают жизнь: не будь их, вода бы безжизненно сразу ушла в океан, как из безжизненного тела уходит непонятная жизнь».

Восторгаясь окрестностями Дунина, Пришвин отдавал им предпочтение перед могучей дальневосточной тайгой. Это удивляло. Впоследствии в дневниках писателя (Пришвин записывал, словно на ходу зарисовывал, как художник, прямо с натуры) я нашел по этому поводу любопытнейшую запись. Однажды в дальневосточной тайге Михаил Михайлович спросил охотника Осипа, сможет ли тот пройти весь лес вон в ту сторону. Вначале Осип сказал, что может. Но тут же спохватился и сделал оговорку:

- Простите меня, я ошибся, надо было сказать не то, что «могу», а «если бог даст, то пройду».

«И он прав, - пишет Пришвин, - в таежных местах, будь хоть семь пядей во лбу, все чувствуешь себя не свободно, все кажется - не ты хозяин его, а кто-то посильнее тебя.

В этом и есть особенность таежного ландшафта, что он давит, тогда как в лесах подмосковных человек всегда возвышается и чувствует себя хозяином, и это веселит».

Но и в безобидном подмосковном лесу, и именно в минуты увлечения природой, случались с Пришвиным приключения, едва ли не стоившие жизни. Искусство требовало жертв, и каких!

Однажды увлекся он «окошками» в лесу. Об этом рассказывал так:

«Как бы ни был темен лес, как бы ни было внутри его густо, все-таки везде бывают во всякой густели просветы, вроде окошек на небе… Идешь себе по лесу… и эти окошки рядом с тобой идут. Но вдруг на ходу что-то мелькнуло в каком-то окошке, и ты сам остановишься, и на окошке этом остановишь внимание, и видишь, как это окошко то закроется, то откроется… Ветер ли там вверху помахивает лапой еловой, и она то откроет, то закроет окошко, или какая-нибудь птица сидит и качается, или зверушка. Нет решения вопроса… Дай-ка, хвачу на счастье из ружья! Хватил, и вдруг - о, господи! - это оказался медведь, себе лапой мед доставал. Медведь вскочил, поднялся на задние лапы и пошел на меня…»

Так добывал Пришвин материалы для своих бесчисленных и удивительных произведений. Только за время житья в. Дунине, то есть за семь последних лет, закончил он роман сказку «Государева дорога», написал десять рассказов, издал несколько книг. Здесь, на дунинских впечатлениях, рождалась его книга «Глаза земли». Это книга высокого, патриотического оптимизма, как н все творчество писателя, как и вся его жизнь. Ее мысль: тысячами, миллионами глаз смотрит земля па людей, красноречивым своим взглядом, жизнью природы показывая человеку пути к великому счастью. Познай мудрую жизнь природы, начиная от ничтожного на вид муравья и травинки.

Радищев в Немцове

Вступивший на престол после смерти Екатерины II сын ее Павел I решил вернуть нз ссылки писателей Николая Новикова и Александра Радищева. «Великодушный жест» мог привлечь к новому императору сердца подданных.

До Радищева, находившегося в сибирском остроге Илимске, царский указ дошел в конце января 1797 года, через два месяца после подписания. Указ гласил:

«Всемилостивейше повелеваем находящегося в Илимске на житье Александра Радищева оттуда освободить, а жить ему в своих деревнях, предписав начальнику губернии, где он пребывание иметь будет, чтобы наблюдение было за его поведением и перепискою».

Говоря другими словами, жить Радищеву в старой столице Москве и новой - Петербурге - не разрешали. И устанавливали за ним полицейский надзор.

Поселиться Александр Николаевич решил близ Малоярославца в сельце Немцове, выделенном ему родителями. Радищев торопился приехать до весенней распутицы. Тяжел оказался этот зимний путь. В дороге простудилась и умерла жена Елизавета Васильевна. На руках отца осталось трое малолетних детей. Дорога шла через Тобольск, Тюмень, Екатеринбург (ныне Свердловск). В Кунгуре, около Перми, в одном доме он увидел рукописную копию своей книги «Путешествие из Петербурга в Москву», за которую был приговорен к смертной казни, замененной ссылкой в Сибирь. Значит, несмотря на строжайший запрет и угрозу наказания, книгу переписывали.

В Перми Радищев с детьми пересел на баржу. Поплыли по Каме, а потом на барках до Нижнего Новгорода. Про волжских бурлаков Радищев писал:

«Видел много больных, отставших работников, не дают им пашпортов, много им притеснения. В Услоне видел, как работника били нещадно за то, что отлучился».

Добрался Радищев до Немцова лишь к середине июля. Подъезжал он с бьющимся от радости сердцем. Здесь, в тихом подмосковном уголке, решил он провести остаток своей жизни в свободе и покое. Но радость оказалась преждевременной.

Дело в том, что отец Радищева ослеп и вынужден был доверить управление постороннему человеку. А тот стал расхищать имение.

Через несколько дней по приезде Радищев писал отцу:

«Немцово я нашел в великой расстройке и, можно сказать, в разорении. Каменного дома развалились даже стены, хотя не все. Я живу в лачуге, в которую сквозь соломенную крышу течет, а вчерась чуть бог спас от пожара, над печью загорелось. Сад как вызяб, подсадки не было, забора нет. Немцово заложено в банке, а оброк весь идет туда. Посуда вся вывезена, новопостроенная связь продана, лес в значительной степени вырублен».

Больно тронули сердце писателя нищета и разорение крестьян. Одному из знакомых он жаловался, что в дни, когда гроза и дождь не дают выходить из дому, печаль охватывает все его существо. Зато в погожие дни он много гулял, и постепенно неяркая, бесхитростная, но милая сердцу русская природа захватывала его:

«Я ухожу в небольшой лесок, который находится недалеко от моего сада, где нет ничего, кроме яблок. Я гуляю в лесу не для того, чтобы размышлять или стрелять дичь, которой там нет, а для того, чтобы собирать грибы».

В другом письме он трогательно рассказывает, что прямо против двора при въезде стоят три березы, современницы ого детства, так напоминавшие ему «о беззаботном начале жизни человеческой и нередко о горестном его окончании».

Нет, не только природа интересовала этого человека, с невиданной силой и негодованием бросившего в лицо русским правителям свое грозное обвинение и чуть не поплатившегося за это жизнью. И хотя в письме к А. Р. Воронцову он утверждал, что страсть к писательству у него прошла, он не мог не откликнуться на волновавшие его в Немцове картины социальной жизни.

Пером художника-патриота запечатлел он так называемое «отходничество» - вынужденный под угрозой голода уход крестьян из села на промыслы:

«Они тянутся мимо меня так же, как улетают дикие гуси и утки. Они оставляют свои жилища, чтобы искать средства к существованию, так же как птицы, которые покидают север перед заморозками».

Один из биографов писателя говорит, что, стараясь понять причины, заставлявшие многих крестьян покидать жилье, Радищев выясняет, что дает крестьянам земледелие, сколько зарабатывают они на стороне, уходя осенью на промыслы. Александр Николаевич разузнавал, сколько лошадей, коров и другой скотины имеют крестьяне Немцова и соседних деревень, старался выяснить стоимость этой живности.

В 1798 году Радищев ездил к родителям в Саратовскую губернию, а по возвращении в Немцово принялся за рукопись «Описание моего владения». Широким читателям, знающим писателя в основном по книге «Путешествие из Петербурга в Москву», это произведение, как и другие, созданные в Немцове, неизвестно. Оно показывает, что Радищев отнюдь не смирился. Он так же ярко и сильно, как и в «Путешествии», и теми же языковыми приемами описывает горькую участь крестьян. Вот они с песнями возвращаются после работы. «Блаженны, блаженны, е«ли бы весь плод трудов ваших был ваш. Но, о горестное напоминовение! Ниву селянин возделывал чуждую, и сам, сам чужд есть, увы!»

Особенность этого произведения, отличающая его от «Путешествия», состоит в том, что оно не ставит своей задачей художественное описание. Оно построено на убедительно точных экономических выкладках, сделанных Радищевым во время тщательного изучения жизни немцовских крестьян. Но художественное дарование автора, выказавшего себя на этот раз талантливым ученым-экономистом, то и дело невольно проступает.

Радищева. Памятный камень.

В Немцове Радищев создал още ряд произведений, оставшихся в большинстве своем неоконченными вследствие трагической судьбы их автора. Это «Памятник дакгилохореическому витязю» - исследование о поэзии Тредпаковского, высоко оцененное Пушкиным; поэма «Вова», написанная белым стихом; стихотворения «Песнь историческая», «Песни, петые на состязаниях в честь древним славянским божествам», «Осьмнадцатое столетие».

Последнее из этих произведений замечательно. Написанное в 1800 году, в последний год XVIII века, в преддверии нового столетия, оно как бы подводит итог тому, чего же добилось человечество за этот исторический период. Вдохновенно, хотя и тяжеловато, в архаическом стиле писал Радищев об отошедшем XVIII веке:

«Мужественно сокрушило железны ты двери призраков,

Идола свергло к земле, что мир на земле почитал.

Узы прервало, что дух наш тягчили, да к истинам новым

Молньей крылатой парят, глубже и глубже стремясь».

В стихотворении дается величественная картина безбрежного моря. Это вечность, в которую сливаются все реки времен. Поэт вносит в эту картину особую интонацию, обусловленную печальным опытом своей жизни:

«Урна времен часы изливает, каплям подобно:

Капли в ручьи собрались; в реки ручьи возросли

И на дальнейшем брегу изливают пенистые волны

Вечности в море; а там нет ни предел, ни брегов.

…Но знаменито во веки своею кровавой струею

С звуками грома течет наше столетье туда».

В ночь па 12 марта 1801 года в Петербурге произошел переворот. Павел был задушен, на трон вступил его сын Александр I.

Через три дня последовал указ о восстановлении в правах дворян, осужденных так называемой Тайной канцелярией. В списках значился и Радищев. Александр Николаевич выехал в столицу. Он мечтал теперь остаток своей жизни посвятить борьбе за права народа. В августе 1801 года его зачислили членом Комиссии составления законов. Через некоторое время он предложил включить в новый закон ряд демократических положений. Его начальник, граф Завадовский, вызвал Радищева к себе и заявил:

- Охота тебе пустословить по-прежнему! Или мало тебе было Сибири?

Радищев уже успел убедиться в лживости либеральных обещаний Александра I и его правительства. Но своих взглядов изменить не мог и не желал. Жить без всякой надежды на осуществление идеалов он считал бесполезным. Утром 11 сентября 1801 года он принял яд.

Немцово называют теперь Радищевом. В 1949 году, в дни двухсотлетия со дня рождения автора «Путешествия из Петербурга в Москву» был тут поставлен обелиск с мраморной доской. Но как будто бы ничего не осталось здесь от времен Радищева: дома тут все новые с яркими цветастыми крышами.

Постойте… А не те ли три березы вон там, слева, шумят кудрявыми вершинами, шумят, словно рассказывая повесть о горестной, трагической и прекрасной жизни первого русского писателя-революционера… Березки-то радищевские!

Хуторок Орленева

В 1913 году известный артист Павел Николаевич Орлепев купил небольшой хутор под Москвой около станции Востряково тогдашней Рязанско-Уральской железной дороги (ныне Павелецкое направление). Давно уже мечтал актер об этой покупке - он хотел построить театр под открытым небом, в котором могли бы собраться все желающие. Его увлекала пропаганда лучших образцов мирового и русского искусства среди народа.

Еще весной, когда стало припекать солнышко и на пригорках обнажилась из-под снега побуревшая трава, Павел Николаевич начал строить театр. В Вострякове приобрел доски и столбы, нанял сразу десяток рабочих. Особенно позаботился о том, чтобы среди них оказались мастера, работавшие плотниками в театре. Благодаря необычайно широкому кругу знакомств в театральном мире ему удалось найти четырех таких мастеров.

- Из Москвы были выписаны декоратор и машинист, - вспоминал Орленев. - Дело закипело, и скоро наш скромный театрик был готов.

Кто-кто, а он-то знал, что не просто будет открыть театр для народа, который «сильные мира сего» всеми мерами до искусства и литературы не допускали: ведь сподручнее было одурачивать людей невежественных. Чтобы поставить спектакль в селе, нужно было добиться официального разрешения местных властей.

Исправник чрезвычайно удивился такой неслыханной просьбе, но сразу сообразил, «что к чему», и запретил в самой категорической форме открывать театр. Орленев бросился к своим влиятельным знакомым и высшим театральным чиновникам. Все давали разные советы, и никто не мог или не хотел помочь сам. Но хорошему делу повезло, оправдала себя поговорка «на ловца и зверь бежит». На Павелецком вокзале встретил артист некоего Дранкова, бывалого кино-администратора. И здесь же в вокзальном буфете дал Дранков хитроумный совет.

Через несколько дней большая толпа крестьян из Вострякова и соседних деревень пришла к пахнущему свежим тесом театральному павильону. За день-два перед тем на павильоне висело большое объявление о том, что здесь будет такого-то числа и в такой-то час бесплатно производиться большая киносъемка всех желающих. На киносъемку, мероприятие в те годы необычайно популярное, разрешение от исправника Орленев получил незамедлительно.

Когда собрались толпы мужчин, женщин, детей, стариков, откуда-то справа появился огромный, доставленный из сарая киноаппарат. Оператор с треском начал крутить его. Потом треск стал меньше, и на сцене началось представление. Крестьяне повернули головы к сцене и как завороженные просмотрели весь спектакль, лишь изредка вспоминая о киноаппарате, что тихо потрескивал в стороне и будто бы продолжал снимать.

На самом же деле аппарат был фальшивый. Кинематографисты лишь делали вид, что снимали. Так Орленев «провел» власти и на собственный страх и риск начал осуществлять заветное свое желание.

Накануне спектакля по окрестным деревням верхом на пони отправлялись два мальчика, наряженные индейцами. Они сидели друг к другу спиной и держали в руках красочные плакаты. Надпись гласила:

«Собираться всем, всем, всем бесплатно в Востряковский театр к часу дня. Пойдет «Горе-Злосчастье», семейная драма из чиновничьей жизни, с объяснением для крестьян лектора В. В. Ермилова».

Это был отец известного впоследствии советского критика Владимира Ермилова.

В одной из тогдашних московских газет появилась статья, живо изображающая обстановку, в которой происходили спектакли:

«Хуторок Орленева На одной десятине земли, с маленьким домиком в четыре комнаты. Проселок с морем ржи по обе стороны, воздух самый чистый, деревенский, пахнет пряно, вкусно и легко, на душе делается весело. Орленев играл чиновника, кончающего жизнь скоротечной чахоткой. Зрителей много, до двух тысяч человек. Все это серая масса заурядного крестьянства, старого, бородатого, безусого и молчаливого. Одно время пошел сильный дождь, но никто из зрителей не сделал попытку оставить свои места и укрыться от дождя. Пьеса кончалась, послышались возгласы со всех сторон: «Браво, спасибо». Народ расходился степенно, тихо, торжественно, точно после важного дела».

Сохранился снимок П. Н. Орленева тех лет. Ему уже было за сорок, но выглядел он значительно моложе. У него густая копна черных волос, выразительное худощавое лицо, пронзительные глаза. Энергично сжаты скрещенные на груди руки. В своей матросской куртке он похож на непоседу-моряка, вечно стремящегося к новым океанским рейсам.

Таким неугомонным непоседой и был всю жизнь Орленев, объездивший к тому времени едва ли не полмира и всюду пронесший гордое звание русского актера, вечное обаяние молодого артистизма.

Постоянная творческая неуемность сорвала Орленева и с этого насиженного гнезда. Вот что оп рассказывал:

- В 1914 году у меня возник новый план ставить бесплатно кинокартину «Бранд», засняв ее в Норвегии. Но па это необходимо было затратить пятнадцать тысяч рублей. О. Г. Рахманова, работавшая как режиссер во многих больших кино, стала энергично хлопотать и уговаривать киновладельцев дать мне нужный аванс… Мы начали готовиться к скорому отъезду в Христианию через Або и Стокгольм.

Но приблизительно через год Орленев, соскучившись по представлениям для крестьян, опять вернулся в свой востряковский хутор и начал спектакли. Ими заинтересовался основатель театрального музея Бахрушин. Орленев получил приглашение выступить в музее с рассказом о своих деревенских представлениях и решил свое выступление сделать комментарием к документальному фильму, снять то, что происходит на сцене и как на это реагируют крестьяне.

- Бахрушин сам со своими товарищами вызвался приехать на спектакль и просмотрел его весь до конца, - вспоминал Орленев. - Прощаясь, он обещал мне написать о впечатлениях, но я письма не дождался потому, что принужден был за совершенным неимением денег на прожитие заложить свой хутор и немедленно уехать опять на гастроли.

Орленев рассказывал далее, что ему очень жаль было расставаться с хутором и пони, верно послужившим искусству. Он уехал в гастрольную поездку по Уралу, Сибири, Закаслию. А когда вернулся - узнал, что заложенный хутор возвращен ему не будет из-за своевременной неуплаты долга.

До сих пор в Вострякове и округе старики вспоминают орленевские спектакли.

Ураган 15 августа 1915 года уничтожил орленевский театр. Но туристы все-таки могут разыскать остатки замечательного здания, а точнее место, где он стоял. Нужно только разговориться с местными старожилами.

Авдотьино, «Тихвинское тож»

В конце апреля 1792 года утром по дороге из большого торгового села Бронницы в имение Николая Ивановича Новикова - Авдотьино, «Тихвинское тож», скакали тринадцать всадников, сопровождая карету. Всадники были одеты в темно-голубые камзолы и шляпы-треуголки, из-лод которых выглядывали белые парики.

Часа в три дня те же тринадцать всадников проскакали в обратном направлении, двое из них - по сторонам кареты, с саблями наголо. В карете находился важный государственный преступник.

На вид ему было лет под пятьдесят. Крупные черты лица, большие черные пронзительные глаза… Крестьяне, повстречав карету и разглядев узника, ахали, долго стояли ошеломленные и растерянные. Своего барина Николая Ивановича считали они подлинным благодетелем.

Через четыре с лишним года Новиков вернулся в родовое имение уже дряхлым, разбитым. Он пережил угрозу смертной казни. В приговоре так и значилось: достоин «по силе законов тягчайшей и нещадной казни», но «желая оставить ему время на принесение в своих злодействах покаяния», приговорили «запереть его на пятнадцать лет в Шлиссельбургскую крепость».

В чем же Екатерина II сочла повинным Новикова и почему его освободили через четыре года?

Еще в конце 1770-х годов Николай Иванович развернул бурную, невиданную до того издательскую деятельность. Он издавал сатирические журналы «Трутень», «Живописец», «Кошелек», научные многотомные труды «Древняя Российская вивлиофика» и т. д. В изданиях этих Новиков бичевал пороки и всякого рода несправедливости. Вступившая на престол Екатерина II поначалу заилрывала со свободолюбием и даже вступила в переписку с великими французскими просветителями. Но, перепуганная воестанием Пугачева, круто переменила политику. В 1790 году она заточила в крепость и отправила в ссылку Радищева за его проникнутую ненавистью к самодержавию и крепостничеству книгу «Путешествие из Петербурга в Москву». В крепость она отправила и вольнолюбца Новикова.

Флигель усадьбы Н. И. Новикова

И только смерть Екатерины спасла его от длительного заточения.

Вернувшись из ссылки, Новиков в 1805 году вновь предпринял попытку возобновить издательскую деятельность и предложил сдать ему в аренду типографию Московского университета. Историки еще не выяснили досконально, почему эта попытка не удалась, но, видимо, причина тут в том, что Александр I не пожелал полностью развязать руки грозному сатирику.

Тогда все внимание Новиков обратил на благосостояние своих крестьян, расходуя па них оставшиеся у него скудные средства.

