Варужан Погосян

Историки Французской революции

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АКАДЕМИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ГУМАНИТАРНЫХ НАУК

Varoujean Poghosyan

Les historiens de la Révolution française

Варужан Арамаздович Погосян – д. и. н., ведущий научный сотрудник Государственного академического университета гуманитарных наук, ответственный секретарь журнала Ереванского государственного университета «Вопросы арменоведения». Специалист по истории Французской революции XVIII столетия и Геноцида армян. Автор книг: «Переворот 18 фрюктидора V года во Франции» (Ереван, 2004), «Армяне – сподвижники Наполеона: история и мифы» (Ереван, 2009), «Армянские погромы 1909 г. в Киликии через призму французской историографии» (Ереван, 2009, на армянском языке), «Les massacres des Arméniens de Marache en 1920» (Erevan, 2010), «Первый этап Геноцида армян в оценке французской историографии и общественно-политической мысли (конец XIX – начало XX века)» (Ереван, 2011, на армянском языке), «Le désastre de Smyrne de 1922» (Erevan, 2011), «La correspondance d’Albert Soboul avec les historiens soviétiques» (Saarbrücken, 2017) и др. Перевел также много научных работ с французского на армянский по истории армянского народа, в том числе объемный сборник документов «Великие державы, Османская империя и армяне во французских архивах (1914–1918 гг.)» (Ереван, 2005, т. 1–2).

Исследование осуществлено по гранту Правительства Российской Федерации в рамках подпрограммы «Институциональное развитие научно-исследовательского сектора» государственной программы Российской Федерации «Развитие науки и технологий» на 2013–2020 гг.

Договор № 14.Z50.31.0045

Ответственный редактор

А. В. Чудинов

© Погосян В. А., 2019

© Политическая энциклопедия, 2019

Введение

На протяжении десятилетий мне выпала счастливая возможность общаться со многими историками широкого мирового признания, советскими и зарубежными специалистами, главным образом по истории Западной Европы. Другими словами, в мире науки мне крупно повезло. Уже в студенческие годы общение с академиками АН АрмССР А.Р. Иоаннисяном и М.Г. Нерсисяном во многом обусловило мой интерес к истории XVIII–XIX столетий. Обладая колоссальными знаниями и непререкаемым научным, общественным, моральным авторитетом, они были очень разными по характеру и психическому складу людьми, однако их объединяло требование профессионализма и максимализма в науке. Несмотря на загруженность как научной работой, так и административными заботами (в бытность мою студентом А.Р. Иоаннисян занимал пост вице-президента АН АрмССР, а М.Г. Нерсисян – ректора ЕГУ), они не отказывали мне в консультациях, а подчас и в долгих беседах на научные темы.

В годы аспирантской подготовки в Институте всеобщей истории АН СССР в 1978–1980 гг. и позднее мне выпало счастье не только работать под руководством выдающегося советского историка В.М. Далина, но и долгие годы общаться со многими советскими историками с мировым именем, такими как академики В.Г. Трухановский, Н.Н. Болховитинов, А.О. Чубарьян. профессора М.А. Барг, Е.Б. Черняк, Г.С. Кучеренко, Н.Н. Молчанов, А.С. Кан и другие, весьма благосклонно ко мне расположенными и всячески помогавшими в ходе моей исследовательской работы.

К 1978 г. относятся первые мои научные связи со многими знаменитыми французскими историками. Неизгладимое впечатление произвели встречи с Альбером Собулем, одним из крупнейших специалистов по истории Французской революции, с которым 5 июня 1978 г. в вестибюле гостиницы АН СССР меня познакомил мой старший друг и коллега И.М. Табагуа. С этим выдающимся историком и замечательным человеком, наделенным природой неотразимым личным обаянием, галантным и искренним, очень остроумным и душевным, но способным иногда и сердиться, я общался целую неделю во время его московского визита в ходе работы VIII конференции советских и французских историков. Сразу же после знакомства, узнав, что я только приступил к изучению политической истории Директории, он, едва получив ключи от гостиничного номера, пригласил меня к себе и стал подробно расспрашивать о моей работе, дабы выяснить, чем может мне помочь в дальнейшем. Вернувшись в Париж, он отправил мне объемистую книгу своего учителя Ж. Лефевра по истории Директории, которую сам незадолго до того подготовил к печати вместе с Ж.-Р Сюратто[1]. К сожалению, мне больше не суждено было увидеть этого незаурядного человека, несмотря на все его старания.

Мне посчастливилось неоднократно общаться и работать со многими другими знаменитостями в мировой науке, и в их числе – с «бессмертным» Ж. Дюби, членами Института Ж. Тюларом и П. Тубером, профессорами Ж. Ле Гоффом, Э. Леруа-Ладюри и др.

В первый раздел настоящей книги вошли статьи, посвященные выдающимся историкам и опубликованные в разное время в ведущих российских и французских научных изданиях[2]. Некоторые из них переработаны и во многом дополнены. Центральное место занимают две статьи, посвященные В.М. Далину. Первая, в которой представлены основные вехи его жизненного пути и творчества, была написана по поручению руководства журнала «Новая и новейшая история» в 1988 г., а вторая – «Французского ежегодника» в 2002 г.

В свете произошедших в современной российской науке позитивных перемен в изучении истории Французской революции, как и в равной степени воззрений самого автора за последние десятилетия, возникла необходимость не только расширить источниковую базу различных статей, но и осмыслить и критически обсудить некоторые интерпретации В.М. Далина по проблемам революционной эпохи и вклада французских историков XX столетия, в частности представителей школы «Анналов», под более широким углом зрения.

Будем откровенны: первоначальный вариант первой статьи о В.М. Далине в свое время не у всех вызвал однозначную положительную оценку, что было вполне закономерным. Ведь многие из моих старших коллег, долго работавших с В.М. Далиным, имели, по признанию Г.С. Чертковой, свой «образ Виктора Моисеевича». Но в то же время многие известные историки, такие как академики A. Л. Нарочницкий и Н.Н. Болховитинов, профессора А.В. Адо, B. А. Дунаевский, В.В Согрин и другие, откликнулись положительно[3].

Статьи, посвященные В.М. Далину и А.Р. Иоаннисяну, дополнены многочисленными и весьма интересными архивными документами, которые автор этих строк обнаружил в личных архивных фондах многих советских историков в Архиве Российской академии наук, в Научно-исследовательском отделе рукописей Российской государственной библиотеки и в Национальном архиве Армении. Отметим также, что статьи об А.Р. Иоаннисяне и Г.С. Кучеренко, как и вторая статья о В.М. Далине, посвящены в основном раскрытию их образа как исследователей. В статьях объективно и беспристрастно воспроизведены портреты профессиональных историков. Я не сомневаюсь, что их методы работы, как и требования, в равной степени предъявляемые ими к самим себе и к своим ученикам, безусловно, будут поучительны для многих, в особенности для представителей молодого поколения историков.

Что же касается моих общений с советскими и зарубежными историками, не все в моей жизни сложилось гладко и безоблачно. Еще с третьего курса ЕГУ я лелеял мечту продолжить обучение в аспирантуре под руководством одного из крупнейших историков XX столетия – А.З. Манфреда. Однако волею судьбы мне было суждено лично общаться с ним лишь пять минут – 14 июля 1976 г. в секторе Новой истории капиталистических стран Европы Института всеобщей истории АН СССР. После разговора по-французски со мной, в то время еще студентом, А.З. Манфред выразил готовность руководить мной после поступления в аспирантуру, но его безвре – менная кончина не позволила осуществиться моей мечте. Отметим, что после моего ухода, по свидетельству Н.В. Емельяновой, он сказал обо мне: «Вот Вы увидите, он станет историком».

Таким образом, я был лишен возможности посвятить портрету Альберта Захаровича отдельную главу. Но его имя, пользовавшееся в международных научных кругах непререкаемым и вполне заслуженным авторитетом, часто встречается на страницах этой книги. В связи с этим небезынтересно отметить, что даже лидеры «третьего поколения» «Анналов» Э. Леруа-Ладюри и Ф. Фюре, долгие годы полемизировавшие с ним, категорически отвергавшие его марксистскую интерпретацию Французской революции, и, в частности, по свидетельству К. Мазорика, концепцию якобинской диктатуры[4], о нем отзывались с глубочайшим уважением. В октябре 1989 г. я сопровождал Э. Леруа-Ладюри, в бытность его директором Национальной библиотеки Франции, в библиотеку ИНИОНа. Во время его беседы с руководителями этой организации я упомянул имя А.З. Манфреда как историка, пользовавшегося во Франции большим признанием. Э. Леруа-Ладюри, мгновенно оторвав обе руки от письменного стола, тихим голосом почтительно сказал: «Манфред!» Когда же в феврале 1992 г. я спросил у Ф. Фюре, общался ли он лично с А.З. Манфредом, не раз сильно критиковавшим его воззрения, собеседник, утвердительно ответив на мой вопрос, добавил: «Я был еще молодым для Манфреда».

В отличие от А.З. Манфреда мне так и не довелось лично пообщаться с одним из крупнейших специалистов по истории Французской революции Жаком Годшо, моим кумиром во французской исторической науке, с которым я долгие годы находился в переписке и кого считаю одним из своих учителей наряду с А.З. Манфредом и В.М. Далиным. Поэтому статью о нем я написал главным образом сквозь призму своего личного восприятия его творчества.

В книге помещены также две статьи на русском и французском языках о научных связях и полемике одного из крупнейших французских историков, учителя Ж. Годшо, Альбера Матьеза с советскими историками. Статья, опубликованная в журнале «Исторические анналы Французской революции», дополненная и во многом отличающаяся от первой, была высоко оценена зарубежными историками[5].

Во второй раздел настоящей книги включены опубликованные в России и во Франции важные архивные документы, проливающие свет на научное сотрудничество советских историков, а также на их связи с французскими коллегами. Мы, однако, предпочли не включать напечатанные в «Исторических анналах Французской революции» две публикации, касающиеся очень интересной переписки А. Собуля с Б.Ф. Поршневым и А.З. Манфредом[6], поскольку они уже были переизданы в составленном нами сборнике «Корреспонденция Альбера Собуля с советскими историками»[7]. Некоторые же предисловия к публикуемым документам были немного дополнены.

В этот раздел мы предпочли включить и три весьма примечательных и неизданных документа об А.З. Манфреде, обнаруженных нами в его личном архиве, а также неопубликованную и интересную корреспонденцию Мориса Домманже с руководителями Института Маркса-Энгельса, в частности переписку с Д.Б. Рязановым в 19261932 гг., хранящуюся в Российском государственном архиве социально-политической истории.

Отметим, что при такой композиции некоторые мысли, разумеется, могут повторяться, за что приношу свои извинения, рассчитывая при этом на снисходительность читателя.

Как верно заметил А.В. Гордон, «история историоописателей, история историков заслуживает не меньшего внимания, чем история событий, которые они описывали, и тех, что они переживали. История историков формируется на пересечении двух исследовательских направлений – биографического и историографического, создавая новый жанр, уже получивший в литературе название историографического портрета. Речь идет о создании портрета ученого в триединстве его жизненного пути, творчества и среды»[8]. Именно этому триединству автор данной книги следовал в пределах своих возможностей.

Считаю своим долгом выразить глубокую признательность моему другу и коллеге, главному редактору «Французского ежегодника», доктору исторических наук А.В. Чудинову за поддержку моей инициативы в подготовке к печати настоящей книги, за помощь своими мудрыми советами при подборе помещенных в ней материалов, а также за согласие стать научным редактором. Я весьма благодарен также моему коллеге, президенту Общества робеспьеристских исследований во Франции, бывшему главному редактору «Исторических анналов Французской революции», профессору университета Лилль Эрве Леверсу, редактировавшему часть помещенных в книге материалов и настаивающему на необходимости ее издания.

Расширению моих знаний и научного кругозора в огромной степени способствовали многолетняя каждодневная работа под руководством некоторых выдающихся советских историков (в непосредственном окружении которых я провел свою молодость и благодаря помощи которых формировался как профессиональный историк-франковед), а также многолетнее общение и переписка со многими известными отечественными и зарубежными (в особенности c французскими) исследователями. Публикуя настоящую книгу, я воздаю им дань своего глубокого почтения, ко многим из них всецело относятся слова моего коллеги А.А. Егорова: «Со смертью крупного ученого, писателя, художника, философа, проще говоря – видного деятеля науки, литературы и искусства, его наследие продолжает жить, обеспечивая тем самым “бессмертие’à его автору»[9].

Раздел I

Статьи

Глава I

Виктор Моисеевич Далин[10]

Всем, кто встречался с В.М. Далиным в последние годы его жизни, наверное, трудно представить его молодым – писавшим и распространявшим политические листовки или в глубоком подполье принимавшим участие в различных диверсионных актах против контрреволюционных сил в Одессе. В их памяти он остался человеком преклонного возраста, с лицом, изборожденным глубокими морщинами, человеком, который медленными шагами, чуть согнувшись, шел по коридору Института всеобщей истории АН СССР. Так же медленно он входил в двери комнаты № 28 – «Сектор Новой истории капиталистических стран Европы. Французский ежегодник». Здесь, вежливо поздоровавшись со всеми, он приступал к своим обычным занятиям. Готов ли к опубликованию очередной том «Французского ежегодника»? Просмотрели ли члены редколлегии намеченные к публикации статьи? Когда удобнее провести заседание группы по изучению истории Франции? На какой стадии работа того или иного аспиранта? Поступила ли почта? От кого корреспонденция? От Собуля? От Годшо? Неторопливо, дрожащими старческими руками он распечатывал конверты, сообщал содержание писем коллегам. В последние годы он все чаще обращался к своим ученикам с просьбой проводить его до стоянки такси: ему уже было трудно пользоваться городским транспортом.

А ведь было время, когда он, молодой, подвижный, темпераментный, полный сил, мчался по улицам родной Одессы из одной комсомольской ячейки в другую. Его фотография тех лет опубликована в книге «В двух подпольях»[11]. С нее на нас смотрит юноша 16–17 лет, подтянутый, в галстуке, с короткой стрижкой, с глубокими, выразительными глазами, с вежливой, доброжелательной улыбкой. Все тогда еще только начиналось. Впереди был трудный путь.

Жизнь выдающегося советского историка, крупного знатока истории Франции, первого лауреата премии АН СССР имени академика В.П. Волгина[12] Виктора Моисеевича Далина (1902–1985) была неразрывно связана с Октябрьской революцией[13] и революционной борьбой за сохранение ее завоеваний. «Моя юность – ровесница революции», – заявил он в беседе с корреспондентом газеты «Комсомольская правда»[14]. Делу революции, борьбе за торжество ее идей он отдал свою молодость, все силы и знания.

В.М. Далин родился 6 января 1902 г. в Одессе в семье торгового посредника[15]. Учился он в одной из местных гимназий, где приобрел не только разносторонние, глубокие знания, но и основательно выучил французский и немецкий языки, а также латынь. Но завершить образование в гимназии ему не удалось.

После победы Октябрьской революции В.М. Далин принял деятельное участие в борьбе за установление советской власти на Украине. Как он сам отметил, «с 1917 г. искал работу в социалистическом союзе учащихся и социалистическом] союзе молодежи»[16]. В августе 1918 г. был арестован во время немецкой облавы в союзе игольщиков за революционную деятельность в Одессе. Лишь в ноябре, после вывода оккупационных войск с Украины и ноябрьской революции, его выпустили из тюрьмы. В это же время он был исключен из гимназии[17].

Но испытания только начинались. В 1918 г. продолжалась интервенция против советского государства, шла гражданская война. Молодые защитники молодой страны Советов вели упорную, непримиримую борьбу с врагами революции. «После захвата Одессы в августе 1919 г. деникинцами, – вспоминал В.М. Далин, – мы снова ушли в глубокое подполье. Но мы верили, не унывали и боролись… Военный наш отряд вел диверсионную борьбу. Я, как довольно грамотный по тем временам, занимался агитационной работой, делал “Страницу красной молодежи’à в нашей нелегальной газете “Одесский коммунист”»[18]. Очень рано В.М. Далин начал свою публицистическую деятельность. Его первая статья – «Молодежь и политическая борьба» – была опубликована в 1917 г. После публикации этой статьи, как он сам впоследствии признавал, «сила печатного слова произвела» на него «громадное впечатление, и, пожалуй, с того самого дня» в его жизни рядом с революцией шагала написанная им «политическая листовка, статья, впоследствии – книга» [19].

Будучи до 1920 г. членом Губернского комитета Коммунистического союза молодежи в Одессе[20], он редактировал газету «Молодой рабочий», журнал «Юный коммунар», был членом редколлегии газеты «Известия Одесского Совета рабочих депутатов». В 1921 г., вступив в ряды РКП(б), В.М. Далин до 1924 г. вел работу в комсомоле, занимал на протяжении ряда лет ответственные посты в различных партийных организациях. В 1920–1921 гг. он работал в Москве, в ЦК РКСМ, был членом коллегии отдела социалистического образования. В 1921–1922 гг. находился на Украине, в Харькове, был членом ЦК Коммунистического Союза Молодежи Украины и заведующим отделом печати, на III и IV Всеукраинских съездах комсомола избирался членом ЦК КСМУ. Осенью же 1922 г. он снова был в Москве, где на V Всероссийском съезде комсомола был избран членом ЦК РКСМ и заведующим политико-просветительным отделом ЦК[21]. В то время ему было всего 20 лет!

В.М. Далин присутствовал на партийных съездах, на конгрессах Коминтерна, на I Всесоюзном съезде Советов: «Я слушал выступления Ленина, лидеров партии и Коминтерна, был свидетелем важнейших событий политической жизни страны. К. Цеткин, Э. Тельман, А. Грамши, П. Тольятти, Д. Сератти, М. Кашен и М. Торез были для меня живыми людьми, которых я видел и знал, а не хрестоматийными фигурами»[22]. Глубокое впечатление на молодого В.М. Далина произвели выступления Ленина на VIII Всероссийском съезде Советов[23].

В.М. Далин лично общался с Н.К. Крупской. К.Б. Радеком. Б. Куном и многими другими руководителями партии и международного рабочего движения. Как член ЦК ВЛКСМ в январе 1924 г. вместе с другими вожаками комсомола он стоял в почетном карауле у гроба Ленина в Колонном зале, что было в то время высокой честью[24]. Годы революционной борьбы, партийной работы, встречи с вождями и выдающимися деятелями мирового революционного движения оказали сильное воздействие на формирование коммунистического мировоззрения В.М. Далина.

И вот в 1924 г., когда «страна училась, и острая нужда была в людях, умеющих учить и имеющих коммунистическое мировоззрение»[25], его направили на учебу в ИКП. Он поступил на двухгодичное подготовительное отделение, имевшее к тому времени три отделения: философское, экономическое и историческое, последнее состояло из двух секций – отечественной истории и истории Запада[26]. Приступив к изучению истории России начала XX столетия, он намеревался и впредь продолжать изыскания в этой области[27]. «Обратившись за советом к И.И. Минцу, я был в полной уверенности, что он поддержит мое намерение. Но он воспротивился этому. Как декан факультета он исходил из кадровых соображений: среди слушателей тогда почти не было людей, владевших иностранными языками, а я мог более или менее свободно пользоваться литературой на немецком и французском языках»[28]. Итак, по совету И.И. Минца В.М. Далин в 1926 г. стал слушателем секции истории Запада ИКП и приступил к углубленному изучению новой истории Франции. Он всегда с чувством глубочайшей благодарности упоминал имя И.И. Минца, рекомендовавшего ему заниматься историей Франции.

По свидетельству А.З. Манфреда, Е.В. Тарле утверждал, что «в двух областях для мужчин ошибки недопустимы – в выборе профессии и в выборе жены»[29]. В этой связи сразу же отметим, что В.М. Далин в обеих «областях» не ошибся, ибо его покойная супруга С.М. Айзенштадт была верным другом и надежной опорой «в светлые и тяжелые дни» его жизни[30].

Но вернемся к ИКП, где обучение проходило в не совсем обычной для нас форме. «Институт красной профессуры, – писал В.М. Далин, – был совершенно своеобразным учебным заведением, главным центром по подготовке марксистских кадров высшей квалификации… В Институт в 20-х годах приходили люди, имевшие значительный опыт партийной работы, обладавшие вкусом и навыками к самостоятельной научно-исследовательской, теоретической деятельности. Лекций в ИКП не было. На каждом году обучения (курс был четырехгодичный) слушатель ИКП занимался в одном или двух семинарах, которыми руководили виднейшие ученые – М.Н. Покровский, В.П. Волгин, Н.М. Лукин, Е.В. Тарле, А.М. Деборин, Е.А. Косминский и др. В течение года слушатель должен был представить 1–2 доклада и выступить не меньше двух раз при обсуждении других докладов» [31].

Как отметил И.С. Галкин в своих воспоминаниях, «в 30-е годы складывалось, формировалось и зрело поколение историков, моих сверстников: это В.М. Хвостов, А.З. Манфред, Б.Ф. Поршнев и другие историки-“западники”, как нас тогда именовали. Все мы прошли школу М.Н. Покровского, Н.М. Лукина, В.П. Волгина, Е.А. Косминского, Ф.А. Ротштейна. Влияние их на научное развитие и на стиль поведения своих питомцев – учеников невозможно переоценить. Наши учителя пользовались нашими неизменными уважением и любовью. Они умели отбирать молодых в науку и поддерживали их. Подготовка историков в 1920-х – начале 1930-х годов была не массовой, а индивидуальной»[32]. Среди них был и В.М. Далин, который за годы обучения в ИКП (1924–1930)[33], ставшим для него своего рода alma mater, по собственному же признанию, «работал в семинарах М.Н. Покровского, Н.М. Лукина и Е.А. Косминского»[34]. Тем не менее свое внимание начинающий исследователь сосредоточил на двух семинарах – по историографии Французской революции XVIII столетия и по истории социалистического движения во Франции после Парижской Коммуны, определивших главные направления его творческого пути.

Первая его научная статья, посвященная роли историков «русской школы» в изучении экономической истории Франции XVIII в., носила острый полемический характер[35]. Она была подготовлена на семинаре Н.М. Лукина по историографии Французской революции, на котором рассматривался широкий круг историографических проблем, начиная от историков эпохи Реставрации и кончая новейшими исследователями[36]. На эту же тему В.М. Далин выступил на заседании секции Запада Общества историков-марксистов. Р.А. Авербух вспоминала: «Этот доклад вызвал оживленные прении. В заключительном выступлении Н.М. Лукин дал анализ доклада, указав большое значение этой новой постановки вопроса»[37]. В чем же она заключалась?

Историки «русской школы» отрицали капиталистический характер французской промышленности накануне Революции. Применяя ленинскую методологию изучения мануфактурной стадии капитализма в России, рассеянной мануфактуры в частности, В.М. Далин доказал господство мануфактурного строя, основанного на новом типе разделения труда, «почти во всех отраслях промышленности, ввозивших сырье и вывозивших готовый фабрикат. Технический уровень французской промышленности соответствовал не “младенческому состоянию”, а мануфактурной стадии. Основным процессом здесь было усиление роли централизованной мануфактуры»[38], – писал он. Отметим, что и в дальнейшем он обращался к вопросу о переходе к мануфактурной стадии во французской экономике. Опираясь на данные новейших исследований, он констатировал, что этот переход во Франции происходил уже в XVI в.[39]

Одним из направлений научной деятельности В.М. Далина уже в те годы стало исследование истории Французской революции. До середины 1930-х гг. он периодически обращался к революционной эпохе, тщательно изучал взгляды основоположников марксизма-ленинизма на бурные события конца далекого XVIII столетия[40]. А.Р Лагно имела все основания охарактеризовать выпускника ИКП В.М. Далина как представителя «первого поколения советских историков Французской революции»[41]. Но его основные научные интересы тогда были сосредоточены на проблемах истории французского социалистического движения. К углубленному изучению истории Французской революции он вернется позднее, в середине 1950-х гг.

Историей французского социалистического движения В.М. Далин увлекся на занятиях в семинаре Н.М. Лукина, который он вел в ИКП с 1928 г. Здесь же В.М. Далин познакомился с А.З. Манфредом. Около полувека продолжилась дружба и сотрудничество этих двух крупнейших специалистов по истории Франции. А.З. Манфред впоследствии вспоминал: «То был объединенный семинар Института красной профессуры и РАНИОНа, объявленный осенью 1928 г. Семинар был небольшим: в него входили С.С. Бантке, В.М. Далин, А.В. Ефимов, Э.А. Желубовская, С.В. Захаров, А.З. Манфред, ТВ. Милицина, Е.С. Николаев – всего восемь участников»[42]. В.М. Далин исследовал тему «Объединенная социалистическая партия (19051914 гг.)».

Глубокому осмыслению и изучению французского социалистического движения во многом способствовала восьмимесячная научная командировка В.М. Далина во Францию в 1929–1930 гг., куда он был направлен по решению Ученого совета ИКП вместе с Е.С. Николаевым и С.С. Бантке, который и возглавил эту маленькую группу. Отметим, что его коллега Я.В. Старосельский в 1928 г. был в Париже в научной командировке на довольно короткий срок, что и заставило его высказать свою крайнюю «неудовлетворительность результатами поездки»: «Опыт этой поездки показал крайнюю нецелесообразность посылок в Париж на 2 месяца (ибо денег, отпущенных на 3 месяца, хватает на 2 только при максимальном сокращении потребностей). При условии 8-9-часового рабочего дня в библиотеке и архиве двух месяцев оказалось недостаточно даже для общей ориентировки в теме. Польза от такой командировки (если об этом можно говорить как о пользе) это скорее ориентировка в Париже, во французских профессорах и архивариусах»[43].

В отличие от него в Париже В.М. Далин провел плодотворные изыскания в Национальной библиотеке и, уезжая из Франции, «вез с собой не только большой чемодан материалов о социалистической партии, но и 15 томов ежегодной статистики стачек»[44]. На основе изучения богатого фактического материала, главным образом рабочей и социалистической прессы, он написал ряд статей по истории социалистического движения[45]. Ключевые идеи он развил в монографии «Стачки и кризис синдикализма в предвоенной Франции».

В.М. Далин доказал, что в социалистической партии в то время не было левого крыла, вокруг которого могли бы сплотиться революционные силы французского пролетариата[46]. К слову, Н.М. Лукин выразил весьма положительное мнение об одной из частей этой книги в своем недатированном отзыве: «Работа, представленная т. Далиным, является второй частью его монографии “Массовое рабочее движение в довоенной Франции”, начало которой помещено в сборнике по “Истории социалистических] движений во Франции”[47]. Работа (в размере 11,5 печ[атных] листов и ряд статистических таблиц по стачечному движению во Франции) основана на значительном материале (протоколы документов, парижская пресса и т. д.), политически выдержана, представляет большой интерес и ценность в научном отношении. После некоторых небольших исправлений может пойти в печать»[48].

По просьбе деятелей Французской коммунистической партии В.М. Далин написал также учебник по истории рабочего движения во Франции от Коммуны до Первой мировой войны, который был опубликован в Париже под псевдонимом Ж. Видаль[49]. Ж. Коньо впоследствии отмечал, что эта книга послужила для представителей его поколения «первым пособием по политграмоте»[50]. Высокая оценка книге дана К. Вилларом, крупнейшим специалистом по истории французского рабочего движения, расценивавшим ее как «самое интересное марксистское исследование по истории социализма и рабочего движения этого периода, опубликованное во Франции до Второй мировой войны»[51].

В 1920-1930-е гг. в СССР первоочередной стала задача создания новых школьных учебников. Еще в 1928 г. совместно с М.С. Зорким и В.Н. Рахметовым В.М. Далин написал учебник для крестьянской молодежи, охватывающий период от средневековья до современности и явившийся одним из первых марксистских пособий[52].

Совместно с Н.М. Лукиным В.М. Далин подготовил и отредактировал сборник документов и материалов по новой истории, вышедший тремя изданиями[53] и переведенный на украинский, белорусский, армянский языки[54] и сохранивший свое значение по сей день. Он был также одним из соавторов учебника по новой истории для средней школы, написанного на основе марксистско-ленинской периодизации всеобщей истории. Макет был опубликован в 1935 г.[55] В состав авторского коллектива этого издания он был введен по решению ЦК ВКП(б) и Совнаркома[56]. Но этот учебник так и не увидел свет, так как в 1936–1938 гг. трое из его авторов (Г.С. Фридлянд, В.М. Далин и Н.М. Лукин) были арестованы. Отметим также, что в середине 1930-х гг. В.М. Далин часто писал отзывы на рукописные работы своих коллег[57].

К этому времени относится начало преподавательской деятельности В.М. Далина, приступившего к этой работе еще в годы обучения в ИКП. В 1924–1925 гг. он вел педагогическую работу в Институте Либкнехта, в 1926–1928 гг. – в Политическом Просветительном Институте, в 1928–1929 гг. – в Коммунистическом университете Я.М. Свердлова, готовившего партийных работников, а также в университете Комакадемии, в 1930–1932 гг. – в Институте подготовки кадров. В 1931–1932 гг. как доцент по истории Запада, он преподавал новую историю на подготовительном отделении ИКП[58]. Позднее работал также в Международной ленинской школе, где вел курсы по истории рабочего движения.

С 1 апреля 1932 г. В.М. Далин работал в Научно-исследовательском институте истории Коммунистической академии заместителем руководителя группы по новой истории[59]. Как отметили руководители этой организации директор Н.М. Лукин, партком

А. Медведева и местком Шапиро, он «в Институте истории ведет активную общественную и партийную работу, руководит кружком по изучению истории ВКП(б). Треугольник Ин[ститу]та поддерживает представление Дирекции о присуждении т. Далину звания действительного члена Ин[ститу]та и степени доктора исторических наук без защиты диссертации»[60].

С середины же 1930-х гг. В.М. Далин вошел в состав преподавателей кафедры новой и новейшей истории исторического факультета МГУ, где в 1934–1936 гг. занимал должность заместителя заведующего кафедрой. Тому были объективные причины. Как отметил М.Б. Рабинович, «историческая наука в СССР была в 1934 г, так сказать, реабилитирована. Преподавание истории, до того фактически ликвидированное, вновь ожило. Как обычно, произошло это по указанию свыше. Появилось известное постановление (“О преподавании гражданской истории в школе”), подписанное И.В. Сталиным, С.М. Кировым и А.А. Ждановым, в котором говорилось о необходимости распространения знания истории, как отечественной, так и зарубежной. При Московском и Ленинградском университетах восстановились исторические факультеты, в свое время “за ненадобностью’à упраздненные, были собраны профессора, преподаватели»[61]. В МГУ профессор Далин (это звание ему было присвоено в 1936 г.) читал лекции по истории революции 1848 г. во Франции [62].

В те годы В.М. Далин был уже известным историком, специалистом не только по истории Французской революции. Как представитель своего поколения, он хороший знаток работ классиков марксизма-ленинизма, в 1930-х гг. состоял в рядах штатных научных сотрудников Института Маркса-Энгельса-Ленина[63]. В.В. Адоратский, директор этой научной организации, 29 мая 1934 г. написал большое письмо И.В. Сталину, в котором высказал свое видение расстановки кадров. Как отметил В.Г. Мосолов, «здесь просьбы выделить заведующего] Сектором Маркса и Энгельса, работников для подготовки экономических работ Маркса… для работы над историческими произведениями Маркса и Энгельса – Далина, Степанову. Зайделя и Кирпотина»[64].

Поскольку в те годы В.М. Далин был членом редакционной коле-гии «Борьбы классов», в декабре 1931 г. А.М. Панкратова выступила с предложением о его назначении вместо нее ответственным секретарем этого журнала. Обращаясь ко всем членам редакционной коллегии, она написала: «Освободить меня от работы в качестве ответственного секретаря, ибо при теперешнем моем положении и состоянии моего здоровья я фактически не в силах буду вести эту работу. Вместо меня отв[етственным] секретарем всего лучше посадить тов[арища] Далина (как и было согласовано с Лазарем Моисеевичем Кагановичем в моей личной беседе с ним после моего назначения)…»[65] Однако на эту должность он не был назначен.

Тем не менее в эти годы В.М. Далин занимался сугубо научной деятельностью. Поэтому в сентябре 1936 г. А.М. Панкратова обратилась к М.В. Нечкиной с просьбой «взять на себя руководство группой по учебникам. Далин для этого совершенно не подходит и отказывается вести группу в целом» [66].

Хотя я упомянул не все основные работы, осуществленные

В.М. Далиным на начальной стадии его научной деятельности[67], но и этого вполне достаточно, чтобы убедиться, как многое молодой энтузиаст, бесповоротно порвавший, к счастью, с партийной и административной работой, успел сделать за эти годы, успешно и плодотворно испытывая свои творческие силы как в области глубокого изучения новой истории Франции, так и на ниве педагогической деятельности.

Тем не менее В.М. Далин оставался представителем своего поколения. Как он сам признавал, для них «годы борьбы были прежде всего радостными, светлыми, исполненными мечтами, надеждами, смелой уверенностью в осуществлении самых дерзновенных планов»[68]. Несомненно, он жил и трудился, полностью охваченный романтическими идеями, выдвинутыми творцами социалистической революции. Как историк – он был воодушевлен новой, марксистской методологией, установившей свое полновластное господство в советской исторической науке и отрицавшей право на существование других методологических подходов. Л.В. Иванова по-праву причислила

B. М. Далина к тем выпускникам ИКП, которые составили «ядро советских историков-марксистов»[69]. Как отметил Д.А. Волкогонов, в те годы «очень многие верили в ослепительную святость вождя большевиков. Все были загипнотизированы греховным величием Ленина. Юные ленинцы и ленинский комсомол, как, естественно, и ленинская партия, все оказались в плену великого жреца»[70].

Вот поэтому в создавшихся в СССР условиях В.М. Далин ничем не уступал другим историкам-марксистам в своем пренебрежительном отношении к «буржуазной» исторической науке и ее «служителям» как в России, так и за рубежом. Д.А. Волкогонов верно заметил: «Ленин превратил Россию в экспериментальное поле Истории, создавая новое общество. Пожалуй, главное, что характеризует это новое общество, – одномерность. Все бесконечное многообразие социальной и духовной жизни, многострунность культуры, исторических традиций, творческих потенций миллионов людей было сведено к жесткой, однозначной, бескомпромиссной идеологоческой парадигме ленинизма. Именно она предписывала Системе как новое откровение монополию на власть, мысль [курсив наш. – В. П.], новые “ценности”» [71].

Анализ работ и выступлений самого В.М. Далина того периода наглядно показывает, что некоторым из них были полностью присущи те же негативные черты, что и трудам других его коллег. Сегодня самое беглое ознакомление с его выступлениями той поры не оставляет и тени сомнения, что их автор, как и все без исключения представители советской марксистской школы, проявлял прямолинейность, излишнюю категоричность в суждениях, ничем не обоснованную и далеко не всегда оправданную нетерпимость к немарксистской исторической мысли и к малейшим отклонениям от марксистской интерпретации, подчас неоправданную суровость по отношению к «буржуазным» историкам[72]. Эти его работы у представителей молодого поколения историков наших дней могут вызвать изумление, но все это было порождением той эйфории, в которой по воле роковых обстоятельств оказалось целое поколение советских исследователей. Совершенно права Л.В. Иванова, отметившая, что «историческая заслуга Института красной профессуры состоит в том, что он воспитал новый тип советского специалиста, в котором органически сочетались черты активного борца с буржуазной идеологией и качества ученого-марксиста»[73].

В середине 1930-х гг. В.М. Далин был полон новых творческих замыслов, но обусловленные советской действительностью крутые повороты не позволили ему, несмотря на поддержку руководителей научно-исследовательского Института истории Коммунистической академии, получить диплом доктора исторических наук. Во второй половине 1930-х гг. жертвами сталинских репрессий стали миллионы ни в чем не повинных советских граждан; тяжелые потери понесла и советская историческая наука. Среди исследователей, изучавших историю Франции, были репрессированы Г.С. Фридлянд, С.С. Бантке, Е.С. Николаев, С.А. Лотте, Я.В. Старосельский, Я.М. Захер, В.М. Далин. В 1938 г. этот мрачный список дополнила фамилия Н.М. Лукина[74]. Как отметил В.А. Куманев, «в конце 30-х годов “разгромленная’à так называемая школа Покровского именовалась уже как “банда шпионов и диверсантов, агентов и лазутчиков мирового империализма, заговорщиков и убийц”. Таким образом, профессия историка становилась просто опасной [курсив наш. – В. П.]»[75]. С 1 января 1936 г. по 1 июня 1938 г. дирекция ИМЭЛ освободила от работы 95 человек, 30 из них впоследствии были «разоблачены» как враги народа и арестованы[76].

Среди них был и В.М. Далин, которого арестовали в сентябре 1936 г.[77], после чего его фамилия исчезла из состава редакционной коллегии журнала «Историк-марксист», членом которой он был с 1935 г., а потом на долгие годы перестала появляться на страницах исторических журналов[78]. На титульном листе хранившейся в различных библиотеках Москвы книги «Новая история в документах и материалах» фамилии составителей были покрыты густой полоской чернил. Далин-историк надолго перестал существовать, его научная деятельность была прервана.

Безжалостные волны повального террора поглотили, естественно, и цвет советской интеллигенции. По мнению В.А. Куманева, «общую цифру загубленных ученых-историков предстоит еще установить. Однако известно, что две трети специалистов из 200 выпущенных Институтом красной профессуры были репрессированы. Почти все – ученики академиков М.Н. Покровского и Н.М. Лукина»[79]. В.М. Далину, в отличие от арестованного по смехотворной причине А.З. Манфреда[80], не удалось избежать незаконного осуждения, и по решению суда он был сослан в один из сталинских лагерей под Владивостоком, а затем был переведен в Магадан[81].

В конце 1947 г., выйдя из заключения по первому сроку, В.М. Далин получил разрешение жить на 101-м километре от Москвы в городе Александрове Владимирской области. Несколько позже ему было позволено занять должность профессора на кафедре всеобщей истории Ярославского педагогического института, но ненадолго. В начале 1949 г. его повторно арестовали[82] и сослали на этот раз в Печору, а затем в Инту[83]. В связи с политикой сталинского режима по отношению к политзаключенным в 1940-х гг. А. Некрич по праву отметил: «В 1947 году истек 10-летний срок тюремного или лагерного заключения для многих осужденных в 1937 году. И их начали выпускать. Неожиданно отворялась дверь дома, и входили отцы, братья, жены, сестры, кого и ждать уже перестали. Ведь они были “врагами народа”. Многие молчали о тех страшных муках, которые им пришлось пережить: кто боялся, а кто просто не хотел вспоминать, старался поскорее выбросить из памяти, вновь вернуться к жизни… Но очень скоро отбывших срок начали вновь арестовывать и отправлять назад, на этот раз уже навечно. “Ошибка”, допущенная властями, была ими же исправлена»[84]. В таких условиях В.М. Далин не смог бы составить исключения.

В.М. Далин не был пригоден к тем работам, которые предназначались для политзаключенных[85]. Оторванный от семьи, от коллег, от друзей, лишенный возможности читать и писать (писать! Впрочем, ему предоставлялось право, как он говорил, несколько раз в году писать письма членам семьи), В.М. Далин даже в таких условиях не пал духом. Бывший сотрудник Института истории АН АрмССР, ныне покойный Г.Г. Мелконян, разделивший в те годы его горькую участь, рассказывал мне, с каким воодушевлением В.М. Далин читал на французском языке лекции по французской истории для тех, кто находился рядом с ним. К большому несчастью, я упустил редчайшую возможность получить сведения о его пребывании в ссылке, ибо не мог предвидеть столь неожиданную и безвременную кончину моего старшего коллеги, последовавшую в 1982 г.

Так медленно проходили годы. То были годы небытия, наполненные тревогами, томительными ожиданиями, волнениями, надеждами. В.М. Далин провел в ГУЛАГе 17 лет, так что утверждение одного из наших историков о том, что, кроме М.М. Цвибака, Г.С. Зайделя и Н.М. Лукина, все «остальные “марксисты’à по 10–15 лет проведут в ГУЛАГе»[86], не соответствует действительности. В целом, как верно заметил А. Некрич, В.М. Далин и С. М. Дубровский «чудом уцелели»[87]. Лишь в 1954 г. его реабилитировали, восстановили в рядах коммунистической партии, после чего он получил возможность вернуться в науку. Какую несгибаемую силу воли, какое огромное чувство ответственности перед избранной профессией надо было иметь, чтобы после всего пережитого вновь вернуться к научной деятельности!

* * *

Творческий путь В.М. Далина расколот на два периода. До середины 1930-х гг. он, как и его советские сверстники, уделял больше внимания овладению марксистско-ленинской методологией, что было полностью созвучно с насущными требованиями времени, ставя перед собой «более широкие задачи» и стараясь на основе опубликованных источников «определить характер французской промышленности XVIII в. или всего французского рабочего движения начала XX в.»[88]. Главная же особенность его творчества последних десятилетий заключалась в исследовании относительно более узких проблем, с привлечением широкого круга архивных материалов, обстоятельство, вписывающееся в общее русло развития советской науки[89]. В 1950-1960-х гг. на основе тщательного изучения личных архивов деятелей французского революционного и социалистического движения (Г. Бабефа, М.-А. Жюльена, А. Мерргейма и др.), сосредоточенных в архиве бывшего Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС[90], В.М. Далин создал ряд ценных трудов, принесших ему мировую известность. Через судьбы отдельных деятелей он выходил на широкие просторы исторической эпохи, раскрывая суть явлений и событий.

В 1955 г. В.М. Далин поступил на работу в Институт истории (с 1968 г. – Институт всеобщей истории) АН СССР, где проработал больше четверти века. Мы уже упомянули о сложившихся в 1930-х гг. добрых отношениях В.М. Далина и А.М. Панкратовой. С глубоким уважением Виктор Моисеевич относился к ней и после выхода на свободу, о чем свидетельствует одно из его письменных обращений от 14 января 1956 г.: «Простите, что Вас беспокою. Дело в том, что я обратился с заявлением к т. Шепилову с просьбой о предоставлении мне возможности вести научно-исследовательскую работу. Так как он лично меня не знает, я разрешил себя сослаться на Вас и Вячеслава Петровича, тем более что он ознакомился с моими последними работами 1955 г. Перед подачей заявления я звонил и Вам, а оказалось, что Вы в Узком. Я не хотел задерживать заявление и послал его. Но хочу поставить Вас об этом в известность на тот случай, если Вас запросят. Еще раз хочу Вас поблагодарить за все»[91]. В любом случае, в 1956 г. блестяще защитив кандидатскую диссертацию «Стачки и кризис синдикализма в предвоенной Франции», не потерявшую научной ценности и актуальности, он занял в Институте истории должность старшего научного сотрудника.

Наряду с участием в работе над коллективными трудами[92], В.М. Далин наконец-то смог возобновить свои изыскания в области истории Французской революции XVIII столетия[93]. В мировую историческую науку он входит прежде всего как крупнейший исследователь Бабефа и бабувистского движения. Впервые интерес к нему у

B. М. Далина возник еще в 1947 г., при составлении комментариев к книге Буонарроти, с той поры он «начал мечтать о том, чтобы написать его биографию»[94]. Это было отнюдь не удивительно, ибо, как верно заметил А.В. Гордон, «замечательной, даже трогательной» чертой А.В. Алексеева-Попова «было привнесение личностного, “человеческого’à фактора в историографические оценки. Он находил, что интерес к определенным проблемам и фигурам революции является продолжением личности ученого, и поэтому, например, Я.М. Захер выбрал изучение жизни и деятельности выразителей настроений городской бедноты, а А.З. Манфред стал биографом Робеспьера»[95].