Еще до ареста, в 1787 году, после страшного неурожая, когда крестьяне, умирающие с голоду, питались листьями и сеном, Новиков явился для них подлинным спасителем. «Я раздал весь свой хлеб, - вспоминал он, - сколько ни было, своим крестьянам, уделяя из оного часть соседским крестьянам же, пришедшим по знакомству просить; но как сего очень было мало, то и употребил я, бывшие тогда у меня занятые с братом на наши нужды деньги, всего, помнится, до 3000 рублей с тем, чтобы куплено было наполовину ярового хлеба для семян на следующую весну, а наполовину ржи для прокормления».

Через много лет после смерти Новикова литератор А. Ярцев, побывав в Авдотьине, встретил старика, который еще помнил Николая Ивановича и так рассказывал о нем:

- А в голодные годы на пятьдесят верст кругом рассылал афишки, чтобы, значит, шли к нему в Авдотьино за хлебом, и всем хлеб даром раздавал… покупал мукой, а народу печеным хлебом раздавал…

Биографы Н. И. Новикова установили, что он спас от голодной смерти не только своих крестьян, но и принадлежавших соседним помещикам, а также «казенных», т. е. государственных, которых царские чиновники просто бросили на произвол судьбы. Тем самым он себя поставил выше государственных властей, и ото тоже ему не забыли…

Денег у него теперь не было. Тогда Новиков заложил Авдотьино за 10 тысяч рублей серебром и, как гласит документ, «часть сей суммы употреблена на поправление домашней экономии, а остальные деньги издержаны на покупку хлеба для прокормления людей по случаю бывшего здесь хлебного неурожая».

Николай Иванович вставал, независимо от погоды, в четыре часа утра. Пил чай и садился за стол - за литературную работу. Вместе с ним трудился и верный его друг Гамалея, переселившийся в Авдотьино после ареста Новикова и заменивший его детям отца.

Один из домов, построенных Н. И. Новиковым для крестьян.

В восемь часов Николай Иванович выходил из дома. Иногда он гулял только по парку, теперь уже не существующему, но зачастую выходил и на деревню. В таких случаях его непременно сопровождал дворовый мальчик с кульком. Ребятишки, радостно крича «барин идет», бежали со всех концов деревни, и начиналась раздача пряников.

Николай Иванович вел переписку с писателем и историком И. М. Карамзиным, но редко кто посещал Новикова в его авдотьинском уединении. Путь к нему из Москвы был по тем временам неблизким, могла быть и слежка, и мало кто хотел лишаться душевного равновесия из-за встречи с бывшим узником

Шлиссельбурга… Но вот архитектор А. Л. Витберг, друг Герцена, навестить знаменитого сатирика не побоялся. И оставил ценные воспоминания:

«Небольшая деревенька и бедная. Вскоре открылся и ветхий господский дом, обнаруживавший недостаток. Запущенный сад и все окружающее показывали нужду и отшельничество. Мы взошли. Я нашел Новикова старым, бледным, болезненным, но взор ого еще горел».

Витберг показывал Новикову и Гамалее свой проект грандиозного памятника в честь победы 1812 года в Москве на Воробьевых горах. «Новиков слушал, как любитель изящного», - записывал Витберг. В тот день хозяева не отпустили гостя домой и вообще уговорили остаться на несколько дней. Впоследствии Витберг бывал здесь не раз. Как известно, интереснейший и талантливый проект Витберга так и не был осуществлен, автора же его вскоре отправили в ссылку.

Новиков умер в 1818 году, на семьдесят четвертом году жизни. Дом его не сохранился, но осталась достроенная им после отца церковь, в которой и похоронен писатель. Упоминавшийся литератор А. Ярцев с помощью священника той же церкви установил, что могила Новикова находится в шестом от входа продольном ряду плит. А надпись: «Здесь покоится тело раба божия Николая Ивановича Новикова, родился 27 апреля 1744 года, скончался 31 июля 1818 года, 73 лет от рождения», по местоположению доски не соответствует могиле.

От времен Новикова до наших дней уцелели и другие постройки. Это построенные им для крестьян большие каменные избы. Каждая имеет отдельные входы и рассчитана на четыре семьи. Выбеленные известью, они до сих пор с успехом служат жильем.

Совершенно необычна идея, с какой строил эти избы Новиков. Он называл их «домами связи». По его мысли, подобные дома должны были уничтожить с грустью наблюдаемую им в селе разобщенность, отчужденность между крестьянами.

Именно об этих каменных избах сохранилась собственноручная записка Екатерины II: «Послать под каким ни есть видом кого осмотреть, какие строения заводит у себя в деревне Новиков».

В конце Великой Отечественной войны, в 1944 году, советская литературная общественность отмечала в Авдотьине 200-летие со дня рождения Николая Ивановича Новикова. Делегация побывала в «домах связи», и в трех из них, где жили семьи колхозников, увидала портрет великого просветителя. Это было красноречивым доказательством неумирающей памяти о Новикове.

В строении, на котором виднелась мемориальная доска, расположился детский дом. Его построили жители Авдотьина для ребят, осиротевших в годы войны. Так в Авдотьине, «Тихвинском тож», живут славные дела замечательного земляка.

Неизвестная могила

В один из июньских дней 1969 года в Филимонковский сельсовет Ленинского района Московской области пришла женщина и спросила у председателя Ивана Кузьмича Здорова:

- Окажите, не приходилось ли вам видеть где-либо поблизости могилу декабриста Толстого?

Прежде чем ответить, Иван Кузьмич поинтересовался, кто перед ним и чем вызван такой вопрос. Оказалось, что интересуется этим москвичка Юлия Дмитриевна Борисоглебская, по специальности юрист, ныне пенсионерка. Она изучает всевозможные материалы, связанные с декабристами.

- На кладбище села Передельцы действительно есть могила какого-то Толстого, - ответил Здоров, - Меня она давно волнует. Все думаю: не родственник ли Льва Николаевича Толстого похоронен?

Здоров и Борисоглебская отправились в Переделец, и там па кладбище, близ несуществующей ныне церкви, в высоком бурьяне Иван Кузьмич указал на черный мраморный крест, хорошо сохранившийся. Надпись гласила, что тут похоронен Владимир Сергеевич Толстой, скончавшийся 27 февраля 1888 года.

В июне 1969 года Филимонковский сельсовет на своем заседании заслушал информацию Ю. Д. Борисоглебской о находке могилы декабриста В. С. Толстого и решил ходатайствовать перед Ленинским райисполкомом о взятии ее под государственную охрану.

…Прапорщику Московского пехотного полка Владимиру Сергеевичу Толстому было всего 18 лет, когда в 1824 году вступил он в члены Северного общества декабристов. Как участник тайной организации, он не успел совершить ничего особенно выдающегося. Однако когда началась расправа над декабристами, схватили и его.

Село Передельцы. Могила декабриста В. Толстого.

Вот как следственная комиссия сформулировала обвинение против него:

«Знал цель - введение конституции. Слышал, что Общество, может быть, принуждено будет ускорить кончину некоторых священных особ царствующей фамилии, и что, в случае надобности, совершится сие людьми вне Общества».

Таким образом, В. С. Толстому вменялось в вину то, что, зная о заговоре, он не донес о нем Третьему отделению. Владимира Толстого осудили на два года каторжных работ. Через год каторга была заменена ссылкой в Тункинскую крепость Иркутской губернии (ныне Бурятская АССР.) Потом Толстой был отправлен рядовым на Кавказ.

Известно, что Николай I при жизни не простил ни одного из декабристов. И Толстой служил в армии на Кавказе под пулями горцев 27 лет. Лишь смерть Николая I и последовавшая за ней амнистия освободила кавалера многих воинских орденов от этой опасной, тяжелой службы.

Вернувшись, Владимир Толстой поселился в имении Баранове, доставшемся ему в наследство от тетки, и жил здесь безвыездно до самой смерти. Женат не был.

Вот почти и все, что пока известно о декабристе Владимире Толстом.

Как же все-таки Юлия Дмитриевна Борисоглебская определила, что могила Толстого находится на территории Ленинского района и именно Филимонковского сельсовета? Кстати, она же, изучая родословное древо Толстых, установила, что декабрист действительно был родственником Льва Николаевича Толстого, состоял с ним в одном «22 колене» Толстых: их деды - двоюродные братья по отцу.

В 1925 году вышла ценнейшая, не переизданная до сих пор книга «Алфавит декабристов» (составленная в свое время А. Боровковым, правителем дел следственной комиссии над декабристами). В Библиотеке им. Ленина имеется лишь один экземпляр «Алфавита», хранящийся в отделе редких книг. К этому изданию постоянно и обращается в своей работе Ю. Д. Борисоглебская. Тщательно изучив книгу, в частности места захоронения декабристов, она установила, что В. С. Толстой, выйдя в отставку, «поселился в имении Баранове Подольского уезда Московской губернии, где и скончался… холостым». Дальнейшие розыски привели ее в Филимонковский сельсовет.

Несколько слов о Ю. Д. Борисоглебской.

Она добилась реставрации домов декабристов Сергея Григорьевича Волконского и Сергея Петровича Трубецкого в Иркутске. В Осташеве по ее инициативе открыт музей декабристов на общественных началах - в бывшей усадьбе дома Муравьевых. В Ленинграде по ее ходатайствам должен быть поставлен памятник на месте казни декабристов.

Тополь Карамзина

Серебряный тополь бушует листвой под окнами просторного, широко раскинувшего крылья барского особняка. По преданию, тополь посажен писателем и историком Николаем Михайловичем Карамзиным, о котором напоминает старый чугунный монумент.

На одной из граней его - барельеф. Именитый литератор изображен в профиль. Вокруг него лавровый венок. Верхняя часть монумента выполнена в виде пяти вертикально стоящих толстых томов. Один том лежит. По мысли скульптора, эти книги - «История государства Российского».

Памятный монумент стоит на лужайке посредине векового парка.

Среди его сумрачных аллей можно увидеть памятники трем другим русским писателям, бывавшим и живавшим здесь, - А. С. Пушкину, В. А. Жуковскому и П. А. Вяземскому. С каким волнением подходишь к этим памятникам, вспоминая содружество трех поэтов!

У белых стен дома шумят деревья старого парка и словно мелькают тени былого… Зеленый сумрак причудливо окутывает стволы деревьев, словно человеческие фигуры, в какие-то фантастические одежды.

Кажется, и сейчас идут по дальним аллеям, тихо разговаривая, Пушкин, Жуковский, Вяземский. Вон, вон там промелькнули они… Не Пушкин ли это страстно доказывает что-то смущенному, чуть склонившемуся и молчаливому Жуковскому? Не смешок ли это Вяземского глухо доносится до нас?… Нет, это пляшут листья клена, бросая причудливые тени, да шуршит от ветра прошлогодняя листва на дорожках.

Остафьево. Усадебный дом Вяземских.

…Усадьбу Остафьево приобрел в конце XVIII века отец поэта Вяземского, Андрей Иванович. Хотя и существует предание, что дом построен по его чертежам, анализ архитектуры говорит в пользу если не самого Баженова, то во всяком случае одного из его учеников. Архитектурная импозантность проступает во всем и подтверждает почерк школы Баженова. После смерти А. И. Вяземского имение перешло к его пятнадцатилетнему сыну, будущему поэту, на сестре которого был женат Карамзин, назначенный опекуном юного Петра Вяземского. Не мудрено, что молодой Вяземский, росший в подобной обстановке, стал литератором. Еще при жизни его отца здесь бывали известные поэты, а когда главой дома сделался Карамзин, то ни одна литературная знаменитость не пренебрегала возможностью заехать к известному и маститому Карамзину. С тех пор и называется Остафьево «Литературным Парнасом».

Кабинет Карамзина находился на втором этаже. Всех приезжавших к нему удивляла подчеркнутая строгость обстановки. На чисто выбеленной стене висела лишь одна картина. Зато как бы вторую картину представляло всегда распахнутое летом окно в парк. Простой, даже не крашеный сосновый стол и другой, сделанный в.виде пюпитра - специально для чтения древних летописей и рукописных свитков, да несколько стульев - вот и все убранство, если не считать красного дерева шкафов с книгами.

Распорядок дня Николая Михайловича тоже удивлял своей размеренностью и строгостью. Он появлялся в столовой минута в минуту, а после обеда в одно и то же время отправлялся на прогулку в березовую рощу, сохранившуюся до наших дней и называемую «Карамзинской».

На склоне лет он окажет:

«Остафьево достопамятно для моего сердца. Мы там наслаждались всею приятностью жизни, там текли средние, едва ли не лучшие лета старого века, посвященные семейству, трудам л чувствованиям общего добра».

Остафьево. Памятник Я. М. Карамзину.

Вот в этой ротонде Пушкин читал «Родословную моего героя», здесь же устраивались и балы. Во время танцев по карнизам фантастическим пламенем горели расставленные стаканчики со смесью воска и коровьего масла.

Роспись плафона над хорами относится уже к более поздним временам, к 1860-м годам, когда тут доживал свои дни «переживший многое и многих» (по собственному выражению) П. А. Вяземский. Плафон, исполненный итальянским художником Сан-Джовано и самим Вяземским, изображал цыганский хор и румынский оркестр. Показан и сам Вяземский в маскарадном костюме людоеда по мотивам волшебных сказок Перро. Юноша в тюрбане - сын поэта. Мебель, стоявшая в этих комнатах, была сделана исключительно руками крепостных мастеров Остафьева.

Направо от ротонды шла огромная библиотека, составленная пятью поколениями Вяземских. Она насчитывала свыше тридцати тысяч томов. Еще сейчас в разных книгохранилищах ветре чаются книги с экслибрисом на обратной стороне переплета. Он изображает герб на мантии, увенчанный княжеской короной. Надпись гласит: «Княжны Александры Павловны Вяземской». Это тома из Остафьевокого собрания. Над бесконечно тянувшимися книжными шкафами, в которых так любили рыться гости Вяземского, висели портреты и картины. Поэт Вяземский, создавший эту галерею, проявил вкус и изобретательность в подборе и расположении произведений живописи. Среди портретов французских политических деятелей висели портреты Робеспьера и Мирабо работы известного художника Бозэ. Рядом портреты, созданные русским художником Антоновым и австро-немецкой художницей Лещевской.

Библиотека соседней комнаты состояла в основном из справочников, говоривших о незаурядной эрудиции Вяземского. Здесь находился портрет Петра I кисти Антропова и гуашь «Екатерина II возвращает из ссылки канцлера Бестужева-Рюмина».

Остафьево. Памятник А. С. Пушкину.

Оказывается, еще во времена Вяземского уже существовали кресла-кровати. Так, в кровать превращалось стоявшее здесь вольтеровское кресло с пюпитром. На камине из желтого подольского мрамора - часы работы прославленного французского часовщика Тома и герб Вяземских - пушка и на ней сокол (герб города Смоленска. Вяземские - потомки удельных князей Вязьмы, города Смоленского княжества).

…Физический кабинет Вяземского. Помимо всевозможных приборов и инструментов, а также великого множества книг по точным наукам, тут были собраны коллекции минералов и всевозможных редкостей - египетская мумия, розные камни - камеи. На стенах висели два портрета великого итальянского поэта Торквато Тассо, акварели в стиле помпейских фресок, на шкафах стояли бюсты мудрецов древности Сократа, Сенеки, Аристотеля.

Можно было бы без конца рассказывать о сокровищах, наполнявших некогда этот дом: о собрании автографов замечательнейших людей, бывших здесь некогда, о красивой акварели Рейтерна, изображавшей Жуковского. Столовая Вяземских напоминала убранство средневековых замков. Мебель состояла из резных темного дерева старинных шкафов и стульев. Вдоль стен тянулись предметы средневекового вооружения, немецкого и восточного, как бы напоминавшие о походе крестоносцев. Застыв, стояли четыре рыцаря в доспехах.

Да, можно без конца перечислять достопамятные вещи Остафьева, теперь они находятся в разных музеях и рассказывают об эпохе минувшей. Но нельзя не упомянуть о некоторых находившихся здесь предметах, сосредоточенных в свое время в карамзинской комнате, в северо-западной части дома, где с 1804 по 1816 год, исключая период нашествия французов, Карамзин писал «Историю государства Российского».

Память о Карамзине, умершем в 1826 году в Петербурге, в Таврическом дворце, была священна для Вяземского. Здесь он собрал все предметы, имевшие отношение к Карамзину, и прежде всего памятные вещи его друзей. На столе Карамзина стоял литографированный портрет Жуковского с его дарственной надписью Пушкину: «Победителю ученику от побежденного учителя». Портрет, как известно, Жуковский подарил в день окончания Пушкиным поэмы «Руслан и Людмила». Рядом стоял портрет жены поэта Натальи Николаевны, исполненный модным тогда живописцем Гау, которым создана портретная галерея героев 1812 года в Зимнем дворце.

Но еще более драгоценные реликвии - черный жилет Пушкина, в котором он стрелялся на дуэли, церковная свеча при его гробе и перчатка Жуковского. Вторую Жуковский бросил в ящик, заключавший гроб поэта. В витрине у окна лежала трость Пушкина с набалдашником - пуговицей Абрама Ганнибала, прадеда поэта. Над дверью висели портрет Пушкина в гробу работы Козлова, портрет Жуковского, исполненный К. Брюлловым, и картина неизвестного живописца школы Венецианова «Литературные субботы Жуковского», где изображены написанные с натуры, помимо хозяина, Пушкин, Крылов, Кольцов, Одоевский, Вильегорский и другие.

Давно нет этих вещей в Остафьеве. Но о них, о людях, владевших ими, напоминает дом, памятники и прекрасная старинная роща. И вечно шумящий тополь Карамзина.

В строгих залах музея…

Часа за полтора электричка доставит вас из Москвы в Серпухов. А попав в этот город, грех не заглянуть в историко-художественный музей. Он помещается в великолепном старинном особняке на теперешней улице Чехова. Особняк, по преданию, принадлежал известному коллекционеру Мерлину. Дворянин но происхождению, Мерлин, как и многие помещики, в начале нашего века разорился. Он продал особняк и часть коллекции серпуховской купчихе Мараевой.

После Октября особняк был национализирован и вместе с уникальной коллекцией превращен в общедоступный музей. Это единственная картинная галерея Подмосковья (если не считать отдельных полотен в музеях). Совсем рядом с нами находятся вещи, неизвестные массовому зрителю, удивительные по красоте.

Девять лет назад, работая над книгой о В. М. Васнецове, я узнал, что в серпуховском музее находится васнецовский «Витязь на распутье», написанный задолго до знаменитых «Богатырей»… «Красная полоска зари на дальнем горизонте, солнце, играющее на верхушке шлема, богатые азиатские доспехи на самом витязе, его задумчивый вид… все это вместе составляет картину с сильным историческим настроением» - так писал в свое время Владимир Стасов.

В строгих залах музея вы увидите тончайшее по живописи и настроению полотно раннего Алексея Саврасова «Лунная ночь. Болото», ряд великолепных картин Ивана Шишкина и Владимира Маковского. Перед одной из картин Маковского следует задержаться.

Обычно художник этот трактуется как талантливый, но несколько холодноватый этнограф, мастерски писавший русский быт. Но представленная здесь картина «Молебен на пасхе» говорит о другом. В левой ее части, освещенной лучами, происходит своеобразный торг. Батюшка с церковным причтом (не от него ли идет слово «причитается»?) пришел за «мздой» - яйцами и другой снедью. А слева, у отбрасывающего тень сарая - понурая и убогая крестьянская масса. Выделяется высокий п худой старше. Лицо его дышит ненавистью к получающим дары.

Достопримечательность музея - картина А. Янова «Москва. Приказ XVII века» (в истории искусства художник до недавних пор числился декоратором). И опять-таки в новом свете выступает художник Александр Орловский (человек трагической судьбы, жертва николаевского режима), известный в основном батальными сценами, а здесь представленный портретами. Они говорят о его незаурядном даре психолога.