Именно по той же причине В.М. Далин стал биографом Бабефа, упорная работа над богатым архивом которого, практически не разработанным, позволила ему в сравнительно короткий срок осуществить заветную мечту. Приступив к систематическому исследованию деятельности Бабефа и его идейной эволюции накануне и во время Французской революции, В.М. Далин ввел в научный оборот огромное количество неопубликованных архивных материалов. Он написал ряд статей, посвященных эволюции идей Бабефа и его отношениям с руководящими деятелями Революции[96]. В них анализируется меняющееся в ходе Революции отношение Бабефа к Марату, Робеспьеру, Дантону, вскрыты его идейные воззрения, послужившие, по мнению автора, основной причиной расхождений между ним и вождями якобинцев [97].

В 1962 г. В.М. Далин защитил докторскую диссертацию на тему «Гракх Бабеф накануне и во время Великой французской революции», а через год на ее основе опубликовал монографическое исследование[98], которое он считал «главным трудом» своей жизни[99].

В книге В.М. Далина деятельность Бабефа представлена в плане изучения его политической активности и выяснения его социальных и политических идей. Сложный процесс формирования революционно-коммунистического мировоззрения Бабефа прослежен на широком фоне окружавшей социальной действительности и развертывавшихся политических событий, повлиявших на окончательное оформление его взглядов. В то же время подвергнуты доскональному изучению идейные истоки этой эволюции, влияние просветительской и коммунистической мысли XVIII в. (Руссо, Мабли), к которой Бабеф относился достаточно критически[100].

В.М. Далин впервые обратил внимание на то, что еще до Революции Бабеф был сторонником «коллективных ферм», то есть, по существу, коллективного производства. Тем самым Бабеф уже тогда придерживался коммунистических взглядов. Он утверждал, что с 1789 г. складывался «интерес Бабефа к совершенно определенной группе населения – к пролетариату и особенно полупролетариату мануфактурного периода» [101].

В.М. Далиным исследовано активное участие Бабефа в борьбе против косвенных налогов в аграрном движении 1790–1792 гг., когда он выступал за «полную революционную ликвидацию феодализма и всех феодальных повинностей без какого бы то ни было выкупа»[102]. Важное значение имеет наблюдение В.М. Далина о решающей роли опыта экономической политики якобинской диктатуры в окончательном формировании социально-экономических идей Бабефа[103]. В 1793 г., как он утверждал, «коммунистический идеал создания общества “совершенного равенства’à являлся центральной идеей мировоззрения Бабефа»[104].

Развитие политических идей Бабефа исследовано не менее досконально. Под влиянием Руссо Бабеф в 1790 г. настаивал на осуществлении «прямого народоправства», а затем, ведя последовательную борьбу против цензовой избирательной системы Национального собрания, стремился к осуществлению «подлинного народного суверенитета»[105]. Как верно заметил В.М. Далин, лишь события последующих лет Революции привели Бабефа к идее необходимости установления временной революционной диктатуры, к которой он окончательно примкнул лишь в годы термидорианской реакции[106].

Книга В.М. Далина – крупный вклад в изучение не только деятельности Бабефа, но и самой Французской революции. Нельзя не согласиться с А.З. Манфредом, написавшим Н.М. Дружинину в письме от 28 января 1962 г., что «исследование В.М. Далина по очень узкой теме: Бабеф до 9 термидора – поднимает также коренные вопросы Великой французской революции»[107]. То же констатировал французский историк Ж.-Н. Дюканж, верно отметивший, что исследование В.М. Далина посвящено «не Бабефу и конспирации, а всему предыдущему периоду до 1794 г.»[108].

На основе многочисленных документов архива Бабефа он дал с марксистских позиций оценки многих важнейших проблем революционной эпохи, имеющих отнюдь не частное значение, таких как усиление феодальной реакции в конце Старого порядка, упорно отрицавшееся представителями критического направления в историографии Французской революции, нарастание революционной ситуации, аграрное движение в 1790–1792 гг. и др. В.М. Далин опроверг точку зрения Ж. Лефевра, считавшего, что конфискации 1790 г. имели чисто политический характер. Ссылаясь на «Петицию о фьефах» Бабефа, где выдвигалось требование конфискации всех сеньорий, он доказал, что этот процесс имел одновременно социальный характер[109].

Книга В.М. Далина была высоко оценена советскими и зарубежными историками. В связи с выдвижением его кандидатуры на премию президиума АН СССР имени В.П. Волгина 4 октября 1970 г. на заседании сектора Истории Франции Института всеобщей истории АН СССР под руководством заведующего сектором А.З. Манфреда, «выступавшие отметили исключительно высокий научный уровень выдвигаемых работ [ «Гракх Бабеф накануне и во время Великой французской революции (1785–1794)» и «Люди и идеи». – В. П.]. На основе до сих пор никому не известных источников, впервые введенных им в научный оборот, В.М. Далину удалось создать практически исчерпывающую биографию Бабефа до 9 термидора, совершенно по-новому осветив целый ряд принципиально важных вопросов»[110].

Как отмечали В.А. Дунаевский и Г.С. Кучеренко, «монография В.М. Далина значительно обогатила и упрочила более чем полуторавековую традицию осмысления в нашей стране истории движения “равных”. Благодаря его трудам о Бабефе советская наука заняла ведущее положение в исследовании этого важного явления всемирной истории»[111]. «Фигура Бабефа благодаря богатому и насыщенному исследованию В.М. Далина, выполненному со всей необходимой тщательностью, встает перед нами во весь свой рост. Человек действия и человек мысли, Бабеф предстает теперь как одна из самых выдающихся фигур в Революции, и притом с самого ее начала, с 1789 г.»[112], – писал А. Собуль. По мнению Ж. Годшо, «никто отныне не может говорить о Бабефе, не читая книгу Далина»[113]. В одном же из своих последующих историографических обзоров он, вновь обращаясь к монографии В.М. Далина, отметил: «Лучшая книга о Бабефе – это книга русского историка Виктора Далина»[114]. В середине 1960-х гг. Н.М. Дружинин в одном из своих писем к Франко Вентури характеризовал труды В.М. Далина о Гракхе Бабефе как «ценные исследования», которые невозможно было «игнорировать»[115].

Отдавая должное капитальному труду В.М. Далина, специалисты высказывали и соображения дискуссионного порядка. Некоторые возражения выдвинул, например, А.Р. Иоаннисян, охарактеризовавший книгу «наиболее выдающимся исследованием, специально посвященным жизни и деятельности Бабефа»[116]. Не сомневаясь, что она «давно вошла в золотой фонд не только советской, но и мировой исторической литературы»[117], он упрекал его, в частности, в «чересчур прямолинейном» рассмотрении идейного развития Бабефа в предреволюционные годы и в недостаточном внимании к его колебаниям той поры между эгалитаризмом и коммунизмом[118]. А.Л. Нарочницкий выступал с упреком об отсутствии у В.М. Далина критической оценки примитивного уравнительства в «крестьянском коммунизме Бабефа», которое привело бы «к стагнации производительных и всех других сил общества»[119].

В галерее французских исторических деятелей Бабеф был самой любимой личностью В.М. Далина. Он и в дальнейшем неоднократно обращался к истории бабувизма[120]. К. Мазорик считает его «самым новаторским историком заговора Бабефа и Равных»[121]. Тем не менее отметим, что несмотря на пристальное внимание, проявлявшееся со стороны советских исследователей к бабувизму, история самого «Заговора равных» не привлекала их особого внимания: лишь П.П. Щеголев в 1927 г. посвятил этой теме маленькую книжку[122]. По признанию В.М. Далина в разговоре со мной, он даже отказался от сделанного ему предложения написать полную биографию Бабефа для серии «Жизнь замечательных людей». Тем самым стрелы острой критики его близкого друга А.З. Манфреда направились и против него, который после конгресса историков 1965 г. в Вене отметил получение «во всех западных странах» чрезывчайно широкого распространения жанра научной биографии и подчеркнул, что советским историкам «необходимо создать и развить этот важный вид исторического творчества, которым мы незаслуженно пренебрегаем»[123].

Следует особо подчеркнуть активнейшее участие В.М. Далина в осуществлении международного издания сочинений Бабефа в четырех томах. В 1966 г. совмвестно с А. Собулем и А. Саитта он подготовил к публикации «Опись рукописных и печатных работ Бабефа»[124].

Советским историком была составлена основная часть описи, включавшая материалы московского архива Бабефа. На основе этой описи в 1970-х – начале 1980-х гг. под руководством В.М. Далина и A. Собуля было осуществлено издание сочинений Бабефа[125], оставившее далеко позади имеющиеся до того издания произведений Трибуна народа[126]. Ко всем томам В.М. Далиным были написаны обширные предисловия, имеющие самостоятельное научное значение, и подробные комментарии.

Как историк Французской революции В.М. Далин интересовался не только историей бабувизма, несмотря на явные симпатии к Бабефу и его сподвижникам. Он принимал активное участие и в острых дискуссиях по различным проблемам истории Революции.

B. М. Далин не остался безучастным к развернувшейся среди советских историков дискуссии по проблемам якобинской диктатуры. Он неоднократно выступал по проблемам исторической роли якобинцев и классовой природы якобинской диктатуры, вызвавшим оживленные споры в исторической литературе. Этот этап Революции, с давних пор ставший в советской историографии одной из приоритетных тем и предметом пристального внимания[127], вызывал различные интерпретации, сводившиеся к двум основным. Н.М. Лукин, А.З. Манфред, А.В. Адо и многие другие исследователи, при наличии ряда расхождений в точках зрения, рассматривали якобинскую диктатуру как выразительницу интересов неоднородного блока социальных сил: средней и мелкой буржуазии, крестьянства, плебса[128]. Начиная с 1960-х гг. В.Г. Ревуненков в ряде работ выдвинул иную трактовку якобинского революционного правительства, которое, по его мнению, отражало интересы крупной и средней буржуазии[129].

Ученик Н.М. Лукина, В.М. Далин в оценке якобинской диктатуры придерживался концепции учителя, которая в дальнейшем была развита А.З. Манфредом. В.М. Далин полагал, что «якобинцы представляли далеко не только одну буржуазию. Они стояли во главе блока демократической (средней и мелкой) буржуазии, крестьянства и городского плебейства, руководили союзом классовых сил… Якобинцы были партией революционного блока, со всеми его сильными сторонами и со всеми присущими ему внутренними классовыми противоречиями»[130].

Как и А.З. Манфред, В.М. Далин был уверен. что восстание 31 мая – 2 июня привело «революцию к ее кульминационному пункту», установлению якобинской диктатуры[131]. В этой связи необходимо осветить его отношение к периодизации Французской революции, другой существенной проблеме, вызвавшей в советской историографии оживленные споры и ставшей причиной расхождения мнений. В этом вопросе, в отличие от предыдущего, В.М. Далин не разделял мнения А.З. Манфреда, определявшего в целом весь период от 9 термидора до 18 брюмера как контрреволюционный. Считая 9 термидора поворотным пунктом в Революции, В.М. Далин утверждал в то же время, что «этим днем закончилась поступательная линия в развитии революции»[132]. «Великая французская революция, – писал он, – пережила две фазы: 1789–1794 гг., когда были совершены ее великие деяния, – фаза восходящего развития, и 1794–1799 гг. – нисходящая фаза, в которую революция вступила 9 термидора»[133]. Характеризуя переворот 9 термидора «контрреволюционным», как это было принято в советской историографии, он полагал, что после него «восходящая линия развития великой буржуазной революции заканчивалась, – предстоял ее стремительный скат вниз»[134].

Разумеется, с высоты наших дней не все интерпретации истории Французской революции В.М. Далина полностью сохранили актуальность. Надо иметь в виду, что он исследовал историю Революции в рамках марксистской методологии и опираясь на достижения науки своего времени. В данном случае речь идет не только об апологетической оценке деятельности Бабефа[135]. Вызывают возражения и некоторые интерпретации, данные В.М. Далиным самой революционной эпохе. К примеру, отметим его довольно категорическое суждение о борьбе Бабефа за «полную революционную ликвидацию феодализма» [курсив наш. – В. П.] в первые годы Революции[136]. Сегодня В.М. Далин, несомненно, предпочел бы избежать такой прямолинейной формулировки при характеристике французской экономики в начале 1790-х гг. Ведь при переиздании в 1983 г. книги A. З. Манфреда «Великая французская буржуазная революция» B. М. Далин счел необходимым внести маленькую, но существенную коррективу в одно из определений автора книги почти 30-летней давности. В 1956 г. А.З. Манфред характеризовал господствовавшие во французском сельском хозяйстве в конце XVIII столетия отношения как «феодальные». В.М. Далин же, учитывая новейшие достижения науки, заменил это определение на «полуфеодальные»[137].

По поводу же интерпретации периодизации Французской революции имеет смысл хотя бы вкратце отметить новое в трактовке проблемы. В конце 1980-х гг. с весьма обоснованным предложением о необходимости пересмотра периодизации Революции выступил Е.Б. Черняк, утверждавший, что «к концу 1793 г. революция достигла всего того, что было исторически возможно… Развитие революции по восходящей линии завершилось к концу 1793 г. – началу 1794 г.»[138].

В 1988 г. с острой критикой оценки 9 термидора как «контрреволюционного» переворота выступил Д.М. Туган-Барановский[139]. По этому вопросу отличную от советских предшественников точку зрения выразил и Д.Ю. Бовыкин, наблюдения которого о послетермидорианской Франции представляют несомненный интерес. Он полагает, что именно после 9 термидира «совершался переход от революционного к конституционному способу управления государством»[140].

Что касается трактовки роли якобинцев и исторического значения их деятельности, несмотря на критику некоторыми исследователями в адрес той точки зрения, которой придерживался и В.М. Далин[141], автор этих строк в целом разделяет его подход, с учетом, конечно, существенной коррективы, внесенной А.В. Адо: якобинцы и их лидер, защищая интересы широких слоев общества, воспринимали понятие народ «сквозь призму мелкобуржуазного, в социальном плане довольно умеренного мировоззрения»[142].

Касаясь развития особенностей советской исторической науки, несомненно, была права Л.А. Сидорова, которая в связи с интерпретацией истории представителями послевоенного поколения отечественных историков верно заметила, что «марксистская непримиримость поколения красных профессоров уступала место более взвешенному отношению к партийности в исторических исследованиях. Поиск исторической объективности был включен в число исследовательских задач»[143]. Эта тенденция более углубилась со второй половины 1980-х гг. и способствовала более объективному развитию нашей науки. Марксистская методология в ее советской версии, основоположником которой был Сталин, при исследовании Французской революции за последние десятилетия уступила доминирующие позиции новым подходам современных российских историков. Исследование истории Французской революции продвигается, и каждое поколение историков вносит свою лепту в ее изучение, впитывая лучшее из трудов своих предшественников, в том числе принадлежавших перу В.М. Далина. Еще в 1990-х гг., незадолго до своей кончины, А.В. Адо писал китайскому историку Шен-Ченсиню: «Ныне, вероятно, можно констатировать, что эта школа [советская] (как и Советский Союз) уже принадлежит истории; время ее миновало. Но ее опыт и лучшее в ее наследии сохраняют свою ценность. Советская историография Французской революции завершила свое существование. На смену ей идет становление новой российской историографии Французской революции. Она не утрачивает преемственности с наиболее позитивным наследием историографии советской, но она принадлежит уже к иному времени и имеет свое особое лицо» [курсивы автора. – В. П.]»[144].

* * *

Помимо углубленных изысканий в области истории Французской революции, В.М. Далин с середины 1960-х годов продолжал так же плодотворно исследовать и историю социалистического движения во Франции. Тщательно изучая имеющиеся в бывшем Институте марксизма-ленинизма личные архивы деятелей этого движения, в частности А. Мерргейма, он написал ряд статей по этой теме[145]. Обнаруженные архивные материалы позволили ему не только подтвердить свой основной вывод 1930-х гг. об отсутствии левого крыла в социалистической партии[146], но и проследить борьбу течений во Всеобщей конфедерации труда, вскрыть имевшиеся в ней внутренние разногласия накануне и в начале Первой мировой войны. Опровергая бытующее во французской историографии мнение, отвергавшее наличие борьбы во Всеобщей конфедерации труда, B. М. Далин с большой убедительностью доказал отсутствие «единого руководящего ядра в конфедерации» еще в 1906–1909 гг.[147]

Материалы архива А. Мерргейма предоставили В.М. Далину возможность подробно осветить вопрос об отношении Всеобщей конфедерации труда к милитаристской опасности в первые месяцы Первой мировой войны. Им вскрыты имевшиеся к тому времени разногласия между двумя течениями конфедерации: группировка Жуо, явно перешедшая на позиции социал-шовинизма, как это им доказано, подвергалась решительной критике со стороны Мерргейма, ставшего «на какой-то период времени центром движения для всех антишовинистов»[148].

В.М. Далин первым обратил должное внимание и на разногласия, имевшиеся внутри гедистского движения. Вводя в научный оборот вновь выявленные архивные документы, проливающие свет на взаимоотношения Геда и Лафарга со времени нашумевшего дела Дрейфуса, он рассматривал происходившую между ними борьбу как «эпизод из истории борьбы революционного марксизма с догматизмом»[149].

* * *

В.М. Далин на протяжении своей долгой научной деятельности, помимо изысканий в отмеченных областях[150], проявлял неизменный и с годами все возрастающий интерес к достижениям французской исторической науки. Еще в первой половине 1930-х гг. он неоднократно откликался не только на книги своих советских коллег, но и на различные новейшие французские издания по истории, главным образом партии радикалов и социалистического движения[151]. В последние годы жизни он стал все больше увлекаться историографическими проблемами. Его главные историографические работы в 1981 г. были опубликованы отдельной книгой, подытожившей его многолетние размышления и свидетельствовавшей о колоссальной эрудиции, разносторонних интересах автора[152]. Одно ознакомление с содержанием этого сборника позволяет оформить четкое представление о приоритетных областях отечественной и французской историографий, находившихся в центре его научных интересов в 19601980-е гг. В.М. Далин сконцентрировал внимание на основополагающих этапах изучения французской истории во Франции (начиная от историков эпохи Реставрации и кончая своими современниками), в дореволюционной России и в СССР.

Большое место в книге уделено историографическим проблемам Французской революции. В советской историографии работа по обобщению вклада русской и советской науки в исследование этой темы началась еще с середины 1920-х гг.[153], и В.М. Далин, будучи историком, стоявшим у истоков советской исторической науки, не мог остаться в стороне. Он внимательно изучил все основные работы советских исследователей, обстоятельно представил тот весомый вклад, который внесла советская историография в разработку социальной, политической, идеологической истории Французской революции. По праву отмечая, что советские историки уделяли основное внимание изучению борьбы классов в период якобинской диктатуры, деятельности отдельных политических группировок, особенно крайне левых, а также социальных идей накануне и в годы Революции[154], он, однако, воздержался от научного обоснования такого неравномерного подхода к истории революционной эпохи, не объясняя, чем был обусловлен этот явно повышенный интерес со стороны его коллег, да и его самого, к исследованию истории Французской революции «снизу». Не представляя научную интерпретацию истории Революции «вне» марксизма, он и не считал нужным дать разъяснения на этот счет, что было бы весьма уместным[155]. Однако В.М. Далин в то же время, сознавая необходимость изучения на основе марксистской методологии деятельности правых сил, поручил автору этих строк исследовать историю французской контрреволюции времен Директории.

Критический разбор некоторых основополагающих исследований, вышедших из-под пера знаменитых французских историков XX века различных направлений, В.М. Далиным дан в обстоятельном обзоре, посвященном развитию основных тенденций французской историографии XX столетия («Французские историки XX века. Судьбы школы “Анналов”»). В.М. Далин, имея на это все основания, считал себя вправе обратиться к деятельности известного в мировой историографии направления: «Пишущий настоящие строки полагает, что он имеет известное право высказаться о судьбах школы “Анналов”. Полвека назад он с большой симпатией познакомился с первыми книжками журнала»[156].

В этой работе В.М. Далин проследил ход развития исторической мысли во Франции в XX столетии, в частности сложную эволюцию школы «Анналов», определил ее место и роль во французской историографии, группировавшейся вокруг основанного в 1929 г. М. Блоком и Л. Февром журнала «Анналы экономической и социальной истории», во многом способствовавшего углубленному изучению экономической истории и превращению «истории в подлинную науку». Он доказал, что в произошедшем во французской историографии в 1930-х гг. переломе немаловажную роль сыграло творчество ряда виднейших французских историков (Ж. Жореса, А. Матьеза, Ж. Лефевра), не связанных с «Анналами».

В.М. Далин всегда с особым почтением говорил не только об «отцах-основателях» «Анналов», но и об их преемнике Ф. Броделе, хотя не разделял его взглядов по многим вопросам. Высоко оценивая творчество Броделя и отдавая ему дань глубокого уважения, он вместе с тем выступил с умеренной критикой в адрес некоторых его воззрений концептуального характера. В.М. Далин упрекал его в особенности в отделении материальной цивилизации от экономической жизни и капитализма, объясняя подход французского историка его незнанием ленинского определения, основанного на теории Маркса о том, что «капитализм вырастает как бы ежедневно, из простейших товарных отношений». В конечном итоге он полагал, что это отразилось «отрицательно на всем построении труда Ф. Броделя» о материальной цивилизации [157].

В очерке сравнительно мало места уделено марксистской исторической науке, ибо автор делал упор в основном на творчество двух историков-марксистов – А. Собуля и К. Виллара. Несмотря на это, В.М. Далин дал весьма лестную оценку марксистской науке во Франции, упоминая «не только о влиянии марксизма на историков, не разделяющих марксистских идей, но и чисто марксистской историографии, стоящей на самом высоком научном уровне и занявшей наконец твердые позиции в высшей школе»[158].

В.М. Далин прекрасно раскрыл причины эволюции «Анналов», появления в середине 1960-х гг. «третьего поколения» этой школы, полностью отошедшего от позиций основателей журнала и Ф. Броделя. Интерес журнала к экономической истории как самой приоритетной сфере научных поисков он связывал с деятельностью М. Блока, Л. Февра и Ф. Броделя. Однако, как он отметил, с «приходом представителей “третьего поколения’à положение существенно изменилось». Подробно исследуя работы представителей этого поколения – видных французских историков, в частности Э. Леруа-Ладюри, В.М. Далин пришел к справедливому заключению об ослаблении интереса к экономической истории, переставшей быть основной тематикой и уступившей место демографическим и биологическим процессам, оказавшихся в центре внимания учеников Ф. Броделя, заменивших его в руководстве журнала. Он подверг критике теорию «неподвижной истории» Э. Леруа-Ладюри, обусловливающей экономику одними биологическими факторами[159]. Другое дело, что В.М. Далин интерпретировал изменение тематики журнала после ухода Ф. Броделя в 1968 г. с односторонних и явно ограниченных позиций, утверждая как историк-марксист, что эта тенденция привела лишь к ограничению изучения истории классовой борьбы[160]. С более объективных позиций вклад «Анналов» в изучении биологических процессов исследовал С.Ф. Блуменау[161].

Из представителей «третьего поколения» «Анналов» В.М. Далин много места уделил историкам Старого порядка и Французской революции, в особенности Д. Рише, Г. Шоссинан-Ногаре, Э. Леруа-Ладюри, а также Ф. Фюре, которого характеризовал как «наиболее агрессивного противника марксистской концепции революции»[162]. Под огнем его критики оказались их интерпретации истории предреволюционной Франции и самой Революции, в частности теории «элит», сводившейся к отрицанию роли буржуазии в Революции, «заноса» в период якобинской диктатуры и т. д.[163]

В целом В.М. Далин в 1970-1980-х гг. тяжело переносил перемены в тематике «Анналов» и отход руководителей журнала от методологических подходов его основателей и Ф. Броделя. Вот почему для нуждающегося в моральной поддержке В.М. Далина была весьма кстати острая критика самого Ф. Броделя в адрес своих учеников, заявившего в 1982 г., что «Анналы» после его ухода стали ему «чужды». В.М. Далин незамедлительно и с большой радостью откликнулся на эту броделевскую оценку «третьего поколения» «Анналов»[164], придав ее огласке в советской научной печати под псевдонимом Д. Берг[165].

Не все исследователи, и среди них западные историки-марксисты, полностью разделяли критические замечания В.М. Далина в адрес «Анналов». Ряд обоснованных возражений выдвинул М. Вовель, отзывавшийся с большим уважением о маститом, «на редкость» сведущем и проницательном[166] советском историке и его работе и выступивший, в принципе, в роли критика «далиновской критики» «Анналов». Что касается обсуждения В.М. Далиным историографических проблем Французской революции, то он, в частности, справедливо упрекал его в недооценке масштаба переворота, произведенного Ф. Фюре[167]. В связи с переоценкой творчества Ф. Фюре один из французских историков уже после его кончины по праву заметил, что переосмыслением Французской революции французы (как и мы все) обязаны ему[168].

В любом случае этюд В.М. Далина об «Анналах» нашел среди специалистов весьма положительный отклик. Ф. Бродель, ознакомившись с ним в переводе на французский[169], писал ему: «Я внимательно прочел последние страницы [книги], которые Вы посвятили французским историкам. Они, конечно, приносят Вам самую высокую честь. Чудо то, что Вы, находясь в Москве, сумели проследить за всеми подробностями бесконечно сложного историографического спора»[170]. В то же время он настаивал на своей готовности оспорить его выводы, не претендуя при этом, как он писал, скорее, из вежливости, на последнее слово.

Известный специалист по новой истории Франции профессор П. Барраль писал автору этих строк в той же связи: «Я высоко ценю критические статьи В. Далина о французских историках. Он всегда проявляет большую тонкость в своем анализе»[171].

Негативное отношение В.М. Далина к любому отклонению от марксистской интерпретации истории наглядно проявилось и в его отклике на последние книги известного английского историка Р Кобба[172]. Подвергнув жесткой критике воззрения Р Кобба, он сильно порицал его за отказ от изучения деятельности левых сил в годы Французской революции. Эту позитивную, с нашей точки зрения, перемену научных интересов английского историка, сосредоточившего внимание в последних своих книгах на изучении, в частности, состояния простого люда Парижа, В.М. Далин объяснял его «крайним анархо-индивидуализмом»[173]. На деле, по всей вероятности, под влиянием «Анналов», Р Кобб в 1970-х гг. проявлял намного более охватывающий подход к истории революционной эпохи, чем историки-марксисты, в последних своих книгах выходил за рамки теории классовой борьбы и исследовал историю французского общества под более широким углом зрения.

В связи с переменой тематики Р Кобба Ж. Годшо полагал, что речь идет «о новом представлении Революции, несомненно, с точки зрения ее изучения «снизу», однако, через призму реакции того или иного человека, не являющегося обязательно типичным представителем какой-то группы и еще меньше – класса. Таким образом, Кобб четко отходит от марксистской интерпретации Французской революции, которой придерживались Жорес, Матьез и Жорж Лефевр»[174]. Именно это обстоятельство вызвало у В.М. Далина вполне объяснимую обостренную реакцию[175]. Ведь исследования советских историков, и В.М. Далина в том числе, как метко заметил А.В. Гордон, «были проникнуты отождествлением “народной истории’à революции с революционной историей народа» [курсивы автора][176].

В этом вся суть марксистской методологии, сводившейся в советской науке к концентрации внимания, главным образом, если не исключительно, на истории классовой борьбы, способствовавшей поступательному движению истории и в конечном итоге – к смене общественно-экономических формаций. В то же время она не предоставляла ни малейшей возможности для комплексного изучения истории человеческого общества во всем его разнообразии и многогранности, начиная от обыденной жизни различных слоев общества, в том числе попрошаек и уголовных элементов, и кончая деятельностью правых сил – аристократии, буржузной верхушки, деятелей контрреволюции.

В.М. Далин был самым ярким, по крайней мере из известных мне, представителем своего поколения. Как отмечал А.В. Гордон, «мало сказать, что историки 1920-х годов были носителями наследия революции, они по преимуществу были ее участниками. Свою судьбу они связывали с судьбой революции, благодаря которой многие из них стали профессиональными учеными, с утверждением и сохранением Советской власти»[177]. Поэтому не нуждается в комментариях вопрос о том, что человек, посвятивший всю свою молодость утверждению советской власти и установлению марксистской методологии в советской исторической науке, не мог бы, естественно, и тем более уже в преклонном возрасте, равнодушно воспринимать отклонения от марксистской интерпретации истории Французской революции. Ведь хорошо знавшим В.М. Далина было ведомо: «печальные страницы» биографии Виктора Моисеевича, по сути, не повлияли на его мировосприятие до самой кончины. Это касается в равной мере как той скрытой надежды, которую он связывал с возможным приходом к власти в западных странах, и в особенности во Франции, левых политических сил, так и изучения исторического прошлого исключительно на основе марксистско-ленинской методологии. По мнению А.В. Гордона, «позиции третьего поколения “школы Анналов”, “ревизионизм’à Франсуа Фюре. Далин воспринимал как покушение на высшие жизненные ценности, которые были выстраданы им, узником Гулага»[178]. А С.В. Оболенская пошла еще дальше, верно заметив предполагаемое его весьма негативное отношение к переменам, произошедшим в СССР во второй половине 1980-х гг. По ее словам, «отказ от социалистическо-коммунистических идеалов был бы для него немыслим. Это перечеркнуло бы всю его жизнь и более всего – молодость. В нем странным образом сочетался упрямый оптимизм человека, не сдавшегося, несмотря на все испытания, и внезапно прорывавшийся глубокий пессимизм»[179].

Я полностью разделяю такую оценку мировосприятия В.М. Далина, поскольку это отмеченное ею обстоятельство проявлялось так или иначе почти при каждом его выступлении на заседаниях сектора Новой истории и группы по изучению истории Франции, а также зачастую при личном общении[180]. Неслучайно в 1978 г. он заявил: «У всех нас, коммунистов и комсомольцев, есть одна привилегия – сполна отдавать свои силы и умение борьбе за торжество великих идей»[181]. Поведение В.М. Далина в последний период его жизни без всякого преувеличения полностью соответствовало требованиям Н.И. Кареева, написавшего 25 декабря 1925 г. Д.М. Петрушевскому в связи с 35-летием его научной деятельности: «В людях я особенно ценю верность человека самому себе, своим убеждениям, неспособность к какому бы то ни было шатанию»[182]. Подтверждением тому является выступление Виктора Моисеевича на состоявшемся в январе 1972 г. в Институте всеобщей истории АН СССР торжественном и расширенном заседании ученого совета, организованном в связи с его семидесятилетием. С докладом «Путь В.М. Далина ученого-историка» выступил А.З. Манфред, а с приветствиями – не только представители самых авторитетных советских научных организаций – Отделения истории АН СССР (И.И. Минц), Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, МГУ (И.С, Галкин), издательства «Наука», исторических журналов – «Вопросы истории», «Новая и новейшая история», но и бывший генеральный секретарь ЦК ВЛКСМ А.И. Мильчаков[183].

По свидетельству А.М. Некрича, «Виктора Моисеевича в Институте все любили, и зал, в котором происходило торжественное заседание, был полон. Говорили много приятных слов юбиляру, которые он безусловно заслужил. Но вот слово предоставили Далину. Он довольно остроумно рассказывал о своей жизни, однако почти полностью обошел молчанием время своего пребывания в лагере, а ведь это без малого составляло треть его сознательной жизни. Под конец он разволновался и вдруг срывающимся голосом воскликнул, “Товарищи, давайте споем наш партийный гимн «Интернационал»?”. И все встали и запели»[184].

Это выступление В.М. Далина в самом конце торжественного мероприятия, вызвавшего удивление присутствовавших, констатировал и А.В. Гордон: «Виктор Моисеевич взволнован, расчувствовался. Выступает, благодарит и вдруг заявляет: “Мне хотелось бы, чтобы, как и во времена моей молодости, наше собрание закончилось пением «Интернационала»”. То ли возглас, то ли просто выдох пронесся по рядам. “Интернационал’à давно уже не пели даже на партийных собраниях. Председательствующий [академик Е.М. Жуков. – В. П.] от изумления исторг какой-то непонятный звук и просто вдавился в свое кресло. Инициатива пришла снизу… Е>перед вышла Софья Моисеевна, жена и подлинно боевая подруга: “Вставай, проклятьем заклейменный.”. Зал нестройно, но дружно подхватил»[185].

Прав, несомненно, А.В. Гордон, написавший о В.М. Далине: «Его оптимизм и его жертвенность, вера в идеалы и верность избранному делу – это уроки большой и трудной жизни. Уроки добрые и мудрые, которые по-хорошему воодушевляют и по-существу научают»[186].

Со дня кончины В.М. Далина, последовавшей 5 октября 1985 г., прошло почти три с половиной десятилетия. За минувшие годы многое изменилось в российской исторической науке. Благодаря переменам, и в особенности исчезновению диктата господствовавшей коммунистической идеологии, в корне преобразился облик российского общества, перед российскими историками открылись широкие возможности для исследования многих, долгое время остававшихся под строгим запретом «нежелательных» тем и пересмотра, казалось бы, незыблемых интерпретаций, выдвинутых советскими историками по глобальным вопросам методологического характера.

Как отмечал Ф. Бродель, «история, которую непрерывно допрашивают, обречена на новшество, на последовательное и обязательное обновление»[187]. Печально, но, как бы ни был талантлив историк, со временем его работы в определенной степени утрачивают свою значимость. В свете новейших достижений исторической науки не все, конечно, интерпретации В.М. Далина сегодня можно признать бесспорными. Тем не менее его вклад в разработку важнейших проблем истории Франции так вес-м, что к нему неоднократно будут обращаться исследователи будущих поколений различных стран. В этой связи небезынтересно мнение Эрве Леверса, сообщившего мне, что книга В.М. Далина о Бабефе «все еще остается одной из тех работ, на которые во Франции ссылаются» [188]. Иначе говоря, он невольно доказал правоту высказанного в 1991 г. предположения Ж.-М. Шиппа, что французские историки «будут иметь весьма многочисленные поводы, чтобы ссылаться на этот фундаментальный труд»[189].

Незадолго до своей безвременной кончины А.З. Манфред с горечью писал о том, что по разным причинам историки предали забвению своих великих и выдающихся предшественников, профессиональных историков, «отдавших науке всю жизнь и ставших славой своей страны»[190].

Сегодня отрадно отметить, что в российской науке наметились значительные сдвиги в этом направлении. За последние десятилетия созданы не только научные биографии некоторых дореволюционных[191] и российских историков[192], но и благодаря усилиям крупного организатора науки Г.Н. Севостьянова заложены основы для написания биографий многих из них[193]. Несомненно, права Л.П. Репина, отметившая: «Биографии историков занимают достойное место в зарубежной и в отечественной историографии: в последнее десятилетие появилось немало книг, не говоря уже о многочисленных очерках»[194].

Будем надеяться, что со временем среди биографических исследований отечественных историков свое достойное место займет и биография Виктора Моисеевича Далина, историка яркого, незаурядного таланта, обогатившего советскую и мировую историческую науку выдающимися трудами.

Глава II

В.М. Далин, каким я его знал[195]

Для тех, кому было суждено общаться с Виктором Моисеевичем Далиным лично, он навсегда остался выдающимся историком, деятельность которого является образцовым примером беззаветного служения исторической науке. Яркий исследовательский талант, колоссальная работоспособность, несгибаемая сила воли и чувство высокой ответственности перед избранной профессией позволили ему на протяжении долгого жизненного пути, отнюдь не усыпанного розами, создать ценнейшие труды по ряду ключевых вопросов новой и новейшей истории Франции, обеспечившие ему почетное место среди блестящей плеяды русских и советских служителей музы Клио, изучавших историю Франции[196].

Вклад В.М. Далина в разработку многих узловых проблем франковедения и, в частности, истории Французской революции XVIII в., по достоинству оценен зарубежными историками[197]. Признанием заслуг советского историка за рубежом стало его избрание почетным председателем Комиссии по изучению истории Французской революции при Международном комитете исторических наук, почетным доктором Безансонского университета, членом административного совета французского Общества робеспьеристских исследований, членом Итальянского научного центра по изучению эпохи Наполеона.

К сожалению, того же нельзя сказать об отношении к нему на его родине, где его научные труды были более известны[198]. Лишь однажды руководство Института всеобщей истории АН СССР ходатайствовало «о представлении доктора исторических наук, профессора В.М. Далина за заслуги в развитии советской исторической науки и в связи с 70-летием к правительственной награде, ордену Октябрьской революции» [199]. Однако из-за его «неприглядного» прошлого он не был награжден этим орденом.

Перед нами стоит трудная задача – написать о В.М. Далине, незаурядной личности. Сложность заключается еще и в том, что автору этих строк довелось долгие годы работать под его руководством, а это обстоятельство предполагает наличие субъективного подхода. Но тем не менее считаю необходимым обрисовать портрет В.М. Далина – исследователя и гражданина, которому полностью подходят слова А.А. Зимина о себе: «Вне истории я себя не помню»[200].

В.М. Далин был одним из самых ярких представителей своего поколения, которое вступило в жизнь в переходную эпоху и получило воспитание в соответствии с императивными требованиями революционного времени. Его юность и молодость были озарены лучами Октябрьской революции, и это обстоятельство наложило неизгладимый отпечаток на формирование его психологии, мышления и поведения. Романтизм в сочетании с неудержимым желанием скорейшего коренного переустройства общественной жизни был характерной чертой творцов революции на ее заре. Во время одного из своих выступлений на заседании сектора Новой истории В.М. Далин нам рассказал, как в 1918 г. на одной свадьбе первым стаканом присутствовавшие выпили за победу германской революции и за здоровье В.И. Ленина, раненного выстрелом Ф, Каплан, На вопрос же В.П. Смирнова Н.Е. Застенкеру, о чем он мечтал в годы своей молодости, тот ответил: «Конечно, о мировой революции»[201].

До самой кончины В.М. Далин свято верил в идеалы далекого 1917 г., претворению в жизнь которых он всецело посвятил все силы и знания. Участник первых боев за установление советской власти, активный комсомольский работник, занимавший высокие посты, В.М. Далин пришел в науку в ту пору, когда марксистская методология вела непримиримую борьбу за самоутверждение. Став под руководством Н.М. Лукина одним из самых последовательных историков-марксистов первой волны, В.М. Далин во имя утверждения господства новой методологии активно включился в беспощадную идеологическую борьбу против историков, полностью или даже частично не принимавших марксизм и не разделявших взглядов Н.М. Лукина. Возможно, в те годы иначе не могло и быть, ибо речь идет о поколении молодых исследователей, получивших историческое образование сразу же после победы социалистической революции, которая открывала, как им представлялось, новую эру в судьбе человечества. Они горели желанием все перевернуть вверх дном, сметая на своем пути все то, что олицетворяло старые порядки.

Чтобы не быть голословным, приведу для характеристики позиции самого В.М. Далина такой пример: в те годы с присущим ему пылким молодым задором, в порыве преклонения перед новой методологией он страстно выступал против академика Е.В. Тарле, воспринимая его как буржуазного историка [202]. Даже во время научной командировки во Францию в 1929–1930 гг., по собственному признанию В.М. Далина, у него не было ни малейшего желания присутствовать на публичной лекции находившегося тогда в Париже «идеологического противника», на которую он все же пошел, но с большой неохотой. А 2 февраля 1931 г., в день исключения Е.В. Тарле из состава Академии наук СССР, дабы обосновать предстоявшее решение общего собрания Академии наук, он выступил на заседании Общества историков-марксистов с обширным докладом «О Тарле», посвященном его научному творчеству. Как яркий представитель своего поколения историков-марксистов В.М. Далин в соответствии со своими научными и политическими убеждениями именовал его, не придерживавшегося марксистской методологии, «одним из авторитетных представителей буржуазной науки», «врагом Советской России» и т. д.[203]

Но уже несколько лет спустя, в связи с отзывом Е.В. Тарле на учебник по Новой истории для средней школы[204], он проявил себя более сдержанно, заявив 9 июля 1935 г: «Ряд замечаний Е.В. Тарле правильны и будут учтены, но некоторые или основаны на недоразумении или спорны»[205]. То же констатировал Б.С. Каганович после тщательного ознакомления с этой полемикой: «Ответы Далина. Ефимова, да и Лукина, выдержаны в довольно корректном тоне»[206].

Однако в последние годы жизни В.М. Далин считал Е.В. Тарле выдающимся ученым, которого высоко ценил. С особым почтением он говорил о его работах дореволюционного времени, отмечал обширнейшую эрудицию и литературное мастерство. Что же касается негативного отношения представителей школы Н.М. Лукина к Е.В. Тарле, то В.М. Далин с горечью признавал в разговоре со мной, что и он сам в те годы такое отношение разделял. Об этом же свидетельствует и его беседа с Б.С. Кагановичем в 1983 г.: «Если Вы знаете мою биографию, то должны знать, что я не должен был любить Тарле – моя научная деятельность началась с критики Тарле. Я с ним никогда не встречался. Теперь я написал бы мягче, но думаю, что по существу я был прав. Больше всего мне нравится у него работа “Жерминаль и прериаль”»[207]. К слову, и Б.С. Каганович не преминул отметить, что «в своих позднейших работах В.М. Далин и Ф.В. Потемкин воздавали должное научным заслугам Тарле»[208].

В.М. Далин прожил содержательную, интересную жизнь. Ему довелось, как уже отмечалось, лично общаться и сотрудничать со многими руководящими деятелями советского государства и международного рабочего движения. Но в отличие от многих других он без большой охоты говорил о своих встречах и общении с людьми, олицетворявшими целую эпоху. Исключение он делал только для историков с мировым именем. До конца своих дней В.М. Далин, к примеру, с особой гордостью и с большим восторгом вспоминал о своих встречах в Париже с одним из крупнейших исследователей истории Французской революции Альбером Матьезом, которого наряду с Н.М. Лукиным и В.П. Волгиным считал одним из своих учителей[209]. Он не только во всех деталях передавал содержание своих с ним бесед на научные темы, рассказывал об оценках, данных А. Матьезом Сталину, Троцкому, а также А. Олару и другим историкам, но и описывал его внешность, манеру держаться, особенности характера и т. д.

Однако А. Матьез, научным наследием которого В.М. Далин восхищался, не был для него предметом слепого поклонения даже в годы его молодости. В 1930–1931 гг. В.М. Далин вместе со своими коллегами выступил против А. Матьеза, когда тот подверг резкой критике сложившуюся в СССР политическую систему, превращение исторической науки в априорную догму, «которая и является своеобразным марксизмом, понимаемым и применяемым на манер катехизиса»[210], а также те гонения, которым подвергся ряд советских историков (Е.В. Тарле и др.) со стороны Сталина. В 1931 г. вместе с Н.М. Лукиным и еще шестью коллегами (Р.А. Авербух, Н.П. Фрейнберг, С.Д. Куниским, С.М. Моносовым, Я.В. Старосельским, С.П. Завитневичем) он подписался под критическим письмом, адресованном А. Матьезу[211], свидетельствовавшим о мировоззрении советских историков давно минувшего времени. Здесь не место подробно обсуждать эту, мягко говоря, неплодотворную для советских исследователей дискуссию[212], в ходе которой А. Матьез разгромил своих оппонентов, назвав их «сталинскими историками»[213]. Отметим, однако, что советские историки в своих выступлениях против него с радостью ухватились за такую более чем лестную, на их взгляд, оценку, которой они гордились и восхищались[214].

В связи с этим нам хотелось бы обратить внимание на следующее обстоятельство. Во время перестройки некоторые авторы, ссылаясь на этот пример и на выдвинутую советскими историками 1920-1930-х гг. концепцию якобинской диктатуры, однозначно одобрявшую все имевшие место за годы Французской революции эксцессы, с язвительной и непростительной иронией упоминали о трагической судьбе тех, кто, восхваляя Робеспьера или якобинский террор, сами вскоре стали жертвами сталинских репрессий [215]. Никто из писавших подобным образом почему-то не задумался над тем, что речь шла о ничем не отличавшемся от настоящей трагедии коллективном менталитете целого поколения исследователей, над головой которых был занесен меч сталинизма.