Музей в Серпухове - счастливый обладатель множества волшебных скульптур народного художника СССР, Героя Социалистического Труда С. Т. Коненкова, представляющих новые грани его могучего дарования. В 1966 году тут проходила выставка этого старейшего мастера резца. Как радостно было встретиться ему со своими творениями предоктябрьских лет, убедиться в том, что уцелели, бережно сохранены народом его произведения, с которыми связано столько чувств, мыслей, вдохновенного труда. Можно многое рассказать о подлинно народном образе мудрого и мужественного «Старичка-кленовичка», о скульптурной композиции «Нищая братия» - гневной и обличительной, о непобедимом, могучем богатыре «Кузьме Серафонтове», о поэтичных «Еруслане Лазаревиче» и «Царевне», об оригинальной трактовке «Головы Медузы» и о всех других работах кудесника дерева и камня, составляющих собственность музея.

Несколько лет назад тут было установлено авторство одного из произведений живописи. Замечательная картина, автор которой считался неизвестным, оказалась кисти ученика Рембрандта - Эбергарда Кейля, родившегося в Дании в 1624 году. Теперь благодаря трудам советских исследователей, их публикациям «Старуха за рукоделием» - картина Э. Кейля из серпуховского музея, выполненная в рембрандтовской манере, красках и тонах, - известна всему миру.

Всемирная гордость музея - полотна «После бури» Алекссандро Маньяско (генуэзская школа, конец XVII - начало XVIII в.), «Святой Иероним» Антонио Карнео (Италия, около того же времени), «Прачечная» французского живописца Гюбера Робера - отличная по колориту жанровая картина художника, знакомого нам ранее в основном по романтическим пейзажам. Но лично мне больше всего нравится здесь фаянсовое блюдо работы французского мастера Бернара Палисси (1510 - 1589 гг.). Представьте себе блюдо, в котором сидит словно живой рак. Вглядываешься - и видишь еще десятки существ, всевозможных насекомых и членистоногих. Если налить в блюдо воды - иллюзия живого мира станет еще более трепетной и одухотворенной. О Палисси, об унесенных им неразгаданных секретах мастерства до сих пор ходят легенды.

Не собираюсь перечислять все, особо интересное в экспозиции серпуховского музея, - для этого потребовалась бы целая книга.

Горенки

Вы остановились у старинного, доживающего век усадебного дома, у глухо шумящего парка. Сколько событий проходило здесь, сколько разыгрывалось трагедий… Усадьба Долгоруких, впоследствии Разумовских «Горелки» (на двадцать пятом километре некогда печально знаменитого Владимирского шоссе, ныне шоссе Энтузиастов) - это памятник, на редкость богатый событиями.

В начале XVIII века Горенки принадлежали князьям Долгоруким. После смерти Петра I вступившая на престол жена его, Екатерина I, поручила Алексею Григорьевичу Долгорукому воспитание царевича Петра Алексеевича (внука Петра I).

«Недалекий и честолюбивый Долгорукий не занимался образованием вверенного ему наследника престола, поощрял ого страсть к охоте и часто увозил в свое подмосковное имение Горенки, - писал академик С. Веселовский. - Здесь воспитатель помолвил несовершеннолетнего своего воспитанника со своей дочерью Екатериной. Брак не состоялся, так как Петр умер от оспы в 1730 году, шестнадцати лет от роду».

Однако Долгорукий не захотел смириться с неудачей и попытался возвести свою дочь па престол с помощью подложного завещания от имени Петра II. Правительство Анны Иоанновны, против воцарения которой Долгорукий яростно выступал, расправилось с Долгоруким, его дочерью Екатериной и сыном Иваном. Вначале их сослали в Березов. Вместе с Иваном в ссылку добровольно поехала только что обрученная с ним княгиня Наталья Борисовна, красавица, дочь любимца Петра I Бориса Петровича Шереметева. О своих мытарствах она написала «Записки», изданные уже после ее смерти, едва ли не первое литературное произведение русской женщины. В этом сочинении, свидетельствующем о таланте автора, выступает высокая нравственная сила Натальи Долгорукой. Мужа княгини и его отца через несколько лет после ссылки в Березов казнили в Новгороде. Наталья Долгорукая жила некоторое время у брата в Петербурге, а затем постриглась в монахини. Екатерина Долгорукая вышла из заточения при Елизавете.

Горенки. Усадебный дом.

Горенки, как и многие другие угодья, достались фаворитам Елизаветы - Разумовским, которые и возвели существующие поныне сооружения. Это прежде всего роскошный дворец сенатора А. К. Разумовского - сына президента Академии наук Кирилла Разумовского.

Главный дом-дворец, да и весь ансамбль с многочисленными службами построен по проекту архитектора А. А. Менеласа. Два боковых флигеля соединены с дворцом открытыми колоннадами-галереями. В большом тенистом парке выкопаны пруды, устроены мостики, беседки, гроты.

В начале XIX века появился ботанический сад и оранжерея. Девять тысяч растений произрастали в теплицах и на открытом грунте. Сад Разумовских в Горенках славился на весь мир как одно из чудес Москвы и до известной степени мог соперничать с возникшим гораздо позже баснословным садом и парком в поместье графа Уварова за Можайском. Сад Разумовских послужил основанием Московскому ботаническому саду, находящемуся на углу 1-й Мещанской улицы (ныне проспект Мира) и Грохольского переулка.

В 1830-х годах горестная и героическая жизнь Натальи Долгорукой была увековечена поэмой Ивана Козлова. Поэма так и называлась «Княгиня Наталья Борисовна Долгорукая».

Автор «Вечернего звона» и многих других популярных стихотворений, друг Жуковского, слепой поэт И. Козлов воспользовался «Записками» Долгорукой и претворил их в поэму. Она вызвала восторженные отклики читающей публики. Поступок женщины, отказавшейся от всех материальных благ и последовавшей за мужем в ссылку, перекликался с подвигом жен декабристов. Да и художественные достоинства поэмы привлекали читателей. Безыскусственно, просто и сильно звучали многие места поэмы.

«Тогда давали ей совет

Расторгнуть узы роковые,

Покинуть друга своего.

И при дворе не трудно б снова

Найти ей жениха другого…

Нет, не покину я его,

Она в слезах им говорила,

Я счастливым его любжла,

Он и в несчастье все мне мил».

Слова эти близки монологу княгини Трубецкой из написанных позднее «Русских женщин» Некрасова: «Нет! Я не жалкая раба, я женщина-жена! Пускай горька моя судьба, я буду ей верна».

Живописно и ярко передает Козлов вид усадьбы:

«За рощей темною в долине,

При зеркальной пруда равнине,

Вельможи знатного село

Красой приветною цвело;

Высоких лип в тени зеленой

Хоромы барские стоят,

Они вид древности хранят;

В гербе под графскою короной

Щит красный в поле золотом

Лавровым окружен венком

С двумя блестящими крестами,

А в поле светлом меч с копьем

И полумесяц вверх рогами».

…Название усадьбы произошло от села, которое ему принадлежало, - Горенки. Народная топонимика объясняет происхождение этого названия не от слова «горница», а от «горя». Очень возможно, что именно так и было, ибо с незапамятных времен везли и просто гнали по Владимирке через эту деревню ссыльных. Тут же с ними расставались родные и близкие - дальше следовать не разрешалось. Сколько же горя, сколько же слез перевидали Горенки!

Через них по Владимирке везли закованного Пугачева в деревянной клетке, коляска с жандармами по бокам мчала в царскую ссылку Герцена и многих других революционеров. Именно образ Владимирки, а с нею и Горенок, встает из народной песни, возникшей в 80-х годах прошлого века:

«По пыльной дороге телега несется,

В ней два жандарма сидят.

Сбейте оковы, дайте мне волю,

Я научу вас свободу любить!»

Никогда не забудется и картина Левитана «Владимирка», написанная поблизости от Горенок. Свидетельница ее рождения, художница С. Кувшинникова, вспоминала:

«Однажды, возвращаясь с охоты, мы с Левитаном вышли на старое Владимирское шоссе. Картина была полна удивительной тихой прелести. Длинная полоса дороги убегала среди перелесков в синеву. Вдали виднелись две фигуры богомолок, а старый, покосившийся крест-голубец со стертой дождями иконой говорил о давно забытой старине. Все выглядело таким ласковым, уютным. И вдруг Левитан вспомнил, что это за дорога. «Постойте. Да ведь это Владимирка, та самая Владимирка, по которой когда-то, звеня кандалами, прошло в Сибирь столько несчастного люда…» И в тишине поэтичной картины стала чудиться нам глубокая, затаенная грусть. Грустными стали казаться дремлющие перелески, грустным казалось и серое небо».

…Хозяевам роскошных каменных палат, стоявших недалеко от Владимирки, мало было дела до вселенского горя, хотя усадьба и называлась так же, как и деревня, - Горенки. Сюда, в тенистые парки, не долетали ни плач, ни стоны, ни звон цепей, ни унылые песни.

А ныне звенят в Горенках другие голоса. И хотя здесь находится лечебный санаторий для больных детей, но дети - всегда дети, а потому и старый парк, и просторы залитых солнцем полей оглашает звонкий, счастливый смех наших ребятишек.

Декабрист Фонвизин и его жена

В трех километрах от города Бронницы находилась деревня Марьино, ныне слившаяся с городом, а в ней уцелел дом удивительной судьбы.

В начале XIX века деревня принадлежала Михаилу Александровичу Фонвизину, племяннику прославленного драматурга Дениса Ивановича Фонвизина. Герой Отечественной войны 1812 года, награжденный за мужество высшими орденами, талантливый военачальник, дослужившийся до звания генерал-майора, М. А. Фонвизин примкнул к декабристам. После разгрома восстания он вместе с другими декабристами был отправлен в Сибирь на каторгу. За ним последовала и ого жена Наталья Дмитриевна.

Жизнь этой женщины совершенно необыкновенна. Еще в 1825 году, до восстания декабристов, Иван Иванович Пущин, навестив своего лицейского товарища Пушкина в его ссылке в Михайловском, рассказал ему историю замужества Натальи Дмитриевны. Дело в том, что до выхода замуж за генерала Фонвизина она пережила сильное увлечение, неразделенную любовь. А будучи женой генерала, случайно встретилась на балу с предметом своей прежней любви и отвергла его. Эта ситуация и послужила Пушкину сюжетом для романа «Евгений Онегин».

Это свидетельствуют многие современники. Сама Наталья Дмтриевпа называла себя в письмах к декабристу И. И. Пущину Татьяной Лариной. Она писала ему:

«Ваш приятель Александр Сергеевич, как поэт, прекрасно и верно схватил мой характер, пылкий, мечтательный, сосредоточенный в себе, и чудесно описал первое его проявление при вступлении в жизнь сознательную».

Не следует думать, однако, что Пушкин «фотографически» списал образ Татьяны с Фонвизиной. Подобно тому, как у Натальи Петровны Голицыной он взял лишь ее внешний образ «пиковой дамы» (а она вовсе не была такой злобной старухой), Пушкин и здесь не преследовал точность во всем, использовав лишь внешнюю ситуацию. Наталья Дмитриевна была по-своему счастлива с мужей, хотя и прожила чрезвычайно суровую жизнь.

Будучи обедневшей дворянкой и сделавшись после замужества богатой генеральшей, Фонвизина вскоре начала томиться от своего «тихого счастья» Узнав, что муж состоит в тайном обществе, она потребовала от него активной деятельности среди декабристов.

Добровольно последовав за мужем в сибирскую каторгу, Наталья Дмитриевна Фонвизина перенесла все унижения п бесконечные тяготы, выпавшие на долю этих мужественных женщин. В центральной России умерли два оставленных ею сына, а в Сибири - двое детей, родившихся там.

В 1853 году 65-летяему Фонвизину, жестоко страдавшему в крепости и ссылке от старых ран, было разрешено вернуться в Марьино под надзор полиции. Вот как жил Фонвизин в Марьине, по свидетельству одного современника:

«Михаил Александрович по своему живому характеру и здесь вел деятельную жизнь и много читал, так как в Марьинке сохранилась большая старинная библиотека. Он вел огромную переписку, любил беседовать с мужиками, вникать во все их нужды, помогал и словом и делом. Все они имели к нему свободный доступ и большую доверенность».

К Фонвизиным по дороге домой заехал другой «освобожденный» декабрист, 70-лет:ний Тизенгаузен. Побывали у них в гостях жена декабриста Нарышкина, сыновья декабриста Якушки-на, художник Михаил Знаменский, с которым познакомились Фонвизины в Сибири. Знаменский сделал много зарисовок Марьина и кабинета Фонвизиных.

Прожив в родовом имении около года, 30 апреля 1854 года Михаил Александрович Фонвизин умер. За несколько часов до смерти он написал письма друзьям-декабристам. Его похоронили в Бронницах у Архангельского собора.

Бронницы. Памятник декабристу М. А. Фонвизину.

После кончины Фонвизина, через три с лишним года, Наталья Дмитриевна вышла замуж за Ивана Ивановича Пущина, освобожденного манифестом 26 августа 1856 года уже после смерти Николая I. Дружба Фонвизина и Пущина возникла еще в 1820-х годах, когда оба участвовали в движении декабристов. В ссылке она укрепилась. Вот как отзывалась Фонвизина о Пущине той поры (письмо от 1850 года):

«Что за чудесная душа у этого человека, что за необыкновенное расположение ко всем и каждому. Он, кажется, считает потерянным тот день, в который не удается ему похлопотать о ближнем. И это делается у него так естественно, что он сам и смеется над собой, и называет себя всемирным опекуном, и говорит, что это происходит от беспокойного характера, от закупоренной деятельности, которая выливается наружу».

Пущин был необыкновенно мужественным человеком. После разгрома восстания, приговоренный вначале к смертной казни, он подбодрял, как мог, своих товарищей, шутил столь остроумно, что все хохотали. После объявления окончательного приговора (казнь ему была заменена 20 годами каторги) Пущин тотчас же публично выступил с протестом против приговора ему и друзьям.

Трогательна дружба бывших лицеистов Пушкина и Пущина. Из биографии Пушкина известно, как взволнован был поэт, когда в январе 1825 года посетил его Пущин в Михайловском. А вот что вспоминал сам Пущин:

«1828 года, 5 января, привезли меня из Шлиссельбурга в Читу…Что делалось с Пушкиным в эти годы моего странствования по разным мытарствам, я решительно не знаю. Знаю только и глубоко чувствую, что Пушкин первым встретил меня в Сибири с задушевным словом. В самый день моего приезда в Читу призывает меня к частоколу Анна Григорьевна Муравьева, приехавшая к своему мужу-узнику, и отдает листок бумаги, на котором написано:

«Мой первый друг, мой друг бесценный,

И я судьбу благословил,

Когда мой двор уединенный,

Печальным снегом занесенный,

Твой колокольчик огласил.

Молю святое провиденье:

Да голос мой душе твоей

Дарует то же утешенье,

Да озарит он ааточенье

Лучом лицейских ясных дней».

Отрадно отозвался мне голос Пушкина! Преисполненный глубокой живительной благодарности, я не мог обнять его, как он меня обнимал, когда я первый посетил его в изгнании. Увы, закованный кандалами, я не мог даже пожать руку той женщине, которая так радостно опешила утешить меня воспоминанием друга».

Обо всем этом Пущин рассказывал уже в Марьине, куда он переехал после венчания с Натальей Дмитриевной. Там же он и закончил в августе 1858 года свои замечательнейшие «Записки о Пушкине».

Еще в 1840 году он писал своему другу - лицеисту Малиновскому (которого любил и Пушкин):

«Кажется, если бы при мне должна была случиться несчастная его история и если б я был на месте К. Данзаса (секунданта Пушкина), то роковая пуля встретила бы мою грудь; я бы нашел средство сохранить иоэта-товарища, достояние России…»

Пущин не внал, что, умирая, Пушкин хотел видеть его и Малиновского.

В Марьине Пущин тяжело болел, но, превозмогая свое состояние, работал не только над «Записками о Пушкине», но и вел большую переписку с друзьями-декабристами. Он разыскал дочь казненного декабриста Кондратия Федоровича Рылеева и помог ей. Он собирал деньги у состоятельных декабристов и рассылал их нуждающимся. Интересно, что и на каторге все деньги декабристы собирали в общий котел и распределяли между собой равными частями,

Пущина в Марьине навестили многие из оставшихся в живых декабристов. «Пущин и в России оставался центром, куда стекались и откуда растекались все сведения, касающиеся колонии декабристов», - пишет один из его биографов.

Друзья видели на полке его дивана в кабинете полное собрание сочинений А. С. Пушкина, изданное Анненковым. К этим томам он присоединил том с чистыми листами, чтобы записывать все неопубликованные стихи и эпиграммы Пушкина. Увы, намерение это Пущин осуществить не смог. 3 апреля 1859 года он умер. Похоронен он в Бронницах у стены Архангельского собора рядом с Фонвизиным.

Сильное, неизгладимое впечатление оставляют эти две могилы. Памятник Пущину представляет высокое чугунное распятие, как бы поднимающееся из урны. Памятник Фонвизину - белый обелиск, увенчанный черным крестом. Оба памятника обнесены оградами, и жители Бронниц, приезжие, туристы украшают их цветами.

Наталия Дмитриевна Фонвизина-Пущина скончалась в Москве в 1869 году.

Дом в Марьине, ныне пригороде Бронниц, за сто с лишним лет несколько перестроен. И все же постарайтесь найти и заглянуть в него. Если вы одарены живым воображением, это посещение даст вам немало.

В поисках сожженной рукописи

Многие читатели поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души» поражаются, насколько первый том значительнее второго. Удивление возрастает еще более, когда узнаешь, что первый там был написан в течение трех-четырех лет, а второй создавался более десяти. Неужели иссяк талант писателя?

Мы знаем, что Гоголь пытался дать во втором томе такие положительные типы, которых не было в тогдашней крепостной действительности.

Знакомясь с мемуарными источниками, узнаешь, что опубликованный в печати второй том был лишь одной из черновых редакций. Куда же делся окончательный вариант? Он был сожжен Гоголем в мучительном состоянии незадолго до смерти. Однако ошибаются те, кто считает, что писатель сознательно сжег плод своего напряженного десятилетнего труда. Историкам литературы известно свидетельство самого писателя - его признание в том, что он сжег рукопись по ошибке вместо других бумаг, приготовленных к уничтожению. В этой трагической ошибке Гоголя повинны мракобесы во главе с попом Матвеем и прокурором синода Александром Толстым, которые довели писателя до подобного состояния.

Как же выглядела окончательная редакция? О ней мы только догадываемся по воспоминаниям тех современников, которым писатель читал рукопись. По свидетельству одного из них, С. Т. Аксакова, талант Гоголя во втором томе не иссяк, был полон прежней огромной творческой силы.

Однако Аксаков слышал только первые главы. Вот почему каждое живое слово тех, крайне немногочисленных людей, которым посчастливилось из уст Гоголя слушать окончательную редакцию, крайне ценно. Этот круг лиц приблизительно известен, но далеко не все они оставили воспоминание о втором томе, а, может быть, их свидетельства еще не разобраны в архивах. Помимо этих лиц, могут быть и другие. Ведь слушателями чтений, кроме хозяев, могли быть их родственники и гости.