Помимо А. Матьеза, среди французских историков разных направлений, с которыми В.М. Далина связывала многолетняя творческая дружба, он особенно высоко ценил творчество Ф. Броделя, Э. Лабрусса, А. Собуля, Ж. Годшо и Ж. Брюа. Неоднократно общаясь с ними лично во время их московских визитов, В.М. Далин установил с французскими коллегами очень дружеские отношения и в конце жизни признавал, что это общение во многом способствовало расширению его научного кругозора[216]. По свидетельству же М. Вовеля, имевшего с ним только одну встречу в Институте всеобщей истории в 1982 г., Виктор Моисеевич признавал «важность французских авторов в своем формировании»[217]. В то же время отметим, что общение с В.М. Далиным было весьма полезным и для его французских коллег. Р. Легран, один из крупнейших специалистов по истории бабувистского движения, признавал: «Наша переписка, длившаяся четверть века, чрезвычайно много мне дала: он был примером для меня, я глубоко его уважал и постоянно пользовался его советами»[218].

Особо теплыми были его отношения с А. Собулем[219], вместе с которым, как уже отмечалось, он подготовил в 1960-х гг. опись рукописных документов Гракха Бабефа, а в дальнейшем осуществил международное издание его сочинений в четырех томах. В разговоре с М. Вовелем он «восхвалял свое братское сотрудничество с Собулем» [220]. В то же время В.М. Далин не испытывал особых симпатий к представителям так называемого «ревизионистского», то есть критического, направления французской историографии, принципиально не принимая их воззрений. К примеру, называя Э. Леруа-Ладюри талантливым историком, он весьма сожалел, что тот не придерживался марксистской методологии. Здесь уже, на мой взгляд, давало о себе знать не только историческое воспитание В.М. Далина, однозначно отвергавшее все отклонения от марксизма, но и возраст.

С В.М. Далиным, помимо крупнейших западных ученых, поддерживали тесные научные контакты и представители молодого поколения исследователей различных стран (Франции. Венгрии. Португалии и ряда других), для которых он был непререкаемым научным авторитетом. Однако его вклад в науку был высоко оценен в первую очередь такими светилами французской историографии, в том числе историками не марксистами, как Ф. Бродель, Ж. Годшо, неоднократно высказывавшими восторженные оценки его трудов[221]. В.М. Далина особо ценил и А. Собуль, характеризовавший его в своем письме от 20 ноября 1966 г. А.З. Манфреду «нашим дорогим другом»[222]. В разговоре же с автором этих строк в июне 1978 г. он его назвал «хорошим другом и крупным ученым». О его уважительном отношении к В.М. Далину свидетельствует также письмо К. Виллара Н.В. Кузнецовой, вдове А.З. Манфреда. После кончины Альберта Захаровича для организации издания во Франции его книги о Наполеоне 1 апреля 1977 г. он ей писал: «Я думаю, что будет очень полезным, если Далин напишет Собулю, дабы его немного поторопить. Собуль с давних пор весьма привязан к Далину и его аргументы будут иметь бо́льшее значение, чем мои»[223].

Именно А. Собуль выдвинул в 1963 г. кандидатуру В.М. Далина в состав руководящего комитета Общества робеспьеристских исследований. Об этом Виктор Моисеевич писал В.М. Хвостову 27 мая 1963 г.: «Я получил письмо от Собуля, в котором он сообщает, что 15-го июня предстоят дополнительные выборы в Comité directeur Робеспьеристского общества изучения истории революции. Он предложил на бюро мою кандидатуру, и решено было ее выдвинуть. Он просит меня дать согласие. Прошу Вашего совета, как поступить»[224]. 16 июня на заседании Генеральной ассамблеи Общества робеспьеристских исследований В.М. Далин (вместе с Ж.-Р Сюратто), получив 24 голоса из 25 голосовавших, был избран в состав руководящего комитета[225], несмотря на отсутствие его согласия. Находившийся тогда в научной командировке в Париже А.В. Адо, принявший участие в этом заседании, 22 июня писал Б.Ф. Поршневу: «Перед этим Собуль в течение нескольких недель спрашивал меня, почему нет ответа от Виктора Моисеевича – он ему давно написал о своем намерении его выдвинуть. Ответ так и не пришел до сих пор»[226].

Судьба уготовила В.М. Далину трудную участь. Лучшие годы творческой жизни ему было суждено провести в сталинских лагерях. Будучи человеком крайне сдержанным, он редко и весьма неохотно говорил про этот период своей биографии. Но однажды все же коснулся этой темы. По его словам, ему предъявлялись обвинения в связях с троцкистами. На вопрос, были ли у него такие связи,

B. М. Далин с грустной улыбкой ответил: «В те годы достаточно было человека увидеть в разговоре с кем-то». Несмотря на беспочвенность этого обвинения, а также его «покаянную речь» на партийном собрании в 1936 г. в МГУ, где он работал[227], ему не удалось избежать осуждения на 10 лет и ссылки, ибо, как отмечал Д.А. Волкогонов, «в те годы слово троцкист звучало как приговор»[228]. «Следователь, который вел мое дело, сказал: “В Вашем деле цыпленок еще не вылупился из яйца, но как минимум лет 10 Вам дадут”»[229], – вспоминал В.М. Далин. В целом следователь не ошибался, ибо скоро газета «Правда» характеризовала Виктора Моисеевича и некоторых его коллег «врагами народа»: «Коммунисты-историки не выполнили неоднократных указаний товарища Сталина о необходимости повышения революционной бдительности. В результате до недавнего времени на историческом участке научного фронта подвизались также подлые враги народа, как участники троцкистско-бандитских шаек – Фридлянд, Зайдель, Дубыня, Ванаг, Невский, Пионтковский, Далин и др.»[230].

В этих условиях к В.М. Далину стали относиться как к разоблаченному врагу народа. Среди его так называемых разоблачителей был и заместитель директора ИМЭЛ В.Г. Сорин[231], и это тогда, когда в том же 1937 г., как отметил В.Г. Мосолов, на партийном собрании этого института «одна бдительная особа сообщила о слышанном ею разговоре Рыклина с Далиным, в котором Далин отрицал свою принадлежность к троцкистской оппозиции»[232]. В.Г. Мосолов констатировал также, что «в апреле 1937 г. Зоркому, тогда уже одному из ответственных сотрудников ИМЭЛа, пришлось объясняться по поводу доноса на него самого в связи со знакомством с арестованными “врагами народа”, в частности историком В.М. Далиным. В своем заявлении в партком ИМЭЛ Зоркий кается в том, что “не подозревал в нем замаскированного врага”»[233]. Тем самым М.С. Зоркий, по всей вероятности, хотел не только себя оправдать, но и, на самом деле, вряд ли смог считать своего коллегу «замаскированным врагом», поскольку, как уже отметили, незадолго до этого он присутствовал на его самокритическом выступлении в МГУ.

Был ли В.М. Далин троцкистом? Венгерский историк Миклош Кун, внук Белы Куна, не раз вел беседы с В.М. Далиным о его прошлом в первой половине 1970-х гг. Он почему-то отметил в посвященной ему статье, что тот «провел семнадцать лет в тюрьме из-за своих троцкистских убеждений»[234]. Поэтому воспротивившаяся его неверному утверждению Г.С. Черткова справедливо отметила: «Это верно, что в годы своей молодости В. Далин имел определенную склонность к Троцкому (мне кажется, что он его ценил, в частности, как оратора), но даже в эту эпоху он не был, так сказать, убежденным троцкистом»[235].

В этой связи огромное значение имеют неопровержимые свидетельства руководителей Института истории Комакадемии, где Виктор Моисеевич работал с 1932 г. заместителем руководителя группы по новой истории[236]. В двух документах о нем, сохранившихся в АРАН и составленных в 1935 г. руководителями этой организации Н.М. Лукиным, А. Медведевой и Шапиро, отмечено, что в 1923–1924 и 1926–1927 гг. он на самом деле «имел троцкист[ские] колебан[ия]»[237].

В этом случае, как мне представляется, необходимо обратить особое внимание на «троцкистские колебания» В.М. Далина. В конце 1923 г. Л.Д. Троцкий опубликовал множество статей[238], выдвигая свою позицию по вопросу о необходимости предоставления молодежи права для установления контроля над партией. В этой связи, как верно заметил Д.А. Волкогонов, по мнению Л.Д. Троцкого, «нельзя “старикам’à решать за всю партию, не привлекая молодежь. Партия не может жить только капиталом прошлого»[239]. Выступления Л.Д. Троцкого на этот счет вызвали бурную реакцию со стороны его оппонентов, выступавших, в частности, на страницах «Правды» на рубеже 1923–1924 гг. В одной из этих статей отмечалось: «По мысли тов. Троцкого, на молодежь выпадает задача быть не только “барометром’à партии, но и контролером ее старой гвардии. Как и для каждого контролера, молодежи необходимы поэтому “искренняя убежденность и независимость характера’à (независимость от кого? Не от старой ли гвардии?). Разве можно провести более отчетливую грань разделения, противопоставить молодежь старым кадрам партии? Конечно, нельзя. Вопрос поставлен именно так. Мы же считаем, что такая постановка вопроса чревата самыми серьезными последствиями для партии, и хотим поэтому предостеречь от них»[240].

Несмотря на утверждение Д.А. Волкогонова о том, что сторонников Л.Д. Троцкому его «выступления не прибавили»[241], тем не менее его изначально поддержали видные деятели комсомола, в том числе два члена ЦК РКСМ – В.М. Далин и М. Федоров. В опубликованной 16 января 1924 г. в «Правде» статье «К вопросу о двух поколениях», подписанной В.М. Далиным и его молодыми коллегами, отмечалось: «Имеется ли здесь то противопоставление и стремление к подрыву старых кадров, которыми более всего оперируют в обоих документах [речь идет о двух отмеченных нами статьях, опубликованных в газете «Правда» 1 января 1924 г. – В. П.]? Нам сдается, что при спокойном, серьезном рассмотрении всех выше приведенных заявлений т. Троцкого более чем трудно усмотреть и найти в них какое-либо натравливание. Наоборот, новый курс и понимается т. Троцким как наилучший путь к упрочению и углублению влияния старых большевистских кадров. Но если отбросить все эти легенды, побочные, легкие передержки и искажения и взять вопрос по существу о путях воспитания в ленинском духе партийного молодняка, – правота тов. Троцкого совершенно очевидна… Мы за единство, за безусловно большевистское руководство партией. Мы далеко не закрываем глаза на все опасности, которые стоят перед молодежью. И именно серьезно учитывая эти опасности, мы против затушевывания вопроса о новом курсе под предлогом защиты исторических прав старой партийной гвардии от несуществующих посягательств»[242].

Л.Д. Троцкий остался очень довольным этой статьей, полный текст которой он разместил в четвертом приложении своей брошюры «Новый курс»[243], написав об этом: «Мы печатаем присланный нам документ, достаточно ярко характеризующий, насколько безосновательны и злостны утверждения на счет враждебного “противопоставления’à молодежи старикам» [244].

К слову, по свидетельству Г.С. Чертковой, В.М. Далин ей рассказал, что он подписал уже готовый текст, который ему преподнес А.И. Безыменский. «Это именно он, довольно известный у нас “поэт комсомола”, был, согласно В.М. Далину, основным или, вероятно, единственным автором этого письма»[245]. В этой связи отметим, что в начале 1920-х гг. молодого А.И. Безыменского поддерживал Л.Д. Троцкий, ибо, по мнению Д.А. Волкогонова, «те мастера культуры, которые служили революции самозабвенно, преданно, могли рассчитывать» на его поддержку[246]. В письме А.В. Луначарскому Л.Д. Троцкий написал о нем: «Безыменский – поэт и притом свой, октябрьский, до последнего фибра»[247]. В таких условиях написание этой статьи в защиту Л.Д. Троцкого А.И. Безыменским было вполне закономерным.

Как отмечает М. Кун, несомненно, по свидетельству В.М. Далина, после публикации этой статьи Л.Д. Троцкий попросил его через А.И. Безыменского повидаться с ним. «Однако Далин на протяжении всей своей жизни был чрезвычайно скромным и не воспользовался этим случаем, чтобы познакомиться с Троцким»[248], – заключает он.

Поскольку под этим текстом В.М. Далин поставил свою подпись, именно это обстоятельство и предоставило возможность руководству Института истории Комакадемии упоминать о его «троцкистских колебаниях». К слову, об этом свидетельствует также признание В.М. Далина в одном коллективном письме, опубликованном в газете «Правда» в конце 1924 г., свидетельствующем об изменении позиции как его самого, так и его единомышленников относительно политической линии Л.Д. Троцкого: «Авторы настоящего письма в прошлой партдискуссии были в числе товарищей, признававших правильной линию тов. Троцкого. Мы тогда совместно выступили в защиту ее против письма ЦК РЛКСМ, сочли своим долгом выступить как активные работники комсомола»[249]. Однако, как свидетельствует их откровенное признание, они уже выступили против его позиции: «Мы переживаем разногласия с т. Троцким особенно болезненно. Молодежь, воспитывавшаяся во время революции, не знавшая истории партии, росшая главным образом на практической работе, высоко ценящая заслуги т. Троцкого, не вся могла сразу определить смысл выступлений т. Троцкого в дискуссии 1923 г. Но личный авторитет т. Троцкого не должен заслонять тех ошибок, которые он делает сейчас. В частности, мы были неправы в вопросе о молодежи. За десятком бесспорных положений о самодеятельности молодежи, о том, что партийная демократия является в определенных данных условиях наивысшей формой для большевистского воспитания молодежи, мы не видели противопоставления поколений. Самый факт того, что т. Троцкий выдвинул вопрос о молодежи в связи с противопоставлением аппарата партии, т. е. основных кадров пооктябрьскому [sic] поколению, – вел молодежь не по большевистскому пути. Исходя из всего вышеизложенного, мы присоединяемся к письму ЦК МК и ЛК РЛКСМ об “Уроках Октября”»[250].

Тем не менее его подпись под указанной статьей, написанной А.И. Безыменским, имела пагубное воздействие на его горькую судьбу. В одной из своих статей М.В. Далин, имея на это все основания, упоминал, что его мать, С.М. Айзенштадт, «умоляла мужа не подписывать этот документ, но он после некоторых колебаний все же поставил свою подпись»[251]. Это и привело к его аресту в 1936 г. К слову, на эту тему Михаил Викторович говорил не только с Г.С. Чертковой[252], но и со мной.

Может быть, по таким же второстепенным причинам В.М. Далин имел «троцкистские колебания» и в 1926–1927 гг. Однако, как утверждали в 1935 г. те же руководители Института истории Комакадемии в одном неозаглавленном о нем документе, В.М. Далин «в последующие годы уклонов от генеральной линии партии не имел»[253]. Другими словами, в таких условиях считать его «троцкистом» как таковым, мягко говоря. бессмысленно. Поэтому и Г.С. Черткова, критикуя М. Куна, справедливо отметила: «Говорить, что он остался троцкистом в течение последующих двенадцати лет [в 1924–1936 гг. – В. П.] и был арестован как таковой, не только преувеличение, но и неосознание его идеологической эволюции»[254].

Мало того, в связи с предъявлением 17 января 1924 г. Сталиным на XIII конференции РКП(б) Троцкому претензий, что «именно он создал оппозицию… развязал дискуссию, совершает “антипартийные акты”, противопоставив партийный аппарат партии, а молодежь – старым кадрам», Г.И. Чернявский верно заметил, что тогда «на самом деле оппозиция пока не существовала»[255].

В.М. Далину пришлось провести в заключении в общей сложности около 17 лет[256]. Арест, заключение и ссылка, безусловно, наложили глубокий след на его дальнейшее поведение и образ мысли. Он избегал разговоров на политические темы, не одобрял критических высказываний о политике правительства или о каких-либо пороках советской действительности, рекомендовал проявлять большую сдержанность при разговорах на эти темы, а лучше и вовсе избегать их, порицал за знакомство и общение с иностранцами, не являвшимися гостями Академии наук.

Прошлое В.М. Далина во многом помешало гармоничному развитию его научной карьеры. Приведем самый разительный пример. Глубоко преклоняясь перед творчеством советского историка, французские коллеги, и в частности Ф. Бродель, неоднократно изъявляли желание пригласить его во Францию для совместной работы. Среди них упомянем также имя К. Виллара, который в письме А.З. Манфреду от 18 марта 1971 г. написал, что организаторы коллоквиума, посвященного столетию Парижской Коммуны, «будут очень счастливы при присутствии Далина, кого они просят представить сообщение. Они у меня попросили упорно добиваться его приезда. Могу ли я вас поручить выполнить эту миссию одновременно и у друга Далина, и, при необходимости, в Академии? Расходы его пребывания будут выплачены»[257].

Но все эти попытки закончились ничем. Еще в 1960 г. советская власть запретила В.М. Далину участвовать в международном коллоквиуме в Стокгольме «Бабеф и проблемы бабувизма», посвященном 200-летию со дня рождения Бабефа, а его доклад там был зачитан Б.Ф. Поршневым[258]. В.М. Далину дали понять, что он, бывший политзаключенный, не был полностью реабилитирован[259] и не имел права на выезд за пределы СССР. А.В. Гордон, имея на это все основания, утверждает, что освобождение бывших политзаключенных «было половинчатым»[260]. Именно по этой причине так же относились и ко всем остальным вернувшимся из сталинских лагерей коллегам В.М. Далина, в том числе к Я.М. Захеру, не получившему разрешения на участие в этом же коллоквиуме, несмотря на поддержку А. Собуля, включившего его фамилию в программу этого научного мероприятия. Как отметил А.В. Гордон, «профессору дали почувствовать, что “полной’à реабилитации он так и не удостоен, и, каким бы авторитетом ни пользовался на Западе среди “прогрессивных ученых”, на родине действует свой номенклатурный порядок, нечто вроде табели о рангах для ученых»[261].

На столь грустную ситуацию В.М. Далин смотрел более чем философски, однако избегал разговоров и на эту щекотливую тему. Как верно заметил А.Я. Гуревич, «люди поколения Сказкина… подвергались зловредной ленинско-сталинской радиации, и политической, и идеологической, и какой угодно, на протяжении большей части своей жизни, десятилетиями, начиная с 20-х годов, почти без перерыва. Поэтому их жизнестойкость, их способность к сопротивлению были сломлены»[262].

Последние годы жизни В.М. Далин на приглашения зарубежных коллег (Ж. Шарля и др.) отвечал вежливым отказом, ссылаясь на состояние здоровья. Не впадая в уныние, что, в принципе, было не совместимо с характером такого волевого человека, как Виктор Моисеевич, он часто подчеркивал, что можно писать по истории Франции интересные научные работы и в Москве, имея в распоряжении богатые архивы.

В связи с этим следует обязательно отметить одну из особенностей творчества В.М. Далина. В науке он выбирал непроторенные пути, и все основные труды, вышедшие из-под его плодовитого пера в 1950-1980-е гг., – результат тщательного изучения многочисленных архивных первоисточников, к которым до него не прикасалась рука историка. Как профессионал он придавал первостепенное значение исследованию архивных документов, без чего, в принципе, немыслимо всестороннее и глубокое изучение прошлого. Впоследствии он об этом писал: «Историк, никогда не работавший в архиве, подобен футболисту, ни разу в жизни не забившему ни одного гола»[263]. Именно поэтому В.М. Далин с удовольствием и часто приводил пример Ж. Лефевра. Этого историка он высоко ценил и, к слову сказать, очень переживал, что был лишен возможности личного общения с ним во время своей единственной научной командировки во Францию, ибо тот находился тогда в провинции. В.М. Далин подчеркивал, что при написании своей книги о крестьянах департамента Нор Лефевр вел архивные изыскания в течение нескольких десятилетий [264].

Страстный труженик, крупный знаток всех тонкостей исследовательской работы, В.М. Далин и от своих учеников требовал упорной, многолетней работы в архивах, бережного отношения к документам, поверхностного изучения которых категорически не принимал. Дабы помочь молодым историкам сориентироваться в этой не очень простой, особенно в начале исследовательской работы, области, он при необходимости, несмотря на преклонный возраст, даже зимой ходил вместе с ними в архивы, помогая при расшифровке неразборчивых рукописных материалов. В.М. Далин считал архивные изыскания непременным условием успеха исторических исследований и неотъемлемой частью творчества научного сотрудника. Он высоко ценил профессионализм в науке, ведь его собственные работы, как отмечал В.П. Смирнов, «дают нам образец высококачественного научного исследования; могут служить примером научной добросовестности и высочайшего профессионализма»[265]. К нему полностью применима оценка, данная Б.Д. Грековым Я.А. Манандяну в письме от 21 апреля 1946 г.: «Я пишу так уверенно о Вашей работе, потому что иначе как в работе Вас не представляю»[266]. Ему весьма характерны и слова В.П. Волгина о себе: «Мне кажется, что я до тех пор буду чувствовать себя живым человеком, пока буду работать»[267].

До конца своих дней В.М. Далин свято чтил память своих учителей и безвременно ушедших из жизни коллег. Преданность и высочайшее чувство долга перед памятью покойных друзей – выдающихся историков с мировым именем, украшали его как человека и гражданина. По его инициативе созывались заседания группы по изучению истории Франции при Институте всеобщей истории АН СССР, руководителем которой он стал после кончины А.З. Манфреда, посвященные памяти Н.М. Лукина, В.П. Волгина,

A. З. Манфреда, Б.Ф. Поршнева, А. Собуля и др., где он выступал с душевными, пламенными и искренними речами. Когда В.М. Далин говорил об этих людях, об их подчас горькой судьбе, его глаза нередко наполнялись слезами.

С особой признательностью он вспоминал имя академика B. П. Волгина, называя его «благороднейшим человеком»[268]. С большой теплотой он рассказывал о том радушном приеме, который В.П. Волгин, в то время вице-президент АН СССР, оказал ему в 1946 г. после отбытия первого срока заключения. «Кем я был, беспаспортным бродягой. Другие головы отворачивали, а он, приоткрыв двери своего кабинета, принял меня как самого близкого человека», – отметил В.М. Далин во время одного из своих выступлений на заседании группы по изучению истории Франции, посвященном 100-летию со дня рождения В.П. Волгина. В письме же Н.М. Дружинину от 7 сентября 1967 г. он писал о нем: «В первые годы после возвращения я посылал свои работы на просмотр Вячеславу Петровичу, и получение от него отзыва было для меня настоящим праздником» [269]. Именно благодаря помощи В.П. Волгина, В.М. Далину после окончательного обретения свободы был поручен перевод третьего тома избранных произведений Марата[270], что, в частности, стало важным материальным подспорьем для бывшего заключенного.

В.М. Далин около полувека дружил и сотрудничал с Альбертом Захаровичем Манфредом. Познакомившись с ним еще в 1920-х гг., в семинаре Н.М. Лукина по истории французского социалистического движения, он на протяжении всей жизни остался верным этому замечательному историку, которого ценил больше всех остальных. Отношение Виктора Моисеевича к А.З. Манфреду служит образцовым примером преданности и верности памяти ушедшего из жизни друга[271]. Тому было множество причин, одна из которых отражена в его письме к А.З. Манфреду от 19 ноября 1976 г.: «Дорогой Альберт! Двадцать лет назад, когда я впервые после “паузы’à выступил на заседании сектора, ты один исключительно тепло и дружески меня приветствовал в своей речи. Я это запомнил на всю жизнь»[272].

А.З. Манфред был для В.М. Далина высочайшим научным авторитетом. По свидетельству С.В. Оболенской, он «восхищался Манфредом, восхищался его книгами, его стилем, всякая критика в адрес друга казалась ему несправедливой, а всякое слово Манфреда глубоко верным»[273]. Виктор Моисеевич оценивал его намного выше себя, хотя на самом деле в своем «ремесле историка» вряд ли уступал другу, занимая в науке равное с ним положение. При возникновении спорных вопросов В.М. Далин неоднократно подчеркивал: «А Вы посмотрите, как пишет Альберт Захарович. Какие он дает объяснения». Правда, считая А.З. Манфреда, историка поистине незаурядного таланта, одаренного редчайшим литературным дарованием, недосягаемым в науке, он, тем не менее, все время отмечал, что материал следует излагать не сухо, сугубо академично, а в литературном виде – именно так, как это умел делать Альберт Захарович. Поэтому неслучайно, что 16 декабря (в день смерти А.З. Манфреда) 1978 г, подарив мне «Французский ежегодник – 1976», он сделал следующую надпись: «Дорогому Варужану, dans l’espoir qu’il deviendra digne élève d’Albert Manfred» («в надежде, что он станет достойным учеником Альберта Манфреда»).

Помимо того, давая, при необходимости, советы по жизненным вопросам, он часто ставил в пример поведение А.З. Манфреда, с удовольствием обращая внимание на то, каким тот был галантным в общении человеком. Как-то во время одного из своих выступлений в секторе в связи с праздником 8 Марта он рассказывал о том, что долгие годы обычно здоровался сперва с мужчинами, а потом с женщинами. Однако со временем заметил, что А.З. Манфред поступает по-другому, здоровясь сперва с женщинами, а потом уже с мужчинами. Только после этого он стал подражать примеру друга. Однако такое поведение по отношению к представителям прекрасного пола в наше время, как показал мой собственный опыт, к сожалению, не воспринимается в современном обществе, по крайней мере на постсоветском пространстве, как положено, что неоднократно заставляло меня вспоминать слова О.В. Серовой: «Манфред был представителем своего поколения», отличающегося во многом как от моего, так от идущего за ним на смену поколений.

Помню, как при жизни В.М. Далина некоторые из его коллег снисходительно констатировали, что он боготворил Альберта Захаровича. Отчасти это действительно было так. Автор этих строк никогда не позволял себе затрагивать в разговоре с ним эту тему и, естественно, не претендует на исчерпывающее суждение по этому поводу. Основная причина проявления со стороны В.М. Далина столь подчеркнутого пиетета по отношению к памяти безвременно ушедшего из жизни друга, по всей вероятности, крылась в том, что заслуги А.З. Манфреда так и не были по достоинству оценены советской Академией наук. Он с глубокой грустью говорил, что жизнь Альберту Захаровичу укоротили надвигавшиеся в декабре 1976 г. выборы в АН СССР, члены которой упорно не хотели принимать в свои ряды этого выдающегося и, по справедливому замечанию Ю.В. Борисова, «достойнейшего из достойных» историка[274].

В.М. Далин, тяжело переживая кончину А.З. Манфреда, в 1978 г. откровенно писал А.Р. Иоаннисяну: «С Альбертом Захаровичем – хоть и я старше него на пять лет – мы начинали вместе – занимались в [19]28-[19]29 годах в семинаре Лукина по истории французского социализма. Последние десять лет жизни мы были неразлучны, и это самая тяжелая утрата и для всей нашей науки [курсив наш. – В. П.], и для меня лично»[275]. Как это видно, он думал не только о своей личной утрате, но и о той огромной потере, которая понесла советская историческая наука.

Не раз терпевший неудачу на предыдущих выборах Академии наук А.З. Манфред, как рассказывал В.М. Далин, сильно переживал накануне голосования, и, в конце концов, нервы не выдержали этого напряжения: он не дожил до выборов четыре дня. Любопытно, что сразу же после кончины, словно по мановению волшебной палочки, А.З. Манфред превратился в «виднейшего» и «крупнейшего» советского историка, «крупнейшего советского ученого»[276].

Такова была советская действительность. Да и не только. Следует подчеркнуть, что и академиям других стран присуща та же атмосфера. К примеру, великий Бальзак не был избран членом Французской академии, так и не пополнив ряды сегодня уже давно забытых и никому не известных «бессмертных». Впервые он выдвинул свою кандидатуру на освободившееся кресло Шатобриана и 11 февраля 1849 г. получил лишь четыре голоса (за него проголосовали Виктор Гюго, Жан-Жак Ампер, Жан-Батист Понжервиль и Альфонс де Ламартин), уступив место герцогу Полю де Ноайу, получившему 25 голосов[277]. А восемь дней спустя, когда состоялись новые выборы на вакантное место Жана Вату, за него проголосовали Виктор Гюго и Альфред де Виньи[278]. В любом случае, после его безвременной кончины газета «Эвенемен» писала: «“Г[осподи]н Бальзак умер, не став академиком”. Неприятная игра слов: умер, не став бессмертным… Да, это правда, но и через сто лет после своей смерти он все еще будет жив»[279]. Впоследствии действовавшие при выборах во Французскую академию драконовские механизмы были подвергнуты беспощадной критике, в стиле вольтеровского сарказма, Э. Доде в опубликованном в 1885 г. романе «Бессмертный». К слову, от этой академии ничем не отличалась и Берлинская академия, в которую «Гегель так и не был принят»[280].

В.М. Далин очень многое сделал для подготовки к печати рукописей А.З. Манфреда, чьи посмертные труды вышли под его редакцией и с его предисловиями[281]. В.М. Далин выступал также с интересными статьями, посвященными жизни и творчеству А.З. Манфреда[282]. Его памяти он посвятил и свою книгу об историках Франции.

Разумеется, В.М. Далин не во всем, мягко говоря, подражал своему другу (по свидетельствам их младших коллег, они были совершенно разными людьми)[283]. К примеру, он был очень скуп на похвалы, в отличие от А.З. Манфреда[284]. Он, конечно, высоко ценил Н.М. Дружинина, в письме к которому от 7 февраля 1972 г. писал: «После того как не стало Вячеслава Петровича, ваше мнение мне особенно дорого. Оно мне очень дорого еще и потому, что Вы, Николай Михайлович, занимаете особое место среди наших историков»[285].

С почтением он относился к М.В. Нечкиной, на книгу которой о Ключевском написал рецензию[286]. Судя по его письму к ней от 21 февраля 1981 г. поклонником яркого таланта Милицы Васильевны он стал еще в 1926 г. после прочтения ее статьи «Общество Соединенных славян»[287]. «Больше полувека спустя я с огромным удовольствием читал вашего “Ключевского’à – все тот же яркий, блестящий талант, умноженный огромным научным опытом»[288]. Неслучайно, что он вместе с ней написал рецензию на опубликованную в 1975 г. книгу А.З. Манфреда «Образование русско-французского союза»[289]. К слову, с просьбой о написании рецензии на эту книгу к М.В. Нечкиной обратился главный редактор «Новой и новейшей истории» С.Л. Тихвинский[290].

Восторженные оценки В.М. Далин высказывал редко: он отзывался об А.Р. Иоаннисяне как о «крупнейшем специалисте по истории французской общественной мысли»[291]. А.В. Адо характеризовал как «крупнейшего у нас специалиста по истории Французской революции», высоко ценил свою ученицу Г.С. Черткову за проявляемую тщательность и добросовестность в научных изысканиях. По поводу вынужденного отъезда А.С. Кана в Швецию на постоянное жительство как-то грустно заметил: «Это большая потеря»[292].

Зато за долгие годы совместной работы не помню такого, чтобы о себе В.М. Далин обмолвился хотя бы одним словом. Кстати, это было ведомо не только мне одному[293]. Человек неподдельной скромности, он еще в годы молодости и позднее публиковал свои статьи, а также одну из своих книг на французском языке под псевдонимами К. Винтер, И. Мохов, Ж. Видаль, И. Фендель, Б. Вадимов, Д. Берг[294]. В разговорах на научные темы он избегал, по возможности, упоминания своих исследований, о весомом вкладе, привнесенном им в науку, тем самым подтверждая правдивость высказывания Бальзака о том, что «выдающиеся таланты никогда не говорят о своих творениях»[295]. Правда, перевод его книг на французский язык и появление на них рецензий за рубежом приносили ему на старости лет большую радость.

В.М. Далин был на редкость честолюбивым, но тщеславие было ему совершенно чуждо. Пользуясь огромным авторитетом в научных кругах в нашей стране и за рубежом, Виктор Моисеевич в отличие от многих советских выдающихся историков никогда не изъявлял желания баллотироваться на выборах в АН СССР. Одна из моих старших коллег из Института всеобщей истории, долго беседуя со мной в 1986 г. в Российской государственной библиотеке о многих из наших предшественников, заключила: «Ученый, конечно, Ваш Далин». В чисто научном плане мнение о В.М. Далине как талантливом историке по призванию никем не подвергалось ни малейшему сомнению. Неслучайно руководители журнала «Новая и новейшая история», намереваясь в 1987 г. открыть новую рубрику «Портреты советских историков», первой изъявили желание опубликовать его научную биографию, которая, тем не менее, была опубликована второй по счету[296].

В творческой жизни В.М. Далина особое место занимала редакторская работа, съедавшая львиную долю времени. В отличие от многих своих коллег, не жалея своего времени и сил, он выполнял эту работу с охотой, получая от этого большое удовольствие. Еще в 1930-х, а затем и в 1960-1980-х гг. он состоял в редакционных коллегиях таких авторитетных изданий, как «Историк-марксист», «Борьба классов», «История второго Интернационала», «Маркс-историк», «История Франции» и др. [297] В 1972–1981 гг. он входил также в редакционную коллегию серии «Памятники исторической мысли», насчитывавшей в годы его нахождения в редколлегии 10 книг, одна из которых была опубликована под его непосредственной редакцией и с его обширным послесловием[298].

Помимо издания сочинений Бабефа, о чем уже было отмечено, В.М. Далин принимал также деятельное участие в подготовке к публикации собрания сочинений Н.М. Лукина и переиздании книг В.П. Волгина[299]. Им было тщательно прочитано и бережно отредактировано более 15 научных монографий по Новой истории Западной Европы[300]; а как много времени он уделял своим аспирантам, да и другим молодым историкам, не уставая по нескольку раз возвращаться к текстам их работ.

Особо следует отметить неоценимый вклад В.М. Далина в издание и редактирование «Французского ежегодника», душой которого, по общей оценке, он был со дня его основания. Став постоянным автором этого авторитетного научного издания, он почти в каждом томе публиковал ценные научные статьи и публикации. Об одной из его публикаций в первом же томе ежегодника[301] Я.М. Захер писал A. З. Манфреду 22 сентября 1959 г.: «“Ежегодник’à мне чрезвычайно понравился – подбор статей очень удачен. Исключительно интересна публикация В.М. Далина»[302].

Сначала как член редакционной коллегии, а затем почти четверть века как заместитель главного редактора, Виктор Моисеевич приложил много сил для сохранения высокого научного уровня этого издания. После безвременной кончины А.З. Манфреда он взял на себя основную тяжесть по подготовке к изданию «Французского ежегодника», тем более что четыре года (1976–1979) наше академическое издание, как это ни парадоксально, не имело главного редактора и выходило за его, как заместителя главного редактора, подписью. После того как на должности главного редактора ежегодника был утвержден, к моему изумлению, В.В. Загладин, я спросил у B. М. Далина, не скрывая своего возмущения, как можно понять такое назначение. Намекая на свой преклонный возраст, он тихим голосом ответил: «Мы сами так захотели. Это перспективное назначение».

Тем не менее ни для кого не было секретом, что и после назначения В.В. Загладина на пост главного редактора основное бремя по редактированию ежегодника возлагалось на плечи В.М. Далина. Как-то в разговоре со мной, учитывая тематику одной моей статьи по истории французской контрреволюции времен первой Директории, что не могло не создавать в те годы дополнительных препон для ее публикации в советских исторических журналах, Г.С. Кучеренко сказал: «Во “Французском ежегоднике’à это возможно, потому что его главным редактором является Загладин, а фактическим Далин».

Я могу свидетельствовать, что это на самом деле было так. В этой связи мне бы хотелось подтвердить тот вывод, к которому пришла хорошо знавшая В.М. Далина С.В. Оболенская в связи с определением того места, которое в его жизни занимало редактирование «Французского ежегодника» после смерти А.З. Манфреда: «В последние годы жизни Виктора Моисеевича Далина не было для него, может быть, более важного дела, чем “Французский ежегодник”»[303]. В этом, несомненно, достаточно точном заключении мне бы очень хотелось опустить слова «может быть».

Более четверти века принимая самое активное участие в редактировании «Французского ежегодника», В.М. Далин приглашал к сотрудничеству таких известнейших зарубежных историков, как Ф. Бродель, А. Собуль, Ж… Годшо, Ж.-Р. Сюратто, Р. Легран, В. Марков[304] и др., в то же время от всей души одобрял и приветствовал публикацию статей молодых исследователей. Он тщательно подбирал материалы для каждого тома, по несколько раз перечитывал намеченные к публикации статьи. О его требовательном отношении к публикуемым материалам свидетельствует одно из его писем А.Р Иоаннисяну, написанном в 1978 г.: «Очень хотелось бы получить от Вас статью к следующему тому Ежегодника за [19]78-ой год. Не хотелось бы, чтобы это издание прекращалось или чтобы снизился его “академический’à характер, на котором настаивал Вячеслав Петрович (это и его слово на первом заседании редколлеги)»[305].

Рассказывая о редакторском мастерстве В.П. Волгина, В.М. Далин отмечал: «Он вносил не только принципиальные изменения, но делал литературную правку, отмечал и исправлял неточности, порядок слов, неудачные выражения, устранял повторения, машинописные погрешности, исправлял даже знаки препинания»[306]. Все это в равной степени применимо и при характеристике самого В.М. Далина как редактора.

При этом нелишне обратить внимание на одно существенное обстоятельство: к В.М. Далину с просьбой отредактировать свои работы обращались и его зарубежные коллеги. Об этом можно судить по свидетельству Р Леграна: «Когда я готовил к изданию свою книгу о Бабефе[307], я посылал ему верстку этой книги – главу за главой, и он возвращал мне ее со своими замечаниями и соображениями»[308].

Основными принципами, которыми руководствовался В.М. Далин на протяжении своей жизни, как он сам отметил во время своего последнего выступления, были трудолюбие, честность и добросовестность[309]. В.М. Далин был человеком исключительного трудолюбия. Даже в последние месяцы жизни, после перенесенного в сентябре 1984 г. инсульта, он рано вставал и сразу же садился за письменный стол, единственным украшением которого был макет Эйфелевой башни, привезенный им когда-то из Парижа. В первой половине дня он обычно писал, а во второй читал книги, газеты, редактировал работы коллег и учеников, отвечал на письма многочисленных корреспондентов. Несмотря на то что писать ему становилось все труднее (последнее письмо, которое я получил от него, было написано уже рукой его сына – М.В. Далина), В.М. Далин был на редкость обязательным и аккуратным корреспондентом. Он отвечал на письма сразу же после их получения вне зависимости от того, кто их прислал – А. Собуль, Ж. Годшо или какой-нибудь начинающий исследователь, которого он и в лицо-то не знал.

В.М. Далин был человеком кристальной честности и порядочности. Честность, по его убеждению, должна была быть conditio sine qua non, без которой немыслима подлинная научно-исследовательская работа. Этому обстоятельству он придавал первостепенное значение, о чем свидетельствуют даже сделанные им дарственные надписи на разных подаренных мне книгах. На третьем томе сочинений Бабефа, например, в 1978 г. он написал: «À mon cher Varoujean, dans l’espoir qu’il travaillera assidûment et qu’il lira immensément comme il le faut pour devenir un véritable et honnKte historien» («Моему дорогому Варужану, в надежде, что он будет работать усидчиво и читать очень много, на должном уровне, чтобы стать настоящим и честным историком»). Надпись же, сделанная в августе 1983 г. на книге «Hommes et idées», гласит: «À mon cher Varoujean, dans l’espoir qu’il deviendra un véritable savant bien honnête et très érudit, en souvenir de deux grands savants qu’il connu, Albert Manfred et Albert Soboul» («Моему дорогому Варужану, в надежде, что он станет настоящим ученым, очень честным и очень эрудированным и на память о двух крупных ученых, которых он знал, – Альберта Манфреда и Альбера Собуля»).

К слову, В.М. Далину было присуще почитание памяти ушедших из жизни друзей и в дарственных надписях на книгах, подаренных им не только мне, но и своим младшим коллегам, о чем упоминал А.В. Гордон[310].

Если, помимо честности, В.М. Далин требовал в науке упорства и добросовестного отношения к выполняемой работе, то в жизни, как верно заметил Н.П. Калмыков, будучи человеком «железной воли»[311], настаивал также на проявлении терпимости и сохранении чувства собственного достоинства. «Заниматься наукой похоже на поднятие на гору», – при необходимости подчеркивал он. К сожалению, я это поздно усвоил. А как-то посоветовав обратиться для публикации одной статьи в редакцию журнала «Новая и новейшая история», он сразу же добавил: «Ничего не надо просить, не надо унижаться».

Так же заботливо Виктор Моисеевич относился и к другим своим ученикам. Неслучайно ныне покойный Д.М. Туган-Барановский, посвятив свою последнюю книгу памяти отца и своего «учителя, доктора исторических наук, специалиста по истории Франции и Европы Виктора Моисеевича Далина», добавил, что к ним он относился «с благоговением»[312].

В.М. Далин был не только весьма заботливым, но и на редкость требовательным научным руководителем. Он полагал, что начинающий исследователь обязан на перекрестках исторической науки выбирать по возможности самый сложный путь. Он очень переживал, что молодые историки почти полностью игнорируют изучение экономической истории. От своих же учеников В.М. Далин требовал тщательного подбора источников, проявления критического к ним отношения, чтения современных зарубежных исторических журналов, знание классической, в особенности французской и русской художественной литературы (сам он очень ценил творчество Л.Н. Толстого), повседневного расширения знаний и исторического диапазона.

Следует особо отметить, что, обладая колоссальной эрудицией, он придавал ее развитию первостепенное значение. При этом В.М. Далин очень не любил, когда другие говорили про его глубокие разносторонние познания. В апреле 1979 г. при обсуждении в секторе Новой истории Института всеобщей истории АН СССР рукописи его книги «Историки Франции XIX–XX веков» он вежливо перебил одного из выступавших, заявив: «Товарищи, не надо так часто упоминать про мою эрудицию: что она из себя представляет в сравнении с эрудицией моих предшественников – Лукина, Савина, Тарле». В связи с этим присутствовавший на заседании В.П. Смирнов, имея на это все основания, воскликнул: «Виктор Моисеевич, а теперь сравните Вашу эрудицию с эрудицией идущего за Вами поколения историков!» Полностью принимая замечание многоуважаемого нами В.П. Смирнова, хотелось бы разъяснить, что этот печальный факт обусловлен множеством веских причин: ведь не сравнить образование, полученное В.М. Далиным в царской гимназии, с образованием, полученным моими сверстниками в советских школах. Даже в советских вузах самым основополагающим историческим предметам не уделялось должного внимания (в связи с этим члены Ученого совета исторического факультета ЕГУ в бытность мою студентом в 1970-х гг. не раз поднимали голос протеста, но безрезультатно), а взамен упор делался главным образом на преподавании общественных дисциплин на основе изучения произведений основоположников марксизма-ленинизма.

В.М. Далин, по его же свидетельству, в одесской гимназии выучил, как уже отметили, французский, немецкий и латынь. Впоследствии он изучил также английский и итальянский языки. Полагая, что исследователь, занимающийся историей западных стран, обязан свободно владеть несколькими языками (в особенности языком изучаемой страны), В.М. Далин требовал от своих учеников безукоризненного знания иностранных языков. К слову, по свидетельству М. Вовеля во время его московского визита в 1982 г, В.М. Далин его принял в Академии наук «больше чем прекрасным французским языком»[313]. В разговорах со мной часто переходя на французский язык, он упрекал за каждую, казалось бы, малейшую ошибку. Как-то он привел мне пример одного из своих коллег: «Он грамматику французского языка очень плохо знал и все время с трибуны выступал с ошибками. Но он был крупным ученым, ему это было простительно, а Вы молодой, Вас никто прощать не будет. Вы обязаны говорить на этом языке без ошибок». В этом вопросе он безусловно ничем не уступал В.П. Волгину. который также, по свидетельству одного из его учеников А.И. Гуковского, работавшего над темой о бабувизме, предъявлял к нему такие же большие требования: «Доклад можно было написать по литературе и источникам на русском языке, но Вячеслав Петрович придирчиво проверил мои знания французского языка и, допустив к работе, потребовал дополнительных самостоятельных занятий по языку»[314].