Чтения эти происходили в основном в летние месяцы 1849 - 1851 годов в подмосковных имениях друзей Гоголя. Соглашаясь в ответ на настойчивую просьбу приехать и почитать главы, Гоголь ставил условием предоставить ему полнейшую свободу в выборе слушателей и не связывать его сроками пребывания. А. О. Смирнова, его хорошая знакомая, приятельница Жуковского, Пушкина, Вяземского, Лермонтова, писала:

«Вас привезут ко мне в 70 верстах от Москвы, в такую мирную глушь, в такие бесконечные поля, где, кроме миллионов сенных скирд, песни жаворонка и деревенской церкви, вы ничего не увидите и не услышите. Отведен Вам будет флигель, где Вы один будете царствовать. Старый Илья, который на флейте игрывал в оркестре забытого шута Позднякова, будет Вам служить. Марья Даниловна, которая слывет колдуньей на селе, постелю будет стлать… Обедня будет всякий день… Если бы Вы захотели повидаться кое с кем, мы выпишем кого Вам угодно. Если бы вдруг Вы захотели нас оставить, мы Вас отошлем куда угодно».

Имение, в которое так усердно приглашала Гоголя Смирнова, как установлено, было Спасским, близ теперешнего города Воскресенска, на Москве-реке.

Гоголь приехал. О его пребывании, в частности о том, как купался Гоголь, сохранились любопытные записи Л. И. Арнольди, брата Смирновой. «Он уморительно плясал в воде и делал в ней разные гимнастические упражнения, находя это очень здоровым».

Не менее интересна и запись самой Смирновой, относящаяся уже ко второму тому. «Когда я у него - тетради в лист, очень мелко, покрывал платком. Я сказала, что прочла: «Никита и генерал-губернатор разговаривают». - «А вот как, вы подглядываете, так я же буду запирать!»

Троицкое. Где-то поблизости от этой церкви был дом, в котором Гоголь читал Шевырееу неизвестные главы «Мертвых душ».

Однако в Спасском чтение так и не состоялось, хотя Гоголь и собирался прочитать последние главы второго тома (первые он читал Смирновой в Калуге, о чем сохранились драгоценные записи Л. И. Арнольди). Тогда в Спасском Смирнова заболела, п чтение сорвалось.

Литературоведам, изучающим творчество великого русского сатирика, известно, что отдельные главы в окончательной редакции второго тома Гоголь читал профессору Московского университета С. П. Шевыреву. Одно из чтений состоялось в голицынском доме Больших Вязем летом 1849 года, где отдыхала тогда семья Шевыревых. Письма и высказывания Шевырева о содержании второго тома, хотя бы через третьих лиц, были бы чрезвычайно важны: он особенно близко стоял к литературной работе Гоголя в последние годы жизни. «Вероятно, в бумагах Шевырева сохранились какие-либо воспоминания о слышанных им главах второго тома «Мертвых душ»; по крайней мере мне известно, что он намерен был припомнить о содержании тех глав, от которых не осталось никаких следов, и изложить их вкратце на бумаге».

Так писал Л. А. Оболенский, близкий знакомый Гоголя. Но до сих пор никаких известий Шевырева о втором томе, кроме упоминания о некоем штабс-капитане Ильине (персопаж, совершенно не известный гоголеведам!), до сих пор не обнаружено. Необходимо изучить архивы лиц, которые могли быть вместе с Шевыревым слушателями в голицынском доме. Кто они? Думается, это прежде всего семья Голицына и его друзья. Установить их, просмотреть их архивы - дело историков русской литературы.

До недавнего времени не знали адреса дачи Шевырева, на которой состоялось гоголевское чтение 1851 года. Его выявила кандидат филологических наук, автор ряда работ о Гоголе - Е. С. Смирнова-Чикина. Просматривая гоголевские материалы отдела рукописей Государственной библиотеки имени В. И. Ленииа, она обнаружила визитную карточку Шевырева. На обороте ее рукой владельца написано карандашом: «Спасская застава у Покровского монастыря по Рязанскому шоссе, поворот налево на 12 - 15 верст в село Троицкое или Кагулово».

Нетрудно выяснить, что это село Троицкое-Кайнарджи, принадлежавшее некогда фельдмаршалу П. А. Румянцеву. Одна из его ферм называлась «Кагулом».

…Бывают поразительные находки. В самых неожиданных местах - в сенях, на чердаке, в чулане, в старых сундуках, в дуплах деревьев люди находят ценные рукописи, рисунки, различные документы. Писатель Вл. Лидин рассказывает, что один военнослужащий обратил внимание на слово «Тургенев» в письме, о которое вытирал бритву парикмахер. Оказалось, что это подлинное, неизвестное ранее письмо прославленного автора «Записок охотника».

А не могут ли оказаться в одном из домов близ Троицкого-Кайнарджи или Больших Вязем неизвестные, не менее важные, чем письмо Тургенева, записки С. П. Шевырева о Гоголе? Ведь нашли же нежданно-негаданно в селе Спас-Угол множество писем Салтыкова-Щедрина, о чем вы прочитаете в этой книге…

«Чаепитие в Мытищах»

Сегодня, в день большого церковного праздника, художник Василий Григорьевич Перов с рассвета - в Больших Мытищах. Расположился в заранее снятой чисто прибранной горенке. За утренним чаем вдоволь наговорился со словоохотливой хозяйкой, приготовил альбомы, холсты, карандаши и кисти.

Вышел в палисадник.

Отовсюду тянутся приятные, пахнущие лесом и еловыми шишками дымки самоваров. На укрытых белоснежными скатертями столиках, вынесенных в это теплое утро в сады, чинными рядами расставлена сверкающая посуда.

Жители Больших Мытищ ждут гостей. Это не родственники, не знакомые, а богомольцы из знати. В Мытищах они делают первую остановку на восьмидесятиверстном пути из Москвы в Трои-це-Сергиеву лавру.

Перов идет на шоссе. Уже появляются поодиночке и группами первые богомольцы. С каждой минутой их больше и больше.

Через какой-нибудь час тракт превращается в разливанное море людское.

Шум, говор, кряхтенье, стоны. Цоканье копыт по неровной, лишь местами замощенной дороге. В облаках пыли движутся пестрые толпы богомольцев.

Понуро шатают в разбитых лаптях крестьяне дальних дере-лень. Старики, старухи, молодые и дети.

Вот спотыкающаяся гурьба сухоньких, одетых во все темное старушек странниц. В руках корявые посошки, скорбные узелки с сухарями и луковками.

Или вот купеческое семейство: «сам» - высокий, прямой, как жердь; его пыхтящая стопудовая «половина»; сынки, взирающие на все с тупым безразличием. Семейство идет по обету: купец, совершив выгодную сделку, побожился поставить огромную свечу перед «чудотворной» иконой Троицы, что в лавре.

Бредут в невообразимых лохмотьях калики перехожие, хромые, безрукие, изъязвленные, с бугристыми распухшими лицами, с красными слезящимися глазами.

В изящном экипаже проезжает барыня-помещица, одетая во все белое. Толстый кучер, не церемонясь, тычет в толпу кнутовищем, теснит пешеходов к обочине. Теснимые озлобленно ругаются, плюются и, спохватившись, неистово крестятся.

Появляются закрытые экипажи. В них - высокие духовные персоны. Нет-нет да и раздвинется шторка маленького окошка и выглянет то праздно-любопытное, то брезгливо-строгое лицо в высоком черном или белом клобуке.

Кажется, в этот жаркий воскресный день собралась сюда вся Русь - страждущая, жаждущая замолить грехи, чающая избавления от лихой напасти, ждущая, как манны небесной, радости в горестной юдоли жизни.

Трудно найти живописцу другое место, где было бы столько обнаженной правды, где сосредоточилось бы столько самых выразительных типов и характеров.

Перов старается запомнить отдельные лица, фигуры, позы. Он стоит в стороне от дороги на пересохших комьях земли и украдкой делает карандашные наброски в маленький походный альбом. Но людей так много, а впечатления так обильны и так быстро сменяются, что это раздражает и утомляет художника.

И Перов возвращается в Мытищи. Он медленно проходит мимо домов и домишек, заборов и огородов.

Сегодня несомненно будет пожива, встретится острый сюжет для картины. Но что же выбрать?

Примеченпая им в сутолоке барыня-помещица блаженно сидит на стульчике, заботливо вынесенном в прохладную тень. Кучер у конюшни распрягает сытую лошадь.

Барынька пока еще жеманно отказывается от чая, хотя с вожделением поглядывает на самовар.

Перов идет мимо залаявшей было, но тут же признавшей его собаки, входит в низкий домик, чуть задев головой о притолоку. Подходит к одному окошку, другому, внимательно вглядывается; зорким глазом не спеша обводит все закоулки своего и соседского сада и двора. И вдруг вздрагивает: где-то совсем слева, в уголке соседнего сада, он замечает нечто, его поразившее… Как охотник, он терпеливо выжидает и, наконец почувствовав, что пора, и прошептав: «Ага, узел завязан», затаив дыхание, выходит, приготовив оружие. Это беспощадный карандаш, убийственная кисть художника-реалиста.

Сейчас он думает об одном: как бы не «упорхнула» эта крупная, жирная «птица».

Тихо, осторожно, словно крадучись, выходит.

Какое счастье! Персона беспечно и явно надолго расположилась и будет в неведении блаженствовать. С безразличным видом скучающего хозяина художник подходит к низенькому забору, отделяющему соседский сад, перевешивает с места на место какие-то просыхающие на заборе попоны.

А сам жадно наблюдает за происходящим. Но там не до него. Там свои хлопоты…

Торопливо набрасывает сцену. Потом спокойно возвращается в горенку и, зорко вглядываясь в каждую понятую теперь подробность, домысливая остальное, завершает карандашную композицию.

И вскоре картина готова. Появляется Павел Михайлович Третьяков. У него с Перовым давняя дружба. Из всех художников Василий Григорьевич - самый его любимый. Третьяков неизменно приобретает его картины. Оба - величайшие знатоки русского, московского быта и нравов. Малейшая фальшь, неточность мастера будет тотчас же замечена коллекционером.

Придирчиво осматривает Третьяков полотно маленькими, будто подслеповатыми, но пронзительными глазами. Наконец осмотр окончен. Третьяков явно доволен, радостно возбужден. Он встает, подходит к побледневшему от волнения Перову, обнимает и трижды, по-русски, крепко целует его в губы. Достает бумажник. Тщательно отсчитывает ассигнации и кладет их на стол. Задумавшись, прибавляет еще две и что-то помечает в блокноте.

А еще через неделю посетители особняка Третьяковых толпятся у нового небольшого, но тщательно выписанного полотна, заключенного в массивную позолоченную раму. «Чаепитие в Мытищах» - читают они с усмешкой название картины. Название, конечно, ироническое, как иронично и все произведение.

В жаркий день на перепутье из Москвы в Троице-Сергиеву лавру остановился в Мытищах молодой дородный монах из высшего духовного сословия. Он в богатой шелковой рясе, облегающей его тело, в огромном клобуке и до блеска начищенных сапогах, что кокетливо выглядывают из-под длинного одеяния. О наслаждением утоляет он жажду чаепитием. Как видно по обличиго этой особы, помышляет она не только об утолении духовной жажды. На земле стоит раскрытый объемистый баул, а из пего выглядывает бутыль.

Монах предается чаепитию, он важно восседает (тогда как послушник пьет, почтительно стоя), а рядом в лохмотьях просит подаяния калека-солдат, награжденный за воинскую храбрость «Георгием». Протягивает руку и мальчик-поводырь.

Молодая смазливая хозяйка дома одной рукой доливает пузатый и чем-то похожий на иеромонаха самовар, а другой отпихивает докучливого нищего.

А что же иеромонах? Он как будто ничего не замечает? - Краем глаза монах все видит и спокойно продолжает свое занятие. Он уверен, что инвалида сейчас отгонят.

Глаза! Как написаны эти фарисейские глаза!…

Среди огромных блистательных полотен Третьякова скромное перовское «Чаепитие в Мытищах», может, и не так приметно. Но не даром толпятся перед ним посетители. С потрясающей силой запечатлел в ней правдолюбец-художник живую страничку навсегда ушедшей жизни Подмосковья.

- Где жил Василий Григорьевич Перов, когда писал «Чаепитие в Мытищах»? Верно, где-нибудь поблизости от Мытищ?

С таким вопросом обратился я в свое время к Николаю Андреевичу Мудрогелю, старейшему служителю Третьяковской галереи. Мудрогель хорошо знал Третьякова и его друзей-художников.

- Погодите немного, - сказал Николай Андреевич и куда-то вышел. Через минуту он вернулся с небольшим альбомом, открыл его и указал на одну фотографию, изображающую какой-то дом.

- Куракино. Дача Третьяковых близ станции Тарасовская. Тогда место было глухое. Третьяковы все больше жили на другой даче - в Кунцеве. А Василий Григорьевич чаще бывал и временами живал в куракинском доме. Это и понятно: ведь поблизости, в Мытищах, и написал он почти все свои картины. Когда сильно заболел он, Третьяковы предложили ему и вовсе переселиться в Куракино… Но и чистый воздух не помог… А дом цел - только немного перестроен.

Теперь там поселок «Текстильщик». Но любознательные и пытливые туристы могут отыскать дом Третьякова и Перова. Им помогут и книга А. П. Боткиной «Павел Михайлович Третьяков», где помещено фото Куракина, и рассказы старожилов.

Аксаковы в Абрамцеве

На низком берегу быстротечной серебристой речушки сидел старик. Сапоги на его толстых, как тумбы, ногах вдавливались во влажный песок. Он часто и легко выдергивал упругое удилище и спокойно-бережно, как срывают яблоки, снимал трепещущего окуня, опускал в ведро, и монолитно-могучая спина его оставалась неподвижной.

А невдалеке копошился с удочкой тощий человечек в сюртуке и брюках горохового цвета. Не клевало у него, да заели еще рыболова комары. Он дрожащими руками то и дело дергал свой прутик и вновь хлестал им по водному зеркалу. Наконец, не выдержав, человечек на цыпочках, нелепо размахивая руками, подкрался к старику. Долго наблюдал круглыми восхищенными глазами. Пролепетал:

- Извините, милостивый государь. Но, будучи не в силах скрыть свое восхищение и, так сказать, восторженности, желаю засвидетельствовать свое нижайшее почтение. Я владелец усадьбы соседней - Канифоленский Иван Павлович.

- А я, - раздался могучий сип, - Аксаков Сергей Тимофеич, Сергей Тимофеич Аксаков.

- Скажите, любезнейший, отчего это мне окуньки не даются? - вкрадчиво пролепетал голосок, и обладатель его вновь восторженно глянул на широкое ведерко, где краснопарусными кораблями ходили окуни.

Не повернув могучей головы, Аксаков взял его удочку, снял червяка, из которого чернело жало крючка, отер заскорузлые пальцы о траву, вскинул мохнатую бровь на человека и… крак… крак… сухой треск - и изломанный прутик плывет, не погружаясь, по течению, мимо обескураженного человечка.

- Это, сударь, не уда, а срамота. Извольте прийти ко мне в Абрамцево на чашку чая. Подберу вам уду, - и старик свистнул, удивительно точно подражая звуку забрасываемой лесы.

Встал, остались на песке правильные четкие вдавлины от сапог. Погромыхивая ведерком, медленно, величаво шел от берега, и чуть шевелились от ветерка сивые волосы из-под картуза.

Вот он дом - серый, деревянный, двухэтажный посредине, одноэтажный по бокам, средней руки помещичий дом, неказистый сравнительно с мраморно-колонными, отбрасывающими розоватые блики, как у иных. Неказист, зато уютен. Доходов немного, но недаром старик под веселую руку сказал: «Конечно, много нет дохода, Да здесь не о доходе толк».

Толк здесь был в ином. В мошне имелась малая толика денег, сколоченных бережливым стариком за всю жизнь, лишенную роскоши, хоть и вышел он из крепкой помещичьей семьи. Зачастившие летом в Абрамцево сыновья Константин да Иван привозили ораву молодых и горячих в своих убеждениях людей. И мошна худела, туже стягивалась веревкой, уходила на хлебосольные столы, на удобства и уют этим молодым да горячим.

Вот и сегодня, подходя к дому, старик услыхал знакомые голоса сыновей и братьев Киреевских. Как всегда, шел оживленный спор. Чуткое ухо уловило еще два новых - звонкий, чистый и - норвистый, глуховатый.

Ба, да неужто это сам Николай Васильевич Гоголь? Сердце старика радостно дрогнуло. Преодолевая неуклюжесть, он победил на одеревенелых ногах, с шумом распахнул одну, другую дверь… Так и есть: на фоне темной спинки дивана рисовался единственный, неповторимый профиль Гоголя.

Потом было как обычно.

- Хороши у вас окуньки, Сергей Тимофеич, - похваливал Гоголь. - Я таких и не едал, хоть и чревоугодник яростный.

- Ежели бы да сюда да мелко накрошенных шампиньончиков бы, как в былые, в Уфимской… - мечтал Аксаков.

- Грех, грех вам на душу, что не напишете хронику своей жизни. Мне бы ваш жизненный опыт!… - волновался Гоголь.

Аксаков недоверчиво глянул на этого, похожего на аиста, как бы клевавшего рыбу, человека, и понял, что да, написал бы тот книгу, от которой дрогнул бы мир.

- Нет, Сергей Тимофеич, я вправду говорю. - Нота кристальной искренности задрожала в глуховатом голосе. - И это опишите, - ткнул вилкой в тарелку, - как рыбку удите. Нужно нам, русским, и об этом писать. Да с вашей наблюдательностью-то… - II капризно отставил тарелку. - Не напишете?

- Ну, ну, попробую.

- То-то же. - И, придвинув тарелку, «клюнул» снова. После собрались в тесный кружок.

Окна стали синими.

И уж, конечно, там, где был Хомяков, звучал страстный спор. Опять, не успели еще усесться, он поднял свою излюбленную тему - идею воссоединения западных славян с Россией. Вспоминая о противниках, он, по выражению Герцена, «боец без устали и отдыха, бил и колол, нападал и преследовал, осыпал остротами и цитатами».

Затем страстным голосом прочитал свое стихотворение о Чехии, прозвучавшее торжественным колоколом:

«И в старой одежде святого Кирилла

Епископ на Петчин всходил,

И следом валила народная сила,

И воздух был полон куреньем кадил.

И клир, воспевая небесную славу,

Звал милость господню на западный край,

На Лабу, Мораву, на дальнюю Саву,

На шумный и синий Дунай».

Потом неторопливо читал свои стихи Иван Аксаков. И русская природа, такая, какая была, есть и останется на Руси, медлительно развертывалась перед глазами. Перед слушателями возникали две дороги. Одна, неширокая тропка, утоптанная босыми крестьянскими ногами, уходила в неизвестную даль, исчезая в море цветов полевых - фиолетово-красном от гвоздики и желтом от одуванчиков. А неподалеку пролегала другая - каменная дорога, немало взявшая простору у полей и лесов. Ее строили мужики в просоленных потом рубахах, в высоких грешневиках, из-под которых на худые лица выбивались клоками русые, черные, рыжие волосы. Глухо вколачивал камни молот, рыла, взблескивая на солнце, лопата… А в воскресенье шли тихие толпы к новому храму в большом селе Холмах. Крыша церкви от лучей ослепительно сверкала, казалась раскаленным металлом. У обочины деревенской дороги кувыркались в траве ребятишки, прыгала собачонка, хрипло лая, в накошенном сене.

…Старик Аксаков незаметно вышел. В приоткрытую дверь виден был томный чуланчик, где аккуратно висели на стенах два ружья, остроконечные донки, уйма удилищ разных сортов дерева, толщины и размеров; из ящика на манер раков или гигантских жуков свисали громадные красные и зеленые поплавки жерлиц. Старик ходил с тряпочкой и перышком, бережно прочищал ружье.

Заговорил Гоголь, старик вернулся.

Образно жестикулируя, Николай Васильевич взволнованно говорил о песнях Украины, горячих, как пламя пожара, задумчивых, как нагнувший голову над тыном подсолнечник, нежных, как клейкий листок березы на ветру; в них звучит и мужество, и труд, и любовь, и гнев. Потом заговорил о России, о таинственной, неизведанной силе ее пространства, о человеке в ней, о русском писателе, его значении, скорбной участи.