Основательно овладев рядом ведущих европейских языков, B. М. Далин еще с 1920-1930-х гг. пристально следил за достижениями зарубежной науки. Я об этом впервые узнал при составлении после его кончины библиографии его трудов, когда передо мной открылась целая панорама, насыщенная яркими цветами зарубежной, в особенности французской, историографии. Библиография эта включает, помимо основных научных работ, еще и многочисленные рецензии на различные европейские издания, в частности по истории французского рабочего движения, которую он сам глубоко изучал в те годы.

В.М. Далин с годами проявлял все возрастающий интерес к достижениям дореволюционной, советской и западной исторической мысли, регулярно выступая в советских изданиях не только с обстоятельными, глубоко научными статьями историографического характера, но и с рецензиями на новейшие труды своих отечественных и зарубежных коллег. Он был первым, кто в годы моего обучения в аспирантуре объяснил мне суть научной рецензии: узнав как-то, что я, начинающий исследователь, имею желание написать рецензию на книгу одного из моих советских коллег по истории наполеоновской Франции, он сказал: «Можно, если сможете показать, что там нового». По признанию же одного из моих коллег, В.М. Далин, не очень удовлетворенный уровнем написанной рецензии, деликатно дал понять то же самое: «И я пишу рецензии, но когда владею материалом».

В этом вопросе он ничем не отличался от Е.В. Тарле, который еще в годы своей молодости придавал большое значение объективной оценке научных исследований отечественных и зарубежных коллег[315]. Став в 1922 г., вместе с Ф.И. Успенским, редактором журнала по всеобщей истории «Анналы», Е.В. Тарле писал А.Н. Савину: «Позволяю себе обратиться к Вам с предложением о сотрудничестве в этом журнале. Я бы просил Вас прежде всего дать обзор книг и брошюр по истории подготовки, ведения и конца великой войны и времени 1918–1921 гг…Пишите об этом либо в виде обзоров (о нескольких однородных книгах) под особым заглавием, либо в виде отдельных рецензий»[316]. Через два года он с тем же предложением обратился к Н.И. Карееву, написав 30 августа 1924 г. из Парижа своей супруге О.Г. Тарле: «Ник[олаю] Ив[ановичу Карееву] скажи, что рецензии всегда нужны»[317].

В.М. Далин был глубоко принципиальным историком, не отступавшим от своих позиций. Тем не менее он никогда не принуждал других, в том числе своих учеников, разделять его взгляды, не подчеркивал имевшуюся между ним и молодыми историками разницу, а в разговорах с ними обычно отмечал: «Это мое мнение, Вы можете его не принимать». На это обстоятельство по праву обратил внимание и А.В. Гордон, отметивший: «Хотелось бы. заявить об уважении Далина к иной позиции, к ее принципиальному отстаиванию. Но, сколько не роюсь в памяти, не нахожу хотя бы следа неприязни или огорчения, которые бы выразил он в связи с нашими разногласиями»[318].

Будучи человеком очень сдержанным, В.М. Далин редко кому-либо делал замечания, заранее при этом извиняясь. Он никогда не позволял себе говорить о тех историках, с которыми по той или иной причине у него не сложились добрые отношения или же к которым в глубине души не относился с симпатией. Лишь однажды, смущаясь, робко упоминая о своем негативном отношении к одному из советских франковедов, он добавил: «И Альберт Захарович ее не любил».

И еще об одной особенности его характера. В.М. Далин был очень доброжелательным человеком. По словам В.И. Попова, В.Г. Трухановский «был лишен чувства зависти. искренне радовался успеху других»[319]. Все это было полностью присуще и Виктору Моисеевичу. Он был всегда готовым протянуть руку помощи тем, кто находился рядом. К нему за консультациями обращались не только его коллеги и ученики, но и посторонние исследователи, о существовании которых он до этого понятия не имел. Его личная библиотека мало чем отличалась от публичной, ибо он никогда не отказывал окружающим в возможности пользоваться полученными в дар от зарубежных коллег книгами, которых еще не было в московских библиотеках. Поэтому хорошо знавший его А.С. Кан как-то написал мне: «Разделяю Ваше почтение к Далину и к Манфреду. Оба были замечательными людьми»[320].

Таким он был, Виктор Моисеевич Далин, цельная личность, историк огромного таланта, оставивший яркий след в советской и мировой исторической науке.

Глава III

К вопросу о полемике Альбера Матьеза с советскими историками[321]

Альбер Матьез (1874–1932), выдающийся исследователь Французской революции XVIII в., занимает особое место в пантеоне историков. Ж.-Р Сюратто по праву называл его одним из пяти крупнейших специалистов XX столетия по этой тематике наряду с А. Оларом, Ж. Лефевром, Ж. Годшо и А. Собулем[322]. О нем написано много работ, в том числе биографическое исследование американского историка Дж. Фригуглиетти[323]. О весомом вкладе Матьеза в изучение Французской революции красноречиво свидетельствуют переводы его книг на иностранные языки, сделанные еще при его жизни, и посмертные переиздания его трудов, в том числе на русском языке[324].

Однако жизнь на долю Матьеза выпала трудная. В памяти современников он остался человеком глубоко принципиальным, неуступчивым и самостоятельным, одаренным неординарным мышлением и вспыльчивым характером. Он имел репутацию «профессора с пикой» и чудака, избегающего проторенных путей в науке. Ближайший ученик Матьеза Ж. Годшо именовал его «дунайским крестьянином»[325], имея в виду героя одной из басен Лафонтена, выступившего в сенате Древнего Рима с обличительной речью[326]. Неудивительно, что жизненный путь историка был усеян, скорее, терниями, чем цветами. Его незаурядная личность раздражала окружающих[327], а его приход в Сорбонну оказался связан с преодолением многочисленных препон: лишь в 1926 г. Матьеза пригласили туда работать на мстто Ф. Саньяка, уехавшего в Египет.

Матьез приветствовал Февральскую революцию в России: созданное и возглавляемое им Общество робеспьеристских исследований отправило Государственной Думе России свои поздравления[328]. С одобрением он воспринял и Октябрьскую революцию, а в 1920 г. вступил в ряды ФКП.

Матьез стал одним из первых историков Французской революции, занявшихся исследованием ее социально-экономического содержания. Из-за идейных расхождений относительно подходов к истории Революции он еще в 1907–1908 гг. порвал связи со своим учителем А. Оларом[329] и положил начало изучению во Франции роли «низов» в Революции[330]. Вклад Матьеза в разработку соотвествующей тематики был относительно ограниченным[331], однако намеченный им подход обусловил повышенное внимание к его творчеству со стороны советских историков, среди которых в 1920-х гг. он пользовался непререкаемым авторитетом. Его книги не только удостоились пристального внимания одного из лидеров советской исторической науки академика Н.М. Лукина, регулярно публиковавшего на них рецензии в советских научных периодических изданиях, но и выходили в переводе на русский[332]. Даже вступившие с ним в полемику на рубеже 1920-1930-х гг. советские историки признавали, что популярность его трудов в СССР была едва ли не выше, чем во Франции[333].

В 1928 г. Матьез был избран иностранным членом-корреспондентом АН СССР. Можно согласиться с Т. Кондратьевой, охарактеризовавшей его как «уважаемого и признанного в то время властителя дум советских историков»[334]. И не только историков. Огромная популярность, которой он заслуженно пользовался среди советских читателей, позднее нашла свое отражение даже в художественной литературе. Оказавшийся в сталинской ссылке литературный герой А. Рыбакова А.П. Панкратов, выпускник Транспортного института, в 1935 г. просит у матери прислать ему из Москвы переведенные на русский язык книги Матьеза, наряду с книгами академиков Е.В. Тарле, Лукина и др.[335]

Однако волею обстоятельств на рубеже 1920-1930-х гг. дружественные отношения Матьеза с советскими коллегами резко ухудшились и вскоре были окончательно прерваны. Причины этого разрыва имели исключительно политическую подоплеку. Карьера Матьеза, профессионального историка, свидетельствует о том, что был он неравнодушен к событиям, происходившим на политической сцене как во Франции, так и далеко за ее пределами: даже в годы молодости он, по собственному признанию, декламировал невиновность А. Дрейфуса[336].

От взора Матьеза, пристально следившего за развитием событий в Советской России, не ускользнуло формирование в 1920-х гг. механизмов власти сталинского тоталитарного режима, сопровождавшееся крайней политизацией и идеологизацией советской историографии. Недовольный подобными переменами в стране Советов, приведшими к полному исчезновению там зачатков демократии, Матьез еще в 1922 г. вышел из рядов ФКП и порвал отношения с Третьим Интернационалом[337]. По мере упрочения в СССР тоталитарного режима критика Матьеза стала звучать все громче. В начале 1930-х гг. он присоединился к протестам, с которыми его французские коллеги выступали против имевших место в СССР политических процессов[338].

Больше всего советских историков озлобило выступление Матьеза в ноябре 1930 г. против репрессий, которым подвергся его друг Тарле[339], арестованный в январе того же года по так называемому академическому делу[340]. Поддержка, оказанная Матьезом Тарле, которого он признавал «одним из историков, принесших наибольшую славу русской науке»[341], но которого советские историки-марксисты тогда считали не только «буржуазным историком», но и «контрреволюционером», участником «монархического заговора против советской власти»[342], «классовым врагом на историческом фронте»[343], не могла остаться ими незамеченной. Именно это выступление Матьеза послужило поводом для начала острой полемики между ним и советскими историками, в ходе которой он резко осудил сложившуюся в СССР политическую систему как «тиранию», губительную для свободы и демократии[344]. Под огнем его критики оказалась, в частности, советская историческая наука. Признавая советских историков всего лишь орудием в руках правительства, Матьез констатировал превращение советской историографии в «служанку лжи»[345], в априорную догму, «которая и является своеобразным марксизмом, понимаемым и применяемым на манер катехизиса»[346].

12 декабря 1930 г. Лукин и его ученики Р.А. Авербух, В.М. Далин, Н.П. Фрейберг, С.Д. Куниский, С.М. Моносов, Я.В. Старосельский и С.П. Завитневич обратились к Матьезу с открытым письмом, в котором подвергли резкой критике эволюцию его взглядов по отношению к СССР и советской марксистской науке[347]. За этим обращением последовали критические статьи Лукина и некоторых его учеников, обрушившихся на Матьеза с ничем не обоснованными политическими обвинениями[348]. Изменение его отношения к СССР и советской исторической науке эти «критики» связывали с успехами социалистического строительства, вызвавшими ненависть в капиталистических странах и повлиявшими на умонастроения и поведение мелкой буржуазии, к «представителям» которой причислили и Матьеза. Таким образом, вчерашние поклонники Матьеза обвинили его в присоединении к «общему антисоветскому хору», оказании услуг французскому империализму и переходе в лагерь врагов СССР[349].

В ходе этой отнюдь не научной дискуссии[350] Матьез опроверг политические обвинения и квалифицировал своих оппонентов как «сталинских историков», «пророков» нового бога – Сталина, лишенных возможности «видеть правду»[351]. Советские же историки, убежденные в том, что марксизм – «единственный метод, гарантирующий подлинное научное исследование событий конца XVIII в.»[352], радостно согласились с такой, более чем лестной, на их взгляд, оценкой. Так, Ц. Фридлянд, констатируя «не только политическое, но и научное падение» Матьеза, выразил, тем не менее, ему свою признательность за этот, по его убеждению, комплимент: «Называя нас “сталинскими историками”, он тем самым утверждает, что наши исторические работы служат делу генеральной линии партии»[353].

Острие критики Матьеза и в самом деле было направлено главным образом против политизации советской исторической науки, всецело превратившейся в послушное орудие власти. Скованные же «цепями» марксистской идеологии, советские исследователи, по его словам, лишь «прославляли свое рабство»[354]. Матьез, понимая неизбежно трагические последствия подобной ситуации для развития исторической науки, писал в этой связи: «В России Сталина нет больше места независимой исторической науке, науке свободной и беспристрастной, просто науке. История, в особенности ныне, лишь отрасль пропаганды»[355]. Как верно заметил в этой связи А.В. Гордон, «нескрываемая ее [советской науки. – В. П.] идеологическая ангажированность обозначала не просто ее принадлежность к истеблишменту, но и искреннее желание полного отождествления с Властью»[356].

В данном отношении мне хотелось бы обратить внимание на следующее обстоятельство. Во время перестройки некоторые авторы, ссылаясь на этот пример и на выдвинутую советскими историками 1920-1930-х гг. концепцию якобинской диктатуры, однозначно одобрявшую все имевшие место за годы Французской революции эксцессы, с язвительной иронией упоминали о трагической судьбе тех, кто, восхваляя Робеспьера или якобинский террор, сам вскоре стал жертвой сталинских репрессий[357]. Писавшие это почему-то не задумывались над тем, что речь шла о коллективном менталитете целого поколения исследователей, над головой которых уже был занесен меч сталинизма.

В историографии Французской революции полемика Матьеза с советскими историками на протяжении десятилетий оставалась вне поля зрения исследователей. Зарубежные ученые не касались ее из-за незнания русского языка. Даже Ж. Годшо в обстоятельном очерке, посвященном жизни и деятельности Матьеза, ограничился лишь несколькими краткими строками, посвященными разрыву его отношений с советскими коллегами[358]. В меру своих возможностей эту полемику осветил лишь Дж. Фригуглиетти[359].

Не лучше была ситуация и в советской науке в целом, поскольку ее представители избегали обсуждения тех печальных событий, столь ярко высветивших идеологическую ангажированность марксистско-ленинской историографии. Советские историки, даже обращаясь к биографиям оппонентов Матьеза[360], обходили молчанием эту страницу их деятельности.

Одной из причин того, что полемика Матьеза с советскими коллегами была предана в СССР почти полному забвению, стала также и эволюция взглядов советских историков-марксистов, включая тех, кто в свое время принял участие в дискуссии. Под влиянием произошедших после смерти Сталина перемен в Советском Союзе и трагических поворотов собственной судьбы некоторых ученых их отношение к зарубежным исследователям существенно смягчилось, особенно к историкам левого толка. Это, в частности, выразилось в проявлении почтительного отношения к памяти Матьеза со стороны его бывших оппонентов. Былые разногласия были скрыты завесой молчания. Характерно, что в начале 1960-х гг. составители собрания избранных трудов Лукина (А.З. Манфред, В.М. Далин и др.) сочли целесообразным включить в первый том этого издания только рецензии Лукина на книги Матьеза, написанные до разрыва отношений[361], и воздержались от переиздания антиматьезовских выступлений академика.

Примечателен пример Виктора Моисеевича Далина. Ученик Лукина, он в 1920-1930-х гг. страстно выступал против любых отклонений от марксистской интерпретации Французской революции и в соответствии со своими научными и политическими убеждениями подписал упомянутое выше коллективное письмо к Матьезу, А уже в 1970-1980-х гг. Далин как в устных выступлениях, так и при общении с учениками тепло вспоминал о личных встречах с Матьезом во время своей единственной научной командировки во Францию в 1929–1930 гг. и называл его. наряду с Лукиным и В.П. Волгиным, одним из своих учителей [362]. Именно Далин написал статьи о Матьезе для советских энциклопедий[363]. При этом за долгие годы моего общения с Далиным я ни разу не слышал, чтобы он хотя бы словом обмолвился о той полемике и тем более о своем участии в ней. Это была такая страница его биографии, которую он предпочитал не предавать гласности и которую обошел молчанием в своей книге об историках Франции[364]. Однажды, летом 1983 г., в нашей беседе Виктор Моисеевич с большой досадой и сожалением упомянул о своем субъективном отношении к Тарле в те далекие годы. Полагаю, что столь же он глубоко сожалел и о своем выступлении против Матьеза.

Кроме того, упорное молчание советских историков о былой полемике с Матьезом могло быть вызвано и их нежеланием подвергать критике взгляды советских участников той дискуссии, пятеро из которых (Лукин, Фридлянд, Старосельский, Далин и С.А. Лотте) сами стали жертвами сталинских репрессий. Советские историки постсталинской эпохи прекрасно понимали, что резкая критика Матьеза их предшественниками и тем более выдвинутые против него неоправданные политические обвинения не выдержали испытания временем.

Да и ситуация в СССР в 1960-1980-х гг. не благоприятствовала объективному научному анализу высказанной Матьезом критики реалий советской действительности 1920-1930-х гг. и, в частности, идеологической ангажированности советской науки. Последняя ведь, по существу, по-прежнему оставалась под диктатом государственной коммунистической идеологии, и критические замечания Матьеза сохраняли в целом свою актуальность в эпоху так называемого застоя. В трудах советских историков, находившихся, как и прежде, в тисках жестокой цензуры, лишь однажды, да и то вскользь, было упомянуто о критике Матьезом той атмосферы, в которой развивалась советская историческая наука. Правда, сделано это было, как и прежде, в явно тенденциозном тоне. В биографии Лукина его ученик И.С. Галкин, воздерживаясь от обсуждения этой полемики по существу, фактически вновь выдвинул против Матьеза политические обвинения, отметив, что тот «дал неисторическую политическую оценку деятельности Советского государства, что привело к отчуждению между ним и Лукиным»[365].

Первые попытки объективного освещения полемики Матьеза с советскими историками были предприняты российскими историками лишь в постсоветский период, Отметим заслугу в этом В.А. Дунаевского, выступившего инициатором публикации в переводе на русский язык материалов, проливающих свет на указанную дискуссию. Речь идет о ранее не издававшейся переписке Фридлянда с Матьезом 1930 г., извлеченной из Архива РАН, и статье самого французского историка «Вести из Советской России», опубликованной в Annales historiques de la Révolution française, где он также поместил письмо своих советских оппонентов и петицию французских историков советским властям в защиту Тарле[366].

В предисловии к публикации В.А. Дунаевский вкратце обрисовал сложившуюся на рубеже 1920-1930-х гг. политическую обстановку в Советском Союзе, которая стала причиной крутого поворота в отношении Матьеза к СССР и советским историкам. По сути, В.А. Дунаевский предпринял первую в отечественной историографии попытку объективной интерпретации той полемики. Несмотря на сдержанность его критики в адрес участвовавших в дискуссии советских историков, автор тем не менее охарактеризовал их выступления против Матьеза как «крестовый поход» и отметил, что французский исследователь «справедливо усматривал победу догматизма в советской исторической науке». Задаваясь вопросом о том, чем в своем выступлении против Матьеза руководствовались советские историки, В.А. Дунаевский назвал в числе их мотивов личные убеждения, а также пронизывавшие советское общество догматизм и конформизм[367].

Не менее интересны наблюдения А.В. Гордона, обратившего внимание на исключительно политический характер дискуссии, не имевшей даже отдаленного отношения к научной полемике. Он, в частности, подчеркнул не только правоту Матьеза, но и понимание им такой фундаментальной особенности советской исторической науки, как идеологизация и искреннее желание полностью интегрироваться в систему власти[368].

Таким образом, время – единственно объективный и беспристрастный арбитр – высказалось в пользу Матьеза, предрекавшего еще в 1930 г.: «Истина, которую нельзя никогда задушить, всплывет на свет однажды, даже в России. Пусть она мне отомстит»[369]. Истина отомстила, но не ему. Окончательно освободившись от идеологических оков и наконец-то получив возможность беспристрастно проанализировать ту дискуссию, отечественные исследователи подтвердили обоснованность суждений Матьеза.

За последние годы и во французской исторической науке наметились позитивные сдвиги в изучении полемики между Матьезом и советскими историками. В общих чертах она была освещена Т Кондратьевой[370]. Однако в специальной разработке этой темы пальма первенства, безусловно, принадлежит известным исследователям Флоранс Готье и Янику Боску, обратившимся к этому недостаточно изученному французскими историками сюжету в предисловии к переизданию книги Матьеза «Термидорианская реакция»[371].

Сам факт переиздания книги Матьеза, впервые опубликованной в далеком 1929 г.[372], свидетельствует о большом спросе, которым она и по сей день пользуется, и о неоспоримом значении вклада автора в изучение посттермидорианского периода Французской революции. В обстоятельном предисловии[373] авторы рассматривают деятельность Матьеза в разных ракурсах, подвергая его интерпретации основопологающих проблем Французской революции всестороннему критическому анализу. Освещаются также его разногласия с Оларом и с коллегами, в частности с Ж. Лефевром, по ряду ключевых вопросов трактовки термидорианского периода.

Значительное место авторы предисловия уделяют влиянию российской революции 1917 г. на Матьеза и эволюции его отношения к сталинскому режиму и советской науке. Неоспоримая заслуга авторов – анализ оригинального подхода Матьеза к революции 1917 г., которую он рассматривал прежде всего как аграрную, что, по их мнению, и побудило его после установления советской власти приветствовать аграрные начинания большевиков и в 1920 г. провести аналогию между ними и якобинцами[374].

По словам авторов, отсутствие народного суверенитета и демократии в Советской России Матьез первоначально объяснял временно сложившейся ситуацией Гражданской войны и надеялся, что таковые утвердятся после установления внутренного мира. При этом Матьеза серьезно тревожила бюрократизация Советов, оказавшихся под полным контролем правящей партии большевиков[375]. «На самом деле, – заключают авторы, – Альбер Матьез никогда не поддерживал диктатуры, вне зависимости от того, кем она осуществлялась – единственной партией, находящейся у власти, или верховным руководителем»[376]. Выход Матьеза из ФКП авторы объясняют его глубокой уверенностью в том, что гражданам страны Советов присущ «рабский» менталитет, сложившийся в результате диктаторских устремлений партии большевиков, и нежеланием содействовать подобному нарушению суверенитета народа[377].

Крах дружественных отношений Матьеза с советскими историками Боск и Готье связывают с поддержкой, оказанной им арестованному Тарле. Отношение советской власти к этому выдающемуся историку стало, по мнению Матьеза, одним из ярких проявлений сути сталинизма[378]. Однако, касаясь ситуации в советской науке того времени, авторы предисловия из-за незнания русского языка ограничиваются пересказом фактов, приведенных в книге Т. Кондратьевой. Напротив, анализ специфического отношения Матьеза к марксизму – одна из сильных сторон исследования Боска и Готье: «Не отклоняя марксистский метод, Матьез отвергал его догматические искревления»[379], – пишут они.

В заключение отметим, что авторы предисловия в целом заполнили одно из белых пятен французской историографии, предприняв в меру своих возможностей первый во Франции опыт обсуждения полемики Матьеза с советскими историками, вызывающей и в наши дни неугасающий интерес.

Глава IV

Sur la polémique entre albert mathiez et les historiens soviétiques[380]

[К вопросу о полемике Альбера Матьеза с советскими историками]

Albert Mathiez (1874–1932), grand historien français, fondateur de la Société des études robespierristes et des Annales révolutionnaires, appelées quelques années plus tard Annales historiques de la Révolution française, occupe une place particulière dans le panthéon des chercheurs de la Révolution française. Jean-René Suratteau avait raison de citer son nom parmi les cinq grands historiens de la Révolution française du XXe siècle, à savoir, Alphonse Aulard, Georges Lefebvre, Albert Soboul et Jaques Godechot[381]. On a beaucoup écrit sur lui, immédiatement après son décès; nous possédons aussi une excellente étude biographique rédigée par l’historien américain James Friguglietti[382]. La contribution de Mathiez aux études révolutionnaires est sans aucun doute plus qu’appréciable, et la traduction de ses livres en diffé rentes langues étrangères, lors de sa vie, ainsi que leurs rééditions après son décès, même en russe[383], en sont la meilleure preuve. Comme l’a remarqué à juste titre Florence Gauthier, il «rencontra, malgré sa mort prématuré, une audience internationale»[384].

Or, en dépit de ces circonstances, le chemin parcouru par Mathiez a été très épineux. Dans la mémoire de ses contemporains, il appara’t comme un homme de principe, indépendant, tenace et intransigeant, doté d’une mentalité originale et d’un caractère irascible et imprévisible. Ce n’est certainement pas par hasard que quelques-uns de ses confrères et de ses élèves l’ont qualifié d’un «paysan du Danube»[385]. Il me semble intéressant de me référer à ce propos au témoignage de Louis Gattschakl, son collègue américain: «J’ai fini par me rendre compte qu’il y avait deux Mathiez. L’un était le gentleman bienveillant qui prenait plaisir à une agréable conversation et à la bonne chère et qui se donnait une peine infinie pour Ktre utile aux gens qui avaient besoin d’aide. L’autre était l’érudit vigoureux, véhément, incapable de tolérer une sottise ou ce qu’il regardait comme sottise»[386]. Autrement dit, Claudine Hérody-Pierre avait certainement raison de l’avoir qualifié d’un «professeur autant ha* que vénéré»[387]. Aussi, ce n’est pas étonnant que sa vie ait été semée d’embûches car sa personnalité extraordinaire irritait toutes les médiocrités qui se trouvaient dans son entourage. On ne l’invita à la Sorbonne qu’en 1926, après le départ de Philippe Sagnac pour l’/gypte.

Les contacts entre Mathiez et l’URSS

/prouvant de sincères sympathies pour les idées socialistes, Mathiez accepta avec joie la Révolution de Février en Russie, et la Société des études robespierristes salua «avec enthousiasme la victoire de la Douma russe contre le despotisme»[388]. Il approuva aussi la Révolution d’Octobre et adhéra en 1920 au Parti communiste français. Dans ces conditions, Mathiez fit beaucoup pour établir des relations amicales avec ses coll è-gues soviétiques, y compris les grands historiens russes non marxistes comme Eugène Tarlé et Nikola* Kareiev[389]. Il faut absolument noter que Mathiez n’était pas une exception dans ce domaine, et s’inscrivait dans une longue tradition. Mentionnons les noms de ses collègues français, tels Gabriel Monod et Henri Sée, qui avant et après lui, s’adressaient constamment à Kareiev en lui demandant de collaborer aux éditions scientifiques françaises. La lettre de Monod du 4 février 1907 est caractéristique: «Je viens vous demander si vous ne conna’triez pas un jeune professeur russe, sachant très bien le français, qui pourrait nous fournir tous les deux ans un Bulletin historique d’une vingtaine de pages seulement» sur les «principalespublications soit comme documents, soit comme ouvrages parus en Russie»[390]. En recevant l’«amicale acceptation» de sa proposition de la part de Kareiev lui-même, Monod l’a remercié: «Je suis trop heureux de vous avoir pour collaborateur au Bulletin de la Revue et j’attends avec impatience votre prochaine contribution»[391]. Sée avait également demandé à Kareiev sa «bonne collaboration» à la Revue d’historie moderne en soulignant: «Vous devez avoir certainement des études de nature à intéresser vivement nos lecteurs, par exemple, en ce qui concerne les études d’histoire de France dans la Russie d’aujourd’hui»[392].

Quant au profond respect de Mathiez envers Kareiev, qu’il caractérisait d’un «doyen des historiens russes […] qui a consacré sa longue et belle vie à l’étude de notre XVIIIe siècle et notre Révolution»[393], on peut en juger d’après la lettre de Gustave Laurent, directeur des Annales historiques de la Révolution française, adressée à l’historien russe le 14 septembre 1926: «Mon co-directeur et ami M[onsieur] Albert Mathiez, me demande de bien vouloir insister auprès de vous qui appartenez, d’ailleurs, au Comité directeur de notre revue, pour vous prier de bien vouloir renouveler vos abonnements de 1925 et 1926 que nous n’avons pas reçus et dont vous trouverez, sous ce pli, la facture […] Aussitôt votre réponse et dns que nous serons certain que l’envoi de nos fascicules vous arrive régulièrement, nous vous expédierons tous ceux qui vous manquent, avec le volume de la Correspondance de Robespierre que vient de para’tre et que nous offrons cette année, à nos fidèles abonnés»[394].

Aprns la révolution de 1917 Mathiez a été l’initiateur d’une très fructueuse coopération avec les historiens marxistes soviétiques, comme Nikola «Loukine, Grigori Friedland et d’autres, dont il avait fat h connaissance personnelle dans les années vingt lors des missions scientifiques de ces derniers en France. Certes, il avait le grand mérite de continuer les bonnes traditions des acquis de la science historique en Russie dans le domaine des études révolutionnaires. Mais, dans ce cas, il s’agissait principalement de la science historique marxiste, et il a atteint des résultats évidents et indéniables en invitant Kareiev, Loukine et d’autres à collaborer aux Annales historiques de la Révolution française, en dépit de leurs différentes orientations scientifiques[395]. Il ne ménaga pas non plus ses efforts personnels, malgré des possibilités plus que limitées (il ne savait pas le russe), en tâchant de présenter lui-même dans sa revue les études de ses collègues marxistes[396].

Les historiens soviétiques, à leur tour, ont été intéressés à améliorer leurs relations avec leurs collègues français, surtout avec ceux de gauche, dont Mathiez était le représentant le plus éminent. Du côté soviétique, les mérites de Tarlé sont évidents dans l’approfondissement des relations amicales entre les historiens des deux pays. Sa correspondance de cette époque prouve l’attitude aimable des historiens français à son égard et celui des autres historiens soviétiques. Dans son compte rendu sur l’une de ses missions scientifiques en France, il écrivait le 4 décembre 1924:

«L’attitude générale du monde scientifique envers les savants qui arrivent de la Russie Soviétique est au plus haut point prévenante et bienveillante. Cette attitude est surtout évidente de la part des représentants du côté gauche de l’historiographie française: il me faut mentionner les noms d’Aulard, de Mathiez et, enfin, celui de l’éminent Georges Renard, qui occupe maintenant la chaire d’histoire du travail au Collè ge de France, ancien communard de l’époque de la Commune de Paris de 1871 (il a maintenant 76 ans)»[397].

Il avait souligné ce шкше fait dans sa lettre datée du 31 août 1924 à Olga Tarlé, sa femme: «En somme, les savants franç ais m’accueillent ici parfaitement»[398].

Tarlé se trouvait en trns bons termes avec les historiens français. En tant que l’un des co-rédacteurs, avec Fédor Ouspenski, des Annales, revue sur l’histoire universelle, il y organisa la publication des articles sur les éminents historiens français et l’historiographie française [399], ainsi que des comptes rendus sur leurs livres[400]. Aulard, son ami, le qualifia en novembre 1924 de «notre brillant collègue», d’un chercheur qui se trouvait parmi les «historiens vraiment remarquables»[401]. Il l’invitait assidûment à Paris pour faire des cours au Collège Libre des Sciences Sociales, dont il était le vice-président. Le 10 octobre 1924, Aulard écrivit à Tarlé, qui se trouvait à Paris:

«Nous nous occupons, en ce moment, d’organiser le tableau des cours de notre année scolaire. Et conformément à la tradition de notre Collège, qui a toujours consisté à faire appel à des collaborations étrangères, nous vous serions très reconnaissants, de nous accorder votre précieuse collaboration. Puis-je vous prier de nous faire conna’ tre si nous pourrions y compter? [402]

Deux jours après, il poursuivait: «Je suis bien content d’apprendre que vous allez donner un enseignement au Collège Libre des Sciences Sociales, dont je suis vice-président. Ce sera pour nos étudiants et pour notre public un régal et un profit. Votre séjour à Paris me sera personnellement bien précieux et agréable»[403].

En шкше temps, Tarlé avait noué des relations trns amicales avec Mathiez. Dans ses lettres adressées à sa femme, il parlait constamment de ses rencontres avec lui lors de ses différentes missions scientifiques à Paris, et il qualifiait les Annales révolutionnaires de «revue hist[orique] intéressante sur l’histoire de la Grande révolution française]»[404]. D’ailleurs, les lettres de Nadejda Stchoupak, son amie sanscritiste, émigrante russe habitant à Paris, adressées à lui immédiatement aprns la mort de Mathiez, prouvent sa profonde estime à son égard. Le 26 février 1932, elle écrivait: «J’en suis toute bouleversée – quelle perte irréparable pour la science, pour ses élnves, pour ceux qui l’ont connu et apprécié. Et j’ai doublement de la peine en pensant à celle que vous aurez» [405]. Aprns trois jours, Stchoupak a écrit qu’elle avait mis une gerbe d’nillets rouges sur le cercueil de Mathiez, en soulignant: «Mentalement aussi de votre part»[406].

Comme Tarlé estimait beaucoup non seulement Mathiez, mais aussi Aulard[407], «figure centrale de toute l’historiographie de la Grande révolution»[408], il avait entrepris en 1924 des démarches pour les réconcilier[409]; et il lui semblait qu’il y avait réussi, mais, hélas, il se trompait. Ce fut aprns la fondation au mois de mars 1924 de la Société des relations amicales franco-russes, appelée à partir du 10 juin 1924 Société d’une nouvelle amitié franco-russe[410], qu’on a unanimement élu Tarlé membre de la Société de

l’histoire de la Révolution Française[411], puis, en 1926, membre de la Société d’histoire de la Grande Guerre. Il a été le premier historien soviétique à qui on fit un tel honneur [412]. D’ailleurs, Tarlécontribua à l’élection à l’Académie des Sciences de l’URSS comme membres correspondants d’Aulard (1924), de Mathiez (1928) et de Camille Bloch (1929)[413].

Quant aux relations amicales établies entre Mathiez et les historiens soviétiques marxistes, il faut mentionner qu’elles avaient été conditionnées tout d’abord par les spécificités de ses intérêts scientifiques. Tout le monde savait qu’il était l’un des premiers historiens de la Révolution française à s’occuper de l’étude des problèmes d’histoire socio-économique de l’époque révolutionnaire; et c’est ce qui se trouvait au centre des intérêts de ceux qui avaient adopté la méthodologie marxiste. Il était en fait le premier chercheur français à avoir entrepris l’étude de la Révolution française «d’en bas»[414], et Jacques Godechot avait raison de le placer «au premier rang» des historiens de la Révolution qui avaient subi l’influence de Jean Jaurès[415]. Cependant, sa contribution à ce domaine fut finalement assez limitée[416]. En dépit de cette circonstance, ses divergences idéologiques avec Aulard, motivées principalement par leurs approches différentes à l’égard de l’époque révolutionnaire, le contraignirent à rompre ses relations avec son ma’tre en 1907–1908[417].

Par contre, sa nouvelle approche conditionna l’intérêt particulier à l’égard de son nuvre de la part de ses confrnres soviétiques marxistes, parmi lesquels il jouissait, dans les années vingt, d’une autorité incontestable. Comme ses études suscitaient un grand intérêt parmi eux, Loukine, l’un des leaders de la science historique marxiste, Serge* Monosov et Jakov Starosselski, ses élnves, ont publié à maintes reprises, entre 1925 et 1930, des recensions sur ses différents livres dans les prestigieuses revues soviétiques. Au surplus, Alexe* Vasioutinski et Natalia Freïberg, les autres élnves de Loukine, analysaient dans leurs aperçus historiographiques sur les revues françaises, les articles de Mathiez, publiés dans les Annales historiques de la Révolution française[418]. L’une des sections historiques soviétiques organisa même en 1929 à Moscou, une séance publique pour discuter son livre sur la Réaction thermidorienne[419].

Beaucoup de livres de Mathiez ont été traduits à cette époque en russe[420]. Les historiens soviétiques, même au début des années trente, quand ils s’étaient engagés dans une vigoureuse polémique avec lui, le qualifiaient toujours de «plus grand spécialiste de la Grande Révolution française»[421] et avouaient qu’en URSS ses nuvres jouissaient d’une popularité presque supérieure à celle qu’elles avaient en France[422]. On ne peut certainement pas contester le jugement de Tamara Kondratieva, qui l’a traité d’historien «respecté et reconnu à ce moment comme ma’tre à penser en URSS»[423]. Mathiez jouissait aussi d’une popularité énorme parmi les lecteurs soviétiques, admirés par lui, ce qui a été plus tard reflété même dans la littérature soviétique. Alexandre Pankratov, héros littéraire d’Anatoli Rybakov, promu de l’Institut du Transport, se trouvant dans les camps staliniens en Sibérie, demanda en 1935 à sa mare de lui envoyer de Moscou les livres de Mathiez sur la Révolution française en traduction russe, avec ceux de Tarlé, de Loukine et d’autres historiens [424].

La rupture

Or, au début des années trente, les relations amicales de Mathiez avec ses collègues soviétiques empirnrent brusquement puis s’interrompirent définitivement. Cette rupture fut principalement conditionnée par des causes politiques. La carrinre de Mathiez, historien professionnel, témoigne toutefois de manière irréfutable que dns le début de son activité, il n’était pas indifférent aux événements qui se déroulaient sur la some politique en France et hors des frontières de sa patrie. D’après son témoignage personnel, mme lors de sa jeunesse, il proclamait l’innocence de Dreyfus[425].

Mathiez suivait attentivement le développement des événements politiques en Russie soviétique et la formation des mécanismes du pouvoir autoritaire stalinien dans les années vingt, accompagnée de l’extrême politisation et idéologisation de la science historique soviétique, ce qui n’a certainement pas échappé à son attention. / tant trns mécontent de pareilles transformations en URSS, les moindres germes de dé mocratie ayant disparu, Mathiez quitta en 1922 les rangs du Parti Communiste Français, et a rompit ses relations avec la Troisième Internationale[426]. Comme l’ont remarqué Yannick Bosc et Florence Gauthier, «Albert Mathiez n’a jamais accepté le principe d’une dictature, qu’elle soit exercée par un parti unique au pouvoir, ou un chef suprême»[427]. Parallèlement au renforcement du régime totalitaire en URSS et à la formation de la dictature stalinienne, la critique de Mathiez se faisait entendre au fur et à mesure plus fortement. Au début des années trente, il prit une part active aux protestations de ses collègues français contre les processus politiques qui ébranlaient la réalité soviétique.

D’après le témoignage de Robert Schnerb, son ma’tre «aimait la discussion, le combat»[428]. Il est donc naturel qu’il n’ait pas omis de saisir l’occasion propice pour s’engager dans un combat acharné avec ses confrnres soviétiques pour la défense, en premier lieu, des intérêts de la science historique. Les historiens soviétiques furent plus qu’irrités de l’adhésion de Mathiez, au mois de janvier 1931, à la protestation des intellectuels français contre l’exécution des quarante-huit intellectuels soviétiques et surtout à celle des historiens français à propos des persécutions dont Tarlé fit l’objet en 1930 dans le cadre de l’«affaire académicienne». En novembre 1930, Mathiez signa avec Sylvain Lévi, Georges Pagns, Camille Bloch, Ramond Guyot, Phillipe Sagnac, Henri Hauser, Louis Eisenmann, Pierre Renouven, Charles Seignobos, Pierre Caron, Georges Bourgin, Robert Anchel, Henri Patry et Henri Sée une pétition en défense de Tarlé, qu’on avait arrêté au mois de janvier 1930 (il fut exilé à Alma Ata en septembre 1931 et ne revint à Leningrad qu’à la fin de 1932)[429]. Rappelons en outre que ces éminents historiens français ont été qualifiés par Loukine, à cause de leur intervention, de «professeurs les plus ré actionnaires de la Sorbonne [sic]»[430].

Publiant ce document en 1931 dans les Annales historiques de la Révolution française, Mathiez écrivait:

«Au début du mois de novembre dernier, mes collègues d’histoire moderne de la Sorbonne, réunis aux archivistes de la section moderne, et inquiets de la longue détention de M. Tarlé, ont signé la pétition suivante, qu’ils ont fait parvenir au gouvernement russe par l'intermédiaire de notre ministre des Affaires étrangères. Je crois utile d’en publier le texte aujourd’hui, afin d’attirer l’attention du monde historique tout entier sur le danger qui menace un des historiens qui font le plus d’honneur à la science russe»[431].

Il est ridicule de penser que les historiens marxistes soviétiques n’aient pas remarqué l’appui de Mathiez à Tarlé, leur «adversaire» qu’ils considéraient non seulement comme un «historien bourgeois», mais aussi un «contre révolutionnaire», un participant «au complot monarchique contre le pouvoir soviétique»[432], un «ennemi de classe sur le front historique»[433], etc. À mon sens, ce fut cette démarche de Mathiez, à laquelle ses opposants faisaient toujours allusion dans leurs articles publiés contre lui dans les revues soviétiques ainsi que dans leurs discours[434], qui est devenue la cause principale de cette polémique aigu‘ entre lui et les historiens soviétiques, dont les germes sont apparues en 1930, aprns la publication par Mathiez de l’article de l’historien soviétique Mikhad Bouchmakine dans les Annales historiques de la Révolution française[435]. Au début de cette polémique, Mathiez critiqua fortement le gouvernement soviétique, le qualifiant de «tyrannie»[436] et, par conséquent, néfaste pour la liberté et la démocratie. Mathiez, qui, d’aprns mes confrnres français, ne voyait plus, dns le mois de juillet 1922, les communistes comme «des hommes «libres», mais des hommes ayant une mentalité «d’esclaves», résultat des pratiques dictatoriales, instaurées par le Parti bolchevik en Russie»[437], constate résolument que la science soviétique était «au service du mensonge» [438].

Le 12 décembre 1930, Loukine et ses élèves, Rebeka Awerbuch, Victor Daline, Natalia Frei «berg, Solomon Kounisski, Serge «Monosov, Jakov Starosselski, I. Zavitnévitch adressèrent une lettre ouverte à Mathiez, en critiquant son changement d’attitude envers l’URSS et la science historique soviétique[439]. Cette lettre fut suivie d’articles très critiques de Loukine et de quelques-uns de ses élèves, remplis d’accusations politiques nullement justifiées, dont ils chargeaient sans cesse Mathiez[440]. Ces critiques mettaient en relation l’évolution de ses vues avec les succès de l’édification du socialisme en URSS, qui, ayant suscité de la haine dans les pays capitalistes, avait laissé, d’après eux, une empreinte négative sur la mentalité et la conduite de la petite bourgeoisie, dont ils n’hésitaient point à présenter Mathiez comme le «représentant typique»[441]. Notons en outre que celui-ci ne qualifiait pas le terme «petite bourgeoisie» de «très clair», en reprochant à ses opposants d’en avoir abusé[442]. Donc, les admirateurs d’hier de Mathiez l’accusèrent d’avoir adhéré au «chnur antisoviétique général», d’être passé dans le camp des ennemis de l’URSS et d’avoir rendu service à l’impérialisme français[443].

Au cours de cette polémique, qui n’était point scientifique[444], Mathiez, devenu la bête noire de ses collègues soviétiques, a entièrement réfuté toutes les accusations politiques portées contre lui. Il avait indubitablement raison d’avoir donné une appréciation exacte de la situation déplorable dans laquelle se trouvait alors la science historique soviétique, car il ne doutait plus que «la méthode de beaucoup d’historiens russes d’aujourd’hui […] consiste en un mot à subordonner la science historique, qui n’est que l’interprétation des textes, à un dogme a priori qui est un certain marxisme compris et pratiqué à la façon d’un catéchisme»[445]. «Le marxisme [écrivait-il dans sa réponse] n’est donc plus, pour vous, seulement une façon d’interroger les faits et les textes. Vous le confondez avec le communisme soviétique que vous glorifiez»[446]. D’ailleurs Yannick Bosc et Florence Gauthier ont le mérite d’avoir relevé les particularités de l’approche de Mathiez à l’égard de la méthodologie marxiste en général: «Mathiez ne rejette pas la méthode “marxiste’à mais refuse ses déformations dogmatiques, faisant montre d’un esprit indépendant, capable de penser par lui-mrme, sans l’aide d’autrui ni d’un parti politique, osant même affronter débats et polémiques, bref ce que l’on est en droit d’attendre d’un intellectuel digne de ce nom»[447]. Il n’est pas inutile de se référer aussi à Jean Dautry, qui a affirmé l’attitude respectueuse de son ma’tre à l’égard du marxisme: «Fervent d’une tradition démocrate et socialiste née de l’exemple révolutionnaire au début du XIXe sincle, il considérait le marxisme comme une intéressante “hypothnse de travail’à et déplorait de ne pas savoir le russe pour prendre connaissance directement de ce qui lui arrivait de Moscou»[448].

La critique de Mathiez était donc principalement dirigée contre la politisation de la science historique marxiste. En traitant les historiens soviétiques d’«instruments dans la main du gouvernement»[449], il qualifiait les participants soviétiques de cette polémique d’«historiens de Staline», de «prophètes» de Staline, leur dieu, privés de la possibilité de voir la vérité[450]. Or, ceux-ci, persuadés que le marxisme était «la seule méthode qui garantissait l’authenticité de l’étude scientifique des événements de la fin du XVIIIe sincle»[451], acceptèrent avec joie les appréciations de Mathiez, qui étaient même, d’aprns leur mentalité, plus que flatteuses. Donc, constatant le soi-disant «cas» politique et scientifique de Mathiez, Friedland lui a exprimé d’ailleurs sa gratitude pour ces jugements avancés, qui selon ses convictions n’étaient que des compliments: «En nous qualifiant “d’historiens staliniens’à [sic], il constate en vertu de cela, que nos études historiques servent la cause de la ligne générale du parti»1. Loukine partageait complntement sa position: «Notre science marxiste se trouve “au service’à du prolétariat et du Parti Communiste et nous en sommes fiers»[452] [453]. Autrement dit, Mathiez avait tous les droits de se moquer des chercheurs soviétiques qui, ferrés par les «cha’hes» de l’idéologie marxiste, d’aprns ses propres propos, se glorifiaient de leur «servitude», en agitant leurs «cha’hes en signe de triomphe»[454].

Quelle science historique «marxiste»?

Mathiez ne doutait pas que la science historique soviétique était devenue entinrement un instrument aux ordres du pouvoir. Je me permets de rappeler l’une de ses réflexions, relative au statut de la science historique: «Rien ne montre mieux qu’à l’heure actuelle, dans ce pays, l’histoire trop souvent a cessé d’être indépendante et subit docilement la pression toute puissante de la politique qui lui impose ses concepts, ses préoccupations, ses mots d’ordre et jusqu’à ses conclusions»[455]. D’ailleurs Loukine la qualifia de «la plus effroyable» parmi les autres accusations avancées par lui[456]. Comprenant bien les inévitables suites tragiques d’une telle situation pour le développement de la science historique en URSS, Mathiez relnve avec douleur: «Dans la Russie de Staline, il n’y a plus de place pour une science indépendante, pour une science libre et désintéressée, pour une science tout court. L’histoire notamment n’est plus qu’une branche de la propagande»[457]. Complétons avec l’historien Alexandre Gordon d’aprns qui l’«engagement idéologique dissimulé» de la science historique soviétique de cette époque «signifiait non seulement son appartenance à l’establishment, mais aussi son sincnre désir d’être complntement identifié avec le pouvoir»[458].

Dans l’historiographie de la Révolution française, la polémique de Mathiez avec les historiens soviétiques est demeurée longtemps ignorée des chercheurs. Les historiens occidentaux et américains ont parfois abordé ce thème mais guère de façon détaillée. Jean Dautry l’a complètement omis dans son étude analytique et intéressante sur Mathiez[459]. Même Jacques Godechot, dans son aperçu prolixe sur la vie et l’activité de son ma’tre, s’est limité à quelques lignes brèves sur la rupture de ses relations avec ses collègues soviétiques[460]. James Friguglietti est demeuré bien longtemps le seul historien qui l’a discuté dans la mesure de ses possibilités[461]. On doit obligatoirement citer aussi les noms de Tamara Kondratieva, de Yannick Bosc et de Florence Gauthier qui ont récemment discuté cette question dans leurs études citées, mais de façon trop brève.

La réhabilitation de Mathiez

La situation était encore pire dans l’historiographie soviét ique. Les historiens avaient intérêt à éviter l’interprétation des désaccords de leurs prédécesseurs avec Mathiez et à condamner à l’oubli les péripéties en relation avec cette polémique. Plusieurs causes expliquent cela. L’une de celles-ci a été l’évolution des conceptions des historiens marxistes soviétiques, y compris ceux qui avaient jadis pris part à cette discussion. Sous l’influence des changements positifs ayant ébranlé l’Union Soviétique après la mort de Staline et des brusques tournants des destin ées personnelles de quelques-uns d’entre eux (détention, exil, exécution de leurs collègues, etc.), leur position envers leurs confrères étrangers, et surtout ceux de gauches avait subi des profondes modifications et s’amé liora considérablement. Cette circonstance est tout particulièrement visible dans l’émergence d’une attitude respectueuse envers la mé moire de Mathiez, même de la part de ses anciens opposants. Du coup, ils préférèrent recouvrir d’un voile de silence leurs dissentiments d’autrefois. Il est caractéristique qu’au début des années soixante, les éditeurs des O uvres choisies de Loukine (Albert Manfred, Victor Daline et d’autres) n’ont inclus dans le premier tome de cette édition que les recensions qu’il avait rédigées sur les livres de Mathiez avant la rupture de leurs relations[462]; ils se sont abstenus de republier les articles de leur mentor contre Mathiez, en préférant de ne citer que leurs titres dans la bibliographie de ses nuvres[463].

Le cas de Victor Daline est à cet significatif. Elnve de Loukine dans les années vingt-trente, étant alors jeune et fasciné par la nouvelle méthodologie marxiste, il se dressait résolument contre chaque écart envers l’interprétation marxiste de la Révolution française[464]. Il n’est pas étonnant qu’il ait signé, suivant ses convictions politiques et «scientifiques», la lettre collective de ces collègues adressée à Mathiez. Or, dans les années soixante-dix – quatre-vingt, dans ses souvenirs, ainsi que lors de ses discours oraux et de ses conversations personnelles avec moi, Daline rappelait toujours avec plaisir et fierté ses rencontres et conversations avec Mathiez lors de sa seule mission scientifique en France en 1929–1930. Dans ses souvenirs il écrivait de lui: «La plus remarquable de mes rencontres à Paris fut celle avec Mathiez […] Après son cours [’ la Sorbonne. – V. P.] il nous a invités [ses deux collègues soviétiques et lui-même. – V. P.] dans un petit restaurant italien dans le Quartier Latin. Il parlait sans cesse, presque deux heures, et nous l’écoutions avidement» [465]. En se rappelant ses quelques autres rencontres avec lui, Daline regrettait profondément d’avoir manqué la «remarquable possibilité de consulter Mathiez sur les problèmes de la Révolution française» car à cette époque il s’occupait d’un autre thème, l’histoire du mouvement socialiste français au début du XXe siècle[466].

Quelques jours avant son décès, lors de la cérémonie officielle de la réception du diplTime d’honoris causa de l’Université de Besançon, Daline a avoué qu’il reconnaissait Mathiez comme l’un de ses ma’tres, au même titre que Loukine et Viatcheslav Volguine[467]. /tant un homme de principe, il ne cachait certainement pas ses désaccords scientifiques avec lui. En qualifiant Mathiez de «brillant historien de la Révolution française»[468], il lui reprochait surtout son «extrême robespierrisme»[469]. Il ne partageait pas non plus son appréciation des mouvements de septembre 1793 de la «ré-volution hébertiste»[470]. D’ailleurs c’est Daline qui a rédigé des articles sur Mathiez dans les prestigieuses encyclopédies soviétiques[471]. Remarquons aussi qu’aprns la mort de Manfred, étant responsable de l’Annuaire d’études françaises, il y a placé une rubrique à la mémoire de Mathiez à l’occasion du 50e anniversaire de son décris, onjil a publié sa lettre inédite à Jean Longuet et les souvenirs de Jacques Godechot sur lui[472]. Il y a lieu aussi de rappeler qu’il a inséré la photo de Mathiez dans son livre sur les historiens français[473]. En 1979, quand le manuscrit de ce livre était déjà prêt pour la publication, il m’a montré dans le métro de Moscou quelques photos des historiens français, celles de Lucien Febvre, de Marc Bloch, de Georges Lefebvre, d’Albert Soboul, de Fernand Braudel, qu’il allait y publier. Je lui ai demandé s’il n’avait pas l’intention d’y insé rer aussi la photo de Mathiez. Acceptant immédiatement ma proposition, Daline m’a remercié, ce qui prouve son sincrire et immense respect pour lui.

Il me faut remarquer aussi un autre fait qui prouve irréfutablement son attitude respectueuse. Si Manfred a jadis, à l’époque stalinienne, qualifié Mathiez dans son livre sur la Révolution française d’«historien bourgeois radical»[474], ce qui a suscité l’indignation et la critique de Jean Dautry[475](qui se référait à la traduction française de ce livre[476]), Daline, aprns la mort prématurée de Manfred, en charge de la réédition de ce livre, a remplacé cette définition par celle d’un «historien démocrate»[477].

Il faut aussi avouer honnêtement que lors de nos multiples et différentes conversations de 1978 à 1985, Daline ne s’est jamais permis de parler de cette polémique ni même d’y faire la moindre allusion. C’est l’ l’une des pages les plus tristes de sa biographie qu’il a préféré entièrement omettre, même dans son livre sur les historiens de la France. Une fois seulement, au mois de juillet 1983, Daline m’a dit avec une grande douleur qu’il partageait jadis la position négative de Loukine envers Tarlé[478]. Je ne doute pas qu’il regrettait profondément aussi sa participation à la campagne contre Mathiez.

Le silence absolu de mes pré décesseurs aurait pu être influencé par leur manque de volonté de critiquer les vues des participants sovié tiques à cette polémique. Même ceux d’entre eux qui ont travaillé sur la carrière scientifique de quelques-uns des opposants de Mathiez ont préféré passer sous silence ce désagréable épisode de leur activité?. Beaucoup d’entre eux, en dépit des degrés différents d’implication dans cette affaire, ont été quelques années plus tard victimes des répressions staliniennes. On a fusillé Friedland en 1937; Loukine a été arrêté en 1938 et mort en prison en 1940; Daline, Starosselski, Lotté ont été envoyés en Sibérie au cours des mêmes années. En outre, il est bien évident que les historiens soviétiques de l’époque post-stalinienne comprenaient très bien que la sévère critique des vues de Mathiez par leurs pré déces-seurs, et encore plus les accusations politiques injustifié es dont ceux-ci l’avaient chargé, n’avaient pas résisté à l’épreuve du temps. [479]

Regards post-soviétiques

Pour conclure je souhaiterais attirer l’attention sur l’historiographie post-soviétique. Aprns les changements positifs survenus dans l’ancienne URSS et aprns son éclatement, quelques auteurs russes, se référant à la conduite de leurs prédécesseurs des années vingt-trente ou en invoquant leurs discours contre les historiens non marxistes (notamment contre Tarlé) et soulignant leur conception de la dictature des Jacobins (qui glorifiaient Robespierre et approuvaient sans réserve tous les excns de la Révolution française) ont évoqué avec ironie de leur destin tragique lors de la terreur stalinienne[480]. Il me semble qu’ils n’ont probablement pas pris en considération qu’il s’agissait de la mentalité collective d’une génération entinre, au dessus de laquelle s’est dressé progressivement le glaive stalinien.

Quant au silence de mes prédécesseurs, il faut aussi prendre en considération une circonstance importante. Dans les années soixante-quatrte-vingt, la situation en URSS n’était pas favorable à la discussion des positions implacables contre Mathiez dans le cadre des réalités soviétiques des années vingt-trente. Comme à l’époque de la «stagnation», nous nous trouvions toujours sous la domination de l’idéologie communiste, de ce fait les observations critiques de Mathiez conservaient entinrement leur actualité d’une certaine manière. Une seule fois, la critique de Mathiez sur l’atmosphnre politique en URSS dans les années vingt-trente fut mentionnée. Certes on l’a fait, comme dans le passé, avec un ton trns particulier. Dans la biographie de Loukine, Ilya Galkine, son disciple, en s’abstenant de discuter les causes de cette polémique, a, par contre, de avancé de facto des accusations politiques infondées contre Mathiez, en soulignant qu’il n’avait pas donné une appréciation politique équitable à l’activité du gouvernement soviétique, ce qui a amené la rupture de ses relations avec Loukine[481]. N’oublions pas qu’en revanche, le regretté Vladimir Dounaïevski n’a fait allusion qu’à la rupture des relations de Mathiez avec ses collègues soviétiques, qui est demeurée, comme il l’a affirmé, «incertaine jujusqu’à la mort de l’historien français»[482]. Mais à cette époque, il ne pouvait certainement pas entrer dans les positions objectives.

C’est à l’époque post-gorbatchévienne qu’on a pu entreprendre les premières tentatives pour élucider cette polémique. Dans les années quatre-vingt-dix, Dounaïevski devint l’initiateur de la publication en russe de quelques documents qui jetaient une lumière sur cette discussion: il a par exemple réuni les deux lettres inédites de Friedland à Mathiez et de ce dernier à son opposant, datées de 1930, qu’il avait tirées des Archives de l’Académie des Sciences de la Russie, ainsi que in extenso l’article de Mathiez Choses de Russie Soviétique, publié dans les Annales historiques de la Révolution française, dans lequel il a inséré la lettre des historiens soviétiques et la pétition de ses collngues français adressée au gouvernement soviétique en défense de Tarlé[483].

Dans la préface à cette publication, Dounaïevski dresse en bref le tableau de la situation politique en URSS au tournant des années vingt-trente, qui fut la cause du brusque changement d’attitude de Mathiez à l’égard de l’URSS et des historiens soviétiques. En dépit de sa critique réservée à l’adresse des historiens soviétiques qui avaient pris part à cette polémique, Dounaïevski caractérise leur action contre Mathiez de «croisade» et il remarque que le chercheur français avait eu raison de souligner la victoire du dogmatisme dans la science historique soviétique. Quant aux motifs dominants adoptés par les historiens soviétiques lors de cette polémique, Dounaïevski mentionne leurs convictions personnelles, mais aussi le dogmatisme et le conformisme propres à la réalité soviétique de cette époque[484]. Les observations que formulent Alexandre Gordon sont également trns intéressantes; il attire notre attention sur le caractère exclusivement politique de cette discussion, qui n’avait absolument rien de commun avec la science historique. Il met en évidence non seulement l’objectivité de Mathiez mais aussi sa compréhension des particularités fondamentales de la science historique soviétique, celles de son idéologisation et de son désir profond d’être intégrée dans le système du pouvoir étatique[485].

James Friguglietti avait raison de considérer la querelle entre Mathiez et Aulard comme une confrontation entre l’école «officielle», qui soutenait la troisième République, et la nouvelle école à tendance socialiste de Mathiez. «Finalement, Albert Mathiez et ses successeurs à la Société des études robespierristes triomphèrent» écrit-il[486]. Dans le cas de la polémique de Mathiez avec ses confrères soviétiques, on doit souligner finalement l’éclatante victoire qu’il avait remportée. Le temps s’est prononcé en faveur de Mathiez, ayant prédit en 1930 qu’on ne pouvait jamais étouffer la vérité, et que celle-ci ne tarderait pas à émerger ultérieurement, mrme en Russie. Et il n’a d’ailleurs pas hésité à annoncer qu’elle pourrait se venger de lui[487]. La vérité s’est vengée, mais de ses opposants soviétiques.

Libérés définitivement des cha’hes idéologiques, et aprns avoir reçu la possibilité d’interpréter cette discussion de positions impartiales, quelques-uns des chercheurs russes contemporains ont confirmé le fondement des jugements d’Albert Mathiez. Qu’il me soit permis, pour conclure, de mentionner que dans son ensemble, la célèbre des sentences romaines, errare humanum est, convient parfaitement à la conduite des historiens soviétiques.

P.S. Comme mentionné, Vladimir Dounaïevski a publié dans le revue russe Histoire moderne et contemporaine (1995. N 4) la traduction russe de la lettre d’Albert Mathiez à Grigori Friedland, datée du 20 décembre 1930. Or, comme il me semble il y a lieu de présenter à nos lecteurs l’original de cette lettre, dont la copie dactylographiée est également conservée dans les archives de la Société des historiens marxistes auprns de l’Académie Communiste du Comité Exécutif Central de l’URSS (Les Archives de l’Académie des Sciences de la Russie. Fonds 377. Inventaire 1. Dossier 149a).

Lettre d’Albert Mathiez à Grigori Friedland

Paris, le 20 décembre 1930

Monsieur le Professeur,

J’ai publié l’article de M[onsieu]r Bouchémakine sans hésitation. Pour moi, il n’y a pas d’historiens de I-e, 2-e, ou 3-e catégorie. Cette hiérarchie communiste m’est inconnue. Je ne connais que des articles instructifs et des articles sans intérêt. J’ai estimé que l’article de M[onsieu]r Bouchémakine, bien qu’il fût hostile à mes thèses comme aux vôtres, m’apprenait quelque chose et c’est la raison pour laquelle je l’ai publié Vous me dites qu’il a travesti votre pensée. Je suis incapable d’en juger, ignorant la langue russe. Mais vous pouviez rectifier et j’accueillerai toujours votre rectification avec empressement.

En publiant l’article qui vous a déplu, j’ai voulu donner une preuve de mon libéralisme. Je dois même ajouter que M[onsieu]r Bouchémakine, que je n’ai pas l’honneur de conna’tre, m’a envoyé un nouvel article sur les correspondants de Marat. J’ai accepté cet article, bien que je ne sois pas d’accord avec l’auteur sur des points assez nombreux. Mais voilà que M[onsieu]r Bouchémakine, à ma grande surprise, m’envoie successivement deux cartes postales pour me demander de ne pas publier son article. Votre lettre me fait croire qu’on a fait peur au professeur de Kazan et que cette peur a brisé sa plume!

La suite de votre lettre me prouve que vous n’êtes plus capable de voir la vérité dns que votre gouvernement et votre parti sont en jeu.

Vous affirmez comme établies des choses absolument fausses. M[onsieu]r Herriot n’a jamais fait de propagande pour le boycottage économique de votre Révolution. C’est une calomnie ridicule que démentent toutes les paroles, tous les écrits, tous les actes de M[onsieu]r Herriot.

Vous affirmez que M[onsieu]r Tarlé, dont je m’honore d’être l’ami, devait être le ministre des affaires étrangères de la Contre-Révolution. J’ai sous les yeux la traduction française de l’Acte d’accusation dressé par ce Fouquier-Tinville de bas étage que j’appelle Krylenko. C’est sur la foi d’un Ramsine, étrange accusé que la prison a transformé en accusateur et qui n’hésite pas à faire parler les morts, a mis le nom de M[onsieu]r Tarlé (une première fois seul, une autre fois à coté de celui-ci de M[onsieu]r Milioukof) parmi ceux des futures ministres. Et cela vous suffit, à vous qui vous dites historien, pour que vous dites historien, pour que vous considériez M[onsieu]r Tarlé comme coupable. Vous ne songez pas un moment que le misérable Ramsine a pu user de ce nom sans le consentement de M[onsieu]r Tarlé, vous n’êtes pas frappé par l’invraisemblance de ce propos de table, vous ne remarquez pas que M[onsieu]r Tarlé n’est jamais cité une seule fois dans les réunions du soi-disant parti industriel, vous négligez délibérément tous le passé marxiste de l’homme qu’un misérable accuse sans le moindre commencement de preuve. Quiconque est nommé par le dénonciateur est pour vous un coupable! Quand je lis sous votre plume des affirmations aussi monstrueuses, je me dis que la passion politique vous a enlevé tout votre sens critique et je plains la malheureuse Russie.

Dès le premier jour, j’ai pris hautement la défense de M[onsieu]r Tarlé que je sais innocent parce que je connais ses pensées depuis longtemps. J’aurais été un lâfehe à mes yeux si je ne l’avais pas fait. Les débats du procès de Ramsine, la grâce qui l’a couronné m’ont prouvé que je ne me suis pas trompé et qu’aujourd’hui l’innocence n’est plus en sûreté dans votre pays qui gémit sous l’atroce oppression de contre-révolutionnaires peints en rouge.

Ce procès et d’autres qui suivront sans doute ont pour but de dériver sur de soi-disant conspirateurs la colère du peuple russe que l’échec certain du plan quinquennal risque de décha’her.

Les Machiavels qui tremblent en Kremlin n’hésitent pas à violer toute justice pour éviter le châtiment des masses qu’ils redoutent.

Vous osez comparer la situation actuelle de la Russie à la situation de la France en l’an II. Vous oubliez qu’en France la Terreur n’a duré qu’une année et qu’elle dure en Russie depuis 13 ans. Vous oubliez que la Terreur française, si courte qu’elle ait été, a suffi pour faire haïr du peuple de la République et retarder d’un sincle l’avnnement de la démocratie. Vous oubliez que la Terreur française se justifiait par des dangers réels. Le canon tonnait aux frontières. Les complets de l’intérieur n’étaient pas imaginaires. Dans la Russie actuelle, la guerre étrangère a disparu depuis 10 ans. Les complots sont l’nuvre du Gouvernement qui les invente pour faire durer sa tyrannie et accepter mes mensonges. Robespierre rappelait, pour les punir, les Carrier et les autres proconsuls couverts de crimes. Aujourd’hui les Carrier Russes sont récompensés et glorifiés.

Ne mêlez pas la science et le marxisme à une caricature abominable de notre grande Révolution! La science est aujourd’hui en Russie au service du mensonge et le marxisme y est mis en prison dans la personne de M[onsieu]r Tarlé et de bien d’autres, plus illustres, comme Trotsky [sic], Rakowsky, Préobrajenski etc., etc.

Les savants russes qui ne sont pas encore en exil ou en prison auraient pu peut-être essayer d’empêcher ces saturnales sans excuse. Ils ont préféré la plupart se mettre à la remarque et au service des ma’tres momentanés du Kremlin.

Qu’ils n’essaient pas de s’excuser en prétendant qu’ils ont voulu servir la Révolution prolétarienne! L’esprit de cette Révolution n’habite plus en eux, car cet esprit, qui animait Lénine, était un esprit de justice et de révolte contre l’autorité et leur esprit à eux est un esprit d’obéissance passive. La plupart ne sont plus que des serviteurs dociles ou tremblants d’un pouvoir aux abois qui creuse sa fosse par ses excès et finira promptement par dresser contre sa tyrannie quiconque sent, pense et parle.

S’il faut, pour conserver dont vous me parlez, m’associer à la défense aveugle d’un gouvernement et d’un régime aussi arbitraires, j’ai pris mon parti et fait le sacrifice. Je n’ai jamais flatté personne ni recherché les suffrages. Je continuerai à écrire ce que je pense, méprisant d’avance les commentaires dictés par l’esprit de parti. J’ai combattu seul contre l’école officielle française depuis 30 ans. Je ne déshonorerai pas ma vie par un calcul égoïste. Je proclamerai l’innocence d’Eugnne Tarlé comme j’ai proclamé celle d’Alfred Dreyfus.

Les historiens de Staline pourront m’attaquer tant qu’ils voudront. Je ne leur ferai pas l’honneur d’une réponse. La vérité qu’on n’étouffe pas pour toujours finira par se faire jour, même en Russie. Elle me vengera.

Ainsi je continuerai à travailler pour la vraie Révolution, celle qui n’asservit pas mais qui émancipe.

A. Mathiez

Глава V

Жак Годшо: взгляд со стороны[488]

Имя Жака Годшо (1907–1989), выдающегося французского историка, заслуженно пользовавшегося в международных научных кругах непререкаемым авторитетом, широко известно во многих странах, и в частности среди историков Французской революции XVIII столетия. На протяжении своей долгой научной деятельности он внес неоценимый вклад в разработку политической истории Революции и ее влияния на другие страны. Ж.-Р. Сюратто по праву считал его одним из пяти крупнейших специалистов XX в. по истории Французской революции, наряду с А. Оларом, А. Матьезом, Ж. Лефевром и А. Собулем[489].

Ж. Годшо вступил в большую науку в переломную для французской историографии пору, когда четко обозначилась тенденция возрастания интереса к исследованию экономической истории, что нашло отражение в деятельности Ж. Жореса и созданной в 1903 г. по его предложению Комиссии по изучению экономической и социальной истории Революции, а позднее привело к основанию в 1929 г. Л. Февром и М. Блоком журнала «Анналы экономической и социальной истории». И тем не менее внимание начинающего исследователя было приковано к проблемам политической истории. Ученик А. Матьеза, Ж. Годшо по его совету приступил в 1920-х гг. к систематическому исследованию тогда еще слабо изученного периода Революции – Директории[490]. После безвременной кончины А. Матьеза в 1932 г. Ж. Годшо продолжил изыскания под руководством Ж. Лефевра, которого считал одним из своих учителей[491]. В 1933 г. он даже специально переехал в Страсбург, где работал Ж. Лефевр, а с 1935 г. преподавал в Высшем военно-морском училище Бреста[492].

С началом гитлеровской агрессии Ж. Годшо, будучи истинным патриотом, счел своим долгом, как и многие французские историки, сменить перо на оружие. В годы оккупации Франции упорно преследуемый нацистами за еврейское происхождение, он принял участие в движении Сопротивления и смог вернуться к научной работе лишь после изгнания захватчиков с родной земли. Расцвет его творчества пришелся на послевоенный период, когда Ж. Годшо обосновался в Тулузе, где стал преподавать в местном университете. В 19611971 гг. он занимал там должность декана гуманитарного факультета. В Тулузе Ж. Годшо провел большую часть своей жизни и создал свои основные труды, переведенные на многие иностранные языки. Будучи прекрасным организатором науки, он многое сделал для развития исследований по истории Революции на юге Франции [493].

В 1975–1985 гг. Ж. Годшо возглавил Комиссию Французской революции при Международном комитете историков, а с 1959 г. и до конца своей жизни являлся одним из сопредседателей Общества робеспьеристских исследований.

Я не ставлю себе целью дать здесь всестороннее освещение богатого творческого наследия Ж. Годшо – более 25 книг и 200 статей по различным сюжетам политической истории Французской революции и наполеоновской эпохи, многочисленные историографические обзоры и т. д.[494] Такую задачу просто не осилить в рамках одной статьи. Моя цель скромнее: воссоздать портрет знаменитого историка через призму моего личного восприятия, а также коснуться темы его научных связей с советскими коллегами, свидетельствовавшими о бескорыстной заинтересованности французского ученого в углублении и расширении сотрудничества историков двух стран.

* * *

Поступив в декабре 1977 г. в аспирантуру Института всеобщей истории АН СССР, я под руководством В.М. Далина занялся изучением политической истории времен Директории. Этот период Французской революции был совершенно не разработан ни в дореволюционной, ни в советской историографии. Удивляться здесь нечему, если учесть своеобразие развития советской исторической наук, и тому были весьма веские причины, суть которых я тогда не понимал. Во-первых, долгое время история Директории, в соответствии со сталинской оценкой Французской революции, не рассматривалась в качестве составной части последней[495]. Кроме того, французское крестьянство, удовлетворенное приобретением земельной собственности в предшествующий период Революции, не проявляло при Директории особой активности. Пассивностью тогда отличалось и поведение городских низов. Иначе говоря, в этот период не было во Франции широкомасштабных социальных конфликтов. А поскольку для марксистской исторической науки наибольший интерес представляла именно тема классовой борьбы, история Директории почти полностью выпала из поля зрения советских историков. По существу, их интересовала лишь история бабувистского движения[496].

Деятельность правых политических сил, не говоря уже об истории контрреволюции, а также многие другие аспекты Французской революции, не имеющие прямой связи с классовой борьбой и идеологией народных масс, оставались для советской историографии сюжетами не слишком желательными. И сегодня, оглядываясь на обстоятельства выбора предложенной В.М. Далиным темы моей кандидатской диссертации о перевороте 18 фрюктидора (по сути, о французской контрреволюции), я поражаюсь, как она вообще была утверждена.

В первом же разговоре со мной на этот счет В.М. Далин посоветовал прочесть обобщающие монографии А. Матьеза и Ж. Лефевра по истории Директории[497]. И вот в первых числах января 1978 г., открыв в библиотеке ИНИОНа «Директорию» А. Матьеза, я впервые увидел фамилию его ученика – Жака Годшо, взявшего на себя труд подготовить к печати книгу после безвременной кончины ее автора (впоследствии он называл эту работу честью для себя)[498]. После ознакомления с книгами двух выдающихся историков, я, не дожидаясь указаний В.М. Далина, начал сам искать необходимую мне литературу в каталоге библиотеки и первым делом просмотрел карточки на книги Ж. Годшо. Передо мной открылся многообразный и радужный мир истории не только Директории, но и всей революционной эпохи. Правда, тогда же состоялось и мое первое знакомство с трудами других крупных специалистов по истории Директории – А. Собуля (его переведенные на русский язык книги я успел приобрести еще в студенческие годы)[499], Ж.-Р Сюратто, И. Волоха и др. Но поскольку книги Ж. Годшо по моей тематике представляли для меня наибольший интерес, то первым делом заказал его исследования о контрреволюции[500]. Только после этого на моем письменном столе появились и другие его монографии, такие как «Комиссары армии в годы Директории», «Учреждения Франции в годы Революции и Империи»[501] и др., в том числе те, где излагалась теория «атлантической» революции, хотя я ничего тогда о ней не знал. Признаюсь, я довольствовался пока лишь беглым просмотром его книг, поскольку для глубокого осмысления у меня не хватало времени: я готовился к выступлению на заседании сектора Новой истории капиталистических стран Европы, где должны были утвердить тему моей кандидатской диссертации.

Тем не менее первое, даже беглое, знакомство с богатейшим творчеством Ж. Годшо произвело на меня неизгладимое впечатление. Было очевидно, что природа наделила его не только несгибаемой волей, но и завидным трудолюбием, сопоставимым лишь с «титанической» работоспособностью Жильята – героя романа «Труженики моря» В. Гюго. Я был поражен тем, как много он успел написать в отличие от советских франковедов. Тогда я еще не понимал, что нелепо прибегать к такому прямолинейному сравнению. Мало того, что французский историк проживал в непосредственной близи от мест хранения необходимых ему источников, он еще имел широкие возможности для длительных заграничных научных командировок в другие страны, тогда как его советские коллеги, за редкими исключениями, были этого лишены.

Впоследствии я с особым вниманием и с большой для себя пользой прочел основные труды Ж. Годшо и быстро понял, как истории Французской революции повезло, что этот французский историк еврейского происхождения[502] выбрал именно ее. Происхождение, по признанию самого Ж. Годшо, сыграло решающую роль в окончательном определении его научных интересов. Лишившись материнской ласки в шестилетнем возрасте, Ж. Годшо много позже вспоминал об одном из эпизодов своего детства: в 1911 или 1912 г. в своем родном городе Люневилле, проходя в одном из парков мимо памятника аббату Грегуару, он спросил у матери, кто это? Мать ответила: человек, которому они, французские евреи, обязаны тем, кем они есть. Пятилетний ребенок, естественно, не мог осмыслить всю суть ответа, но позднее он узнал о деятельности аббата Грегуара, ратовавшего в 1791 г. в Учредительном собрании за предоставление проживавшим во Франции евреям полной свободы передвижения, равенства в гражданских правах с французами[503] и достигшего на этом неимоверно сложном пути блестящего успеха[504]. По признанию историка, после этого «откровения» он стал испытывать восхищение Французской революцией, что побудило его с самого начала своей учебы в высшем учебном заведении заинтересоваться ею и специализироваться на этом важном периоде истории Франции[505].

С годами, по мере углубления в сложные перипетии французской историографии, интерес к этому именитому исследователю у меня возрос. Тому были разные причины. Прежде всего, я заметил, что Ж. Годшо был историком-архивистом, а это обстоятельство для меня имеет первостепенное значение: так меня воспитывали мои наставники еще в студенческие годы, а позднее на необходимости использования архивной документации для воссоздания полноценной картины исторических событий упорно настаивал и В.М. Далин. Уже первая серьезная монография Ж. Годшо о комиссарах Директории поразила меня обилием использованных первоисточников, извлеченных из архивов различных европейских стран (Германии, Швейцарии, Италии и др.), и скрупулезным их изучением.

Со временем я стал еще выше его ценить за колоссальные разносторонние знания, обширнейшую эрудицию (я всегда считал ее одним из основных достоинств историка), во многом способствовавшую расширению моей собственной. Особо хотелось бы подчеркнуть также ясность его языка. Блестящий стилист, Ж. Годшо, как никто из его французских коллег, умел выражать сложнейшие мысли доступным языком и зачастую в художественной форме. Ряд его глубоко научных книг, таких как «Взятие Бастилии», «Контрреволюция» или «Граф д’Антрэг», написаны столь живо и увлекательно, что почти не отличаются от остросюжетных художественных романов Ж. Санд, Э. Сю или А. Дюма-отца.

Мне особо импонировал постоянный интерес Ж. Годшо к самой сложной дисциплине исторической науки – историографии, к которой я сам со студенческих лет относился неравнодушно, с большим интересом читая изредка появлявшиеся в советских научных изданиях статьи о жизненном пути и творчестве некоторых крупных историков, таких как Е.В. Тарле, М.В. Нечкина и др. Испытывая особый интерес к этой отрасли науки, я, однако, еще не представлял себе, что она отнюдь не для начинающего исследователя. С первых месяцев обучения в аспирантуре в поисках материалов по истории Директории в журнале «Исторические анналы Французской революции» я заметил, что буквально в каждом номере Ж. Годшо, помимо собственно статей, публиковал по несколько рецензий на книги французских и зарубежных исследователей[506]. Столь щедрое отношение к автору со стороны руководства периодического издания не могло не поразить советского историка, привыкшего к тому, что авторы у нас порою ждали годами права даже на одну-единственную публикацию в журнале.

Для меня своего рода открытием явилось сотрудничество Ж. Годшо с журналом «Ревю историк», где он регулярно публиковал написанные на высоком научном уровне пространные историографические обзоры, в которых подвергал критическому анализу достижения мировой науки за семь-восемь лет в изучении Французской революции. К сожалению, эта позитивная тенденция, присущая французской историографии в целом, не нашла подражателей в советской науке. Правда, советские историки изредка освещали достижения отечественной науки в области изучения Французской революции, но, поскольку их итоговые обзоры не носили, к сожалению, регулярного характера[507], проделанная ими работа была не сопоставима с колоссальными усилиями Ж. Годшо.

Меня также в немалой степени привлекал независимый характер Ж. Годшо – беспартийного историка, не примыкавшего ни к одному из направлений французской исторической науки и не принадлежавшего ни к одной исторической школе. Его ученик К. Птифрер считал такую позицию одним из достоинств своего учителя, делавшей ему честь. По свидетельству К. Птифрера, Ж. Годшо «восхищался одновременно и Жаном Жоресом, и Шарлем де Голлем. Он с интересом следил за работами “школы Анналов”, не принадлежа к ней. Ни в коей мере не будучи марксистом, он признавал значение некоторых аспектов марксистской интерпретации и при необходимости прибегал к ней. Он с большой гордостью носил эпитет независимого историка» [508].

* * *

Советским историкам, и в том числе В.М. Далину и А.В. Адо, было известно, что Ж. Годшо, не принимая марксизм полностью, тем не менее, в оценке истории Французской революции как социального переворота придерживался сходной с ними позиции. Примечательна одна из наших бесед с А.В. Адо. В ноябре 1983 г. Анттолий Васильевич высказался о том, что концепция Французской революции Ж. Годшо близка к интерпретации истории Революции советскими историками. В то же время он выразил свое недовольство его рецензией на книгу «Постижение Французской революции» Ф. Фюре[509]. По мнению А.В. Адо, Ж. Годшо «не понял ее главного содержания». Поскольку прошедшие годы стерли из моей памяти содержание рецензии, я ограничился замечанием, что французский историк все же не обязан смотреть на историю Французской революции глазами советского историка-марксиста, с чем он согласился.

Однако пять лет спустя, вспомнив про этот разговор, я перечел указанную рецензию Ж. Годшо. Оказалось, что в 1983 г. и А.В. Адо, sit venia verbo, и я упустили одну важную деталь в тексте Ж. Годшо. Суть дела такова: А.В. Адо долгие годы полимизировал с представителями «критического» течения французской историографии, в том числе с одним из лидеров «третьего поколения» «Анналов» Ф. Фюре, о направлении социально-экономического развития Франции при Старом порядке и о характере Французской революции. Читая рецензию Ж. Годшо, он в отличие от меня, несомненно, обратил внимание на то, что ее автор обошел молчанием эти важнейшие аспекты, что, по-видимому, и вызвало реплику А.В. Адо о проявленном Ж. Годшо «непонимании», так как именно их советский историк считал осью той концепции Французской революции, которую во второй главе своей книги предложил Ф. Фюре. Неслучайно после того, как эта глава в виде статьи была в 1971 г. опубликована в «Анналах», А.В. Адо написал на нее критическую рецензию[510].

Между тем Ж. Годшо вполне осознанно воздержался от обсуждения соответствующей главы книги Ф. Фюре, отметив: «Я не намерен говорить о второй главе, посвященной революционному катехизису», так как она, как он разъяснял, «представляет собой критику воззрений А. Собуля и К. Мазорика, на которую оба уже ответили». В заключение Ж. Годшо подчеркнул: «Я предпочитаю четкие и логичные выводы Собуля и Мазорика слишком усложненным и туманным рассуждениям Франсуа Фюре»[511]. Таково было его отношение к марксистской интерпретации истории Французской революции.

Это отнюдь не означает, что между подходами Ж. Годшо и советских историков к истории Французской революции не было подчас довольно существенных расхождений методологического характера.

В связи с этим необходимо упомянуть о нашумевшей теории «атлантической» революции и на отношении к ней самого ее автора. Эта теория, впервые выдвинутая Ж. Годшо вместе с американским историком Р Палмером в 1955 г. на Римском конгрессе по историческим наукам, была позднее развита им в ряде книг[512], представляющих значительный научный интерес.

Изначально оба автора новой теории неоднократно подвергались ожесточенной критике со стороны представителей различных историографических направлений [513], прежде всего со стороны советских и французских историков-марксистов[514]. Обусловливая появление этой теории главным образом необходимостью обоснования созданного в 1949 г. при холодной войне военно-политического блока НАТО, оппоненты Ж. Годшо и Р. Палмера, исходя из сложившейся на международной арене напряженной политической обстановки, сконцентрировали внимание исключительно на представлявших для них наибольший интерес политических обстоятельствах, послуживших, как они полагали, единственной причиной, побудившей авторов теории интерпретировать историю Французской революции под новым углом зрения.

В то же время, как нам представляется, критики теории «атлантической» революции и впредь избегали ее всестороннего анализа, а это существенное обстоятельство привело в конечном счете к отрицанию какого бы то ни было ее познавательной ценности. Между тем теория Ж. Годшо и Р Палмера имела, на мой взгляд, важное позитивное значение, предлагая не ограничиваться при исследовании революционной эпохи одними лишь национальными рамками, а рассматривать революционные события на широком фоне европейской и всемирной истории, заниматься сравнительным изучением революционных мутаций в различных странах. Подход Ж. Годшо и Р. Палмера позволял также пролить свет на влияние Французской революции за пределами Франции, до того времени досконально не исследованного. К тому же книги обоих авторов содержали богатейший фактический материал, значение которого трудно переоценить.

Политические и идеологические аспекты критики, безусловно, полностью превалировали над чисто научным обсуждением этого нового подхода в изучении революционных потрясений конца XVIII – начала XIX столетия в мировом масштабе и лишали оппонентов Ж. Годшо и Р Палмера возможности проявить многоплановый и глубоко научный подход. По моему мнению, именно такая интерпретация теории «атлантической» революции позволила бы критикам намного более объективно оценить вклад обоих авторов и способствовала бы не только выяснению легших в ее основу политических обстоятельств, наличие которых я не оспариваю, но и точному определению значимости этого оригинального подхода.

Ж. Годшо не раз отвечал на явно одностороннюю интерпретацию его теории марксистскими коллегами. Чтобы сохранить беспристрастность, отмечу, однако, что он и сам не всегда отличался последовательностью в трактовке критических замечаний некоторых из своих оппонентов, то полностью отрицая какую-либо политическую подоплеку теории «атлантической» революции[515], то уклончиво возлагая ответственность за ее привнесение на одного Р. Палмера, кого позднее стал подозревать в тайном замысле дать «историческое оправдание атлантическому союзу» в 1955 г. в представленном конгрессу докладе и неизбежно предстоявших обсуждениях[516]. В любом случае, на склоне лет Ж. Годшо, отвечая на политические и подчас крайне тенденциозные обвинения[517], писал: «В этом анализе [теории] есть и соответствие действительности, и ложные тезисы (il y a du vrai et du faux dans cette analyse). Но ни Палмер, ни я никогда не имели желания отрицать характерные черты Французской революции и ее величие»[518]. Хочу обратить внимание на эти его слова, поскольку А. Собуль и А.З. Манфред даже в середине 1970-х гг. продолжали, на мой взгляд, несправедливо критиковать Ж. Годшо за отрицание «исторического величия» и «национальных цветов» Французской революции[519], несмотря на заметную эволюцию его взглядов в 19601970-х гг., проявившуюся в усилении внимания к социальной стороне Революции[520].

Тем не менее отметим, что даже в конце 1960-х гг. отношение А.З. Манфреда к творчеству Ж. Годшо стало намного более почтительном. Об этом можно судить по письму Альберта Захаровича от 20 февраля 1969 г. немецкому историку М. Коссоку в связи с изданием в ГДР в переводе на немецкий его статьи «Великая французская революция XVIII в. и современность. (К 175-летию революции)», в оригинале которой в 1964 г. он подверг, как уже отметили, резкой критике теорию «атлантической революции»[521]. А.З. Манфред обратился к М. Коссоку с просьбой исключить один абзац и его «заменить следующей фразой»: «Проф[ессор] Годшо является автором превосходного капитального исследования о комиссарах Директории и ряда других весьма ценных работ. Я весьма высоко расцениваю вклад, внесенный профессором] Годшо в изучение истории конца XVIII – нач[ала] XIX века и отношусь с большим уважением к этому крупному ученому и его трудам. Тем досаднее, что по одному вопросу мне придется с ним спорить»[522]. Его просьба была выполнена немецкими коллегами М. Коссоком и И. Бахом, в ответном письме которых от 9 марта 1969 г. было написано: «В соответствии с Вашим желанием мы изменили второй абзац на 24ой странице и экстренной почтой отправили измененный текст в издательство»[523].

В целом не могу не согласиться с выводом Ж. Годшо о том, что спор по поводу теории «атлантической» революции был проекцией идеологических баталий холодной войны на плоскости исторической науки[524]. Намного более объективная оценка этой теории была дана во французской исторической науке уже после кончины Ж. Годшо, в частности историком-марксистом М. Вовелем. Он по праву подчеркнул неоспоримые заслуги Ж. Годшо в расширении перспектив исследований о влиянии Французской революции на обширные географические пространства и подчеркнул плодотворность такого метода в изучении революционной эпохи, открывающего, в особенности, новые рубежи для сравнительного исследования европейских революций в различных странах – от Италии до Центральной Европы[525]. Полностью разделяю такую оценку.

О решительности самого Ж. Годшо отстаивать необходимость изучения истории Французской революции на широком фоне революционных событий в Европе и Америке свидетельствует хотя бы тот факт, что он не отказался от «атлантической» теории не только после выхода Франции из НАТО в 1966 г., но и в последующие годы [526]в отличие от Ф. Фюре, часто менявшего свои взгляды по частным вопросам, не всегда это обосновывая[527].