Сергей Тимофеевич воспользовался советом Гоголя, стал писать. Как медведь отмахивается лапой от назойливых ос, так и он писанием отмахивался от всех треволнений жизни. Переживал молодость. Гоголевский совет писать пошел впрок.

«О, какое тонкое знание обитателей лесов, вод, полей выказал старик, сколько охотничьей наблюдательности в описаниях каждого зверька, птицы, бабочки, травинки! Любовь к могучей, нетронутой русской природе так и била через край простого, спокойного дарования»…

Так через полвека с лишним восторгался один из исследователей его творчества - Лев Войтоловский.

Однажды в хмурый зимний час, когда укрытый полосатым пледом старик диктовал дочери «Записки оружейного охотника Оренбургской губернии», вбежали сыновья. И, глянув, почуял,

Что свершилось то, что отмахивал и отнекивал от себя чуть ли не месяц.

- Гоголь умер! Заревел раненым быком этот видавший виды и не плакавший ранее человек. Так прорывается вдруг плотина. И напрасно сыновья пытались утешить отца. Были они подобны людям, беспомощно простирающим друг другу руки на разных берегах хлынувшей вдруг реки.

Через несколько лет скончался и Сергей Тимофеевич Аксаков. Заросли лопухами дорожки абрамцевского парка. Но вот прошло еще три года, и дачу приобрел промышленник и меценат Савва Иванович Мамонтов. Начался второй, мамонтовский, период расцвета Абрамцева. После Октябрьской революции усадьба превращена в музей.

Аленушкин пруд

В 1880 году, летом, художник Виктор Михайлович Васнецов жил в селе Ахтырке. Это место, как необыкновенно живописное, рекомендовал ему известный промышленник и меценат Савва Мамонтов, который проживал поблизости, в имении Абрамцево. Будучи человеком очень наблюдательным, Мамонтов вот уже третий год с удивлением следил за необыкновенным творческим ростом переселившегося из Петербурга в Москву Васнецова.

Васнецов поразил любителей искусства грандиозным полотном «После побоища Игоря Святославовича с половцами». Многие почувствовали в этой картине дух русской истории, как изображалась она в величавых былинах. В живописи такое было впервые.

Мамонтов заказал Васнецову несколько картин для зала заседаний строившейся им Донецкой железной дороги. Картины мыслились, вспоминал сын С. И. Мамонтова - В. С. Мамонтов, сказочными иллюстрациями к пробуждению новой железной дорогой богатого Донецкого края. «Первая картина должна была изображать далекое прошлое этой земли, вторая - сказочный способ передвижения и третья - царевен золота, драгоценных камней и каменного угля, символ богатства недр пробужденного края».

Заказ был сделан Васнецову после того, как Мамонтов узнал сюжеты задуманных и частично уже выполненных художником картин. Он не хотел стеснять живописца, навязывать ему свой план, а просто выбрал те из сюжетов, которые ему наиболее подходили.

Так появились три новые прекрасные картины Виктора Васнецова: «Битва славян с кочевниками», «Ковер-самолет», «Три царевны подземного царства».

Уж не здесь ли был «Аленушкин пруд»?

Теперь Савва Мамонтов не хотел далеко отпускать Васнецова от себя. Вот почему он рекомендовал ему поселиться на лето с семьей поблизости.

Удивительные сказочные окрестности Ахтырки - Абрамцева навеяли Васнецову новый сюжет.

Иногда с художником бывало так: гулял он по ахтырским полям, и казалось ему, что полям этим конца-края нет. Вот налетит ветерок, на мгновенье потемнеют светлые краски поля - И вновь заблещут как ни в чем пе бывало. Только жарко заволнуется нежно-желтое море ржи и оживут тысячи васильков. Откуда-то возникает песня. Не разберешь ее слов, да и есть ли в ней слова? Это поет душа человека.

Над глухими русскими деревнями, над вросшими в землю подслеповатыми избами и размытыми дождями дорогами часто слышались ему и другие - заунывные песни.

Женщины пели тихо, печально. Казалось, их песни навеяны осенней непогодой, нашептаны беспросветной нуждой, безысходным горем.

После убийства Александра II народовольцами царское правительство обрушило на страну невиданный террор. С ним не могли сравниться даже репрессии Николая I после подавления восстания декабристов. Революционеров вешали, ссылали на каторгу. «Политические», звеня кандалами, брели в Сибирь, ехали, закованные, на телегах, а некоторых, особо важных преступников, «охранители порядка» мчали на курьерских.

Репин уже начал работу над своей картиной «Арест пропагандиста».

На душе Васнецова было тяжело…

Между тем новая композиция, замысел которой художник почерпнул из сказки об Аленушке, все прояснялась. Сказку эту, слышанную не раз в детстве, Васнецов нашел в только что изданном сборнике Афанасьева, и она сразу же тронула его глубже и сильнее всех других. Запал ему в душу и безысходно-тоскливый напев, доносящийся со дна роки, и вся поэтическая ситуация сказки с ее торжеством правды.

Воплощению замысла очень помог найденный им в ахтырском лесу мотив: действительно, на редкость живописный, словно богом забытый пруд. Необыкновенная тишина стояла над ним, когда Васнецов случайно набрел на него в этом сказочном лесу, и лишь синие стрекозы с прозрачными ажурными крыльями колебали чуть-чуть тростники и застывшую поверхность воды.

Васнецов показал Аленушку, тяжко и несправедливо обиженную злыми людьми. Она совсем одна в дремучем лесу, полном таинственных шорохов. Пригорюнилась, присела на круглый старый камень у черного омута и в тяжелом, безысходном горе обхватила тонкими руками колени.

Как связана природа с внутренним состоянием девочки! Как сумрачно насупилось в предчувствии недалекой зимы, как тяжело нависло низкое осеннее небо! Неподвижен пруд. В темной таинственной глади омута лишь смутно отражается голубой сарафан.

Но не все мрачно в окружающем Аленушку пейзаже. В отдалении теплятся елочки, манящие вечно молодой зеленью. Под стать им и стройные осинки.

Многие уголки и окрестности Ахтырки и Абрамцева - деревни, перелески, ручейки, пригорки - безмолвные свидетели хождения Васнецова с этюдником в поисках образов и мотивов задуманного произведения. «Пруд в Ахтырке», «У опушки», «Осока» - все эти поэтические этюды, находящиеся в Третьяковке, как и ряд других, неразрывно связаны с творческой историей «Аленушки».

Ныне Аленушкин пруд, увы, обмелел, уменьшился в размерах, совершенно затянулся ряской, зарос. И все же любознательный турист, попав в окрестности Ахтырки, непременно отыщет его. И какое же, в самом деле, это удовольствие - брести, брести по глухой, безлюдной роще и вдруг встретиться с чем-то знакомым, но давно позабытым. Да, да! Ведь это и есть Аленушкин пруд, на берегу которого, пригорюнившись, сидит в выцветшем голубом сарафане девочка-сиротинка. Знаменитый образ русского п мирового искусства!

Где-то здесь, в лесной глуши Ахтырки, написал Васнецов и другую свою, на этот раз мало известную широким зрителям (она находилась в частной коллекции), но необычайно трогательную картинку. Теперь ее можно видеть в музее «Абрамцеве». Вот как рассказывает о ней искусствовед Н. Моргунова-Рудницкая:

- В сумерках непроходимого бора, среди серебристо-зеленых мхов и стволов маячит избушка. Под ней простер свои корни корявый пень. А с другой стороны уже не пень, а большая куриная лапа как бы мерещится испуганному воображению. Да это терем бабы-яги!…

Побывайте же в заповедных этих лесах. Может быть, и вам встретится васнецовская избушка на курьих ножках!

«Вон - даль голубая видна…»

Дорога в село Голышкино-Никольское проходит от Загорска через историческое село Деулино, в котором в 1618 году было заключено временное перемирие между Россией и Польшей. Идешь туда - долго видишь узорчатые, расписные главы Троице-Сергиевского монастыря. Сколько, наверно, перевидела эта дорога, особенно в так называемое «смутное» время, когда монастырь стойко выдерживал шестнадцатимесячную осаду интервентов. По ней тогда то и дело беспорядочно сновали толпы любителей легкой наживы. И все с пушками, пищалями или ножами.

«А там едва заметная,

Меж сосен и дубов,

Во мгле стоит заветная

Обитель чернецов».

(А. К. Толстой. «Ночь перед приступом»)

Обитель выстояла! Враги, сняв осаду, вынуждены были заключить перемирие.

По дороге в Голышкино думаешь не только о поэте Алексее Толстом, запечатлевшем места эти в звучных, озаренных вспышками давних сражений балладах, но и о другом поэте - Аполлоне Николаевиче Майкове. Голышкино-Никольское - родовое именье Майковых. Прапрадед Аполлона Майкова дружил с Федором Волковым и помог ему основать первый русский публичный театр (в Ярославле). Дед Майкова служил директором театра, писал стихи, был академиком живописи.

Аполлон Майков родился в Москве в 1821 году и первые двенадцать лет, до переезда в Петербург, жил с весны до осени в Голышкине-Никольском или другом имении родителей - Чепчихе, что близ теперешнего Солнечногорска. Биографы ноэта утверждают, что в Голышкине Майков жил чаще, и именно го-лышкинские впечатления отражены в его прекрасных стихах о родной природе. А впечатления эти яркой, нетускнеющей полосой прошли через всю жизнь, через все творчество поэта. И одно из лучших стихотворений поэта - «Рыбная ловля» - начиналось строкой:

«Себя я помнить стал в деревне под Москвой».

Но вот и Голышкино. Шумит старый парк, как в сказке, стоит полуторавековая лиственница, видевшая дружную семью Майковых.

Неярка и даже сурова чисто русская краса здешней природы, воспетая Майковым:

«Картины бедные полуночного края!

Где б я ни умирал, вас вспомню, умирая…».

Края эти (Абрамцево совсем недалеко!) прославлены кистью Остроухова, Поленова, Нестерова. И Виктор Васнецов, что писал тут сумрачный грозовой фон для своих «Богатырей», словно слушал тревожную музыку давно отгремевших боев древнего Радонежа…

Темные еловые леса стеной подступают к майковской деревне. Войдем в них. Там, в чаще, настоянная хвоей прохлада. Привольно растут травы и грибы. Сразу невольно вспоминаешь из майковского «Пейзажа»:

«А красных мухоморов ряд, Что карлы сказочные спят».

Да, здесь все говорит о майковских стихах. И даже вон та, заветная, манящая голубая даль за полями, у линии далекого-далекого горизонта. Не она ли виднелась, не она ли манила мальчика с самой ранней весны? Помните?

«Мне в душу повеяло жизнью и волей! Вон - даль голубая видна… И хочется в поле, широкое поле, Где, шествуя, сыплет цветами весна».

След поэта хранится еще и поныне. Он в трепетных, неумирающих красках и звуках родной ему природы, которая паи еще ближе и родней оттого, что он воспел ее так проникновенно.

Зеленый дом Дениса Давыдова

Почти безвыездно семь последних лет жизни, начиная с 1832 года, славный поэт-партизан Денис Васильевич Давыдов провел в своем подмосковном имении Мышецкое, что вблизи города Красная Поляна и трех озер - Круглого, Долгого, Нерского. «Очень живописная местность» - подчеркивают справочники.

«Почти безвыездно»… А ведь был он и легендарный лихой рубака, и яркий веселый поэт. Лишь иногда в его стихах, как облачко дыма гусарской трубки, промелькнет тучка меланхолии. И снова стихи, воспевающие свободу, любовь и беззаветную преданность отчизне, героизм, искристое вино, беспечность и рыцарское отношение к женщине. Стихи, сочиненные на коне при свете костров, на бивуаках между сражениями.

Вот краткий перечень кампаний, в которых участвовал воин-поэт, составленный самим Денисом Давыдовым в письме к В. А. Жуковскому: «1. В Пруссии в 1806 - 1807 гг.; 2. В Финляндии в 1808 г.; 3. В Турции в 1809 - 1810 гг.; 4. Отечественная война 1812 г.; 5. В Германии в 1813 г.; 6. Во Франции в 1814 г.; 7. В Персии в 1826 г.; 8. В Польше в 1831 г.».

Что же заставило Дениса Давыдова семь лет жить почти безвыездно в Мышецком?

Несмотря на подлинный патриотизм, он всегда находился на подозрении у правительства, не жаловавшего певцов свободы. Герой Бородина и многих других боев Отечественной войны 1812 года, он в следующем, 1813 году, был отстранен от командования за самовольное взятие Дрездена без согласования с начальством. Через 13 лет, выказав новую храбрость, теперь уже в кавказских делах, Денис Давыдов увольняется новым главнокомандующим генералом Паскевичем, назначенным Николаем I вместо слишком независимого генерала Ермолова.

С тех пор и живот поэт-партизан в Мышецком, по собственному выражению, «почти безвыездно», поправляет «здоровье… потрясенное не на шутку мерзостью господина Паскевича». Предается воспоминаниям, сочиняет мемуары, стихотворения «Партизан», «Бородинское поле» и горько сожалеет временами, что вынужден сидеть, тогда как кровь кипит, сильны еще руки, сжимающие саблю, п остер глаз.

«Давно ль… Но забвеньем судьба меня губит, И лира немеет, и сабля не рубит».

Поэт вспоминал, наверно, и как пировал он у Пушкина на «мальчишнике», устроенном Александром Сергеевичем накануне женитьбы в честь прощания с молодостью. Пушкин посвятил Денису Давыдову несколько стихотворений, и в их числе «Певец-гусар, ты пел биваки», «Недавно я в часы свободы». Второе стихотворение написано по поводу выхода в свет книги Давыдова «Опыт теории партизанского действия». Пушкин называет Дениса своим отцом и командиром. Очень многое любил Пушкин в Давыдове - и его воинское удальство, и его песни, и его самого - с неизменной седой прядью в черных курчавых волосах. И судьба Дениса казалась ему схожей с собственной: подобное же гонение за вольность, недоброжелательность генерала Паскевича, в действующую армию которого приезжал Пушкин, путешествующий в Арзрум.

Денис сотрудничал в журнале Пушкина «Современник»: «Совестно мне посылать тебе мои сердечные бредни, но если прикажешь, исполню повеление Парнасского отца и командира». Очень образно, с присущим ему юмором, писал Давыдов Пушкину, отправляя статью «О партизанской войне»: «При всем том прошу поправить слог… Я… писал во все поводья, следственно, перескакивая чрез кочки и канавы, - надо одни сгладить, другие завалить фашинником, а твой фашинник из ветвей лавровых. Весь твой». Узнав о гибели поэта, он писал из Мышецкого их общему с Пушкиным другу - П. А. Вяземскому: «Какое ужасное несчастье! какая потеря для России! Действительно, это всенародное несчастье! Более писать, право, нет духа…»

Как же проводил время в Мышецком неукротимый и неутомимый Денис? Еще в 1830 году во время холеры он горячо боролся с эпидемией и, возглавив порученный ему участок с центром в Черной Грязи, блестяще справился с задачей. Но больше общественных дел не находилось.

«Я с утра до вечера на коне и рыщу по мхам и болотам», - пишет он приятелю. Он зовет друзей не для ленивого времяпрепровождения, он соблазняет другим. «Приезжай в мое Мышецкое. Теперь осень, мы с тобой погуляем за зайцами и даже за медведями, коих около меня более, нежели зайцев».

Однажды в мышецком уединении посетило Давыдова высокое лицо, некий господин Санглен, бывший при Александре I начальником тайной полиции. Простодушный и гостеприимный поэт-партизан, тронутый вниманием важной персоны к его литературным трудам (таким сумел прикинуться гость), доверительно читал ему свои записки о генерале Н. Н. Раевском. Санглен уехал в Петербург и донес Николаю I, что в сочинении Давыдова усмотрел «много либеральных, неуместных идей, печатание коих опасно». Имел ли визит Санглена последствия, мы не знаем. Но ясно, что ни о каком продвижении по службе теперь не могло быть и речи.

Жил Денис Давыдов не в пышных анфиладах, а в простом скромном деревянном домишке, который время, конечно, не пощадило. Однако поездка в Мышецкое, посещение парка, где он встречал редких, но зато заветных друзей, воспетые им поля и пригорки, - все запомнится надолго. Ведь сам поэт писал, что дом его отнюдь не барский особняк. «Я люблю, казак-боец, Дом без окон, без крылец, Без дверей и стен кирпичных».

Его дом - живой шатер природы, места жарких сеч и лихой скачки. Конечно, Денис Давыдов, очень скромно ценивший свои литературные труды, был бы счастлив, если бы знал, что его звонкие, как сабельные удары, стихи полюбятся потомкам через сто лет и что они, эти потомки, будут бродить в поисках дорогого его сердцу Мышецкого.

Легенда, похожая на быль

Стоял душный летний день предпоследнего в XVIII веке года - 1799. В зеркальной глади огромного пруда недвижно отражался широкий господский дом и ажурный мост. К вечеру подул ветерок, жара стала спадать, и это очень радовало хозяина усадьбы Марфино, графа Салтыкова. Еще бы, из Москвы, из окрестных имений должны были приехать гости к вечернему театральному представлению.

И вот уже на аллеях парка показались кареты и экипажи. Гостей понаехало немало.

Сегодня давался водевиль под названием «Только для Марфина». Хозяину очень нравилось такое название - ведь оно значило, что пьеса написана лишь для него и ее не будут ставить больше нигде. Да и сочинителем был знаменитый литератор Николай Михайлович Карамзин. Он сидел тут же, в первых рядах, среди чад и домочадцев Салтыкова, и перед началом представления вынужден был - ори настойчивых аплодисментах - вставать и кланяться.

Потом Карамзин куда-то исчез, и пронесся слух, что господин сочинитель сам будет играть в спектакле. И правда, зрители, несмотря на грим, узнали его в роли самого хозяина Марфина графа Салтыкова. По ходу водевиля он улаживал все неприятности. А хор так называемых поселяя - в нем участвовали крепостные крестьяне Салтыкова, одетые в русские одежды, - исполнял на сцене такую песню:

«Как не петь нам? Мы счастливы!

Славим барина-отца.

Наши речи не красивы,

Но чувствительны сердца».

Марфино. Церковь, построенная Велозеровым.

Пьеса закончилась, и публика, стоя, приветствовала автора. Он вышел на сцену и снова раскланялся. Но хозяин предложил посмотреть еще один водевиль, на этот раз на французском языке.

С одпой из скамей тихо и незаметно поднялся молодой человек - ему надоело слушать и смотреть. Он подошел к старой церкви и невольно залюбовался стройностью ее очертаний. Затем взгляд его упал на невысокий памятник за оградой церкви. Он силился прочитать надпись, но в сумерках не смог.

В это время появилась фигура со свечой, и молодой человек узнал старого дворецкого. Оказывается, тог шел, чтобы в маленьком флигельке приготовить постель одному из гостей.

Молодой человек спросил, чья это могила и что написано на камне. Вместо ответа старый дворецкий поднес свечу к плите, и вот что можно было разобрать:

«Архитектор Владимир Белозеров, скончался под розгами в лето от Рождества Христова 1707. Прими, господи, душу раба твоего».

- Раньше здесь камень другой лежал, - охотно пояснял дворецкий. - Серый замшелый камень, на нем никакой надписи не было. Да мы-то знаем, кто под ним лежит. Ну, а как наш барин не очень-то жалует Голицыных, - надо сказать, что допрежь они владели Марфином, - то наш и повелел эту надпись высечь. Дескать, вот, мол, какие у нас довольные крестьяне - пастушки пляшут, и какие у вас несчастные - до смерти засеченные. А ведь что завтра-то будет…»

Тут старый слуга вдруг испугался ненароком сорвавшихся слов, рука его задрожала и чуть не выронила свечу. Но молодой человек обнял старика и просил рассказать историю архитектора Белозерова. Старик начал рассказывать.