* * *

Если советские историки были в курсе всех основных обозначившихся сдвигов и процессов во французской историографии, то, к сожалению, того же нельзя сказать об осведомленности французских исследователей относительно достижений советской исторической науки. Причина тому – их незнание русского языка. Однако, несмотря на это и на имевшиеся существенные разногласия, Ж. Годшо проявлял к работе советских историков неизменный интерес и прилагал активные усилия для развития сотрудничества. Он неоднократно принимал участие в двусторонних встречах историков СССР и Франции, выступал с рецензиями на работы советских коллег (в частности, А.З. Манфреда и В.М. Далина), переведенные на французский язык, сам неоднократно публиковался во «Французском ежегоднике» и выступил одним из авторов сборника «Великая французская революция и Россия»[528].

Словом, с советскими историками Ж. Годшо связывала многолетняя творческая дружба. В свою очередь, и А.З. Манфред высоко ценил личный вклад «крупнейшего специалиста по проблемам истории Французской революции» «в развитие научного сотрудничества историков наших двух стран»[529]. Но мне все же гораздо проще судить о связях Ж. Годшо с советскими историками на примере его взаимоотношений с В.М. Далиным, и в особенности по их переписке, поскольку возможностей лично встретиться у них было немного: Виктор Моисеевич принадлежал к числу «невыездных», а французскому историку довелось побывать в СССР лишь дважды – для участия в работе IV коллоквиума советских и французских историков в Ереване (1969) и XIII Международного конгресса историков в Москве (1970).

В.М. Далин, человек крайне добросовестный и высоко ответственный, с готовностью сообщал французскому коллеге о новейших советских публикациях по истории Франции, отправлял ему не только выпуски «Французского ежегодника», очередные тома сочинений Г. Бабефа, свои монографии и статьи, но и другие советские издания[530].

Поэтому после выхода первых же моих статей по истории Директории В.М. Далин сразу порекомендовал мне отправить их оттиски на просмотр Ж. Годшо, тем более что тот публиковал в «Ревю историк» аналитические обзоры по историографии. В отличие от некоторых своих французских коллег, Ж. Годшо, несмотря на преклонный возраст, не счел ниже своего достоинства отвечать на мои письма и высказывать мнение о первых работах начинающего советского исследователя. Его послания свидетельствовали о том пристальном внимании, с которым он следил за публикациями во «Французском ежегоднике», ибо относительно опубликованных в нем моих статей он неизменно сообщал, что еще до получения оттисков был знаком с их содержанием, поскольку в ежегоднике тогда все статьи сопровождались резюме на французском языке.

Особенно мне запомнилось первое письмо Ж. Годшо – о моей статье «Павел I и Людовик XVIII»[531], посланное в Институт истории СССР АН СССР, оттуда было отправлено в Институт археологии и этнографии АН АрмССР, и только потом доставлено в Институт истории, где я работал. Как и В.М. Далин, я не сомневался, что тематика моей статьи, написанной на основе неопубликованных документов Архива внешней политики Российской империи, заинтересует Ж. Годшо, крупнейшего специалиста по истории французской контрреволюции. Но письменного отклика с его стороны, признаюсь, не ожидал. На основе одного резюме им была дана всесторонняя, глубоко научная оценка моего текста. Было в особенности приятно прочесть следующее: «Сожалею только, что не знаю русского языка, чтобы прочесть ее полностью»[532]. В тот же вечер я отправил копию этого письма В.М. Далину, вскоре приславшего лапидарный ответ: «Очень за Вас рад» [533].

Ж. Годшо и в последующих письмах неоднократно высказывал свое сожаление в связи с незнанием русского языка. Меня очень огорчило одно из его писем, после того как я отправил ему свою статью о выборах V года (1797) в Законодательный корпус при Директории[534]. Он писал: «Поскольку, к несчастью, я не знаю русского, то не смог ее прочесть»[535]. Правда, он поблагодарил меня за ссылки на его исследования: на сей раз это оказалось единственно доступным для него в моей статье, ибо в журнале «Новая и новейшая история» статьи публиковались тогда без резюме на европейских языках.

Поскольку его мнение о некоторых затронутых мною дискуссионных темах представляло несомненный интерес, мне ничего не оставалось, как отправить ему написанное специально для него резюме статьи на французском языке. Незамедлительно последовал его ответ. Однако на этот раз, в отличие от предыдущих, он высказал соображения, свидетельствующие о его неполном согласии с некоторыми из моих интерпретаций, что меня не удивило. Ж. Годшо, в частности, выразил удивление в связи с приведенным мной сообщением российского посла в Испании Бицова о создании в годы Директории на Пиренеях войскового подразделения французских эмигрантов. Первостепенное значение в победе роялистов на выборах V года он придавал роялистской пропаганде, а не недовольству народа внутренней политикой Директории, как я утверждал. Он обращал также мое внимание на деятельность на Юге секретной организации «Аа», что мною было упущено из-за отсутствия необходимой источниковой базы. И он настаивал, что для меня было намного существеннее, на решимости Директории прибегнуть к помощи армии для осуществления государственного переворота начиная с июня 1797 г.[536]

Мне как автору письмо Ж. Годшо не только давало повод для размышлений, но и доставило большое удовольствие, ибо наконец-то мне предоставилась возможность полемизировать с ним напрямую. В ответном письме я безоговорочно принял его замечание, связанное с деятельностью роялистских организаций на Юге, и выразил уверенность в достоверности информации Бицова, ссылаясь при этом и на его донесения за 1798 г., которые в статье не использовал[537]. Что касается спорного вопроса об осмыслении Директорией роли армии в судьбах Республики, я подтвердил свою прежнюю позицию, согласно которой в понимании некоторыми членами Директории роли армии решающим рубежом стали выборы V года, открывшие путь для государственного переворота 18 фрюктидора (4 сентября). При этом я отлично сознавал, что наша полемика о существенных вопросах по истории Директории все же не была, да и не могла быть полноценной, поскольку с текстом моей статьи он не был знаком. Как бы то ни было, Ж. Годшо не обошел молчанием мой ответ: «Меня очень заинтересовали Ваши соображения по поводу моего письма от 30 марта. Они мне представляются очень верными»[538], – писал он в ответном послании.

Учитывая постоянный и неослабевающий с годами интерес Ж. Годшо к советской науке, я после кончины В.М. Далина взял на себя труд отправлять ему не только мои статьи, но и, по возможности, книги других советских исследователей по истории Французской революции. Запомнилась его восторженная реакция на монографию Б.С. Итенберга «Россия и Великая французская революция»[539], автор которой применял совершенно новый подход к исследуемой теме, впервые обратившись к изучению образа Революции в коллективной памяти россиян на протяжении XIX столетия. После ознакомления с этой книгой Ж. Годшо писал: «Я никогда так не сожалел о моем незнании русского языка. Я смог прочесть всего-навсего заглавия [глав. – В. П.]»[540]. Интересно отметить, что здесь он практически дословно процитировал своего учителя

A. Матьеза, как-то заявившего: «Я никогда так не сожалел, как сейчас, что не использовал своей молодости для того, чтобы приобрести это совершенно необходимое знание»[541].

Это обстоятельство, являвшееся, к сожалению, своего рода «ахиллесовой пятой» для представителей различных поколений и направлений французской исторической науки, во многом ограничивало их возможности получить полноценное и всестороннее представление о достижениях в тех областях науки, которым они посвятили свою жизнь. Об этом они неоднократно высказывались с большой досадой.

* * *

Будучи с 1978 г. постоянным читателем «Исторических анналов Французской революции», я с большим интересом просматривал, в частности, обширный раздел рецензий, где разные авторы, и в особенности Ж. Годшо, регулярно освещали новейшие достижения исторической науки в изучении истории Революции не только во Франции, но и за ее пределами. В то же время у меня душа болела из-за того, что за долгие годы ни разу мне так и не попалась на глаза хотя бы одна рецензия на русскоязычное советское издание. Ж. Годшо, о чем я уже говорил, подвергал критическому разбору лишь те книги и статьи советских историков, которые переводились на французский язык.

Мое терпение, наконец, лопнуло, и зимой 1988 г. в Ереване, в беседе с Ш.-О. Карбонелем, учеником Ж. Годшо, я критически высказался о том, что французские коллеги «пренебрегают» достижениями советской науки, и предложил писать для «Исторических анналов Французской революции» рецензии на книги советских франковедов. Выслушав это предложение, мой собеседник после некоторых раздумий и не слишком охотно – советские-то журналы, как он заявил, уделяют внимание лишь работам французских историков-марксистов – пригласил меня выступить в роли рецензента и представить в журнале пару новейших советских изданий.

После его отъезда я написал две рецензии на книги В.А. Дунаевского и А.Б. Цфасмана о Н.М. Лукине и Л.А. Пименовой о дворянстве накануне Французской революции[542]. Их я отправил на просмотр Ж. Годшо как одному из руководителей журнала, – после кончины А. Собуля у меня в то время не было других выходов на руководство издания. Вскоре я получил одобрительный ответ, где отмечалось: «С большим интересом прочел Ваши рецензии и отправляю их той же почтой Мишелю Вовелю с просьбой опубликовать их как можно быстрее в “Исторических анналах Французской революции”. Думаю, что книги, на которые Вы написали рецензии, неизвестны большинству наших французских коллег. Чтение этих рецензий доставит им радость» [543].

Почти год спустя я написал еще одну рецензию – на упомянутую монографию Б.С. Итенберга, но при этом посчитал не лишним заранее посоветоваться с Ж. Годшо. Узнав о моем намерении, он и на сей раз поддержал мое предложение: «Исследуемая тема интересна и оригинальна. Ваша рецензия для “Исторических анналов Французской революции’à будет желанной»[544]. По стечению обстоятельств, М. Вовель опубликовал все три рецензии в одном номере журнала, причем именно в том, который был посвящен памяти Ж. Годшо[545]. Мне было очень грустно, что мой вдохновитель не смог прочесть их в опубликованном виде. Но не сомневался, что выйди они в свет при его жизни, он бы, конечно, откликнулся. В то же время я воспринял эти публикации в посвященном ему номере как возвращение моего скромного долга светлой и незабвенной памяти историка, которому я столь многим был обязан в науке.

То, что не довелось сделать Ж. Годшо, после его кончины выполнил А.В. Адо. О выходе этого номера журнала я, находясь в конце 1990 г. в Ереване, узнал из письма Анатолия Васильевича, которому мой ереванский адрес до того времени даже не был известен. В отличие от многих своих советских коллег, не считавших, по-видимому, необходимым уделять внимание популяризации своих достижений во Франции, он сразу же откликнулся на мою инициативу: «Только что получил “AHRF’à N 281, и увидел там Ваши рецензии на книги В.А. Дунаевского, Л. Пименовой и Б. Итенберга. Поздравляю Вас с их выходом, в [этой] связи и хочу сказать Вам, что Вы сделали очень нужное дело. Обычно за границей очень плохо знают о том, что мы публикуем о Фр[анцузской] рев[олюции], и в этом плане информация, которую Вы делаете, очень существенна. Если найдете Вы время, – думаю, неплохо Вам и дальше продолжать это (стать в том смысле советским Годшо), держать французских коллег в курсе того, что мы делаем»[546].

Весьма тронутый, я в ответном письме поблагодарил А.В. Адо за информацию, за проявленное внимание и добрые слова. Заинтересованный в продвижении нашего общего дела, он и впредь неоднократно поддерживал меня как в своих письмах, так и в личных разговорах, высказывая свое твердое убеждение в необходимости упрочения этой позитивной тенденции. Так, в письме от 12 января 1991 г. он писал: «Полностью разделяю Ваши мысли о необходимости как можно полнее информировать французских коллег о наших работах, тем более что M. Vovelle (он и мне говорил об этом) тоже так считает. Просто мы очень неповоротливы в этом деле, и тем более надо приветствовать Вашу инициативу и Ваши усилия. Очень надеюсь, что Вы и далее сможете выкраивать время для этой столь нужной работы»[547].

Попутно отметим, что первые попытки в этом направлении были предприняты еще крупнейшим представителем дореволюционной российской науки Н.И. Кареевым, а затем – одним из основоположников советской марксистской исторической школы Н.М. Лукиным. Оба они выступали в авторитетных французских журналах с обстоятельными обзорными статьями о достижениях российской и советской науки[548]. К сожалению, последователей у них не было.

Я давно заметил, что Анатолий Васильевич, с которым я общался не так часто, будучи крупным организатором науки, внесшим неоценимый вклад в развитие советской исторической науки, так же как В.М. Далин и Г.С. Кучеренко, был всецело поглощен бескорыстным служением делу, не стремясь выставлять напоказ свое имя[549].

В то же время после разговора с Ш.-О. Карбонелем я задумался над тем, что его упреки в адрес советских историков не лишены основания. Ведь мы, теперь уже бывшие советские историки, концентрировали внимание главным образом на достижениях марксистской науки во Франции, а что касается представителей других направлений, и в частности «критического», группировавшихся вокруг школы «Анналов» и именуемых у нас в стране «ревизионистами», то к их научному творчеству проявлялось очевидно предвзятое отношение. Мы либо обходили молчанием труды этих авторов по истории Французской революции, либо писали о них под определенным, четко проявляющимся негативным углом зрения, подвергая их взгляды жесткой критике только на том основании, что они шли вразрез с марксистской интерпретацией истории Революции. Обе тенденции прекрасно прослеживались на Западе, о чем не раз писали и напрямую нам говорили многие выдающиеся французские исследователи, в том числе Э. Леруа-Ладюри и М. Ферро.

Не одобряя в глубине души такое отношение к французской исторической науке, я поделился этими мыслями с А.В. Адо. Вскоре выяснилось, что и он ратовал за представление на должном научном уровне достижений французской немарксистской науки в советских журналах, а потому одобрил мою позицию и на этот раз, за что я ему был весьма признателен. В январе 1991 г. он писал мне в этой связи: «Разумеется, справедливо и другое – наши отклики на французские работы; и здесь Ваши усилия очень уместны. Рецензия З.А. Чеканцевой прошла редколлегию [“Новой и новейшей истории”] [см. об этом далее. – В. П.], надеюсь, скоро будет опубликована. Отклик Ваш на “Dictionnaire historique de la Rév[olution] fr[ançai]se’à был бы очень нужен[550]; и, одновременно, очень бы важно откликнутся на изданный под руков[одство]м Furet и Ozouf “Dictionnaire critique de la Révolution française”. Словом, я желаю Вам всякого успеха в том важном и нужном деле, которому Вы посвятили усилия»[551].

Но в годы советской власти дать объективную оценку достижениям западной немарксистской науки было делом не из простых. Ведь даже Ж. Годшо, не раз выступивший с острой критикой в адрес Ф. Фюре, был «удостоен» со стороны одного из советских авторов, М.Н. Соколовой, для которой марксистские постулаты превратились в буквальном смысле слова в «idées fixes», «почетного» титула «буржуазного историка»[552]. Попутно отмечу, что в 1984 г. при подготовке одного историографического обзора[553] у меня появилось желание выступить против такой несправедливой, по моему убеждению, оценки Ж. Годшо. Однако Е.Б. Черняк, человек крайне осторожный и очень доброжелательно ко мне относившийся, с советами которого я неизменно считался как в научных, так и в жизненных вопросах, категорически воспротивился этому, исходя из моих интересов. Выслушав внимательно его возражения, я решил воздержаться от своего намерения. Однако когда горбачевская оттепель, неудачно названная перестройкой, всколыхнула все сферы жизни советского общества, открыв их новым веяниям, я все-таки не упустил первую же появившуюся возможность. чтобы хотя бы в общих чертах выразить свое негативное отношение по поводу такой оценки.

Итак, после разговора с Ш.-О. Карбонелем я решил в меру своих возможностей предпринять кое-какие шаги, направленные на популяризацию в советских журналах достижений французских историков, не придерживавшихся марксистской методологии. После кончины В.М. Далина в 1985 г. у меня возникли затруднения с публикацией статей во «Французском ежегоднике», и я стал сотрудничать с журналом «Новая и новейшая история». К руководителям журнала, ныне покойным Е.И. Тряпицину и В.Д. Вознесенскому, я обратился в 1988 г. с предложением написать рецензию на только что появившуюся книгу Ж. Годшо «Французская революция. Комментированная хронология, 1787–1799». Вот там-то, в одной из сносок, с согласия

B. Д. Вознесенского, к которому всегда относился с глубоким и искренним уважением, я выразил свое недоумение характеристикой Ж. Годшо как «буржуазного историка»[554].

Как только эта рецензия была написана, я сообщил о том Ж. Годшо. Будучи олицетворением пунктуальности, о чем я могу судить исходя из нашей переписки [555], он сразу же мне ответил и выразил свою признательность[556]. Увы, эту рецензию ему уже не было суждено увидеть в опубликованном виде. Но на этот раз меня поблагодарили члены его семьи. Несмотря на высказанные мной некоторые критические соображения, в том числе в связи с теорией «атлантической» революции, его сын Тьерри Годшо, проживающий в Париже, написал: «Рецензия на работу моего отца “Хронологические комментарии Французской революции’à в журнале “Новая и новейшая история’à получена моей матерью, поручившей мне поблагодарить Вас. Она очень тронута вниманием и хвалебными оценками, которые Вы сочли возможным высказать о последней книге моего отца»[557].

Помня о замечании Ш.-О. Карбонеля, я посчитал целесообразным организовать, уже после смерти Ж. Годшо, публикацию рецензии и на переиздание его книги «Взятие Бастилии»[558], тем более что его постоянный оппонент по теории «атлантической» революции А.З. Манфред в свое время охарактеризовал ее (наряду с монографией «Комиссары армии в годы Директории») как «образцовую»[559]. Поскольку за короткий срок в журнале «Новая и новейшая история» мне пришлось выступить о Ж. Годшо дважды[560], было бы желательно, чтобы рецензию на эту книгу написал бы кто-то из моих коллег, лучше даже специалист по истории Старого порядка. Поэтому с такой просьбой я обратился к моему хорошему другу З.А. Чеканцевой, которая сразу же любезно согласилась[561]. К слову сказать, после прочтения книги она сказала: «Теперь я понимаю, почему А.З. Манфред называл ее образцовой». За короткий срок она написала квалифицированную рецензию [562], которую после выхода я незамедлительно отправил вдове историка Арлетт Годшо. Вскоре Т Годшо писал мне: «Моя мать получила в прошлом году номер журнала “Новая и новейшая история”, и я организовал перевод весьма восторженной рецензии, написанной Вашей коллегой. Просьба Вам передать ей нашу благодарность»[563]. Но на этот раз сочла своим долгом ко мне обратиться и вдова Ж. Годшо: «Мой муж был бы очень рад, если бы узнал, что его “Взятие Бастилии’à было оценено в России. Я счастлива, что его работы продолжают цениться»[564].

* * *

Хотя мне так и не суждено было общаться с Ж. Годшо лично, однако исследования, вышедшие из-под пера маститого исследователя, не только существенно обогатили мои знания в области истории Французской революции и наполеоновской империи, но и в значительной степени послужили ориентирами в такой сложной отрасли исторической науки, как историография (выбор и принципы классификации литературы, методы изложения материала, формы научной полемики, в частности критики и т. д.). Книги и обзоры историографического характера, а также рецензии я научился писать именно у него. Хочу, чтобы меня правильно поняли: я не претендовал и не претендую на столь же высокий уровень, как у Ж. Годшо. Тем не менее в силу многих причин я начиная с 1980-х гг. стал открыто именовать этого историка, далекого от марксистской методологии, одним из своих учителей, наряду с А.З. Манфредом и В.М. Далиным. Любопытно, что Виктор Моисеевич, обычно резко выступавший против любых отступлений от марксистской интерпретации Французской революции, отнесся к моему преклонению перед французским историком весьма спокойно и, как мне казалось, даже со скрытым одобрением. По своей натуре человек весьма сдержанный и довольно осторожный, В.М. Далин редко открыто высказывал свои мысли.

Не скажу ничего нового, констатировав, что личное общение с крупными учеными, безусловно, весьма полезно для любого историка: оно обогащает знания, вдохновляет (тем более молодого) исследователя[565], способствует расширению научного кругозора и, что не менее важно, лучшему осмыслению сути их концепций, пусть даже подчас для него и неприемлемых. Об этом могу судить по своему общению с крупнейшим наполеоноведом наших дней – Ж. Тюларом. Побывав в 1991 г. на его лекциях в МГУ и лично беседуя с ним о наполеоновской эпохе, я лучше осмыслил некоторые его трактовки, не разделяя, однако, его концепцию о так называемой диктатуре общественного спасения, созданной Наполеоном в 1799 г. К слову сказать, за это же Ж. Тюлара подверг весьма обоснованной, на мой взгляд, критике и Ж. Годшо [566].

И тем не менее первостепенную, определяющую значимость в формировании начинающего исследователя я все же склонен придавать не столько личному общению с выдающимися историками, сколько глубокому осмыслению их творчества. В этой связи интересно мнение одного из светил французской и мировой исторической науки XX столетия – Ж. Дюби. В октябре 1989 г. во время его московского визита мне посчастливилось неоднократно общаться с ним. О кончине Ж. Годшо, последовавшей 24 августа, за полтора месяца до его приезда в Москву, я узнал от Ж. Дюби в гостинице «Спорт», где проходили заседания международного коллоквиума, посвященного 60-летию образования школы «Анналов». И когда я ему сказал, что считаю Ж. Годшо одним из своих учителей, хотя и не встречался с ним лично, Ж. Дюби тихо сказал: «Да это не главное».

В мире науки личное общение с историками, как мне представляется, действительно не самое существенное, что косвенно признавал и Ж. Лефевр. На склоне лет, будучи уже известным в Европе историком, он заявил, что ему довелось увидеть и услышать Ж. Жореса лишь дважды, будучи затерянным в толпе, что, однако, не мешало ему признавать того своим учителем[567]. В.П. Смирнов высказал аналогичное суждение, приведя в пример отношение к А.В. Адо некоторых исследователей, не посещавших его лекций и семинаров, но знакомых с его работами или состоявших с ним в переписке[568].

В декабре 1992 г. А.В. Адо в разговоре с В.П. Смирновым и со мной высказал мнение о целесообразности написать для журнала «Исторические анналы Французской революции» обстоятельный историографический обзор многотомного издания «Великая французская революция. Документы и исследования», опубликованного под его редакцией. Он обратился ко мне с вопросом, могу ли я найти время для выполнения этой задачи. Не дав мне ответить, В.П. Смирнов сразу же отклонил его предложение, обратив наше внимание на то, что я уже писал рецензии на две книги, вышедшие в этой серии, причем для того же самого журнала. Он имел в виду мои рецензии на монографию Л.А. Пименовой о французском дворянстве и на работу о традициях Революции, написанную им самим в соавторстве с моим близким другом, ныне покойным В.С. Поскониным[569], талантливым историком и очень честным, на редкость порядочным человеком с трагической судьбой. Одна из этих рецензий была тогда уже опубликована, вторая находилась в редакции журнала, о чем В.П. Смирнов знал[570]. Выслушав его возражение, А.В. Адо после небольшой паузы тихим голосом добавил: «У Варужана это получается лучше, чем у других».

Я, следуя завету великого русского поэта А.С. Пушкина, помогающему нам легче жить, всегда относился равнодушно к «хвале и клевете», но столь высокой оценкой крупного специалиста по истории Французской революции и французской историографии полностью был обязан Жаку Годшо.

По многочисленным, в том числе и объективным, причинам мне так и не довелось стать летописцем советской историографии или, говоря словами А.В. Адо, «советским Годшо» (из-под пера самого Ж. Годшо, напомню, вышло больше двух тысяч рецензий[571]). Исчезла с карты мира великая, могучая страна, гражданами которой мы некогда были и которую зачастую подвергали, правда, только в кулуарных разговорах, самой беспощадной критике. Прекратила свою деятельность и советская Академия наук, между бывшими союзными республиками скоро стали, по словам В.А. Дунаевского, «дико рваться все связи», в том числе научные.

Сегодня нет в живых ни А.В. Адо, ни Ж. Годшо. которого Анатолий Васильевич характеризовал как очень доброжелательного человека[572], много помогавшего ему во время одной из его научных командировок во Францию. Один за другим нас покинули и другие наши старшие коллеги – В.А. Дунаевский, Г.С. Кучеренко, Г.С. Черткова. Однако наставлениям Ж. Годшо и А.В. Адо я в меру своих возможностей оставался и впредь постараюсь остаться верным. И каждый раз при написании для журнала по истории Французской революции очередной рецензии на какое-либо российское издание я с благодарностью и с чувством глубокой душевной боли вспоминаю имена Ж. Годшо и А.В. Адо.

Они нас оставили – никому не суждено жить вечно. Неумолимы законы природы, и человеку отмерен короткий срок существования. Но они от нас ушли только физически, и, безусловно, некоторое облегчение приносит мысль о том, что с нами остались не только украшающие наши книжные полки их выдающиеся научные труды по истории Французской революции, но и те советы, указания и наставления, которые они нам оставили, те соображения, которыми они с нами поделились. В этом смысле наши учителя и старшие коллеги, несомненно, продолжают находиться рядом с нами, и ничуть не сомневаюсь, что они останутся с нами навсегда. За это постоянное присутствие в нашей трудной жизни я им весьма признателен.

В своих воспоминаниях о Е.В. Тарле М.Б. Рабинович рассказывал, как супруга академика О.Г Тарле в 1945 г. показала ему бесценные реликвии их семьи, хранившиеся в резном ларце, – письмо Л.Н. Толстого Е.В. Тарле по поводу его книги о Т Море, датированное 1901 г., и акварель Лермонтова [573]. Я же не сомневаюсь, что моими реликвиями являются письма многих крупнейшых французских и советских историков, наиболее ценными среди которых я всегда считал письма Жака Годшо.

Полагаю, к Ж. Годшо полностью применимы слова, произнесенные Гюго на похоронах Бальзака 20 августа 1850 г. на кладбище Пер-Лашез: «Великие люди сами себе сооружают пьедестал; статую воздвигнет будущее»[574]. Sit ci terra levis.

Глава VI

А.Р. Иоаннисян: портрет историка[575]

Значение вклада советских исследователей в изучение истории Франции трудно переоценить. Советская историография изначально проявляла повышенный и с течением времени все более возраставший интерес к Новой истории этой страны, активно разрабатывая проблематику французских революций XVIII–XIX вв., эволюцию социально-экономических отношений и общественной мысли, в частности коммунистических идей. Этими сюжетами занималась целая плеяда выдающихся ученых с мировым именем, исследования которых были высоко оценены в международных научных кругах.

Академики В.П. Волгин и Н.М. Лукин в 1920-х гг. приступили к обучению и воспитанию первого поколения советских историков, став основоположниками марксистской исторической науки, многим представителям которой (А.З. Манфред, Б.Ф. Поршнев, В.М. Далин, Ф.В. Потемкин) было суждено не только достойно продолжить заложенные «русской школой» добрые давние традиции в исследовании истории Франции, но в дальнейшем достичь и новых высот.

Ученик В.П. Волгина, академик АН АрмССР Абгар Рубенович Иоаннисян (1908–1991), получив научное крещение в 19201930-х гг., посвятил себя бескорыстному служению музе Клио и создал ценные научные труды не только о французской общественной мысли XVIII–XIX вв., но и об армянском освободительном движении XVIII в., прославившие его имя в советской и мировой исторической науке.

А.Р Иоаннисян родился в Тифлисе (ныне Тбилиси), в семье юриста. Его дед по отцовской линии Абвар Арутюнович Иоаннисян (1849–1904) был известным общественным деятелем, видным публицистом, возглавлявшим армянское национально-консервативное движение в последней четверти XIX в.[576]

Профессиональное становление А.Р. Иоаннисяна совпало со сложной эпохой формирования советской марксистской исторической школы. Я отнюдь не склонен утверждать, что самоутверждение марксистской исторической науки в 1920-1930-е гг. привело к однозначно положительным результатам. Она не только открыла широкие возможности для углубленного познания исторического прошлого через изучение социально-экономических отношений, но одновременно во многом ограничила возможности свободного развития исторической мысли в СССР. Стремясь к идеологической монополии в историографии, исследователи-марксисты почти полностью игнорировали достижения зарубежной немарксистской исторической мысли, подвергая беспощадной, подчас ничем не оправданной, критике новые, далекие от марксизма подходы, предлагавшиеся западными исследователями.

Представители первого поколения историков-марксистов сознательно умаляли значение деятельности немарксистских исторических школ и направлений, с молодым задором и страстью вели непримиримую борьбу не только против полностью не принимавших марксизм выдающихся представителей «русской школы», таких, к примеру, как Н.И. Кареев и Е.В. Тарле, но и против авторитетных зарубежных исследователей (как А. Матьез, например), не признававших марксизм единственно возможной методологией в интерпретации истории человечества. При этом оппонентам выдвигались не имевшие ни малейшей основы политические обвинения[577].

Еще на заре своего становления марксистская наука четко определила приоритетные для нее сферы исследований, а именно изучение политической истории и идеологии левых течений в тесной связи с историей социально-экономических отношений.

Человек своей эпохи, А.Р. Иоаннисян как историк не составлял исключения из общего правила. Его творчеству были полностью присущи многие из характерных для марксистской исторической науки черт. После окончания ЕГУ он приступил под руководством В.П. Волгина к углубленному изучению истории французского утопического коммунизма, интерес к которой, по его признанию, у него возник еще в студенческие годы, когда он в Национальной библиотеке Армении впервые познакомился с работами французских утопистов.

Первые работы А.Р. Иоаннисяна, посвященные Ретифу де ла Бретону и Шарлю Фурье[578], были написаны на основе опубликованных источников и легли в основу его кандидатской и докторской диссертаций, которые он защитил соответственно в 1935 г. в АН СССР и 1938 г. – в МГУ. Такое отношение к источниковедческой базе было в целом весьма характерно для молодой поросли советских историков. Воодушевленные новой марксистской методологией, имевшей, как это им представлялось, неоспоримое превосходство над всеми остальными, в 1920-1940-х гг. советские исследователи истории стран Западной Европы в большинстве своем не придавали должного значения изучению архивных документов. В равной степени это относилось и к тем немногим из них, кому была предоставлена возможность поработать в зарубежных странах[579]. Очевидно, что речь шла о специфическом менталитете целого поколения исследователей.

Тем не менее уже первые работы А.Р. Иоаннисяна прочно обеспечили ему репутацию зрелого исследователя. Весьма положительно отзывался В.П. Волгин о его статье, посвященной Ретифу де ла Бретону[580]: «Работа тов. Иоаннисяна является весьма ценным исследованием о мыслителе, малоизученном, но заслуживающем внимания историка. Считаю, что продолжение работы в этом направлении было бы очень желательным. Для историка-марксиста изучение развития социалистических идей – в связи с социальной историей – является сейчас одним из актуальных задач. Именно в этой области буржуазные ученые сделали очень мало, и то, что они сделали, обычно никуда не годится. Здесь для нас непочатый край работы, и приятно видеть, что в этой работе начинают участвовать молодые научные силы наших союзных республик»[581].

В письме же от 10 февраля 1931 г. к руководству ЕГУ В.П. Волгин так характеризовал своего ученика: «Тов[арищ] Абгар Иоаннисян ведет под моим руководством работу по изучению французского социализма XVIII в. Считаю эту работу имеющей большое значение для выявления предшественников научного социализма, а следовательно и для построения общей концепции развития социалистических идей. Тов[арищ] Иоаннисян обладает для выполнения этой задачи достаточными знаниями и незаурядными способностями научного исследователя»[582]. Исходя не только из интересов своего ученика, но и советской исторической науки, В.П. Волгин заключил: «Полагаю, что работа принесет весьма полезные результаты, если для нее будут предоставлены соответствующие условия, – в частности возможность периодически приезжать в Москву для консультации и для ознакомления с новейшей литературой[583]… Считаю, что для завершения работу [sic] была весьма необходимой командировка тов. Иоаннисяна за границу»[584]. В те годы заграничные научные командировки были возможны для немногих советских исследователей истории стран Западной Европы, но А.Р. Иоаннисян, несмотря на покровительство В.П. Волгина, в их числе все же не оказался. Для него это было еще впереди.

Несомненно, по совету В.П. Волгина, редакционный отдел издательства «Academia» 13 ноября 1932 г. предложил А.Р. Иоаннисяну взять на себя «перевод, комментирование и вводную статью к книге “Южное открытие’à РЕТИФ де ла БРЕТОНН, намеченной нами к изданию в серии “Утопии’à под общей редакцией В.П. Волгина»[585]. Выбор пал на него не только потому, что он тогда писал кандидатскую диссертацию, посвященную Ретифу де ла Бретону. Тому была и другая веская причина, которую он сам раскрыл в комментариях этой книги: «В основу настоящего издания положен нецензированный вариант “Южного открытия”, единственный в СССР экземпляр которого находится в иностранном подотделе отдела старопечатных книг Государственной] публичной библиотеки ССР Армении в Ереване»[586]. Русский перевод этой книги на самом деле был издан с его вводной статьей и комментариями, но на титульном листе, как и в самой книге, фамилия переводчика нигде не указана. Несмотря на это, судя по некоторым разъяснениям А.Р. Иоаннисяна, можно предположить, кем был совершен этот перевод. Касаясь разницы между оригиналом книги и русским переводом в комментариях, он отметил: «В настоящем издании все эти посторонние материалы опущены», а «самый текст утопии, перегруженный посторонними материалами, также значительно сокращен»[587]. Эти комментарии подтверждают, что книгу перевел А.Р. Иоаннисян.

В любом случае, при выдвижении в 1947 г. кандидатуры А.Р. Иоаннисяна в академики АН АрмССР В.П. Волгин пожалел, что серия его работ о Ретифе де ла Бретоне «не имеет своего завершения в форме монографии»[588]. Судя по письму А.Р. Иоаннисяна от 5 октября 1959 г. А.З. Манфреду, то же ему рекомендовал Альберт Захарович: «Я решил последовать и другому Вашему совету, – писал он. – Я вновь пересмотрел все собранные мной материалы о Ретифе и решил писать о нем монографию. Думаю, что такая монография вполне оправдает себя, так как будет содержать много новых материалов по истории леворадикальных, демократических течений во Франции накануне и в период Французской революции»[589]. К слову, о подготавливаемой им «специальной монографии о Ретифе» он упоминал задолго до этого в своей книге о генезисе общественного идеала Фурье[590]. Однако такой монографии А.Р. Иоаннисян не написал, но зато посвятил Ретифу де ла Бретону одну из глав своей книги «Коммунистические идеи в годы Великой французской революции» под заглавием «Коммунистический идеал Ретифа де ля Бретона»[591]. Тем самым он не только последовал совету А.З. Манфреда, но и, в принципе, лишь частично выполнил пожелание В.П. Волгина.

Весьма положительно В.П. Волгин отзывался и о докторской диссертации А.Р. Иоаннисяна: «Работа тов. Иоаннисяна отличается большими достоинствами, – писал он 13 января 1938 г. – Она основана на весьма тщательном изучении Фурье и его предшественников – в первую очередь Ретифа. В ряде разделов она дает совершенно новые для науки выводы; в других она весьма удачно суммирует известные, но разбросанные в других исследованиях положения. Требованиям, предъявляемым к докторской диссертации, она, по моему мнению, вполне соответствует. Очень желательно спешно напечатать ее в связи с исполнившимся в октябре 1937 года столетием со дня смерти Фурье»[592].

Уместно заметить, что на протяжении всей своей жизни А.Р. Иоаннисян остался в СССР самым авторитетным знатоком Фурье [593]. В 1955 г. именно он написал пространный критический отзыв на рукопись статьи И.И. Зильберфарба о «социальной философии» Шарла Фурье[594], которая все же была опубликована в журнале «Вопросы истории»[595]. А 9 апреля 1972 г. А.З. Манфред писал ему в связи с 200-летием со дня его рождения Фурье: «Вчера я говорил с Евг[ением] Михайловичем] Жуковым, и мы просим Вас выступить на ученом совете Ин[ститу]та с докладом о Фурье. Дата еще не определена – где-то, видимо, в 20-х числах апреля. Это будет либо засед[ание] Уч[еного] Совета нашего Ин[ститу]та, либо совместно с ИМЛ при ЦК КПСС. Вы единственный специалист по Фурье, и без Вас должной оценки его не будет»[596].

О приобретенной в 1930-х гг. еще молодым историком А.Р. Иоаннисяном известности свидетельствует также обращение к нему 7 января 1940 г. редакции «Историка-марксиста» «как к старому сотруднику» этого журнала[597] со следующей просьбой: «Не откажитесь поделиться с редакцией Вашими критическими замечаниями, пожеланиями или предложениями относительно журнала “Историк-марксист”»[598]. Вот почему один из руководителей сектора Новой истории Института истории АН СССР Ф.В. Потемкин в 1940 г. выступил с предложением о принятии А.Р. Иоаннисяна, в числе других видных специалистов по истории Запада, на постоянную работу в Институт истории[599].

В дальнейшем одной из главных особенностей творчества A. Р. Иоаннисяна стало скрупулезное изучение прошлого на основе широчайшего круга неопубликованных архивных документов. В 1940-х гг. он приступил к исследованию еще никем не разрабатывавшейся истории армянского освободительного движения XVIII столетия, широко используя материалы советских архивов. Он посвятил этой теме две книги, впервые раскрыв многие совершенно не известные страницы прошлого о важной положительной роли России в исторических судьбах армянского народа [600].

На одну из них сразу же откликнулся академик Е.В. Тарле, написавший А.Р. Иоаннисяну в письме от 18 декабря 1946 г.[601]: «Только что получил Ваш труд “Россия и армянское освободительное движение в 80-х годах XVIII столетия”. Уже из беглого просмотра получается впечатление очень интересного и солидного исследования. Прочту его немедленно; я как раз скоро буду обрабатывать главу о походе B. Зубова и его антецедентах [предшествовавших действиях. – В. П.]»[602]. Из этих строк нетрудно понять, сколь большой интерес Е.В. Тарле проявил к этой книге.

В таких условиях вполне закономерно. что iain<-президент АН СССР В.П. Волгин, учитывая научные достижения своего подопечного, выдвинул в октябре 1947 г. его кандидатуру в академики АН АрмССР. Отметив, что «круг научных интересов тов. Иоаннисяна весьма широк», и дав объективную оценку его научным трудам, он заключил: «Все это позволяет мне самым решительным образом рекомендовать тов. Иоаннисяна в качестве кандидата, как по своим научным трудам, так и по своей педагогической и научно-организационной деятельности, вполне заслуживающего избрания в действительные члены Академии наук Армянской ССР»[603]. И тогда еще молодой историк был избран академиком АН АрмССР.

Однако судьба уготовила его книге «Россия и армянское освободительное движение в 80-х годах XVIII столетия», столь высоко оцененной Е.В. Тарле, трудную участь, ибо она далеко не у всех вызвала положительную реакцию. На закате сталинской эпохи А.Р. Иоаннисян подобно Галилею фактически был вынужден отречься от своих научных убеждений и публично выступить в научной печати с «самокритикой»[604], ибо в опубликованной в азербайджанском научном журнале обширной рецензии на эту книгу против Абгара Рубеновича были выдвинуты вымышленные политические обвинения [605]. Суть этой «критики» сводилась, в частности, к недооценке А.Р Иоаннисяном прорусской ориентации азербайджанского народа и исторического значения его борьбы против турецких и персидских поработителей. По мнению автора рецензии Г. Абдуллаева, приведенные им «факты» будто бы опровергали «ложное утверждение» А.Р Иоаннисяна о том, что «лишь христианские Грузия и Армения могли стать форпостами России в Закавказье, а мусульманскому Азербайджану суждено было тяготеть к единоверным ему по религии Турции и Ирану»[606]. По его убеждению, «Азербайджан, вопреки утверждениям проф[ессора] А.Р. Иоаннисяна, несмотря на религиозные различия населения, что широко использует профессор] А.Р. Иоаннисян для подтверждения своих ложных, тенденциозных выводов, ориентировался на Россию»[607].

После публикации этой рецензии в 1950 г. «бюро ЦК КП Армении приняло решение, обязывающее автора книги выступить с критикой по поводу своих ошибок»[608], хотя В.П. Волгин при выдвижении кандидатуры А.Р. Иоаннисяна в академики АН АрмССР не преминул отметить: «За последние годы тов[арищ] Иоаннисян перешел на темы по истории культуры и освободительного движения армянского народа. И в этой области он успел дать две большие работы, заслуживающие весьма лестный отзыв специалистов»[609].

А.Р. Иоаннисяну ничего не оставалось, как в научном журнале АН АрмССР «Известия: общественные науки» выступить с самокритикой и «признать» свои мнимые ошибки, которые объяснил тем, что якобы попал под влияние «буржуазной историографии», тем более что Г. Абдуллаев его обвинил также в допущении возрождения «буржуазного национализма»[610]. К слову, в том же его упрекали и в газете «Правда» даже после публикации его «самокритики». Как отмечал автор этой статьи Г. Айрян, в книге А.Р. Иоаннисяна «был допущен ряд серьезных ошибок. Автор, придерживаясь концепции буржуазной историографии, делившей закавказские народы по религиозному признаку на христианские и мусульманские, пришел к буржуазно-националистической точке зрения в оценке освободительного движения грузинского, азербайджанского и армянского народов. Искажая историческую правду, он всячески умалчивал тяготение азербайджанского народа к русскому народу, его стремление при помощи русского народа освободиться от иноземного ига» [611]. В январе 1953 г. А.Р. Иоаннисян во время научной дискуссии, состоявшейся в АН АрмССР, признал верность критики в газете «Правда», заявив также, что в своей книге он допустил «буржуазно-националистическую ошибку»[612]. Несмотря на его самокритические выступления, в 1953 г. его уволили с занимаемой должности директора Института истории АН АрмССР[613].

Признание А.Р. Иоаннисяном допущенных им самим «ошибок» может показаться странным. Но если иметь в виду сложившуюся тогда в СССР политическую ситуацию, то станет очевидным, что в противном случае перед ним вырисовывалась бы печальная, но весьма реальная перспектива оказаться в числе политзаключенных сталинских лагерей. Поскольку такой оборот событий его, естественно, не прельщал, он, дабы не разделить горькую судьбу многих своих коллег (В.М. Далина, С.А. Лотте, Я.М. Захера и др.), вынужден был принять ничем не обоснованную с научной точки зрения «критику» в свой адрес.

А.Р. Иоаннисян олицетворял свою эпоху, и механизмы власти функционировали не только для него одного. В сталинскую эпоху такая антинаучная «самокритика» была присуща не только ему одному, а почти всем советским историкам. К примеру, в 1949 г. «виднейший медиевист академик Е.А. Косминский “подверг суровой критике’à свой собственный учебник; выдающийся ученый профессор А.И. Неусыхин признал, что он “подпал под влияние австрийского буржуазного учения Допша”, а крупный историограф профессор Н.Л. Рубинштейн “сделал попытку признать свои космополитические и антипатриотические ошибки, допущенные им в своих научных работах и читаемых курсах, но сделал это непоследовательно”»[614]. Обратившаяся к деятельности Е.А. Косминского Е.В. Гутнова также не обошла молчанием жесткие тиски, в которых тот работал, заставлявшие во второй половине 1940-х гг. даже такого именитого историка неоднократно «каяться», чтобы спасти сборник «Средние века» от ликвидации[615]. Аналогичное поведение не только своего учителя Е.А. Косминского, но и других его коллег признавал А.Я. Гуревич: «Нашим учителям приходилось произносить официальные речи, противоположные их внутреннему убеждению, и они были вынуждены идти на компромисс»[616]. Так же поступил в 1950 г. А.И. Молок, который, «отвергая обвинения в космополитизме, вместе с тем покаялся и признал “ошибки”»[617]. Не надо забывать, что еще в 1930-х гг. именно так себя повели их предшественники. Как отметил А.Н. Сахаров, «конец 1931 – начало 1932 г. прошли в нервной обстановке проработок, покаяний, самокритики»[618].