Владимир Белозеров сызмальства помогал приглашенному архитектору в постройке господского дома. Выказав недюжинные дарования к черчению и рисованию, был послан Голицыным в заморские земли для обучения разным наукам и, пробыв там пять лет, вернулся домой.

Низкая изба с убогой, обветшалой утварью, запах свежей соломы, приятный и чуть терпкий аромат сена, родная деревня… Зеленые лапы елей, чуть покачиваясь, кивают из ближнего леска, снег, снег слепит, сверкает. Небо, ах, какое небо на родной стороне! Как же раньше не замечал он всей этой красоты? И убогие, убогие хижины… Почему они стоят посреди великолепия лесов? Другие жилища должны быть тут…

Он вздрогнул и руки его легли на листок бумаги, находившийся па лавке. Приспособил чистую доску, что покрывала кадку, и начал рисовать. Зачеркнул, опять провел несколько линий. Нет, никак не выходит, видно, не привык еще, не освоился с родными местами. Все не то.

Прошел месяц, уже масленица подходит, господа как будто забыли про него, на работу не посылают, к себе не зовут. Перед самой масляной пришел баринов приказчик Евсейка, нетерпеливо стукнул кнутовищем в дверь. В избу не вошел - велел к барину идти. Барские хоромы - заповедная для холопов сторона. Слонялась там только челядь да изредка туда привозили провинившихся. Другие весь век прожили, а барина в его доме так и не видели, разве что на охоте.

Без страха шел Владимир к барину, хотелось работать, рисовать, чертить, как в Париже, одобрения получать, но самое заветное желание - увидеть творение рук своих, влитое в это небо, деревню, далекий бор.

Не в силах преодолеть нетерпение, он бежал по узкой тропке, переходящей в широкую расчищенную от снега аллею, обсаженную теперь голыми белыми березами вперемежку со старыми липами. Елок барин не терпел, в парке и вокруг дома все срубили и посадили липу, березу и клен.

Широкая лестница барского дома открылась перед его глазами, мелькнули наверху платье какой-то барыни и кафтанчик на барчонке. Сверху спускался сам барин, сухопарый, бледный, в седоватом, осыпанном пудрой парике. Сердито поблескивали из-под нависших бровей глаза. Тонкая нервная рука указала путь вниз по лестнице, в комнату управляющего. То, что барин не поздоровался с ним и не ответил на его поклон, удивило Владимира, тоскливо сжалось сердце, как перед несчастьем.

Марфино. Надгробный камень на могиле архитектора Белозерова.

Нет, предчувствие на этот раз обмануло. Барин только строгости на себя напустил. Сам же, взяв за руку, мягко сказал:

- Ну, Владимир! Обучен ты на мой кошт разным хитростям в заморских землях. Теперь с тебя должок надо получить. Сострой ты мне, брат, каменную церковь - деревянная-то, вишь, развалилась.

С упоением принялся Владимир за работу! Чертил, высчитывал и рассчитывал, и снова рисовал и чертил. И вот стоит она, церковь, всем на загляденье! Уже построили ее, и не раз вызывали «архитекта» к высоким именитым гостям, и Голицын покровительственно похлопывал его по плечу; объявил, что сделает его начальником над всеми своими строениями во всех вотчинах и поставит на богатое жалование.

Да случилась вдруг страшная беда.

В одну из бессонных лунных ночей, когда Владимир мечтал о новых сооружениях, взглянул он на свое детище и сердце вдруг похолодело. Показалось ему на миг, что церковь рушится. Когда еще строили ее, закралось у Белозерова сомнение - не провалится ли вниз купол… Сейчас среди ночи он вскочил и снова начал проверять чертежи и выкладки. Да, так и есть, тяжеловат купол для стен.

Конечно, какие-нибудь полвека, а то и век строение простоит, а дальше… А дальше его детище может обрушиться и придавить людей, и тогда вечный позор…

А между тем все исправить нетрудно. И сооружение, пожалуй, будет более могучим, красивым. Надо лишь изнутри укрепить купол пилонами. Никому ни слова не говоря, Белозеров за несколько дней составил проект пилонов - колони, поддерживающих своды.

Однако Голицын тем временем уехал и, как сказал управляющий, надолго. Что же делать? Ждать его возвращения - а если он не вернется год, два, у него ведь не одно Марфино. А ну как и вовсе не приедет - здоровье от бесконечных пиров у него уже не такое, как прежде. Ну, как новый хозяин не будет благоволить? Белозеров пошел к управителю, тот - к матушке-барыне. Барыня соизволила допустить архитектора к ручке, и когда тот рассказал ей, что такое пилоны и показал привезенную из Франции картинку, когда увидела она мягкий полукруг коринфских колонн, вспыхнули ее глаза. То-то будет новый восторг, а у соседних помещиков то-то зависть!…

Приказала открыть церковь и строить. День и ночь проводил Белозеров на постройке. А между тем внезапно вернулся Голицын и услыхал к удивлению своему стук молотков и шум голосов в запертой по его приказу церкви. Задыхаясь от бешенства, вбежал в нее.

Не слушая никаких объяснений Владимира, князь повелел тут же высечь его розгами за самовольство. Ошеломленного Белозерова повели под руки на конюшню. После первых же ударов, приведенный в страшное душевное волнение, он умер от разрыва сердца.

…Старый дворецкий кончил рассказ и ушел со свечой, а молодой человек долго еще стоял в печальном раздумье. Идти назад, туда, где бьют веселыми струями разноцветные фонтаны, смотреть на представление, показанное знаменитым московским хлебосолом Салтыковым, который завтра в той же конюшне будет пороть неугодивших сегодня актеров?…

И молодой человек ушел в другую сторону, навстречу черной ночи и загорающимся звездам.

…Прошло немало лет. Отдыхающие в Марфине наслаждаются прекрасными видами усадьбы, ажурным мостом, сказочно отражающимся в воде и как бы образующим магический струящийся круг. Особенно волшебно это зрелище при луне, когда сооружения самого дворца кажутся средневековыми замками.

Но еще больше дум наводят церковь и могила талантливого и несчастного русского зодчего Владимира Белозерова.

Под солнцем зимы

В жизни писателя и художника наступает пора заботы о даче, обычно когда он обзаводится семьей и дети уже подрастают. Шумный город, его сутолока начинают утомлять. Хочется чаще бывать среди родной природы, где раздолье детям, где целителен воздух лесов и полей. А если к тому же и речка поблизости - то и совсем хорошо.

Такая пора пришла в свое время и к живописцу Василию Дмитриевичу Поленову, обосновавшемуся среди рощ на берегах спокойной и полноводной Оки. Виктор Михайлович Васнецов выбрал на севере от Москвы деревушку Ваньково на правом высоком берегу реки Яхромы. И назвал Новорябовом, по родному селу, В начале 1900-х годов начал подыскивать место для дачи и жи-вописец-передвижник Сергей Васильевич Иванов, уже известный к тому времени своими картинами на исторические темы.

Весною 1903 года он навестил своего коллегу по преподаванию в школе живописи, ваяния и зодчества К. Н. Горского, работавшего тогда в Можайске. Уроженец старинного подмосковного города Рузы, Иванов тяготел к тихим русским городкам, где так чувствуется старина. Но Можайск отстоял слишком далеко от Москвы, с которой Иванов был повседневно связан работой.

Виктор Васнецов порекомендовал ему находящуюся недалеко от Ванькова деревеньку Свистуху, лежащую на левом берегу Яхромы. Место очень понравилось Иванову и он приобрел здесь небольшой участок.

Денег построить большой дом недоставало, может быть, художник и не стремился к этому, но постепенно, в течение всей жизни, делал в Свистухе пристройки. Сначала выстроил деревянный домик на каменном фундаменте. Дом состоял, по существу, из одной семиметровой квадратной комнаты с перегородкой. Потом появились три крохотных деревянных домишка «на курьих ножках», опять-таки квадратные, а также некоторые служебные помещения и миниатюрная избушка в человеческий рост над колодцем. Ее назвали по старому русскому обычаю «часовенкой» - такие надколодезные избушки встречались на русском Севере. И по их типу Иванов приделал к кровле крытый раскольничий крест. Все постройки в Свистухе Иванов выполнял собственноручно с плотниками, по своим чертежам. Оконные и дверные наличники он украсил северорусским орнаментом. Не обошлось тут и без участия Васнецова, бывшего почти на двадцать лет старше своего соседа по даче. Как раз в это время Виктор Михайлович украшал свой дом-терем в Москве бережно собранной на севере резьбой.

Свистуха. Этот дом построен художником С. В. Ивановым.

Об их совместных увлечениях зодчеством свидетельствует и необычайная близость найденных в архивах архитектурных зарисовок С. Иванова и рисунков В. Васнецова, ого эскизов фасада Третьяковской галереи.

Свистуха. Избушка над колодцем.

Один из наружных углов главного дома Сергей Васильевич превратил в целую галерею животных, вырезанных из дерева. Друг на друга лепились головы утки, гуся и совы, лося, верблюда и лошади. Угол этот в шутку называли «тотемным», то есть священным, охранительным, он должен был «отпугивать» от дома нечистую силу и злоумышленников.

Сергей Васильевич любил покопаться в земле и, отдыхая от напряженной творческой и педагогической работы, делал всевозможные посадки. И все же в Свистухе большую часть времени он занимался картинами, без чего не мыслил существования. Он приезжал сюда не только на лето (почти безвыездно проживая здесь с мая по август), но и в остальное время часто наезжал для отдыха и главным образом для работы.

Чтобы писать здесь картины зимой, он изобрел своеобразную передвижную мастерскую. Возок с большим окном ставился на сани. Впрягалась лошадь, а иногда запрягался и сам художник, один или вместе с женой, и мастерская перевозилась в нужный угол.

Художник делал зарисовки и писал маслом из окна импровизированной мастерской, которая отапливалась двумя огромными керосиновыми лампами, соединенными металлическими трубами. Впоследствии он с помощью знакомого архитектора и плотника настолько усовершенствовал «передвижку», что работать в пей было тепло даже в сильные морозы. Из этого окошка написал он первой же зимой одинокий, занесенный снегом, звучный, бело-синий пейзаж «Сарай». Но Иванов не был пейзажистом в буквальном смысле этого слова, справедливо считая себя в основном жанристом. Поэтому как бы ни были поэтичны его пейзажи, они в большинстве случаев так и оставались в эскизах или служили потом для будущих картин. Так произошло и с «Сараем», использованным для великолепной, написанной в Свистухе исторической картины «Семья».

С. В. Иванов трудится в Свистухе и над заказанными ему иллюстрациями к «Тарасу Бульбе» Гоголя. Он выполнил четыре рисунка: «Приезд сыновей к Тарасу Бульбе», «По дороге в Сечь», «Смерть Андрия», «Тарас в битве». Особенно удался второй рисунок. По степи как бы на зрителя едут один за другим лихие запорожские казаки. И первым, картинно подбоченясь, едет седоусый Тарас. Очень хорошо передан роскошный гоголевский пейзаж степи.

Революция 1905 года захватила художника. В тот и два последующих года он создает картины «Расстрел», «Едут! Карательный отряд», «1905 год. Митинг 18-го октября», ряд рисунков для неосуществленной картины «Похороны Баумана».

Картина «Едут! Карательный отряд», писалась зимой в Свистухе. Под горой (наверху ее стоят заснеженные сараи) худо одетые крестьяне, вконец обнищавшие, идут с иконами молить о помощи, а навстречу им с гиканьем и свистом несутся казаки.

Работал Иванов в Свистухе и над большим заказом издательства И. Н. Кнебель - циклом картин из русской истории. Сергея Васильевича подкупала не только тема, к которой он питал большое пристрастие, по и то, что репродукции этих полотен предназначались в качестве наглядных пособий для учебных заведений. Издательство через историка С. А. Князькова обратилось к нему, как выдающемуся мастеру исторического жанра, умеющему достоверно и художественно-выразительно передать самый дух давно ушедшей русской жизни. В Свистухе, среди сине-голубых сугробов, где виднелись нищие русские деревеньки, мало чем отличавшиеся от средневековых, и написал Иванов этот проникновенный цикл.

Сергей Васильевич умер в августе в 1910 году во время работы над картиной. Его гроб несли братья Васнецовы, самые близкие ему люди. Похоронен он в ограде ближайшего монастыря. Все уникальные его постройки уцелели.

Обольяново, ныне Подъячево

Раннее утро. Худощавый плечистый старик в валенках вышел на поляну перед барским домом и зашагал в лес по сугробам. Через несколько минут появились две молоденькие девушки. Вначале они шли по следам, оставленным бородачом, но потом расхохотались и убежали.

Такая картинка возникает перед нами при чтении небольшого четырехстраничного очерка М. Ф. Мейендорф, включенного во второй том «Воспоминаний современников о Л. Н. Толстом».

Дело было в 1895 году. Проживая тогда в Москве и испытывая по временам потребность в тишине, Лев Николаевич иногда приезжал на несколько дней в подмосковное имение Обольяново своего знакомого А. В. Олсуфьева. Как-то случилось, что племянница Олсуфьева - Мейендорф тоже гостила там. И вот теперь с подружкой решила узнать: куда это ходит по утрам Лев Николаевич?

Но проверить не удалось. Лев Николаевич в огромных своих валенках бродил по сугробам, уходил к лесу и оврагу, лишь бы не было протоптанной дороги, лишь бы стояла кругом морозная тишина.

«Хорошо прожил у Олсуфьевых», - отмечал Толстой в своем дневнике 1895 года. Вспоминал, наверное, свои прогулки по обольяновским сугробам и музыкальные вечера в олсуфьевской гостиной, грустные и красивые звуки любимой музыки.

М. Ф. Мейендорф привадит очень любопытные рассуждения Толстого о музыке. «Как я уже оказала, здоровье у Льва Николаевича было крепкое, а натура деятельная. Он любил музыку. Он не был виртуозом фортепьянной игры, но он любил подойти к инструменту, открыть легкие ноты, партитуру какой-нибудь оперы, и, что называется, «побренчать». Иногда он предлагал кому-нибудь из нас поиграть с ним в четыре руки».

Дом Олсуфьевых.

- Основание горы широко, - говорил он. - Широк и слой людей, способных понимать народную музыку, народную песню. Моцарт, Бетховен, Шопен стоят уже выше; их музыка сложнее, интереснее, ценителей ее тоже очень много, но все же не так много, как первых. Количество их изобразится средней частью горы. Дальше идут Бах, Вагнер. Круг их почитателей еще уже, как и уже верхняя часть горы.

В то время уже появилась новейшая музыка, в которой диссонанс как бы спорил с гармонией.

- А в конце концов появится музыка, которая только сама себя и будет понимать, - пошутил Толстой.

Казалось бы, хорошо себя чувствовал Лев Николаевич у Олсуфьевых. Да не совсем, оказывается… «Мне все здесь хорошо, - писал он жене, - исключая того, что я должен воздерживаться от высказывания всех своих мыслей». Недаром еще ранее он сообщал:

«…Просто соскучился от хозяев, добрых самих по себе, но не добрых друг к другу, и от тяжелой, давящей и непривлекательной роскоши жизни… Отчего некоторым людям (моим хозяевам и их гостям) нельзя даже В говорить про истину и добро - так они далеки от нее?»

Пока Толстой проводил время в уютном, выстроенном еще в XVIII веке роскошном особняке Олсуфьевых, ходил пешком и на лыжах вокруг усадьбы, ездил на лошадях, пилил и колол дрова, работал в превосходной библиотеке и недоумевал, почему нельзя иным людям говорить про истину, приблизительно в это же время в деревне Обольянове в беднейшей крестьянской семье 29-летний крестьянин тоже мучился, но совсем другими вопросами. Он думал, за что же засек до смерти старый барин его деда? Думал и не находил ответа. И еще он вспоминал, как однажды летом застал его барин во ржи за чтением книжки, нажаловался родителям, и те долго-долго «пилили» сына.

А между тем он сам уже был начинающим писателем. С конца 80-х годов в журналах появлялись его рассказы.

Известность пришла к нему в 1902 году, когда журнал «Русское богатство» опубликовал его большой очерк «Мытарства). Очерк высоко оценили А. М. Горький, В. Г. Короленко, А. С. Серафимович. В следующем году выходит повесть Подъячева «По этапу». И в том же 1903 году он писал В. Г. Короленко:

«В мае месяце ходил на болота, но неудачно, меня не приняли на работу - не потому, что я негоден, а потому, что тот человек, который взял было мой паспорт (какой-то племянник фабриканта), читал «Мытарства» и вспомнил мою фамилию. Пришлось уходить да еще не чуть ли с урядником».

Подъячев возвращается в Обольяново, в свою избу под соломенной крышей и продолжает писать новые произведения.

«Живет в деревне обычной мужицкой жизнью, которая так страшно описана в его произведениях», - констатирует Горький. Образным словом «страшно» великий пролетарский писатель точно и сильно, по своему обыкновению, определил впечатление, оставляемое у читателей Подъячевым. Тот изображал ночлежные дома старой Москвы так, что, читая его описания, люди содрогались от ужаса. Это была неприкрашенная правда, ярко воссозданная с натуры писателем, прошедшим все адские мытарства. Он с такой силой, так беспощадно-правдиво показывал абсолютное бесправие, жуткое, безвыходное положение бедняков, что его рассказы выступали неопровержимыми грозными документами обвинения царизма. Вместе с тем у Подъячева много подкупающей любви к человеку, которого он всегда любовно находит даже в удушливом зловещем тумане изображаемой им действительности.

Памятник на могиле писателя Подъячева.

В этом доме жил С. П. Подъячев.

«Семен Павлович Подъячев - русский писатель, правдивый и бесстрашный друг людей: он вполне достоин, чтобы его читали вдумчиво и много», - говорил Горький.

После Октября Подъячев навсегда переехал в Обольяново. Он поселился в одном из флигелей барского дома. И с головой ушел в новую советскую явь, активно участвовал в общественной жизни родной деревни. Эта работа, глубоко и сильно захватившая его, послужила ему материалом для новых книг.

На кладбище бывшего села Обольянова поставлен прекрасный памятник писателю, а село переименовано в Подъячево.

Письма, снятые с потолка

Не все знают, что великий наш сатирик Михаил Евграфо-вич Салтыков-Щедрин родился и провел первые десять лет в Подмосковье. Впрочем, тогда это был Калязинский уезд Тверской губернии.

Место его рождения - село Спас-Угол. Чтобы там побывать, нужно с Савеловского вокзала доехать до станции Талдом, а оттуда до села еще тридцать километров! Дальняя лесная дорога! Зато окупится она с лихвой. Ведь вы побываете в той самой лесной глуши, в тех деревнях, где разыгрывалось действие бессмертного романа «Господа Головлевы», и, разглядывая старые избы и кряжистые деревья, помнящие еще Салтыкова-Щедрина, живее и ярче представите себе картины романа.

Подлинно редкостная находка ожидала здесь группу историков и литературоведов, приехавших сюда в 1929 году в поисках материалов о сатирике. Несколько ранее они нашли некоторые документы в Дмитровском и Талдомском музеях. Однако бумаг самого писателя в тех музеях не оказалось.

У Михаила Евграфовича был брат Дмитрий. Это именно он, ханжа и лицемер, выведен в образе Иудушки Головлева. Его внук, убитый при загадочных, невыясненных обстоятельствах, еще при жизни передал богатый салтыковский архив крестьянке Прасковье Грязновой. Ее-то в селе Спасском и разыскали приехавшие.

Вот что рассказывала участница экспедиции Е. М. Макарова.

- В глазах этой неграмотной женщины, Прасковьи Грязновой, непривлекательные на вид, пожелтевшие от времени, негодные даже на оклейку бумаги не имели, по ее словам, никакой реальной практической цены. Она распоряжалась ими по-своему. С удовольствием меняла на газеты, употребляла на топку, наконец, оклеивала комнату. С особенным возмущением вспоминала она какого-то приезжего, который, забрав много разных бумаг, взамен обещал прислать газет да и пропал.

Мы прошли в дом Грязновой. Каково же было наше удивление и радость, когда около окна среди прочих наклеенных друг на друга почтовых листов мы увидели знакомый почерк Михаила Евграфовича! То же обнаружили мы на потолке и на стенах. По договоренности с Грязновой, за известную плату и при обязательном условии оклеить стены и потолки заново газетами, нам удалось, соблюдая величайшую осторожность, снять с потолка и стен все бумаги, наклеенные в несколько рядов. Вместе с прочими бумагами мы сняли с потолка девять писем Михаила Евграфовича, среди которых одно письмо 1839 года из Царского села - единственное лицейское письмо Салтыкова-Щедрина.

После этого Прасковья Грязнова преисполнилась к нам особым доверием. Представьте себе наше изумление и счастье, когда она вытащила откуда-то из сена остальную часть архива, так называемые «остатки». Хороши остатки, если в них оказались еще 22 письма самого Михаила Евграфовича, огромное количество писем его матери, отца, братьев и сестер, разных родственников!…

Большинство писем Михаила Евграфовича к родным приходились на так называемый вятский период (начало 1850-х гг.). В Вятку, как известно, он был выслан Николаем I за написание «крамольных» сочинений. Письма вятского периода характеризуют условия служебной деятельности Салтыкова-Щедрина, обстановку удушающей пошлости, кляузничества, взяточничества среди чиновников. Вместе с тем на основе этих писем создается и определенное представление об отношении Михаила Евграфовича к матери, братьям, и большая тактичность его в материальных внутрисемейных делах, желание быть справедливым. Он отказался от своей доли отцовского наследства к восторгу матери и брата Дмитрия - Иудушки.

Письма «Иудушки» оказались чрезвычайно любопытными и органически связанными с его образом в «Господах Головлевых». Обычно его письма к матери начинаются словами «бесценный и добрый друг маменька». Вот один отрывок:

«Душевно буду рад, если господь бог позволит нам осуществить это наше намерение и опять увидеться с вами, милый друг маменька. В ожидании же этой радостной минуты вновь от всего сердца желаю вам всех благ от господа, поручая себя и всех моих детей вашим праведным молитвам пред богом, прошу всем сам вашего родительского благословения. Целую ваши ручки и с чувством глубочайшего почтения и совершеннейшей сыновней любви остаюсь всегда преданный вам всей душой, нослушней-ший и покорнейший сын Д. Е. Салтыков».

Прочитав эти письма, как в самом деле но вспомнить Иудушку «Господ Головлевых» с его бесконечными елейными присловиями «милый, добрый друг маменька». Как не вспомнить и образ Иудушки, созданный в свое время в кино народным артистом Гардиным. Перед отъездом в Петербург Дмитрий Салтыков написал на 54 страницах наказ своему управляющему, состоящий на 93 пунктов. В нем раскрывается вся психология Иудушки, что учитывал каждую мелочь в свою пользу, распоряжался без зазрения совести отдавать людям на харчи порченую провизию, «дабы и труд, употребленный на изготовление ее, не пропал даром, без всякой для меня пользы». Он не поленился написать 54 страницы о том, какое количество и каких свечей отпускать во время его отсутствия для церковной службы, сколько и какой муки давать на просфоры, сколько и каких досок употреблять на гробы, как распиливать дрова, что делать с остатками от них, как приучать собак, «чтобы они никуда не отлучались».

Страшный мир крепостной действительности, который калечил людей, отлично был знаком Салтыкову-Щедрину именно по его детским воспоминаниям от Спас-Угла и соседних деревень. «Я вырос на лоне крепостного права, - писал он в «Пошехонской старине», - вскормлен молоком крепостной кормилицы, воспитан крепостными мамками и, наконец, обучен грамоте крепостным грамотеем. Все ужасы этой вековой кабалы я видел в их наготе».

В 1853 году, отбыв ссылку, Салтыков-Щедрин некоторое время провел в Спас-Угле. Не раз бывал он тут и в более поздние годы. В его произведениях нашло отражение не только родовое село, но окрестные деревни Ермолино, Малиновец, Бревново, Семино, Николо-Кропотки.

Ничего не осталось от усадебного дома Салтыковых; здесь теперь вольготно раскинулись угодья колхоза, носящего имя великого сатирика. Зато уцелела приусадебная роща. Войдите в ее сырой зеленый полумрак. Вот заглохшая аллея с вековыми деревьями. По ней задумчиво бродил суровый на вид и отзывчивый писатель, полный дум о родине и гнева к ее поработителям.

Но вот проглянуло солнце, вот все шире и шире синий просвет в небесах…

Кто похоронен в Никольском-Урюпине?

В Москве, неподалеку от станции метро «Кропоткинская», есть улица Рылеева. Названа она так в честь прославленного поэта-декабриста потому, что он, как гласит предание, останавливался в находящемся здесь доме своего единомышленника, декабриста Штейнгеля. Ныне дом состоит на охране государства как памятник истории и зодчества.

В этом доме живет человек редкой профессии, большой знаток забытых ныне наук - геральдики и генеалогии - Юрий Борисович Шмаров.

Если заглянешь к нему, невольно поразишься обилию висящих на стенах портретов. Опытный глаз сразу приметит здесь кисть популярных в свое время мастеров - Петра Соколова и Микешина, Гампельна, Гау, Лаша. Кто они, эти лица, изображенные живописцами? И хотя этикеток под портретами нет, все они известны Шмарову. Известна и история их жизни. А обладая знаниями подобного рода, можно сделать любопытные и важные открытия.

С юных лет увлекся Шмаров отечественной историей и памятниками зодчества. Он совершает множество путешествий по различным уголкам Подмосковья, тщательно осматривает и изучает выдающиеся произведения отечественной архитектуры. Он один из авторов ценной книги о зодчестве Подмосковья, изданной в 1928 году и ныне представляющей библиографическую редкость.

Многие из бывших владельцев подмосковных усадеб оставили яркий след в отечественной истории и культуре. У Шмарова возникло желание увидеть их «воочию», говоря иначе, собрать их портреты. Так, в течение многих лет собиралась его обширная галерея, насчитывающая ныне свыше 3000 портретов.

Спас-Угол. Здесь был дом Салтыкова-Щедрина.

Это не только художественная ценность. Галерея служит незаменимым пособием для опознавания неизвестных лиц, расшифровки тех, кто изображен па портрете. Помогают этому и собранные Шмаровым, теперь крайне редкие, всевозможные справочные книги.

Расшифровывая один из военных портретов, Шмаров по мундиру и погонам установил, что это некий А. Г. Реми - сослуживец Лермонтова по лейб-гвардии гусарскому полку. А не был ли наш великий поэт знаком с Реми? Удалось установить любопытный факт: оказывается, поэт подарил Реми портсигар. Значит, этот Реми был лицом ему более или менее близким, и, следовательно, исследуя его бумаги, лермонтоведы могут найти новые важные сведения.

Как-то Шмаров приобрел акварельный портрет неизвестного военного работы художника Гау. По погонам он сразу установил, что это свитский генерал.

Шмаров предположил, что это - начальник корпуса жандармов, злобный гонитель А. С. Пушкина - Дубельт. Но, как известно, жандармы носили голубые мундиры, навеки опозоренные Лермонтовым в гневном стихотворении «Прощай, немытая Россия». А генерал на портрете был одет в темно-зеленый мундир. Неужели интуиция подвела исследователя? Помогло изучение даты, обозначенной на портрете: 1838 год. Оказывается, в 1838 году Дубельт был причислен к свите Николая I. С радостью облачившись в новый мундир, он заказал свой портрет.

Однажды Шмарову сообщили, что близ древнейшей церкви подмосковного села Никольское-Урюпино обнаружено погребение семьи Хитрово, а некоторые из них были связаны с Кутузовым к Пушкиным. Возник вопрос: кто именно эти Хитрово, представляет ли памятник историческую ценность. Шмаров определил, что в одной из гробниц с надписью «Александр Николаевич Хитрово» покоится сын дочери Кутузова Анны, то есть внук великого полководца, под железным крестом - его правнук, а в беломраморном саркофаге - праправнук.

Шмаров разыскал здесь и захоронение талантливого крепостного художника Страхова. Произведения его находятся в расположенном поблизости от Никольского-Урюпина музее «Архангельское», и среди них превосходный портрет А. В. Вяземской. Могила ее дочери, вышедшей замуж за внука Кутузова, также была найдена Шмаровым тут же, в Никольском-Урюнине.

Недавно Ю. Б. Шмаров сделал в Подмосковье новое интересное приобретение - портрет молодой привлекательной женщины в голубой кофте. Оказалось, что это дочь писателя Владимира Сологуба - Елизавета Владимировна, вышедшая замуж за сына декабриста Сабурова. Интереснее всего то, что именно ей поэт А. К. Толстой посвятил стихотворение «Не ветер, вея с высоты» (музыку на его слова написал А. Н. Римский-Корсаков).

Посетив в Никольском-Урюпине прекрасный по архитектуре «Белый домик» XVIII века, следует отыскать кладбище, а на нем памятники, расшифрованные Ю. Б. Шмаровым.

Цветок земли Российской

Среди монастырей Подмосковья есть один, который по его архитектуре действительно хочется сравнить с ярким, вольготно разросшимся и прихотливо узорчатым цветком. Но цветок этот варварски изломан войной, врагами человеческой культуры - немецкими фашистами. В отличие от таких монастырей, как Иосифо-Волоколамский, Троице-Сергиева лавра, коломенские, серпуховские, служившие форпостами-крепостями для защиты Москвы, Новоиерусалимский (Воскресенский) монастырь с самого начала не предназначался для обороны. Да и построили его во второй половине XVII века, когда границы государства далеко отодвинулись от Москвы.

История его известна. Патриарх Никон, к которому вначале благоволил царь Алексей Михайлович, решил построить в благословенных подмосковных краях обитель. Но не простую. Будучи человеком чрезвычайно честолюбивым, он задумал обитель по типу храма в Иерусалиме.

Властолюбивый, высокомерный Никон пытался доказать, что «божественная» церковь важнее престола и должна занимать на Руси подобающее ей место. Если вначале царь слушал этого широко образованного человека с интересом и уважением, то настала пора, когда взгляды Никона показались царю и его окружению опасными. Новоиерусалимский монастырь, пышно и роскошно построенный Никоном, как бы воплощал могущество патриаршей власти. И его великолепие, о котором ходили легенды, выступало теперь бельмом у царя на глазу, хотя еще не так давно он сам делал в обитель дорогие вклады. Никона обвинили в ереси и сослали.

Среди шедевров русской исторической живописи есть картина В. Г. Шварца «Патриарх Никон в Новом Иерусалиме». В жаркий летний полдень, когда даже массивные своды монастыря почти не отбрасывают тени, патриарх в широкополой белой шляпе и легкой светло-голубой рясе, украшенной жемчужным ожерельем, вышел на подворье. Из Москвы получены важные известия! Их сообщает только что приехавший монах. Вести нерадостные. Партия патриарха не сумела одержать верх. Никон смущен и растерян.

Даже в этом полотне, автор которого не ставил перед собой задачу дать образ архитектуры, невольно проступает цветистое узорочье монастыря, изысканный орнамент лестниц, декоративное убранство колонн, их искусная оранжево-белая раскраска, затейливая ажурность арочных перекрытий.

Историки полагают, что зодчим собора был каменных дел подмастерье Аверкий Мокеев. Центральное здание - грандиозный шатер - воздвигался над часовней гроба господня. Собор представлял соподчиненный архитектурный комплекс оригинальных объемов и форм и поражал воображение монументальностью и своеобразной красотой.

Знатоки русской архитектуры II. Воронин и М. Ильин пишут, что храм внутри был не менее величествен и едва ли не сильнее, чем снаружи, удивлял посетителя своими 29 приделами.

«Могучие филоны с арками между ними охватывали полукольцом алтарь, который почти уподоблялся театральной сцене. Его «горнее место», подобно амфитеатру, состояло из ступеней, поднимавшихся к полукругу. В центре стоял патриарший трон. Здесь должен был восседать Никон, окруженный сонмом священнослужителей. Богатство облачения духовенства соответствовало богатству внутреннего убранства храма, и особенно иконостасов, как в центральной части, так и в его приделах».

О знаменитых новоиерусалимских изразцах написаны уже многие главы истории русского искусства. Изразцы привлекают богатством фантазии, изощренностью замысла и искусством исполнения. Можно себе представить, какую картину представляла внутренняя часть храма во время богослужения, когда множество свечей бросали блики на желтые, синие, зеленые изразцы, на причудливые орнаменты, на головки ангелов ж большие декоративные вазы. Тут же стояла составленная из изразцов часовня, так называемая кубикула. Но и днем, когда широкие потоки солнечного света врывались в храм, изразцы казались фантастически-красивыми коврами.

Никольское-Урюпино. Одно из надгробий семейства Хитрово, родственников фельдмаршала М. И. Кутузова.

Мы знаем имя и творца декоративного убранства храма. Одна из надгробных плит поведала, что под ней покоится золотых, серебряных, медных и ценинных (изразечных) дел «и всяких рукодельных хитростей изрядно-ремесленный изыскатель» Петр Иванович Заборский. Скончался он в 1665 году.

Недалеко от главного храма стояли купола подземной церкви. Они поднимались над землей подобно повиданным цветам, а совсем в стороне стоял скит патриарха, куда он удалялся, чтобы никто не подслушивал и не подглядывал, чтобы никто не знал его тайных дум и помыслов.

В начале XVIII столетия украшениям собора сильно повредили пожары. А через сто лет после основания монастыря славным архитекторам Растрелли и Бланку поручили восстановить это убранство. Творческий гений восторжествовал, и зодчие создали, по существу, совершенно новое произведение декоративного искусства. Это было торжество стиля барокко. Появились колонны, классические завитки картушей и множество других деталей, напоминающих о бессмертном искусстве античного мира. Все детали красиво и пластично смотрелись на синих, как небо, стенах.

«Многочисленные окна-люкарны шатра делали его похожим на световой фонарь, залитый светом и воздухом, - писали М. Ильин и Н. Воронин. - Его подъем был настолько стремительным, настолько динамичен был рисунок его скульптурных украшений, устремляющихся вверх под его своды, что даже при полном безмолвии в храме казалось, что он полон необычайного звучания и шелеста. В этом произведении Растрелли и Бланк достигли величайших вершин своего творчества, вдохнув в архитектуру жизнь и трепет человеческого духа».

Нам неизвестны имена резчиков по дереву, создавших чудесные резные врата па южной стороне. Документы лишь упоминают, что приехали они из-под Орши. Белоруссия и Литва с давних пор славились мастерами резьбы. Белорусская фамилия Заборский, видимо, не случайна; возможно, была какая-то связь между создателем декоративного убранства внутренней части храма и создателем резных дверей.

С начала прошлого столетия все храмы монастыря постепенно приходят в запустение. Картину эту очень тонко запечатлел мальчик Михаил Лермонтов, который вместе с друзьями своего детства посетил монастырь, отстоявший в 20 верстах от имения Середниково, где Лермонтов тогда жил:

«Оставленная пустынь предо мной

Белеется вечернею порой.

Последний луч еще на ней горит;

Но колокол растреснувший молчит.

Зеленый мох, растущий над окном,

Заржавленные ставни, и кругом

Высокая полынь…»

Это был скит Никона, небольшой, двухэтажный, но когда-то украшенный такими же яркими, веселыми изразцами, ныне совершенно потускневшими и обвалившимися. Творческое воображение юноши-поэта создает образ молодого монаха, разочаровавшегося в жизни, в любви - прообраз будущего Мцыри.

Как уже говорилось, война разрушила этот дивный памятник искусства. Уничтожение его фашистами - одно из самых гнусных и варварских преступлений вандалов XX. века. Но, несмотря на колоссальные разрушения памятника, советский народ решил восстановить его. И восстановление это, требующее не только больших затрат, но и напряженных творческих усилий, успешно осуществляется. Музей уже открыт.

«Выхожу я в путь, открытый взорам»

Путешествие по блоковским местам Подмосковья увлекательно, хотя немногое найдет путешественник от усадьбы поэта в Шахматове. Но если он любит поэзию Александра Блока, если захочет увидеть воспетую им природу, - он не посетует на этот дальний и утомительный поход.

В 1875 году дед поэта по матери, профессор Петербургского университета А. Н. Бекетов, купил усадьбу Шахматово, находившуюся в 25 верстах от Клина. Клин, как известно, находится на Октябрьской (бывшей Николаевской) железной дороге, связывавшей Петербург и Москву.

Детство Блока проходило среди каменных громад и туманов тогдашней столицы. Когда же он попадал в усадьбу деда, то ее ландшафт, так непохожий на дачные окрестности Петербурга, очаровывал его. И уже в первых блоковских стихах можно найти строфы, навеянные Шахматовом.

С Шахматовом и его окрестностями связана важная страница биографии поэта - его женитьба на дочери великого русского химика Д. И. Менделеева Любови Дмитриевне. Венчание происходило в церкви села Тараканова, вблизи Шахматова. В Шахматове, а также в Боблове, принадлежавшем Менделееву, Блок бывал часто, любил эти места особой любовью.

В последний раз он приезжал сюда незадолго до революции, в 1916 году. Позднее, узнав, что погибла его шахматовская библиотека, сильно горевал.

Сестра Д. И. Менделеева писала о Шахматове:

«Трудно представить себе другой, более мирный, поэтичный и уютный уголок. Старинный дом с балконом, выходящим в сад, совсем как на картинах Борисова-Мусатова, Сомова. Вся усадьба стояла на возвышенности и с балкона открывалась чисто русская даль. Из парка, через маленькую калитку, шла тропинка под гору, к пруду и оврагу, заросшему старыми деревьями, кустарником и хмелем, и дно оврага и пруд покрывались роскошными незабудками и зеленью; дальше шел большой лес».

Шахматово Блок воспринимал совершенно по-особому. Он встречался здесь с раздольной русской природой, бесконечной ширью полей, дремучими лесами. Перед ним вырастал эпический образ России.

С открытой вершины холма открывалась округа на десятки километров. Полукольцом подступали голубые леса-великапы. Пестрели деревни. Этот пейзаж привлекал его в любые времена года, но особенно ранней осенью. Ему он посвятил стихотворение, перекликающееся с нетленными строками Лермонтова «Выхожу один я на дорогу»:

«Выхожу я в путь, открытый взорам,

Ветер гнет упругие кусты,

Битый камень лег по косогорам,

Желтой глины скудные пласты.

Разгулялась осень в мокрых долах,

Обнажила кладбище земли,

Но густых рябин в проезжих селах

Красный цвет зареет издали».

Если вы внимательно пересмотрите блоковский томик, то найдете множество отзвуков этих мест. Поэт не ограничивался описанием пейзажа. Этот пейзаж всегда вызывает какие-то желания, мысли, параллели, рождает другие образы, то легкие, как звуки скрипки или дыхание полевого ветерка, то бурные или суровые. Бесконечны их вариации.

Восемнадцатилетний поэт написал здесь «Летний вечер»:

«Последние лучи заката

Лежат на поле сжатой ржи.

Дремотой розовой объята

Трава некошеной межи.

Ни ветерка, ни крика птицы,

Над рощей красный диск луны,

И замирает песня жницы

Среди вечерней тишины.