Касаясь трудных условий работы, выпавших в годы советской власти на долю старших коллег, С.В. Оболенская на примере поведения Б.Г. Вебера, а также многих его сверстников, констатировала печальное обстоятельство их вынужеденного лавирования. Имея на это все основания, она заключила: «Наши “старики”, лавируя, страшась, приспосабливаясь, находя лазейки для собственной совести, в трагическую эпоху нашей истории все-таки сохранили научные и этические традиции и не дали погибнуть самой науке, хотя и приходилось им “петлять’à – ведь их травили с собаками, как зайцев травят»[619].

В таких условиях А.Р. Иоаннисян сосредоточил свое внимание исключительно на другой сфере исторической науки, ничем не отличаясь от других своих советских коллег[620], а именно на истории французской коммунистической и социалистической мысли, что вызвало негативную реакцию его армянских коллег. Сразу же после завершения работы над монографией по истории коммунистических идей в годы Французской революции, 19 марта 1965 г. он писал А.З. Манфреду: «Здесь меня наши местные историки публично упрекали, что вместо того, чтобы заниматься историей армянского народа, я занимаюсь “французским социализмом”. А что говорили за глаза, и передать трудно. Так что можете представить, в какой атмосфере мне приходилось работать» [621].

В любом случае, он и во второй половине 1960-х гг. проявил желание продолжить исследование истории армянского освободительного движения, о чем свидетельствует сохранившаяся в его архиве составленная им в январе 1967 г. очень интересная записка, которая, к сожалению, неясно, кому адресована. Приведем лишь интересующую нас часть этого документа: «В предыдущие годы мной опубликовано две монографии по истории армянского освободительного движения в XVIII столетии – “Иосиф Эмин’à и “Россия и армянское освободительное движение в 80-х годах XVIII века’à [sic]. В настоящее время Академия Наук Армянской ССР ставит передо мной задачу написать, на основе этих книг, как и других материалов, одну общую монографию “Армянское освободительное движение во второй половине XVIII столетия”. Мной собраны для этой монографии все необходимые материалы армянских и русских архивов. Но чтобы написать такую монографию, необходимы также документы французских и английских архивов. В Париже мне нужно собрать необходимые материалы как в Национальном архиве, так и в Архиве Министерства иностранных дел. В Национальном архиве хранятся консульские донесения до 1793 г. В Архиве Министерства иностранных дел имеются многочисленные фонды, содержащие интересующие меня материалы. Особенно интересны в этом отношении фонды “Политической переписки’à “Персия’à и “Турция”, где кроме документов на французском языке имеются также специальные серии документов на восточных языках, в том числе и на армянском языке.

В обширнейшем фонде “Мемуары и документы’à имеются многие десятки различных единиц хранения, имеющих непосредственное отношение к моей теме, в том числе различные мемуары и докладные записки этой эпохи об Армении и армянах, о “волнениях в Армении”, о Кавказе, о русско-турецкой войне 1768–1774 гг. и т. п. Со всеми этими материалами и документами мне также необходимо ознакомиться»[622].

Нетрудно догадаться, что такое обоснование А.Р. Иоаннисян мог бы написать перед своей очередной научной командировкой во Францию и адресовать руководству либо Министерства иностранных дел СССР, либо советской Академии наук, чтобы получить разрешение для работы во французских архивах. Об этом свидетельствует также сохранившаяся в том же деле архива другая его рукопись под заглавием «Обоснование научной командировки в Париж». В этом документе, составленном, судя по содержанию, в том ясе 1967 г., вместе с обоснованием изучения во Франции истории развития коммунистических политических движений – «Заговора равных» и коммунистических идей в первой половине XIX столетия, им был затронут также вопрос о необходимости исследования армянского освободительного движения [623]. Мало того, оба текста явно свидетельствуют о том, что задолго до этого, находясь в научных командировках в Париже, А.Р. Иоаннисян познакомился с содержанием имевшихся во французских архивах указанных фондов. Однако как-то в разговоре со мной он грустно признался, что ему никогда не позволяли работать во Франции над историей армянского освободительного движения.

Тем не менее в последние годы жизни, уже в новых исторических условиях, А.Р. Иоаннисян переиздал обе свои книги на эту тему[624], тем самым, как и Галилей, фактически объявив недействительным прежнее отречение от своих взглядов. На этот раз его книга об армянском освободительном движении, ставшей яблоком раздора, была высоко оценена С.Л. Тихвинским. В письме от 30 ноября 1990 г. он писал ему: «Приношу Вам сердечную признательность за второе издание Вашей монографии о традиционных связях армянского освободительного движения с Россией. Выход в свет этой книги в наше трудное время безусловно поможет нормализации обстановки на Кавказе»[625].

Завершением цикла исследований по истории армянского народа стала его монография о перипетиях политики европейских держав на Востоке в эпоху наполеоновских войн[626]. Здесь уже он имел предшественников, в том числе известных. Привнесенная им в наполеоноведение научная новизна была обусловлена двумя обстоятельствами. Во-первых, он по-новому интерпретировал политику европейских держав, доказав, в противоположность к примеру, А. Вандалю[627], антирусскую направленность политики Наполеона на Востоке, в том числе после заключения Тильзитского договора[628]. Во-вторых, А.Р. Иоаннисян ввел в научный оборот не известные зарубежным историкам архивные и опубликованные источники, в частности на русском и армянском языках, что позволило ему нарисовать гораздо более многогранную картину событий, чем у его немногочисленных предшественников, в том числе в известной книге Э. Дрио[629].

Незаурядный исследовательский талант и высочайшие научные дарования А.Р. Иоаннисяна особенно проявились в 1960-1980-х гг. Если почти все его коллеги вынужденно ограничивались изучением материалов отечественных архивов, то он с начала 1960-х гг. получил редкую для советских историков возможность регулярно проводить научные изыскания в архивохранилищах и библиотеках Франции. За этот период он написал пять монографий, посвященных неизученным или мало изученным аспектам истории французской коммунистической и социалистической мысли XVIII–XIX вв. Первостепенной заслугой А.Р. Иоаннисяна является исследование творчества некогда достаточно известных, а впоследствии преданных забвению, мыслителей. Наилучшим примером такой работы является его фундаментальный труд о развитии коммунистических идей в годы Французской революции XVIII в., где представлена целая галерея малоизвестных ныне представителей коммунистической мысли: Г. Борье, Ж.К. Шапюи, Ж.А.В. Юпей, Ж. Греню, РФ. Дебон, М. Кюбер и др.[630] Проведя глубокий анализ их учений, А.Р. Иоаннисян первым из историков Французской революции выявил не только важнейшие особенности развития коммунистических идей во Франции в 1789–1794 гг., но и уточнил географию их распространения[631]. В.М. Далин по праву охарактеризовал эту книгу как сплошную цепь находок и открытий[632].

Альбер Собуль проявлял большой интерес к этому капитальному исследованию. Если в 1967 г. он не имел возможности вести переговоры с директором французского «Социального издательства» об организации перевода этой книги на французский язык и ее издания во Франции, что отмечено в его письме А.Р. Иоаннисяну от 10 июля того же года[633], то 18 ноября 1969 г. он писал ему: «Вам известно, какой интерес проявляют к Вашим работам французские специалисты XVIII столетия и Французской революции и какое у них будет желание увидеть их публикации во Франции. К сожалению, в пределах рассмотренных мной возможностей, невозможно брать на нас расходы перевода. Я думаю, в частности, о Вашей важной работе “Коммунистические идеи в годы Великой французской революции”: совершенно необходимо ее издание во Франции. Поэтому я вам предлагаю следующее: если вы сможете организовать перевод вашей книги и перекинуть мне рукопись на французском, то тогда для меня будет возможным опубликовать ее во Франции»[634]. Однако французский перевод этой книги был опубликован в Москве советским издательством «Прогресс»[635] после безвременной кончины А. Собуля в сентябре 1982 г.

В последующих работах А.Р. Иоаннисян первым проанализировал эволюцию коммунистической мысли во Франции периода Первой империи, а затем на примере таких мыслителей, как Ж. Гей, Ж. Рей и М.-А. Жюльен, проследил пути и перепутья ее развития в годы Второй Реставрации[636]. В последних же своих книгах он досконально изучил влияние коммунистических идей на развитие революционного движения во Франции в 1840-х гг.[637] Предшественники А.Р. Иоаннисяна изучали историю коммунистической мысли преимущественно на основе опубликованных источников, он же ввел в научный оборот массу впервые обнаруженных им архивных документов, благодаря чему мы вправе оценить его труды как новаторские. О том же свидетельствуют и многочисленные оценки ведущих специалистов в этой области[638].

В целом научному творчеству А.Р. Иоаннисяна был присущ один из основных факторов, «в значительной степени определявших, – как отметил А.Я. Гуревич, – состояние советской исторической науки». В этой связи, имея на это все основания, он справедливо подчеркнул: «В условиях идеологического контроля наиболее образованные и талантливые историки предпочитали уйти, так сказать, во внутреннюю эмиграцию. Характерна была узкая специализация, привязанность к привычной теме, может быть, и существенной, занятия источниковедением, разработка сугубо конкретных сюжетов без каких-либо широких обобщений», потому что, как он разъяснял, при обобщениях историки попадали «в сферу господства идеологии»[639].

На протяжении всей своей научной деятельности А.Р Иоаннисян неоднократно обращался и к сложному для историка биографическому жанру. Его привлекали как крупные фигуры, оставившие глубокий след в истории, так и, казалось бы, давно забытые деятели, чьи имена стали достоянием научной общественности именно благодаря его кропотливым изысканиям. Последнее обстоятельство отличает Абгара Рубеновича от его коллег, таких больших мастеров исторического портрета, как А.З. Манфред, В.Г. Трухановский, Н.Н. Молчанов, С.Л. Утченко, которые изучали деятельность только очень известных государственных, политических и военных деятелей. В любом случае он был одним из немногих советских историков, обративших внимание на жанр научной биографии. Биографические исследования А.Р. Иоаннисяна о видном деятеле армянского освободительного движения XVIII в. И. Эмине и французском социалисте Ш. Фурье[640], наряду с книгами того же жанра, вышедшими из-под пера его близкого друга А.З. Манфреда, являются образцовыми примерами глубокого изучения процесса эволюции политических и общественных взглядов того или иного деятеля на фоне исторической эпохи.

Однако биографические исследования, написанные А.Р. Иоаннисяном и его современниками, частично отличались от биографий, написанных современными российскими исследователями. Как верно заметила Л.П. Репина, «в последней четверти XX в. пространство применения биографического метода существенно расширилось и изменило свою конфигурацию… Биографический элемент в истории обрел новое качество: не забывая о “внешней”, “публичной”, “профессиональной’à или “карьерной’à биографии, историки стали все больше внимания уделять изучению частной, приватной, интимной, эмоциональной, чувственной, внутренней жизни – “истории души’à своего героя»[641]. Концентрация научных сил на издании биографических исследований, несомненно, одна из преимуществ современной российской исторической науки, ибо Ж. Годшо, критикуя школу «Анналов» за отстранение биографий, по праву заметил, что без них «нет истории»[642].

В XX в. историки разрабатывали либо одну-единственную, но широкую тему (классическим тому примером служат такие французские ученые, как А. Собуль, Ж.-Р. Сюратто, Ж. Тюлар, Ж.-П. Бер-то), или испытывали свои силы как максимум в области двух больших тем. При существовавшем в ту эпоху уровне развития исторической науки иначе и быть не могло. В 1920-х гг. большинство отечественных исследователей, принадлежавших к формировавшейся советской исторической школе, избрали второй путь, на наш взгляд, более предпочтительный. В известной мере такой выбор был обусловлен спецификой того четырехгодичного образования, которое они получали в ИКП, где на каждом курсе слушатели принимали участие, как уже отметили, в работе двух семинаров по разным темам. Подобный опыт способствовал определению научных интересов будущих исследователей и оказывал влияние на выбор тех тем, изучению которых они посвятили всю свою жизнь. А.Р. Иоаннисян так же, как и его сверстники, в духе времени избрал себе две области научных интересов и никогда не проявлял ни малейшего желания выйти за их рубежи.

Уже первые научные работы А.Р. Иоаннисяна ярко демонстрировали одну из характерных черт его творчества – стремление идти непроторенными путями. В обеих областях своих научных интересов он неизменно выбирал слабо освещенные или вовсе не исследованные аспекты прошлого. При этом он отнюдь не стремился подчеркнуть собственное новаторство. В предисловиях к своим книгам А.Р. Иоаннисян добросовестно указывал имена всех тех немногих предшественников, кто внес хоть какой-то, пусть даже самый незначительный, вклад в разработку изучаемых им проблем, причем он всякий раз воздерживался от акцентирования отличий между его книгами и работами других авторов. Так же скромно обходил он молчанием вопрос об определении своего места в историографии указанных тем, предпочитая оставлять комментарии на сей счет другим специалистам. Зато при необходимости он непременно указывал на собственные неточности, которые изредка допускал в своих предыдущих исследованиях[643].

Следует подчеркнуть, что в некоторых принципиальных вопросах А.Р. Иоаннисян занимал позицию, отличную от позиции большинства его советских коллег. Речь в первую очередь идет об отношении к выдвинутым зарубежными немарксистскими исследователями новым концептуальным подходам, противоречившим марксистской интерпретации истории. В этом вопросе он проявлял обычно гораздо больше сдержанности и объективности, нежели большинство его коллег. Я могу об этом судить главным образом по личным разговорам с ним. Однажды он заговорил об «атлантической» теории Ж. Годшо, полностью противоречащей марксистской интерпретации революций XVIII в. Эта теория, как уже отмечалось, оказалась под огнем беспощадной критики советских и зарубежных историков-марксистов (А.З. Манфреда, А. Собуля и др.). А.Р. Иоаннисян же в частном разговоре со мной отозвался о ней намного более умеренно: «Если бы Годшо не назвал свою теорию “атлантической”, вокруг нее не поднялось бы такого шума», – тихим голосом сказал Абгар Рубенович.

В 1970 г. руководство Института всеобщей истории АН СССР официально пригласило А.Р. Иоаннисяна принять участие в симпозиуме по проблемам якобинской диктатуры, организованном сектором истории Франции[644]. Зная о политизированном характере предстоявшей полемики[645], он предпочел уклониться от присутствия на этом мероприятии. Тем не менее в недатированном письме А.З. Манфреду он постарался оправдаться и мотивировал свое отсутствие административной работой: «Я ведь говорил Вам, что пока не избавлюсь от своей административной должности, то буду вечно связан по рукам и ногам»[646]. Однако, как нам представляется, он мог бы при желании переслать Альберту Захаровичу текст своего выступления на эту тему для прочтения на заседании. Именно так он поступил в связи с выдвижением кандидатуры В.П. Волгина на присуждение Ленинской премии[647].

В условиях крайней политизации и идеологизации исторической науки в СССР советские историки не только в первые послереволюционные десятилетия, но и в 1960-1970-х гг. крайне остро реагировали на изредка появлявшиеся в отечественной историографии отклонения от общепринятых трактовок отдельных проблем истории Французской революции. А.Р. Иоаннисян в одной из своих статей, представленной для публикации во «Французском ежегоднике»[648], уклоняясь от принятых канонов советской историографии, предпочел не характеризовать переворот 9 термидора контрреволюционным, что вызвало возражения А.З. Манфреда. 9 июня 1962 г. он писал ему: «Я позволил себе внести лишь одно изминение. В двух местах, где Вы пишите: “термидорианский переворот”, я добавил: “контрреволюционный термидор[ианский] переворот”. Надеюсь, Вы не будете возражать»[649]. Альберт Захарович ошибался: автор статьи, несомненно, возразил ему, поскольку в опубликованном тексте в двух местах написано «термидорианский переворот»[650]. О принципиальной позиции А.Р. Иоаннисяна свидетельствует также письмо А.З. Манфреда ему от 19 февраля 1972 г.: «Вашу статью “Жерминаль IV года’à я с большим удовольствием напечатаю во “Французском ежегоднике’à и я могу Вас заверить, что ни слово не будет исправлено» [651].

Одной из характерных черт творческого почерка А.Р. Иоаннисяна являлась концентрация сил главным образом на написании монографий. Отлично сознавая, что долгая жизнь суждена одним только книгам, а не статьям, он однажды в нашей беседе честно признал: «Я статей писать не люблю»[652]. В негативном отношении А.Р. Иоаннисяна к написанию статей далеко не последнюю роль сыграло то обстоятельство, что его крайне раздражали сокращения или «исправления», которые редакции советских исторических журналов зачастую делали, в отличие от А.З. Манфреда, без ведома авторов. Ярким доказательством отрицательного отношения Абгара Рубеновича к написанию статей является его письмо от 15 сентября 1970 г. главному редактору «Новой и новейшей истории» А.Л. Нарочницкому: «В № 4 журнала “Новая и новейшая история’à опубликована моя статья “Робер Франсуа Дебон”[653]. Я весьма признателен Вам за Ваше любезное согласие опубликовать эту статью. Однако она была напечатана в таком виде, что я вынужден обратиться к Вам с этим письмом. Статья, и без того краткая, была без всякого основания еще сокращена, причем сокращена крайне неумело, в результате чего были даже перепутаны ссылки на архивные документы. Когда я получил гранки, я сделал самые минимальные исправления, указав в своем письме, что необходимо или их внести, или вообще пока что не печатать статью. Однако это не было сделано»[654].

К сожалению, сотрудники советских исторических журналов при редактировании статей часто меняли без ведома авторов представленные к публикации тексты, зачастую не ставя в известность авторов о внесенных изменениях или сокращениях. В итоге авторы статей весьма часто оказывались в очень неловком положении перед читателями [655].

Как бы то ни было, на статьи А.Р. Иоаннисян старался не размениваться. Помню, как в 1982 г. он дипломатично отклонил предложение руководителей «Французского ежегодника» о предоставлении для публикации в виде статьи одну из глав своей будущей книги «Революционно-коммунистическое движение во Франции в 18401841 гг.». После прочтения рукописи этой книги В.М. Далин писал ему: «Если вы можете дать для “Французского] Е[жегодника] [19]84’à статью из вашей новой работы, мы будем очень счастливы»[656]. К нему с такой же просьбой официально обратился и главный редактор «Французского ежегодника» В.В. Загладин[657]. Однако он не проявил желания выполнить просьбы своих коллег, о чем я, хорошо зная Абгара Рубеновича, заранее уведомил В.М. Далина, который мне не поверил[658].

Научной работе А.Р. Иоаннисяна во многом мешала административная работа, которую он осуществлял на протяжении почти всей своей жизни, занимая в АН АрмССР высокие административные должности (вице-президента, академика-секретаря), в чем он не раз признавался в адресованных своим коллегам письмах. В письме от 19 марта 1972 г. А.З. Манфреду А.Р. Иоаннисян писал: «Вы спрашиваете, когда я пришлю статью для “Французского ежегодника”. Откровенно говоря, сам не знаю. Административная работа отнимает у меня буквально все время – с утра до вечера. Работаю только по субботам и воскресеньям, и то не всегда имею эту возможность. Поэтому прошу Вас не рассчитывать на меня. Когда я кончу – пришлю Вам, но когда это будет, сам не знаю»[659]. В письме же от 30 марта 1972 г. А.З. Манфред откровенно признавал: «Очень жалею, что у Вас остается мало времени для завершения Вашего “Жерминаля”; все же, как только закончите эту главу (или может быть, часть ее?) – перешлите нам в “Ежегодник’à – его двери для Вас всегда широко открыты»[660]. Однако никакой статьи в те годы он во «Французском ежегоднике» не опубликовал.

В переписке со своими советскими коллегами, и в частности с А.З. Манфредом, А.Р. Иоаннисян был откровенным. Причину своего отношения к административной работе, отнимающей у него значительное время, он разъяснил в письме от 1 апреля 1965 г., адресованном Альберту Захаровичу: «Моя судьба сложилась так, что я никогда не мог заниматься только научной работой, а вынужден был зарабатывать себе на жизнь, занимая различные административные должности»[661]. Видимо, по этой же причине он позднее. в конце 1970 г., писал ему же: «Моя административная должность, кстати, мне совсем не нужная, меня буквально губит, а избавиться от нее я пока никак не могу»[662]. Как бы то ни было, в те годы у него не было ни малейшего желания отказаться от занимаемой должности вице-президента АН АрмССР, о чем в Ереване знали многие. Он ее оставил лишь в 1986 г. по возрасту.

В то же время отметим, что в 1939 г., будучи молодым исследователем и еще не имея семьи, А.Р. Иоаннисян не проявлял особого желания заниматься административной работой. Поэтому он и обратился к Г.А. Арутюняну с просьбой освободить его от должности проректора ЕГУ, которую занимал с 1938 г.: «В настоящее время, однако, – писал он, – для меня выяснилось со всей определенностью, что дальнейшая административная работа, отнимающая все мое время… является непреодолимым препятствием для моего дальнейшего роста как научного работника». Имея на это все основания, он продолжал: «Всякий научный работник, систематически не следящий за новой монографической и журнальной литературой на русском и иностранных языках, неизбежно деквалифицируется. А между тем в настоящее время я как раз лишен этой возможности. Я, следовательно, не только не продвинулся вперед, но уже отстал даже по сравнению с такими же, как я, молодыми историками, работающими в Москве, с которыми еще год назад я находился на одном уровне»[663]. Несомненно, именно по этой причине он неоднократно рекомендовал мне поступить на постоянную работу в Институт всеобщей истории АН СССР. Впервые он со мной заговорил на эту тему летом 1980 г. в санатории АН СССР «Узкое», когда я был еще аспирантом.

После выхода в свет монографии А.Р. Иоаннисяна о коммунистических идеях в годы Французской революции он в своей переписке с советскими коллегами признавался, что имел желание написать новую книгу, посвященную «Заговору Равных». В недатированном письме Н.М. Дружинину он писал: «Я недавно вернулся из Парижа, где собрал много интересных материалов по истории “Заговора Равных”. Сейчас пишу монографию на эту тему, которая явится как бы продолжением моей предыдущей книги. Правда, мне теперь очень мешает административная работа, которую мне опять навязали»[664]. Оно было, несомненно, написано во второй половине 1960-х гг., о чем свидетельствует его письмо от 30 октября 1967 г. Б.Ф. Поршневу: «Сердечно благодарю Вас за Ваш теплый отзыв о моей книге[665]. Такой отзыв дает не только моральное удовлетворение, но и является стимулом для дальнейшей работы. Я уже говорил Вам, что хочу написать монографию о “Заговоре Равных”. Конечно, мне очень мешает теперь административная работа, которая отнимает много времени. Но все же постараюсь осуществить свой замысел»[666]. В письме же от 28 апреля 1969 г, вице-президенту АН СССР академику А.М. Румянцеву он писал: «Я еду на три месяца во Францию для сбора материалов по теме “Заговор Равных”»[667].

Об этом его желании знал и В.М. Далин, о чем свидетельствует его недатированное письмо к А.Р. Иоаннисяну, написанное, судя по содержанию, в 1978 г.: «Спасибо за присылку оттиска [668] – я прочитал его с большим интересом. Эта статья еще раз показывает, что Вы являетесь неутомимым искателем проявления коммунистических идей и что эти поиски, к счастью, являются успешными и плодотворными. Мне только неясно, будет ли ваш труд[669] охватывать весь период от “Заговора’à до 30-ых годов или вы все же осветите “Заговор’à в отдельной книге»?[670] Виктор Моисеевич, несомненно, был в курсе его научных намерений, отраженных в составленном им в 1967 г. документе «Обоснование научной командировки в Париж». В этом документе, определяя опубликованную в 1966 г. свою книгу «Коммунистические идеи в годы Великой французской революции» «первой частью исследования, посвященного коммунистической мысли эпохи революции», он отмечал: «Вторая часть должна охватить период 17941815 гг., т. е. период термидорианской реакции, Директории и диктатуры Наполеона. Именно к этому периоду относится первое коммунистическое политическое движение – “Заговор Бабефа”, дальнейшее распространение коммунистических идей, зарождение двух систем утопического социализма – сен-симонизма и фурьеризма»[671].

К сожалению, А.Р. Иоаннисяну так и не удалось осуществить свой замысел написания книги о «Заговоре Равных», тем более что он мог бы выдвинуть совершенно новые, в отличие от своих даже очень известных предшественников, более объективные трактовки этого важнейшего события времен Французский революции. В конце 1971 г. он писал А.З. Манфреду: «Работаю очень много. Целыми днями сижу в Академии наук, так как моя административная работа отнимает все больше и больше времени. Писать для себя имею возможность только по субботам и воскресеньям. Это тем более обидно, что, по мере работы, я все более убеждаюсь в ценности собранных мной в Париже материалов. Для “Французского ежегодника’à я думал написать статью “Жерминаль IV года”, посвященную в основном пропаганде и агитации “равных’à до закона 24 жерминаля, положившего конец их публичной агитации. Вы знаете, что Матьез и многие другие, рассмотривая “Заговор равных’à как последнюю вспышку якобинского движения, утверждали, что бабувисты вели агитацию лишь за восстановление конституции 1793 года и что коммунизм был лишь тайной целью некоторых последователей Бабефа, целью, которую они не только не пропагандировали, но даже тщательно скрывали[672]. В действительности же все обстояло не так, и тщательное изучение архивных материалов и прессы дает совсем иную картину. Я отделил и сгруппировал уже все собранные мной материалы и пишу по мере возможности, хотя часто отвлекаюсь в сторону, так как, скажем, один лишь вопрос об Антонеле представляет исключительный интерес. Когда, однако, закончу, не знаю»[673]. Но этой статьи, к сожалению, он не написал.

Отметим, что единственную дошедшую до нас неизданную работу А.Р. Иоаннисяна о «Заговоре равных» автор этих строк обнаружил в его личном архиве. Речь идет о машинописной копии его выступления на французском языке, представленного 22 мая 1976 г. в Дижоне на VII конференции советских и французских историков под заглавием «Два замечания о “Заговоре равных”», которую я включил в сборник его неопубликованных статей[674]. Об этом его выступлении весьма положительно отозвался А.З. Манфред: «На вечернем заседании, проходившем под председательством А.З. Манфреда, был заслушан доклад А.Р. Иоаннисяна “Два замечания о «Заговоре равных»”. На интересном архивном материале, хранящемся во Франции, но не известном исследователям, А.Р. Иоаннисян выявил идейную позицию Дебона, остававшуюся ранее неизвестной, и раскрыл деятельность других участников “Заговора Равных”»[675].

В отличие от советских и французских коллег – А.З. Манфреда, В.М. Далина, А.В. Адо, Ж. Годшо и др., А.Р. Иоаннисян на протяжении всей своей долгой деятельности никогда не выказывал интереса к самой сложной из дисциплин исторической науки – историографии, явно не имея вкуса к критическому анализу научного наследия своих предшественников. Почти такое же отношение он проявлял к исследованиям современников. Оценка новейших достижений исторической науки его не привлекала. За все годы им было опубликовано лишь несколько рецензий, одну из которых на книгу В.М. Далина «Из истории социальной мысли во Франции» он написал по просьбе заместителя главного редактора «Новой и новейшей истории» Е.И. Тряпицына[676].

В научной деятельности А.З. Манфреда, В.М. Далина, В.Г. Трухановского, С.Л. Тихвинского и многих других коллег и современников А.Р. Иоаннисяна немалое место занимала редакторская работа. О нем самом того же сказать нельзя. Он, конечно, внес свою лепту в редактирование таких авторитетных коллективных изданий, как «Всемирная история», «Армянская советская энциклопедия», в редакционные коллеги которых он был включен[677]. Помимо того, он способствовал изданию журнала АН АрмССР «Известия: общественные науки», ответственным редактором которого был в 19481949 гг., возглавлял работу редколлегии серии «Литературные памятники», издававшейся на армянском языке. Тем не менее едва ли можно считать редакторскую работу его стихией.

Он редактировал только две научные книги[678], крайне редко соглашался быть членом редакционной коллегии того или иного издания[679]. По свидетельству главного редактора «Историко-филологического журнала» АН АрмССР М.Г Нерсисяна, на все его предложения о вхождении А.Р. Иоаннисяна в состав редакционной коллегии этого издания тот отвечал отказом. Об этом свидетельствует также его включение в состав редакционной коллеги «Советской исторической энциклопедии», о чем 30 декабря 1958 г. ему сообщил ее главный редактор Е.М. Жуков[680]. Однако его фамилия в составе Главной редакции этого авторитетного научного издания номинально числилась лишь в первых двух томах[681], поскольку 3 октября 1962 г. он обратился к Е.М. Жукову с просьбой вывести его из состава: «Я фактически не принимал и не принимаю участия в редактировании “Исторической энциклопедии”. Поэтому с моей стороны было бы недобросовестно продолжать числиться в составе Главной редакции. Прошу Вас поэтому оформить существующее положение, т. е. вывести меня из состава Главной редакции»[682]. В те годы мало кто мог бы так поступить.

А.Р Иоаннисян, однако, активно занимался педагогической и, как уже отметили, административной работой. В 1931–1960 гг. он читал курс по Новой истории Западной Европы в ЕГУ, в 1938–1960 гг. занимал там же должность заведующего кафедрой по Новой истории, а в 1938–1947 гг. – проректора по науке. Почти 40 лет он занимал высокие руководящие посты в отделении общественных наук АН АрмССР: директора Института истории (1947–1953), академика-секретаря (1949–1960), вице-президента (1960–1963, 1967–1986) и др. Благодаря его личным усилиям было налажено тесное научное сотрудничество между АН АрмССР и АН Венгрии, результатом которого стал ценный сборник статей по истории армяно-венгерских связей, написанный с участием сотрудников обеих организаций [683].

На протяжении всей своей жизни А.Р. Иоаннисян чтил память своего учителя В.П. Волгина. Учитывая это обстоятельство, его коллеги не раз обращались к нему с просьбой письменно дать научные оценки работам Вячеслава Петровича, даже еще при его жизни. В письме от 21 января 1954 г. Ф.В. Потемкин предложил ему вместе с С.Д. Сказкиным и с ним стать одним из соавторов статьи, которую они собирались опубликовать в связи с его 70-летием[684]. Поскольку такой статьи в советских научных изданиях не было опубликовано[685], можно предположить, что, по всей вероятности, именно В.П. Волгин заставил их отказаться от такого намерения[686].

В 1959 г. Институт истории АН СССР выдвинул кандидатуру В.П. Волгина на присуждение Ленинской премии. В этой связи Комитет по ленинским премиям в области науки и техники при Совете Министров СССР обратился к А.Р. Иоаннисяну с просьбой дать заключение о труде В.П. Волгина «Развитие общественной мысли во Франции в XVIII веке», о чем свидетельствует письмо В.М. Хвостова от 30 декабря[687], а также дважды пригласил его на заседания секции исторических наук, которые должны были состояться 16 января и 26 января 1961 г.[688]

30 марта 1960 г. состоялось заседание Группы по истории социалистических идей при Институте истории АН СССР, которое было посвящено, как отметил председательствующий Б.Ф. Поршнев, «обсуждению выдвинутых на соискание Ленинской премии работ акад[емика] В.П. Волгина в области домарксовых социалистических учений»[689]. На этом заседании присутствовали 45 человек,

A. Р. Иоаннисян принял участие заочно, и его довольно пространный отзыв огласил Б.Ф. Поршнев[690]. Дав краткие оценки основным трудам B. П. Волгина, он заключил: «Работы В.П. Волгина как по своему содержанию, так и по своему оформлению являются образцом подлинно научного исследования. Написанные прекрасным языком, они отличаются глубиной анализа, логичностью изложения, четкостью формулировок»[691]. Он вкратце изложил присущие научному творчеству Вячеслава Петровича характерные черты: «В.П. Волгину, как крупному ученому, органически чужды дешевые приемы поверхностного “гелертерства’à – перегрузка работ цитатами, ненужными ссылками, разбухшим “научным аппаратом”. Но все его исследования – результат тщательной, кропотливейшей работы, глубокого и исчерпывающего изучения источников, большой и всесторонней эрудиции»[692].

Поскольку в июне 1979 г. Отделение истории АН СССР планировало провести научную сессию, посвященную 100-летию со дня рождения В.П. Волгина, академик-секретарь отделения Е.М. Жуков 27 апреля 1979 г. обратился к А.Р Иоаннисяну: «Не могли бы Вы выступить на этой сессии с основным докладом как один из ближайших учеников и продолжателей научных традиций В.П. Волгина»[693]. К сожалению, на этом заседании, на котором я присутствовал, его не было.

Отметим также, что свою основную книгу «Коммунистические идеи в годы Великой французской революции» Абгар Рубенович посвятил «незабвенной памяти академика Вячеслава Петровича Волгина».

А.Р Иоаннисян с глубоким почтением относился и к А.З. Манфреду. В их личных архивах сохранилось множество теплых писем обоих, написанных в 1950-1970-х гг. Письма эти, личного и служебного характера, являются неопровержимым доказательством бескорыстной дружбы и тесного научного сотрудничества двух выдающихся историков, прилагавших все свои усилия не только для оказания, по возможности, содействия друг другу, но и для развития советского франковедения. 19 марта 1965 г. А.Р. Иоаннисян писал Альберту Захаровичу: «Я, наконец, полностью закончил свою монографию “Коммунистические идеи в годы Великой французской революции”. Должен также сказать Вам вполне откровенно, что Вы единственный человек, на которого я могу надеяться как на историка-специалиста, который согласился прочесть мою монографию и дать ей объективную оценку»[694]. В ответном, недатированном письме А.З. Манфред высоко оценил эту книгу: «Судя по тому, что мне пришлось читать и что Вы мне рассказывали о собранных Вами материалах – эта книга будет большим событием не только в Вашей научной биографии, но и скажет новое слово и в науке – в истории социалистических идей XVIII века, в истории революции. Могу Вам сообщить новость, которая будет Вам приятна, Еще до отъезда в Кисловодск я беседовал с Влад[имиром] Михайловичем] Хвостовым о Вашей книге и мы договорились, что она пройдет через наш Ученый совет по всеобщей истории и будет выпущена как издание Института истории АН СССР. Я думаю, что на заседании Совета я ее сам представлю от группы по истории Франции»[695].

Абгар Рубенович писал 1 апреля 1965 г. А.З. Манфреду: «Для меня сейчас самое важное, чтобы Вы ее прочли. Я знаю, что Вы и так перегружены и для Вас это большой дополнительный труд, но я все же надеюсь, что Вы не откажете мне в этой просьбе. Ведь где бы и как бы моя книга ни печаталась, редактором, как я твердо рассчитываю, будете только Вы[696]. Кроме того, Ваш отзыв будет иметь решающее значение и без него вряд ли можно будет что-либо предпринять для включения ее в издательский план»[697]. А.З. Манфред в 1965 г. написал на рукопись этой книги положительный отзыв, машинописная копия которого сохранилась в личном архиве А.Р. Иоаннисяна[698], а после ее выхода он откровенно признавал в недатированном письме: «Все, что я писал о Вашей книге и все, что делал в связи с ней, – все это по велению сердца и по искренней моей радости, что Вы создали хорошую книгу»[699].

Альберт Захарович во многом способствовал публикации рецензий на эту книгу в авторитетных советских научных журналах. «Я беседовал с А.В. Адо, – писал он А.Р Иоаннисяну 3 февраля 1967 г., – затем звонил в редакцию “В[опросов] и[стории]’à и в итоге достигнута полная договоренность: Адо в ближайшее время напишет рецензию, и она будет помещена в журнале[700]. Во втором журнале – “Н[овая] и н[овейшая] и[стория]’à – дело несколько сложнее. Когда я с ними подвел разговор на эту тему, мне сказали, что рецензия поручена Г.С. Кучеренко и Б.Ф. Поршневу; последнему она будет переслана в Париж. Что-либо изменить мне не удалось. Я смог лишь дать Кучеренко ориентирующие его соображения, и он мне сообщил, что все будет как следует»[701].

Отметим, что А.З. Манфред и до этого, после прочтения рукописи статьи Абгара Рубеновича о коммунистических идеях в 17921796 гг.[702], предназначенной для публикации во «Французском ежегоднике», в письме от 9 июня 1962 г. писал ему: «Я получил Вашу статью вслед за В[ашей] телеграммой. Статью я прочел. Она превосходна. Все приводимые Вами материалы о коммунистических идеях Борье, Ромье, Сабаро, Дюкрюи, Леже и др[угих] – в высшей степени интересны. Все это ново и показывает, что коммунистические] идеи во время революции имели значительно большее распространение, чем мы раньше думали»[703].

А.Р Иоаннисян отлично представлял суть весьма доброжелательного отношения А.З. Манфреда к себе. В 1969 г., в связи с организацией обсуждения его монографии «Коммунистические идеи в годы Великой французской революции», выдвинутой на присуждение Государственной премии СССР, Абгар Рубенович писал ему: «Я хорошо знаю, конечно, что всем этим [речь идет об организации обсуждения. – В. П.] я обязан, прежде всего, лично Вам, так как именно при Вашем содействии моя монография увидела свет и так как Вы неизменно проявляли ко мне самое дружеское расположение. Можете быть уверены, что я, со своей стороны, всегда готов сделать для Вас все, что в моих силах и возможностях»[704].

Учитывая огромный научный авторитет Абгара Рубеновича, А.З. Манфред обратился к нему с просьбой стать одним из соавторов коллективного труда по истории Франции. Как это выясняется из его недатированного письма к А.Р. Иоаннисяну, работы по написанию этого труда, опубликованного в 1972–1973 гг. в трех томах под его редакцией, были начаты еще в 1965 г. По предварительному замыслу, издание намечалось осуществить только в двух томах. «У меня к Вам, – писал он, – просьба-предложение. Мы издаем (и довольно спешно) двухтомную “Историю Франции”, в написании которой участвуют все наши крупнейшие специалисты-франковеды: С.Д. Сказкин, Ф.В. Потемкин, В.М. Далин, А.Д, Люблинская,

С.И. Павлова, [А.И.] Молок и друг[ие]. Мы не мыслим себе выхода этого издания без Вашего участия, и я (на меня возложены обязанности главного редактора) прошу Вас дать согласие написать нам главу о Франции XVIII века (до революции). Естественно, что главным в этой главе (главным в главе – стилистически нехорошо; прошу меня извинить) будет “Просвещение”, предреволюционная идеология и лучшим автором по этой главе можете быть Вы»[705]. Однако А.Р. Иоаннисян в ответном письме от 1 апреля 1965 г., поблагодарив за это предложение, отказался от выполнения такого поручения. «Оно, конечно, очень для меня заманчиво со всех точек зрения. Но войдите в мое положение. Разве я могу взять на себя обязательство написать что-либо до сентября, когда все эти месяцы я буду возиться с моей работой – в апреле ее напечатать на машинке, в мае «проталкивать» ее в Москве, а затем, если все будет удачно, вести подготовительную работу для сдачи ее в печать, что, как Вы знаете, отнимает много времени. К тому же я не свободный человек»[706].

А.З. Манфред постоянно приглашал А.Р. Иоаннисяна принять участие в издании авторитетных научных сборников советских и французских историков. «Я думаю, – писал ему Абгар Рубенович 14 января 1968 г., – что для франко-советского сборника было бы желательно предусмотреть мою работу о Буасселе» [707]. Его статья на эту тему была опубликована в ценном сборнике, посвященном веку Просвещения[708]. Несколько лет спустя заинтересованный в углублении и расширении научных связей советских и французских историков А.З. Манфред предпринял очередную попытку издания нового франко-советского сборника. Он и на этот раз не обошел кандидатуру А.Р. Иоаннисяна как одного из авторов будущего научного издания. В недатированном письме, написанном судя по содержанию в 1973 г., А.З. Манфред после возвращения из Парижа, где он находился в научной командировке, писал ему: «Одновременно я подписал также протокол с Ле Гоффом, при поддержке Броделя, о подготовке франко-советского сборника к конгрессу 1975 г. в Сан-Франциско. Здесь также мы рассчитываем на Ваше участие»[709]. Однако издание этого сборника, к сожалению, не было осуществлено.

А.З. Манфред был заинтересован также в участии А.Р. Иоаннисяна в международных коллоквиумах. Отметим, в частности, его уважительное отношение к Абгару Рубеновичу в связи с международным коллоквиумом, посвященном Мелье. 8 февраля 1974 г. он писал: «В октябре 1974 г. в Реймсе состоится международный коллоквиум, посвященный юбилею Мелье. Французская сторона (Общество France-URSS и о[бществ]о XVIII века) желают, чтобы мы направили советского представителя в comité d’honneur international du colloque и других советск[их] участников коллоквиума. Я обсуждал этот вопрос с Е.М. Жуковым, и мы наметили такое решение: членом comité d’honneur – Вас и участниками коллоквиума, Г.С. Кучеренко и И.И. Сиволап»[710].

Переписка А.З. Манфреда с А.Р. Иоаннисяном ярко свидетельствует также об их желании организовать переводы на разные языки их основных трудов по истории Франции. О том, как высоко ценил A. З. Манфред научную значимость основной книги А.Р. Иоаннисяна о коммунистических идеях в годы Французской революции, свидетельствует и его письмо к нему от 14 июня 1975 г., в котором он сообщал о состоявшемся в Институте всеобщей истории объединенном заседании трех секторов – Новой истории, Новейшей истории и истории США – совместно с исторической редакцией издательства «Прогресс»: «Я председательствовал на этом заседании и во вступительном слове говорил о необходимости перевода на иностранные языки лучших работ наших ученых, назвал первой Вашу книгу – “Коммунистические] идеи во время [sic] Вел[икой] фр[анцузской] револ[юции]”, удостоенную премии В.П. Волгина, и т. д. В прениях эта идея получила полную поддержку: о вашей книге говорил[и]

B. М. Далин, Н.Н. Болховитинов и др. Естественно, называли и некоторые другие работы, но Ваша книга получила наиболее полное одобрение, что признал, выступая позже, и зав[едующий] редакцией “Прогресса”. В итоге Ваша книга прошла на первом месте, с чем я рад Вас поздравить. Это было и большое общественное признание и, надеюсь (я постараюсь за этим проследить), это получит практическую реализацию»[711].

Когда была опубликована книга А.З. Манфреда «Наполеон Бонапарт», его, естественно, заинтересовало мнение А.Р. Иоаннисяна. В письме от 19 февраля 1972 г. он писал: «Мне интересно (и, несомненно, будет полезно) узнать Ваше мнение о моем “Бонапарте’à – Вы ведь не только знаток истории Франции вообще, но и этой эпохи в особенности»[712]. После ее незамедлительного прочтения Абгар Рубенович стал организатором перевода этой прекрасной книги на армянский язык. 16 февраля 1972 г. он писал Альберту Захаровичу о своей беседе с секретарем ЦК КП Армении Р.Г. Хачатряном: «Одновременно мы договорились с ним о переводе Вашей книги на армянский язык и издании ее издательством “Айастан’à (это наше основное государственное издательство), разумеется, если Вы не имеете против этого никаких возражений»[713].

Узнав об этом, 24 февраля 1972 г. А.З. Манфред ответил ему: «Вы спрашиваете мое согласие на перевод и издание моей книги в государственном] издательстве Армении. Выход моего “Наполеона Бонапарта’à в переводе на армянский язык – большая честь для меня, и, естественно, я был бы этому рад»[714]. Армянский перевод этой книги поступил в Ереване в продажу в январе 1977 г., хотя в качестве года издания на ней указан 1975-й [715]. К сожалению, автор не увидел армянский перевод своей книги, ибо скончался 16 декабря 1976 г.[716]

Об отношении Абгара Рубеновича к А.З. Манфреду красноречиво свидетельствует его позиция накануне выборов в All СССР 1976 г., когда он не захотел выдвинуть свою кандидатуру на место академика из-за своего почтения к нему. В письме от 23 октября 1976 г. он писал ему: «Как раз сегодня получил и номер “Известий”, где опубликовано извещение о вакансиях в Академию Наук СССР, о которых Вы пишете в своем письме. Могу лишь выразить свою надежду, что справедливость наконец восторжествует и на этот раз Вы будете избраны академиком»[717].