Забудь заботы и печали,

Умчись без цели на коне

В туман н в луговые дали,

Навстречу ночи и луне!»

В другой раз пишет про то, как застал «го в дороге ночной туман, как бил в тревоге копытами усталый конь - он не привык к ночи. Неподвижный, полусонный, угрюмый лес казался странным всаднику. Он направил храпящего коня в просвет, посеребренный луной.

Но вот показалась вдали церковь. Там, в темноте, скрывается отчий дом. Быстрее скачет конь. В селе замерцали огоньки.

Знаменитое стихотворение Блока «Русь» («Ты и во сне необычайна. Твоей одежды не коснусь»), полное тревожных образов, было бы невозможно без Шахматова с его лесами и таинственными тропами, затерянными болотами и солнечными пригорками. Биографы поэта называют целые циклы, в той или иной степени отражающие блоковское Подмосковье: «Ante Lucem», «Стихи о прекрасной даме», «Пузыри земли», «Распутья», драму «Песнь судьбы». Всюду, где выступает щедрая шахматовско-бобловская природа, она как бы невольно противопоставляется скудным дачам Петербурга, которые, впрочем, Блок знал и любил.

В Шахматове Блок отдыхал всей душой. Вот почему па вопрос, где бы вы желали жить, он отвечал без раздумий - в Шахматове.

Александр Александрович приезжал сюда почти ежегодно, часто проводил все лето, иногда весну и осень. В 1910 году он с увлечением занимался перестройкой дома. Особенно же нравилось ему разводить цветы. Образы цветов, как у любимого им поэта В. А. Жуковского, рассыпаны по всем его стихам. То это «черная роза», то «клевер пышный» и «невинный василек», то сирень, то цветущая вишня. Порой кажется, что стихи его не только музыкальны, но как бы струят тонкий аромат:

«Открывая окно, увидал я сирень.

Это было весной - в улетающий день.

Раздышались цветы - и на темный карниз

Передвинулись тени ликующих риз».

…От Тараканова, где существует церковь, в которой венчался поэт, кто-нибудь из старожилов наверняка вам укажет дорогу к месту бывшей усадьбы поэта.

Неужели это и есть та самая заветная гора, на которую выходил Блок «в путь, открытый взорам»?! А вот, несомненно, и остатки сооруженных им некогда куртин - мощных, в несколько пластов дерна. Смотрите, вот и дикий шиповник расцвел па местах посадок роз. И вам, может быть, почудится на мгновенье картина блоковского «Соловьиного сада». Вы увидите высокого стройного человека с вдохновенным лицом. Он стоит у длинной ограды, на которую свисают любимые им розы, и задумчиво смотрит вдаль.

В золотом кольце

Итак, вместе с москвичами совершим небольшую прогулку по новому полюбившемуся им маршруту.

Первоклассный туристский автобус, мягко покачиваясь, мчит нас по прямому, как стрела, шоссе. Уже скоро Загорск с пышным великолепней золотистой и расписной Троице-Сергиевской лавры.

Каждый раз, как мчусь я по этому шоссе, меня охватывает особое, ни с чем не сравнимое настроение слитности времен. Недалеко отсюда в окрестностях давно не существующего Радонежа писал Михаил Нестеров свои волшебные картины. Неяркие, но проникновенные краски древнерусской земли словно сошли на его полотна, чтобы поведать нам через магическую кисть художника о вечной поэзии девически трепетных березок и деревянных храмов.

Но это - воспоминание. А мы мчимся в автобусе, и эту картину словно запечатлел уже живописец наших дней Георгий Нисский: стремительно узкое шоссе, мерно поднимающееся и опускающиеся на горбах земли, отливающие, как драгоценные камни, зубчатые стены разноцветных русских лесов… Только ветер свистит и с шумом проносится встречная машина.

Присмотритесь к деревням и селам, вытянувшимся вдоль шоссе. Принарядились, похорошели избы, будто молодые вдовушки вышли встречать нас в нарядных узорных платочках и голубых кофтах. Земля Подмосковья, что граничит с Ярославщиной, исстари славится чистотой и опрятностью деревень, искусной резьбой окопных наличников, коньками на крышах, колодцами. II недаром еще Гоголь воспел расторопного ярославского мужика с мастеровитым топором за поясом.

И, видать, не случайно эта деревушка называется «Коромыслово». Молодайка, плавно покачиваясь, несет на коромыслах полные ведра темно-серебряной ключевой воды, а «журавль» на кряжистом колодце уже ждет другую молодайку. Это вам не южное, не западное, не восточное Подмосковье - там вы не увидите ни таких коромысел, ни таких колодцев, ни таких широких скамеек, прямо к дому приделанных, на которых сидят и мирно беседуют, дымя махоркой из прокопченых трубок, два старика колхозника.

Один из уголков Новоиерусалимского монастыря.

Но что это необыкновенной свежестью пахнуло на нас? Уж не Плещеево ли это озеро близ Переславля-Залесского? Так и есть. Словно сказочный остров царя Салтана, словно волшебная картинка Ивана Билибина, выглядывают на берегу синь-озера маковки первого чуда на заветном нашем кольце.

Переславль-Залесский! Слово-то какое прозрачное! Он и впрямь встает прямо из-за леса и несет славу своих поэтических сооружений.

Стоп, автобус! Куда же идти? Осматривать ли суровый Спас-Преображенский собор около темного крепостного вала, сохранившегося тут с XII века и светящийся, словно бел-горюч камень, или войти через ворота в Горицкий монастырь, осмотреть находящийся в нем музей, а, может, сначала побывать в той дальней за озером, явно времен Ивана Грозного, церквушке? Да не прямо ли идти на это широкое манящее Плещеево озеро, которое облюбовал юноша Петр I для строительства своего первого «потешного» флота? Вот и стрелка зовет к ботику Петра I…

Впрочем, зачем раздумывать, куда пойти. Сейчас объявят нам план экскурсии, и опытные мастера своего дела спокойно и деловито поведут нас, чтобы показать все достопримечательности диво-городка.

А разве можно передать словами все очарование Ростова Великого, называемого иначе Ростовом Ярославским, с ого огромным пятикупольем - своего рода апофеозом русского зодчества XVII века, с его звонами, фресками, галереями, башнями и лестницами! Мой спутник говорил мне, что в девятый раз попадает в Ростов. Он взволнованно рассказывал, что любит смотреть на него с лодки ранним утром, тихо перебирая веслами по озеру Неро. Тогда красота прославленного на весь мир, уникальнейшего на Руси Ростовского кремля вспыхивает постепенно. То обернется он к тебе огромным пышным каменным букетом несказанной красоты, то рассыплется вдруг луковками и маковками, словно это стекают с весел блистающие на зорьке розовые капли. Но и без захватывающих рассказов спутника я оценил бы каменное великолепие Ростова.

А пока нас повезли в деревянный храм Иоанна Богослова на Ишне, который построен без единого гвоздя. Нас всех охватили ни с чем не сравнимые запахи сухого дерева, давно оставленные где-то в детстве. Мы гладили ладонями ловко подогнанные бревна, сидели на деревянных скамьях и молчали, молчали…

Широко взмахнувший крыльями Ярославль встретил нас плеском Волги. Мы поднялись на колокольню Спасо-Преображепского монастыря и все никак не могли налюбоваться величественной красотой города. Потом мы осматривали неповторимую церковт, Ильи Пророка с ее всемирно известными нетленными фресками, передающими сцены жатвы, поехали в бывшую слободу Коровники, чтобы рассматривать чудеса изразечного искусства. Пошел дождь, но разве можно было оторваться от переливчатого мерцания то нежной, то пестрой глазури украшений. А впереди еще старинный волжский город Кострома, чудо зодчества - город Владимир, удивительный сказочный Суздаль, сотни новых художественных впечатлений. Об этом магическом кольце можно говорить без конца. Путешествие это, врезающееся в память на всю жизнь, рождает множество мыслей.

Мы скорбим по поводу потери тех или иных прекрасных памятников нашего зодчества, погибших в смертоносных ураганах войны, под бременем веков или в результате нашей нерадивости. И как, все-таки, мы должны быть счастливы, что живем в такое время, когда взяты под охрану, мастерски реставрируются и объединены туристскими маршрутами, доступны для всеобщего осмотра лучшие сокровища отечественного зодчества.

В этом отношении мы счастливее наших дедов, которые в прошлом веке, да и в начале этого не могли с такой целостностью художественного впечатления их осмотреть. Подобных маршрутов не было, отцы церкви мало заботились о сохранении первоначального облика памятника, ныне кропотливым и вдохновеп-ным трудом реставраторов освобожденного от наслоений столетий. И хотя мы порой жалуемся на медлительность реставраторов, все же во многих случаях - и это прежде всего относится к городам золотого кольца - их искусство достойно высокой похвалы.

Итак, золотое кольцо в действии! Уже тысячи туристов совершили по нему экскурсию, и оно доставляет подлинную радость.

Вечер на Клязьме

Эту книжку мне хочется закончить рассказом о картинах, посвященных Подмосковью, известного современного художника Георгия Григорьевича Нисского. Он вдохновенный певец пейзажа наших дней.

О том, как преобразился подмосковный: пейзаж, сам художник говорит так:

- Представьте себе, что вы едете по шоссе Москва - Ленинград. По этой дороге ездили когда-то Радищев, Пушкин, Гоголь и другие великие люди прошлого, ездили на перекладных, медленно, долго. Теперь другой темп и другое мироощущение. Теперь эти дороги - гладкие асфальтированные ленты, прямые, как стрела. Стремительно мчатся по ним машины. Вокруг все преобразилось, везде встречаются приметы нового: шоссе пересекает железнодорожный переезд, по рельсам проносятся мощные электровозы, на фоне столетних лесов выстроились вышки высоковольтных линий. Я уж не говорю про звуки - это не только свист ветра и чириканье пташек, это шуршание шин, музыка радио, тяжелый грохот поездов. А ведь когда художник пишет пейзаж, он невольно реагирует на весь комплекс зрительных и слуховых ощущений и «вписывает» их на полотно. Это называется настроением…

Тот, кому приходилось мчаться из Москвы на мотоцикле, велосипеде или автомобиле, автобусе по таким шоссе, как Ленинградское, Ярославское, Симферопольское, особенно оценят художественную выразительность «Зимнего пейзажа» Георгия Нисского. Он изображает не широкую магистраль, а сравнительно узкую асфальтовую дорогу. Зато она абсолютно пряма, протянулась через все заснеженное пространство, то поднимаясь на возвышенности, то опускаясь в ложбину. Обгоняя ветер, мчится по ней комфортабельный скоростной автобус. Проносятся мимо мосты, телеграфные столбы, деревья, дома, древние церкви. Упоение быстрым движением, прекрасное, ни с чем не сравнимое ощущение, которое испытывает спортсмен во время гонки, передано художником мастерски.

Картина Нисского «Подмосковные просторы»… В песенной музыке - «Подмосковные вечера», в пейзажной живописи - «Подмосковные просторы» хорошо передают обаяние здешней природы в восприятии молодого, преисполненного сил и чувств человека. Нисский запечатлел картину зимнего Подмосковья, которая открывается из окна вагона. Эти горы близ станции Подрезково расположены вдоль железной дороги Москва - Ленинград. Сколько лыжников выезжают сюда по воскресеньям!… И вот открывается зовущая спортсмена широкая сквозная прогалина в роще, заветный спуск лыжников. Впереди еще один такой же просвет, будет и третий. Родное раздолье! Чистый воздух!…

Пейзаж Нисского «Канал имени Москвы» передает нам поэзию водного спорта. Ранним утром у причалов ждут спортсменов яхты. Некоторые из них уже вышли в открытый простор, полноводный, как море. Призывно сверкают высокие сооружения шлюзов. Вдали синеет лес, плывет пароход.

В пейзажах «Ночка» и «Ночь на канале» художник решил показать канал ночью. Он притушил спорящие между собой краски дня, как приглушает их сама подмосковная ночь. Кое-где вспыхнули красные и зеленые фонарики буксиров. Синие тени пали на воду. У берега еще виднеется мелкая зыбь, а дальше все тает в успокаивающей и чуть навевающей дрему полутьме. Хорошо, спокойно на душе в родной стороне, среди родных, друзей и товарищей, которые тут же невдалеке от тебя работают, отдыхают, мечтают…

Подобные же чувства вызывает удивительно прозрачный, чистый «Вечер на Клязьме». Теплые, жомчужно-розовые полутона мягко окутывают эту картину. Неподвижно застыли, будто опустив крылья, паруса. На спокойное небо всходит месяц. Все готовится к мирному сну после трудового дня.

Как проехать…

МОЖАЙСК. Поезд, Белорусское направление, до ст. Можайск.

БОРИСОВО. Поезд, Белорусское направление, до ст. Можайск, оттуда автобусом до Борисова.

ПОРЕЧЬЕ. Поезд, Белорусское направление, до ст. Можайск, оттуда автобусом до Поречья.

ЗВЕНИГОРОД. Поезд, Белорусское направление, до ст. Звенигород.

ЗАХАРОВО. Поезд, Белорусское направление, до ст. Школьная, далее пешком полкилометра.

ВВЕДЕНСКОЕ. Поезд, Белорусское направление, до ст. Звенигород, далее пешком полкилометра.

ДЮТЬКОВО. Поезд, Белорусское направление, далее автобусом до г. Звенигорода, оттуда пешком 6 км.

ДУНИНО-ПРИШВИНО. Поезд, Белорусское направление, ст. Звенигород, оттуда пешком 6 км.

РАДИЩЕВО. Поезд, Киевское направление, до ст. Малоярославец, далее автобусом до Радищева.

ВОСТРЯКОВО. Поезд, Павелецкое направление, до ст. Востряково.

АВДОТЬИНО. Поезд, Павелецкое направление, до ст. Барыбино, далее автобусом до дер. Кишкино, оттуда 9 км пешком.

ПЕРЕДЕЛЬЦЫ. Автобусом от ст. метро «Юго-Западная» до ост. «Совхоз «Московский».

ОСТАФЬЕВО. Поезд, Курское направление, до ст. Щербинка, далее 4 км пешком.

СЕРПУХОВ. Поезд, Курское направление, до ст. Серпухов.

ГОРЕНКИ. Автобусом от ст. метро «Измайловский парк» до Горенок.

МАРЬИНО. Поезд, Казанское направление, до ст. Бронницы, оттуда автобусом до г. Бронниц.

ТРОИЦКОЕ-КАЙНАРДЖИ и Б. БЯЗЕМЫ. До Троицкого-Кайнарджи поездом, Курское направление, до ст. Кучино. Далее пешком 2 км.

До Б. Вяземы поездом, Белорусское направление, до ст. Голицыно, далее пешком полтора километра.

ТАРАСОВКА и МЫТИЩИ. Поезд, Ярославское направление.

АБРАМЦЕВО. Поезд, Ярославское направление, до ст. Абрамцево.

АХТЫРКА. Поезд, Ярославское направление, до ст. Хотьково, далее пешком 4 км.

ГОЛЫШКИНО. Поезд, Ярославское направление, до ст. Загорск, далее пешком 9 км.

МЫШЕЦКОЕ. Поезд, Савеловское направление, до ст. Лобня, далее пешком 9 км.

МАРФИНО. Поезд, Савеловское направление, до ст. Катуар, далее пешком 4 км.

СВИСТУХА. Поезд, Савеловское направление, до ст. Турист, далее пешком 3 км.

ПОДЪЯЧЕВО. Поезд, Савеловское направление, до ст. Лобня, далее автобусом до Подъячева.

СПАС-УГОЛ. Поезд, Савеловское направление, до ст. Талдом, далее автобусом до Спас-Угла.

НИКОЛЬСКОЕ-УРЮПИНО. Автобусом от ст. метро «Сокол» до Никольского-Урюпина.

НОВОИЕРУСАЛИМСКАЯ. Поезд до одноименной станции Ржевского направления.

ШАХМАТОВО. Поезд, Ленинградское направление, до ст. Подсолнечная, далее автобусом до села Тараканова, оттуда пешком 3 км.

СОДЕРЖАНИЕ

Город древних преданий

Царь-Борисов городок

Сокровища графа Уварова

На заре Звенигород звенит

«Мое Захарове»

«Колонн коринфских мягкий полукруг»

Няня композитора Танеева

Дом в травах

Радищев в Немцове

Хуторок Орленева

Авдотьино, «Тихвинское тож»

Неизвестная могила

Тополь Карамзина

В строгих залах музея

Горенки

Декабрист Фонвизин и его жена

В поисках сожженной рукописи

«Чаепитие в Мытищах»

Аксаковы в Абрамцеве

Аленушкин пруд

«Вон - даль голубая видна…»

Зеленый дом Дениса Давыдова

Легенда, похожая на быль

Под солнцем зимы

Обольяново, ныне Подъячево

Письма, снятые с потолка

Кто похоронен в Никольском-Урюпине?

Цветок земли Российской

«Выхожу я в путь, открытый взорам»

В золотом кольце

Вечер на Клязьме

Как проехать

В ателье МОСГОРБЫТПРОКАТА можно взять напрокат предметы для ТУРИСТСКИХ ПОХОДОВ:

КОТЕЛКИ, ПАЛАТКИ, РЮКЗАКИ, СПАЛЬНЫЕ МЕШКИ, ТОПОРИКИ, ГАЗОВЫЕ ПЛИТКИ

Плата за услуги в сутки:

спальные мешки - 30 - 50 коп.

рюкзак - 10 коп.

палатка одноместная - 35 коп.

палатка двухместная - 50 коп.

палатка трехместная - 60 коп.

палатка четырехместная - 75 коп.

котелок - 10 коп.

топорик - 5 коп.

газовая плитка - И и 20 коп.

Ателье МОСГОРБЫТПРОКАТА расположены во всех районах Москвы. За справками обращайтесь в диспетчерскую по телефону 251-25-19. МОСГОРБЫТПРОКАТ

Издательство «Реклама» Москва - 1972

Осокин Василий Николаевич

ЖЕМЧУЖИНЫ ПОДМОСКОВЬЯ (Материалы для туристов)

Редактор Лашкевич А. А. Художественный редактор Храмов В. П. Технический редактор Захарова И. А. Корректоры Лазукина Л. А., Полонская Л. Л.

Л47425. Сдано в набор 20.1.72 г. Подписано в печать 24.V.72 г.

Бумага глуб. печ. Формат 70x108/32. Печ. л. 5,0. Уч.-изд. л. 7,68.

Изд. № 1260. Тираж 40000 экз. Цена 26 коп.

Издательство «Реклама», Москва, 119034, Кропоткинская наб., 15. Книжная фабрика № 1 Росглавполиграфпрома Комитета по печати при Совете Министров РСФСР, г. Электросталь Московской области, Школьная, 25. Зак. 80.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

14.09.2022

Content

Василий Николаевич Осокин
Жемчужины Подмосковья
(Материалы для туристов)

Город древних преданий

Царь-Борисов городок

Сокровища графа Уварова

На заре Звенигород звенит

«Мое Захарово»

«Колонн коринфских мягкий полукруг»

Няня композитора Танеева

Дом в травах

Радищев в Немцове

Хуторок Орленева

Авдотьино, «Тихвинское тож»

Неизвестная могила

Тополь Карамзина

В строгих залах музея…

Горенки

Декабрист Фонвизин и его жена

В поисках сожженной рукописи

«Чаепитие в Мытищах»

Аксаковы в Абрамцеве

Аленушкин пруд

«Вон - даль голубая видна…»

Зеленый дом Дениса Давыдова

Легенда, похожая на быль

Под солнцем зимы

Обольяново, ныне Подъячево

Письма, снятые с потолка

Кто похоронен в Никольском-Урюпине?

Цветок земли Российской

«Выхожу я в путь, открытый взорам»

В золотом кольце

Вечер на Клязьме

Как проехать…