Когда после кончины А.З. Манфреда Институт всеобщей истории в 1982 г. выдвинул его кандидатуру на присуждение Государственной премии СССР во второй раз[718], А.Р. Иоаннисян обосновал необходимость присуждения этой премии, письменно дав объективную оценку его основным научным трудам[719].

В.М. Далин несомненно имел все основания заявить в одном из своих недатированных писем А.Р. Иоаннисяну, написанном после кончины А.З. Манфреда: «Я хорошо знаю, как вы взаимно уважали друг друга; о ваших работах А[льберт] Захарович] мне часто рассказывал»[720].

Среди своих советских коллег А.Р. Иоаннисян также с искренним уважением относился к В.М. Далину, официальным оппонентом которого на защите его докторской диссертации на тему «Гракх Бабеф накануне и во время Великой французской буржуазной революции (1785–1794)», он был в 1962 г.[721] Он его высоко ценил и отзывался о нем как о выдающемся профессиональном исследователе, историке-архивисте, подчеркнув, что несмотря на то, что Виктор Моисеевич, по известной причине не имел возможности работать во французских архивах, тем не менее тщательно изучал в советских архивах личные дела французских деятелей XVIII–XIX вв. То же он по праву констатировал в рецензии на его книгу «Из истории социальной мысли во Франции»: «Характерной чертой всех работ B. М. Далина является широкое использование источниковедческой базы и, в частности, архивные материалов. В этом отношении особенно значительны его заслуги в изучении богатых архивных фондов, хранящихся в ЦПА Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС» [722].

И В.М. Далин высоко ценил научные заслуги А.Р. Иоаннисяна. В середине 1960-х гг., в связи с оценкой, данной Абгаром Рубеновичем его книге о Бабефе, он ему ответил: «Вы очень тронули меня своим письмом. Мне очень дорога ваша оценка моей книги – от вас, после смерти Вячеслава Петровича, самого серьезного у нас знатока социальной мысли во Франции XVIII века»[723]. После присуждения в 1974 г. премии имени В.П. Волгина А.Р. Иоаннисяну, он писал ему: «От всей души поздравляю вас с премией имени Вячеслава Петровича. Эта награда более чем заслужена: вы любимый ученик В[ячеслава] П[етровича], и вы лучший у нас в стране знаток истории социалистических идей, дело, которому вы так успешно и плодотворно посвятили всю свою научную жизнь»[724]. Отметим также, что в одном из своих недатированных писем А.Р. Иоаннисяну он писал: «Я был очень тронут вашим теплым, сердечным письмом, такой высокой оценкой моих работ со стороны такого крупнейшего мастера исторической науки, как Вы»[725].

После кончины А.З. Манфреда на рукописи двух книг Абгара Рубеновича положительные отзывы были написаны В.М. Далиным, который в разговорах со мной часто подчеркивал большую значимость его трудов. В январе 1980 г, когда я был в Ереаане, А.Р. Иоаннисян попросил меня передать рукопись своей книги «К истории французского утопического коммунизма первой половины XIX столетия» Виктору Моисеевичу, к которому он обратился с просьбой написать отзыв. После получения этой папки В.М. Далин писал ему: «Варужан передал мне вашу рукопись и ваше письмо. Я с величайшей готовностью и с большой для себя пользой готов, конечно, прочитать вашу рукопись и дать на нее отзыв»[726]. После ее прочтения он по просьбе Е.М. Жукова написал на нее отзыв[727], и об этом сообщил А.Р. Иоаннисяну: «Книга мне, конечно, очень понравилась, особенно сильное впечатление произвела глава II о Жозефе Рее – вы собрали в ней поистине замечательный материал и в деталях, и в целом – открытие кружка “оуэнистов”, роль в этом М.А. Жюльена»[728]. К сожалению, этот отзыв В.М. Далина, о чем он и мне сообщил, в архиве А.Р. Иоаннисяна не сохранился. Однако я там обнаружил другой его отзыв на рукопись другой книги Абгара Рубеновича «Революционно-коммунистическое движение во Франции в 1840–1841 гг.»[729]. В 1985 г. А.Р Иоаннисян передал ему также рукопись своей новой книги «Революционно-коммунистическое движение во Франции в 1842–1847 гг.», которую, однако, В.М. Далин после получения инсульта осенью 1984 г., к сожалению, не смог уже прочесть.

А.Р. Иоаннисян говорил о своих научных заслугах очень редко, неохотно, лишь при крайней необходимости и весьма сдержанно. Хотя его имя уже с достаточно давних пор было широко известно в международном сообществе историков Французской революции, он, беседуя с автором этих строк в декабре 1975 г., сказал о себе следующее: «Обо мне говорят, что я специалист по истории Французской революции. Но это не так. Если вы прочтете мою книгу, вы ничего там не найдете по истории самой Революции. Я специалист только по истории идей». С того времени прошло уже больше 40 лет. И сегодня, оглядываясь назад, могу констатировать, что на протяжении десятилетий в узких научных кругах специалистов по истории Франции об А.Р. Иоаннисяне высказывалось именно такое мнение – как о крупнейшем специалисте по истории общественной мысли периода Французской революции[730].

Абгар Рубенович отличался также безграничной личной скромностью. Еще в 1939 г. он писал Г.А. Арутюняну: «Ученая степень доктора наук отнюдь не означает, как то полагают некоторые у нас в Ереване, что всякий ею обладающий, является тем самым законченным ученым. Степенью доктора наук обладают и крупнейшие ученые, но в то же время, подобно мне, и некоторые молодые, начинающие научные работники, которым остается еще очень многое для пополнения своего научного багажа. Независимо от этого, для всякого научного работника, если он действительно является таковым, отсутствие прогресса на научном поприще означает реальный регресс»[731].

Спустя же 20 лет, когда А.Р. Иоаннисян был уже очень известным в СССР историком, в одном из своих писем А.З. Манфреду от 5 октября 1959 г. он писал: «Только впредь прошу Вас не обижать меня и не писать на конверте “академику”, каковым я себя, поверьте, не считаю»[732]. А несколько лет спустя, 15 сентября 1970 г., он написал редактору журнала «Новая и новейшая история» А.Л. Нарочницкому в связи с публикацией указанной выше его статьи «Робер Франсуа Дебон». «В опубликованной статье после моей фамилии напечатано “Вице-президент АН АрмССР”. Я, как Вы знаете, всегда был против указания каких-либо званий авторов и специально просил в прошлом давать только мою фамилию без каких-либо титулов. Тем более совершенно недопустимо указывать при опубликовании научной статьи должность автора. Откровенно говоря, это граничит с издевательством и ставит меня в смешное и неловкое положение перед моими коллегами»[733].

Накануне же своего 70-летия, 6 марта 1978 г., он письменно обратился к президенту АН АрмССР академику В.А. Амбарцумяну с убедительной просьбой воздержаться от организации каких-либо торжественных церемоний и чествований: «В мае этого года мне исполняется семьдесят лет. В этой связи обращаюсь к Вам заблаговременно со следующей просьбой. Я не хочу не только какого-либо чествования, но и рассылки извещений (как это часто делается) с указанием, что “юбиляр отказывается от официального чествования; поздравления просим направить по такому-то адресу”. Я не хочу, чтобы в прессе обо мне были опубликованы какие-либо статьи или заметки. Словом, я на самом деле и искренне не хочу, чтобы мое семидесятилетие было не только так или иначе отмечено, но даже упомянуто. Если я своим долголетним трудом заслужил хоть малейшее к себе уважение, то смею надеяться, что эта моя просьба будет выполнена»[734].

А.Р. Иоаннисян на самом деле был против публикаций юбилейных статей о себе, насыщенных, как это часто бывает, лестными эпитетами. В 1983 г. редактор журнала АН АрмССР «Вестник общественных наук» В.А. Микаелян при моем посредничестве обратился к В.М. Далину с просьбой написать юбилейную статью в связи с 75-летием А.Р. Иоаннисяна. Высоко ценивший его В.М. Далин сразу же согласился и выполнил эту просьбу [735]. Однако эта публикация, подготовленная без ведома А.Р. Иоаннисяна, вызвала, как свидетельствовал В.М. Далин, его бурное негодование.

Что же касается личных качеств А.Р. Иоаннисяна, то считаю необходимым обратить внимание на глубочайшую внутреннюю культуру этого человека. Ограничусь одним примером. В мае 1977 г. мне, в то время еще студенту пятого курса ЕГУ, позвонила его, тогда вицепрезидента АН АрмССР, секретарь и сказала: «Абгар Рубенович извиняется перед Вами за то, что сегодня он Вас принять не сможет».

Весомый вклад А.Р. Иоаннисяна в науку был по достоинству оценен как отечественными, так и зарубежными исследователями истории общественной мысли и Французской революции, неоднократно дававшими его исследованиям самые высокие оценки в научной печати[736]. За свою книгу «Коммунистические идеи в годы Великой французской революции» он по праву был удостоен в 1974 г. премии АН СССР имени В.П. Волгина.

Заслуги А.Р. Иоаннисяна были высоко оценены и советским правительством. Он, как уже отмечалось, занимал высокие академические должности, был награжден многими орденами и медалями. И все же его вклад в мировую историографию не был, на мой взгляд, по достоинству оценен советской Академией наук. В 1964–1984 гг.

А.Р. Иоаннисян неоднократно баллотировался на выборах в члены-корреспонденты и академики АН СССР, однако ее двери так и не открылись перед ним, как и перед многими его друзьями и коллегами – А.З. Манфредом, Б.Ф. Поршневым, С.Л. Утченко, М.А. Баргом и др.

А.З. Манфред был очень заинтересован в избрании А.Р. Иоаннисяна членом-корреспондентом АН СССР, о чем свидетельствует одно из его недатированых писем: «Ваша кандидатура по всеобщей истории встречает благоприятное отношение и успешно движется. Вчера она прошла весьма успешно через важнейший раунд: она была одобрена среди почти 30 претендентов и рекомендована экспертной комиссией. Это весьма важная победа. Мои поздравления!; хотя это еще не все, но уже многое»[737]. В другом недатированном письме он рекомендовал А.Р. Иоаннисяну выдвинуть свою кандидатуру на место члена-корреспондента на приближавшихся в декабре 1976 г. выборах в АН СССР. Считая это выдвижение «перспективным», он в то же время не преминул отметить: «Конечно, в таких вопросах никогда нельзя быть точно уверенным» [738].

После неудачи А.Р. Иоаннисяна на очередных выборах, состоявшихся в декабре 1981 г., С.Л. Тихвинский писал ему: «Мне искренне жаль, что не удалось помочь Вам; уж больно много было кандидатов и слишком много противоборствующих группировок»[739]. Может быть, именно по этой причине в октябре 1984 г., незадолго до очередных выборов АН СССР, состоявшихся в декабре, он написал

С.Л. Тихвинскому: «Обращаюсь к Вам с просьбой снять мою кандидатуру в академики по специальности “Всеобщая история”»[740]. Академик-секретарь отделения истории, его друг, видимо, не смог выполнить его просьбу или не захотел. На этих выборах Абгар Рубенович получил всего лишь четыре голоса и после этого никогда больше не принимал в них участия.

Хочу напомнить, что 17 января 1929 г. И.П. Павлов возразил вице-президенту АН СССР А.Е. Ферсману в связи с его предложением о предварительном одобрении Общим собранием АН СССР баллотирования А.М. Деборина, Н.М. Лукина и В.М. Фриче во второй раз на выборах АН, после их провала на очередных выборах, состоявшихся за несколько дней до этого. У академиков, как он сказал, «могут быть три отношения к этому предложению: первое – рабское, лакейское, по принципу “чего изволите?”, второе – благоразумное, или оппортунистическое, вызванное опасениями испортить отношения с правительством, и, наконец, третье – принципиальное, подлинно научное»[741]. Поскольку именно эти отношения полностью были присущы поведению академиков при выборах АН СССР, я не сомневаюсь, что среди голосовавших в 1984 г. за А.Р Иоаннисяна были М.В. Нечкина, Б.Б. Пиотровский и С.Л. Тихвинский.

Со дня смерти А.Р. Иоаннисяна 3 декабря 1991 г. прошли годы. Сегодня уже нет в живых его сверстников – ни друзей, ни недоброжелателей. Стало достоянием истории и присущее некоторым из его коллег пристрастное к нему отношение. Время – не только самый жестокий, но и единственно беспристрастный арбитр для историка. Монографиям А.Р. Иоаннисяна, так же как книгам его близких друзей А.З. Манфреда и В.М. Далина, суждена долгая жизнь. На его работы ссылаются как историки-франковеды, так и специалисты по истории армянского народа, в том числе представители новых поколений исследователей, недавно пришедших в науку.

В статье, посвященной А.З. Манфреду, В.П. Смирнов недавно по праву отметил, что он принадлежал к той группе выдающихся историков, которые «на протяжении нескольких десятилетий определяли общественное лицо и научный уровень советского франковедения. Это были крупные, яркие, богато одаренные личности»[742]. Среди них он упоминает имена Е.В. Тарле, В.П. Волгина. В.М. Далина. Б.Ф. Поршнева и других. К ним с полным основанием следует причислить имя А.Р. Иоаннисяна, работы которого не только воздвигли нерукотворный памятник автору, но и, наряду с исследованиями его коллег, переведенных на многие иностранные языки, обеспечили советскому франковедению почетное место в мировой исторической науке. Эта непреложная истина нашла свое подтверждение и в отзыве, написанном В.М. Далиным в начале 1980-х гг. на рукопись монографии А.Р. Иоаннисяна «Революционно-коммунистическое движение во Франции в 1840–1841 гг.»: «Было бы очень важно обеспечить ее перевод на французский язык. Французские историки узнали бы из нее много для себя нового. Появление этой книги показало бы приоритет советской исторической науки в изучении ряда важных проблем истории Франции и ее социальной мысли»[743].

Краткую оценку в разговоре с автором этих строк в 1975 г. в Эрмитаже дал А.Р. Иоаннисяну Б.Б. Пиотровский: «Абгар Рубенович – украшение нашей [советской] Академии». И, без всякого сомнения, его имя именно таковым и останется в памяти будущих поколений историков.

Глава VII

Г.С. Кучеренко (по личным воспоминаниям)[744]

Вначале 1977 г., еще в бытность мою студентом пятого курса исторического факультета ЕГУ, через пару месяцев после безвременной кончины А.З. Манфреда, в ереванском филиале «Академкниги» мне в руки попалась книга Геннадия Семеновича Кучеренко (1932–1997) «Сен-симонизм в общественной мысли XIX в.» (М., 1975). То было мое первое знакомство с историком, с которым мне предстояло в середине 1980-х гг. общаться почти ежедневно и долго вместе работать.

Пока же я открыл книгу, написанную не известным мне тогда еще автором, и первое, что бросилось в глаза, было его посвящение: «Памяти моего учителя Бориса Федоровича Поршнева». Пронзила мысль, что мне не суждено на той книге, которую, как я надеялся, со временем напишу, сделать аналогичное посвящение памяти А.З. Манфреда, чьим аспирантом стать я так хотел, но, увы, не успел. Тогда я еще не понимал, что в науке, помимо личного общения, есть и другие возможности испытать влияние мэтра, влияние, которое оставляет незгладимый след на индивидуальности историка как исследователя и определяет суть понятия «учитель»[745].

Начиная с 1978 г., после поступления в аспирантуру, я в коридорах Института всеобщей истории АН СССР неоднократно лицом к лицу встречался с Г.С. Кучеренко, не имея еще опыта личного общения с ним. В том же году мне довелось присутствовать на двух его докладах. Первый он представил в июне 1978 г. на VIII международной конференции историков СССР и Франции, проходившей в Доме дружбы. С докладами выступали выдающиеся советские (в частности, В.М. Далин, А.Р. Иоаннисян, А.Д. Люблинская) и французские (А. Собуль, Л. Тренар и др.) историки. Г.С. Кучеренко посвятил свой доклад влиянию Руссо на Марешаля[746].

Однако мне на всю жизнь запомнилось другое его выступление, 22 ноября того же года, на заседании группы по изучению истории Франции (или, как ее называли, «Французской группы»), посвященном памяти Б.Ф. Поршнева. Я пришел туда сразу же после сдачи экзамена кандидатского минимума по новой и новейшей истории стран Западной Европы. Первым выступил А.В. Адо.

После него председательствовавший на заседании В.М. Далин предоставил слово «другому ученику Бориса Федоровича, Геннадию Семеновичу Кучеренко». Опустив голову, тот медленно подошел к кафедре и приступил к чтению заранее написанного текста. В отличие от В.М. Далина и А.В. Адо Г.С. Кучеренко не был оратором, в чем я впоследствии неоднократно имел возможность убедиться. Естественно, я уже не помню всех деталей, но говорил он в основном о преданности Б.Ф. Поршнева науке и об их отношениях. Г.С. Кучеренко рассказывал присутствовавшим о последнем завете своего учителя. За несколько часов до кончины, видимо, предчувствуя, что мгновения его жизни уже сочтены безжалостной судьбой, Борис Федорович позвонил вечером Г.С. Кучеренко и настойчиво попросил, чтобы тот и впредь продолжал углубленное изучение истории социалистических идей. Запомнилось мне и другое. В самом начале выступления, говоря о разносторонних научных интересах Б.Ф. Поршнева[747], Г.С. Кучеренко деликатно намекнул на недооценку его научных заслуг советской Академией наук. Он прочел эти строки дрожащим голосом, все заметили, что докладчик еле сдерживал слезы.

До марта 1983 г. мы с Геннадием Семеновичем знали друг друга только в лицо. Однако затем, по его инициативе, между нами на долгие годы установились прочные и весьма полезные для моего профессионального роста отношения. После одного из заседаний группы по изучению истории Франции, на котором 16 марта с докладом о новых подходах к истории исторической науки выступил Ш.-О. Карбонель, Г.С. Кучеренко подошел ко мне и пригласил на заседание возглавляемой им группы по истории Французской революции. Там он сам собирался рассказать о своей состоявшейся незадолго до того командировке в Италию, где участвовал в работе международной комиссии по изучению истории Французской революции, возглавляемой в то время Ж. Годшо: «Это Вам будет интересно. Да и вообще, я хочу, чтобы Вы участвовали в наших заседаниях». Тронутый его вниманием, я поблагодарил за приглашение, после чего стал регулярно посещать заседания этой группы, где мы имели возможность обмениваться мнениями о проблемах истории Французской революции и французской историографии.

На протяжении многих лет мне было суждено общаться с Г.С. Кучеренко и далеко за пределами «нашего дома историков на улице Дмитрия Ульянова, 19»[748], а именно – в коридирах Российской государственной библиотеки – нашей дорогой «ленинки», превратившейся в середине 1980-х гг. в основное «место жительства» для нас обоих. Почти каждый день он посещал библиотеку, где оставался допоздна, а во время перерывов мы подолгу беседовали на представлявшие для нас интерес темы. Наши ежедневные беседы скоро привели меня к следующему выводу: ему, человеку, одаренному от природы душевной теплотой, было присуще чувство самой высокой ответственности перед наукой, что обусловливало его глубочайшее уважение к памяти ушедших из жизни выдающихся историков и невероятно заботливое отношение к молодым исследователям.

Помню, с каким почтением Г.С. Кучеренко отзывался о своих старших коллегах – А.З. Манфреде, В.М. Далине, А.Р. Иоаннисяне [749], о которых мы с ним не раз вели длительные беседы. Как-то в Химках, в филиале «ленинки», мы заговорили о выборах в АН СССР, в которых и он в 1981 г. принимал участие – увы, с неудачным исходом. И тогда Г.С. Кучеренко, человек очень искренний и правдивый, высказал такое мнение о несостоявшемся баллотировании А.З. Манфреда в декабре 1976 г.: «Он бы не прошел и на этот раз». Поскольку комментарии были излишни, да и он их избегал, я могу подтвердить обоснованность его предположения ссылкой на слова вдовы А.З. Манфреда Н.В. Кузнецовой, в свое время отговаривавшей мужа выдвигаться на этих выборах. В разговоре со мной в январе 1979 г. она так объяснила свою позицию: «Я ему говорила: какая тебе разница, что будет написано на могильной плите – академик или профессор? Ты лучше напиши книги о Руссо и Давиде»[750]. К сожалению, А.З. Манфред не послушался мнения супруги, что и привело к роковому исходу как для него самого, так и для советского франковедения [751].

Г.С. Кучеренко высоко ценил вклад отечественных историков, своих предшественников, не только в разностороннее, глубокое изучение истории Франции, но и в организацию научно-исследовательской работы. Воздавая им должное, он, тем не менее, по праву полагал, что с их уходом из жизни развитие науки не может остановиться. Он и слышать не хотел о какой-либо перспективе разрыва, настаивал на необходимости сохранения преемственности и неоднократно повторял фразу: «В этой стране есть традиции, которые мы должны сберечь и продолжить».

Говоря в начале 1980-х гг. об организаторской работе в сфере исследований, он выделял имена А.В. Адо и В.П. Смирнова, несших вместе с ним основное бремя лидерства в советском франковедении. В то же время, отнюдь не считая себя незаменимым, Г.С. Кучеренко был глубоко озабочен подготовкой продолжателей своего дела, которые со временем смогли бы достойно заменить и его коллег, и его самого в сохранении славных традиций отечественной науки. С плохо скрываемой душевной болью он говорил о тех коллегах, кто, не обращая внимания на подготовку научных кадров, был погружен только в собственные исследования и заботы.

Г.С. Кучеренко был блестящим организатором науки и ради координации коллективных научных изысканий порою жертвовал личными исследовательскими интересами. Его чрезвычайно тревожил вопрос плодотворной смены поколений. И дабы со временем факел традиций отечественного франковедения не угас, он старался сгруппировать вокруг себя как можно больше способных молодых историков, в которых видел будущее науки. Ко всем находившимся рядом он относился с большим вниманием, я бы сказал, с отцовской заботой. Не щадя своего времени, он уделял работе с начинающими исследователями много сил. Мне не раз доводилось видеть в Институте, с какой готовностью Г.С. Кучеренко общался с молодыми коллегами, причем не только со своими учениками, читал рукописи их статей, правил тексты, деликатно высказывал замечания, с удовольствием и подолгу беседовал с ними на научные темы. «Настанет время, когда нас не будет, но будете Вы», – сказал он мне летом 1983 г. Могу со всей ответственностью заявить, что никто из тех историков, с кем мне приходилось сотрудничать, так бережно и с таким усердием не работал с молодежью, как Г.С. Кучеренко. Состязаться с ним в этом мог только А.В. Адо.

* * *

Мне было очень интересно общаться с Г.С. Кучеренко. С мягкой дружеской улыбкой на лице, он никогда не повышал голоса и, самое главное, никогда не давал почувствовать существующую между нами огромную разницу в положении. Он относился ко мне так же внимательно и заботливо, как к своим ученикам. И хотя мы обсуждали широкий спектр вопросов, в центре наших разговоров, безусловно, были проблемы исторической науки. Я часто расспрашивал его о зарубежных, в частности французских, историках разных направлений, со многими из которых он установил личные связи и подружился во время своих зарубежных поездок. Он рассказывал о встречах со многими из них, но больше всего – о Р. Коббе и Ж. Годшо. Геннадий Семенович с уважением говорил об английском историке, с которым он общался лично в 1964 г… работая в Национальном архиве Франции. Он ценил Р. Кобба за не ослабевающее с годами пристрастие к архивным изысканиям и в отличие от ряда своих советских коллег избегал критических замечаний в его адрес даже после перемены Коббом научных интересов в последний период жизни[752]. С глубокой болью Г.С. Кучеренко говорил о склонности Р. Кобба к спиртным напиткам, отмечая, что тот еще в 1960-х гг. каждое утро приходил в архив после нескольких рюмок кальвадоса. «А это такая зараза, которая ни к чему хорошему не приведет»[753], – грустно заключал Г.С. Кучеренко.

С особым почтением и теплотой Г.С. Кучеренко отзывался о Ж. Годшо, с которым в 1970-1980-х гг. встречался в разных странах во время международных коллоквиумов. Он часто со всеми подробностями рассказывал мне о своих беседах с этим выдающимся французским историком, о том, каким тот был внимательным и доброжелательным человеком. Высоко ценя научные заслуги Ж. Годшо, Г.С. Кучеренко ни разу не упомянул о его теории «атлантической» революции, избегая какой бы то ни было критики в его адрес. В этом проявлялась одна из характерных черт Г.С. Кучеренко: по возможности избегать критики как советских, так и зарубежных исследователей, тем более столь заслуженных. Вместо этого он повторял: «За что я ценю Годшо – это за ясность языка». Узнав, что в одной из статей я собрался оспорить какое-то из заключений Ж. Годшо относительно Директории, Г.С. Кучеренко по-отечески посоветовал: «Это надо делать осторожно, Жак остается Жаком».

В разговорах с Г.С. Кучеренко мы не обходили стороной и ожесточенные споры в современной нам историографии Французской революции. Несомненно, он был значительно более восприимчив, чем его старшие коллеги, к выдвинутым западными исследователями новым подходам в изучении революционной эпохи. Г.С. Кучеренко был далек от присущего некоторым предшественникам революционного романтизма и уже в 1983–1984 гг. проявлял гораздо более спокойное, чем они, и в то же время вполне сдержанное отношение к отклонениям от марксистской интерпретации истории Французской революции. К примеру, он не участвовал в ожесточенной критике рядом советских франковедов концепции Французской революции Ф. Фюре. Не разделяя его взглядов, Г.С. Кучеренко, тем не менее, находил и рациональное зерно в его критике трактовки Революции историками-марксистами. Ф. Фюре упрекал их за недооценку развития капиталистических отношений во Франции при Старом порядке и утверждения, что до Революции во французской экономике господствовал феодализм, а после нее наступило торжество капитализма. Такая упрощенная интерпретация истории революционной эпохи долгое время полновластно господствовала в советской историографии и была, на самом деле, достойна осуждения, ибо за одно только десятилетие Революция не смогла бы в корне изменить социально-экономический облик страны и одержать полную победу над Старым порядком. Об этом во второй половине 1980-х гг. не раз писал и А.В. Адо, подчеркивая, что победа Революции «подразумевает наличие достаточно развитых и зрелых альтернативных структур»[754].

Не принимая излишне прямолинейный подход Ф. Фюре к истории предреволюционной Франции, Г.С. Кучеренко отмечал наряду с высоким уровнем развития капиталистических отношений во французской экономике XVIII столетия и сохранившиеся в ней средневековые пережитки. Ссылаясь на данные новейшей зарубежной литературы, он отмечал: «В дореволюционной французской экономике сохранялись остатки сеньориальных отношений и одновременно развивались ростки капиталистических. При таком подходе ни Фюре, ни Рише уже не могут со мной поспорить».

Сам Г.С. Кучеренко, человек глубочайшей внутренней культуры, никогда не позволял себе отзываться с пренебрежением об историках Запада, не разделявших взглядов историков-марксистов. Поэтому его очень уязвило выступление М. Ферро в марте 1986 г. На заседании Французской группы, которой Г.С. Кучеренко руководил после кончины В.М. Далина, французский историк позволил себе довольно язвительно иронизировать над присутствовавшими только на том основании, что они придерживались марксистской методологии. Г.С. Кучеренко был крайне возмущен таким поведением и на следующий день в разговоре со мной поделился своим негодованием.

Замечу, кстати, что Ш.-О. Карбонель в отличие от М. Ферро никогда в разговорах с советскими историками, в том числе и со мной, не считал возможным сколько-нибудь неуважительно отзываться об исследователях-марксистах и об их методологии. Ш.-О. Карбонель, которого, несомненно, никак нельзя упрекнуть в симпатиях к марксизму и советской науке, о чем могу судить по нашим с ним, зачастую не очень мирным, беседам, со временем подружился с Г.С. Кучеренко и как-то рассказал мне эпизод из своего общения с ним. Во время работы Г.С. Кучеренко в Париже им довелось в 1988 г. случайно встретиться на одном из заседаний. Не скрывая своей симпатии к советскому историку, Ш.-О. Карбонель обнял его и поцеловал. И потом признавался, что многие из присутствовавших были этим весьма удивлены. Их реакцию он объяснял так: «Как. это Карбонель обнимается с советским гражданином?!» Но я, хорошо знавший Геннадия Семеновича, этому не удивляюсь. Человек глубоко интеллигентный, Г.С. Кучеренко умел деликатно себя вести со всеми, очаровывая собеседников и вызывая к себе неподдельную симпатию.

Довольно прохладно Г.С. Кучеренко отнесся и к оживленным спорам между советскими историками относительно классовой сущности якобинской диктатуры. В этом вопросе он также избегал категорических суждений. Г.С. Кучеренко полагал, что вовлеченные в эту острую дискуссию стороны в равной степени впадают в крайности. «Для Альберта Захаровича [Манфреда] левее якобинцев никого нет, для Ревуненкова они представители одной буржуазии. Надо, видимо, искать “золотую середину”». Таково было его отношение к природе якобинской диктатуры, которое я полностью разделяю… Характерно, что в 1970 г. Г.С. Кучеренко не захотел выступать на организованном в Институте всеобщей истории симпозиуме по проблемам якобинской диктатуры[755].

* * *

Г.С. Кучеренко был настоящим историком-профессионалом, страстным тружеником науки. Он изучал историю французской общественной мысли Нового времени, но в то же время его интересовали, казалось бы, самые незначительные детали политической истории Французской революции. Не раз он расспрашивал меня о правых деятелях времен Директории и зачастую, не удовлетворяясь моими объяснениями, просил указать источники. Запомнилась одна из наших бесед, ярко высветившая его высокую требовательность к точности приводимых фактов. Как-то я ему сказал, что претендент на французский трон Людовик XVIII, помимо официального титула графа Прованского, в годы Директории именовал себя и графом де л’Иль (de l’Isle). Поскольку эта информация, далекая от научных интересов Г.С. Кучеренко, его очень заинтересовала, он попросил у меня сообщить, из какой книги я ее почерпнул. На следующий день он внимательно прочел подготовленную для него выдержку из написанного герцогом де Кастри биографического исследования о Людовике XVIII и, поблагодарив меня, оставил ее у себя [756].

Г.С. Кучеренко был просто не в состоянии представить себе, как можно в научных трудах ссылаться на источники, и тем более на архивные документы, никогда не видев их в глаза. Говоря об этой порочной практике, он не скрывал презрения к подобным так называемым исследователям, которые без тени смущения и малейшего угрызения совести писали свои работы на основе материалов, собранных для них другими людьми. В этой связи он вспоминал одного неизвестного мне французского историка, который в его же присутствии, ничуть не смущаясь, раздавал по утрам задания своим ученикам у дверей Национального архива Франции, а по вечерам, после завершения работы, приходил и забирал добытые ими материалы.

С досадой говорил Г.С. Кучеренко и о коллегах, заставлявших работать на себя своих подчиненных и учеников. Такие методы, в равной степени как и подобное обращение, в особенности к ученикам, ему претили.

* * *

После завершения работы Г.С. Кучеренко в ЮНЕСКО и возвращения в Москву в конце 1990 г. мы с ним общались не столь часто, как прежде, поскольку в библиотеке он появлялся теперь крайне редко[757]. Поэтому мне, естественно, трудно сказать что-либо о его душевном состоянии, образе мыслей и переживаниях в последний период жизни. Однако многие из тех, кто в эти годы общался с ним чаще меня, и тем более те, кто находился рядом с ним ежедневно, констатировали глубокий духовный стресс, в котором он находился из-за потрясших нашу страну перемен, приведших в конечном итоге к распаду СССР. Тогда же полностью пропал общественный интерес к истории коммунистической и социалистической мысли – тематике, изучению которой он посвятил всю свою жизнь. Судя по тому, что за семь лет, прошедшие после его возвращения на родину и до кончины, Г.С. Кучеренко не только не бывал в библиотеке, но и практически не публиковался. Мнение А.В. Гладышева о том, что в этот период он переживал «тяжелейший творческий кризис»[758], выглядит весьма правдоподобным.

Не буду углубляться в причины столь печального его состояния в постперестроечный период, отмечу лишь, что любая имевшая место в истории человечества революция калечила, вне зависимости от своей формы, судьбы миллионов людей, поневоле попавших в жернова революционных потрясений и зачастую превращенных в прах их неумолимым движением. Но как раз о таких безгласных жертвах перемен историки и писатели обычно почему-то хранят молчание. Одним из блестящих исключений здесь является Б.Л. Пастернак, неслучайно ставший одним из любимых писателей Г.С. Кучеренко[759]. В гениальном романе «Доктор Живаго», удостоенном Нобелевской премии, он сумел через судьбу главного героя раскрыть внутреннюю драму, если не трагедию, целого поколения ни в чем не повинных людей, которые не смогли найти себе места в новом обществе, порожденном российской революцией 1917 г.

Однако посмертная судьба Г.С. Кучеренко во многом отличается от судеб миллионов его соотечественников, не сумевших, как и он, приспособиться к новым жестким и жестоким условиям постсоветской действительности. Он по-прежнему остается вместе с нами благодаря своим замечательным книгам – глубоким научным исследованиям по истории социалистической мысли и советской историографии истории социалистических идей[760].

Геннадий Семенович Кучеренко будет и впредь рядом со мной и с моими коллегами до тех пор, пока из наших рук не выпадет перо.

Раздел II

Публикации

Глава I

К вопросу o научном сотрудничестве В.М. Далина и А.З. Манфреда[761]

Дружба и тесное научное сотрудничество Виктора Моисеевича Далина (1902–1985) и Альберта Захаровича Манфреда (19061976), познакомившихся еще в 1920-е годы во время их совместного обучения в объединенном семинаре Института красной профессуры и РАНИОН под руководством Н.М. Лукина по истории французского социалистического движения[762], длились более полувека и стали своего рода образцом для представителей как моего, так и идущего нам на смену поколения историков.

Хотя волею судьбы мне так и не довелось поработать с А.З. Манфредом, мне зато посчастливилось долгие годы вести исследования под заботливым руководством его ближайшего друга и коллеги В.М. Далина. Я помню, с каким уважением и как трепетно он относился к своим коллегам, вне зависимости от их национальной принадлежности и гражданства, в том числе к молодым исследователям, только-только пришедшим в науку. Своими мудрыми советами он им помогал правильно сориентироваться на перепутьях науки, в частности при выборе диссертационных тем, регулярно читал рукописи их исследований, начиная от рефератаов и заканчивая диссертациями, с большим удовольствием писал отзывы на рукописные работы как маститых исследователей, так и начинающих историков, стараясь их поддержать и воодушевить. Замечу, что общение с В.М. Далиным и мне очень многое дало, за что я ему весьма признателен.

В.М. Далина отличала редкая черта характера, присущая, к величайшему сожалению, далеко не многим: он глубоко чтил память своих учителей и безвременно покинувших его коллег, таких как Н.М. Лукин, В.П. Волгин, Б.Ф. Поршнев, А. Собуль и др. Наглядным тому подтверждением служит его отношение к памяти А.З. Манфреда, которое, как я уже писал, «служит образцовым примером преданности и верности памяти ушедшего из жизни друга»[763]. В этой связи отмечу написанные им обстоятельные предисловия к посмертным изданиям книг А.З. Манфреда [764].

Бескорыстная дружба обоих моих мэтров, крупнейших специалистов по Новой истории Франции, и их беспредельная преданность исторической науке, несомненно, не нуждаются в дополнительном подтверждении. Однако недавно обнаруженные мною в личном архиве А.З. Манфреда, хранящемся в Научно-исследовательском отделе рукописей Российской государственной библиотеки, документы позволяют дополнить новыми штрихами наши представления об их многолетнем и плодотворном сотрудничестве. Речь идет о машинописных копиях двух неизданных отзывов В.М. Далина на рукопись книги Альберта Захаровича «Три портрета эпохи Великой французской революции» и А.З. Манфреда – на две книги Виктора Моисеевича («Гракх Бабеф накануне и во время Великой французской революции 1785–1794» и «Люди и идеи. Из истории революционного и социалистического движения во Франции») в связи с их выдвижением в 1970 г. на присуждение престижной гщэемии АН СССР имени академика В.П. Волгина, учрежденной Советом Министров СССР в 1969 г.[765]

Символично, что эти документы впервые публикуются на страницах «Французского ежегодника» – издания, которым А.З. Манфред и В.М. Далин руководили многие годы, вкладывая в его редактирование всю душу, все свои силы и колоссальные знания.

* * *

Альбер Матьез, кого В.М. Далин признавал наряду с академиками Н.М. Лукиным и В.П. Волгиным одним из своих учителей[766], считал биографический жанр самым сложным в «ремесле историка»[767]. К тому же, отмечают академики А.О. Чубарьян и А.Б. Давидсон, этот жанр «был мало распространен в советской историографии и не очень поощряем тогдашними идеологами и издательствами, особенно, когда речь шла о биографиях деятелей Запада», и явно «был не в чести»[768]. Однако ряд виднейших советских историков, преодолевая многочисленные идеологические препоны, все же успешно опробовали свои силы на столь сложном поприще, а некоторые из них, такие как Е.В. Тарле, В.Г. Трухановский, С.Л. Утченко и др., в этом даже преуспели. А.З. Манфред занимает среди них особое место как автор биографических исследований, посвященных видным деятелям французской истории конца XVIII – начала XIX столетия [769].

Последняя книга А.З. Манфреда – «Три портрета эпохи Великой французской революции» – была опубликована в 1978 г., уже после безвременной кончины автора. Она, как и вышедшая из-под его же пера биография Наполеона Бонапарта, имела огромный успех не только среди советских историков и читателей, но и на международной арене. Эту не только дважды переиздали на русском языке (в 1979 и 1989 гг.), но и перевели на ряд других языков: чешский (Прага, 1982), литовский (Вильнюс, 1982), словацкий (Братислава, 1986), французский (М., 1986), немецкий (М.: 1987): польский (1988), армянский (Ереван, 1988), итальянский (М., 1989), испанский (М., 1989). Ее последняя глава, посвященная Робеспьеру, вышла на венгерском языке отдельной книгой (Будапешт, 1986): Многочисленные восторженные рецензии на эту работу появились не только в Советском Союзе, но и за рубежом[770]. Все это убедительно подтверждает мнение В.Г. Трухановского о том, что «хорошие биографические работы долговечны. Проходят годы, десятилетия, а читатель, уже новое поколение читателей, все равно с добрым чувством пробегает их страницы»[771]. Однако первым на «Три портрета», еще находившиеся в рукописи, отзыв дал В.М. Далин.

В отличие от многих своих коллег В.М. Далин не считал возможным публиковать рецензии на те книги, которые сам письменно рекомендовал к печати. Могу со всей ответственностью подтвердить это исходя из его поведения в связи с выходом в свет двух книг А.Р Иоаннисяна[772]. Обе были рекомендованы к печати на основе письменных и весьма положительных отзывов В.М. Далина. Однако затем эти работы крупнейшего специалиста по истории французской общественной мысли, которого В.М. Далин высоко ценил, долгое время не удостаивались соответствующих откликов в советских научных изданиях, чем Виктор Моисеевич был весьма удручен[773]. И тем не менее он не стал публиковать на них рецензии. Один из его письменных отзывов, написанный в 1980 г. на первую из указанных книг Абгара Рубеновича, мне, увы, обнаружить так и не удалось, а что касается второго, то я счел возможным представить его вниманию научной общественности[774], не зная, как бы на это отреагировал сам В.М. Далин.

В свете сказанного не трудно себе представить, что меня абсолютно не удивила находка в личном архиве А.З. Манфреда отзыва, представленного В.М. Далиным на рукопись «Трех портретов» еще при жизни автора, в августе 1976 г. К слову, об этом отзыве за долгие годы нашей совместной работы В.М. Далин ни разу не упоминал: человек неподдельной скромности, он говорил о себе очень неохотно и крайне редко, а при необходимости, когда вынужденно отступал от этого правила, был весьма скуп на слова, что являлось одной из основных черт его неординарного характера.

После ознакомления с отзывом возникла необходимость перечитать в очередной раз предисловие, написанное В.М. Далиным к этой книге, и сравнить оба текста. Не могу сегодня не согласиться с В.С. Алексеевым-Поповым в том, что «предисловие нашего дорогого Виктора Моисеевича тоже представляет собой написанный от всего сердца четвертый портрет»[775]. Полагаю, что эти слова полностью применимы и к предисловию, написанному В.М. Далиным для французского перевода «Наполеона Бонапарта» А.З. Манфреда[776].

В предисловии к «Трем портретам» В.М. Далин дает общую характеристику творчества и общественной деятельности А.З. Манфреда, не обсуждая при этом интерпретацию автором монографии событий предреволюционной и революционной эпох. Между тем в этой книге, как верно заметил А.Р. Иоаннисян, А.З. Манфред через жизнь и деятельность отдельных выдающихся личностей «всесторонне и глубоко раскрывает самую суть изучаемой им эпохи. Так, описывая становление молодого Руссо, он фактически дает развернутую характеристику левого крыла французского Просвещения. Так, набрасывая портрет Мирабо, он характеризует общественно-политические установки буржуазной верхушки и либерального дворянства в первые годы революции. Так, изучая жизнь и деятельность Марата и Робеспьера, он ставит и решает ряд важнейших проблем якобинства и роли народных масс в революции»[777].

Поэтому глубоко научный отзыв В.М. Далина на рукопись «Трех портретов» представляет, по моему убеждению, несомненный интерес. В отличие от предисловия к книге отзыв этот небольшого объема. Автор здесь дает не только сжатую, всестороннюю и объективную научную оценку обсуждаемой книги, но и высказывает ряд соображений о предреволюционной Франции и якобинской диктатуре, идущих вразрез с трактовками А.З. Манфреда. Весьма любопытны также некоторые наблюдения В.М. Далина об отдельных деятелях эпохи, не совпадающие с оценками А.З. Манфреда.

Мне бы не хотелось пересказом содержания отзыва В.М. Далина лишить читателей «Французского ежегодника» удовольствия от его прочтения. Тем не менее необходимо разьяснить одно обстоятель – ство первостепенной важности. В.М. Далина иногда упрекали в чрезмерном пиетете перед А.З. Манфредом, называя его «обожателем» Альберта Захаровича[778]. Судя по свидетельствам их современников, его можно было именовать своего рода alter ego А.З. Манфреда[779]. По этому вопросу я как-то заметил, что «отчасти, это и действительно было так»[780]. И, как показывает настоящий отзыв, я не ошибался: подобные упреки в адрес В.М. Далина соответствовали действительности лишь отчасти. В.М. Далин был человеком глубоко принципиальным, как сказал Н.П. Калмыков, с «по-детски ясными глазами, но железной волей»[781], и никогда не отступал от своих научных убеждений. Исключения он не сделал и для своего близкого друга, несмотря на ту, я бы сказал, неописуемую симпатию, которую к нему питал. Об этом свидетельствуют опубликованные в советских периодических изданиях его рецензии на книги А.З. Манфреда «Великая французская буржуазная революция XVIII в.» (М., 1956) и «Очерки истории Франции XVIII–XX вв.» (М., 1961). В них В.М. Далин высказывал многочисленные возражения, в том числе принципиального характера[782]. То же относится и к публикуемому далее отзыву.

Как показывает сравнение отзыва В.М. Далина с текстом опубликованной книги, либо сам автор успел учесть часть его замечаний, либо, что более вероятно, В.М. Далин внес некоторые коррективы в окончательный текст, готовя его к печати после кончины А.З. Манфреда. Следует учесть, что А.З. Манфреду не было суждено судьбой не только увидеть свою книгу в опубликованном виде, но даже отредактировать ее окончательный текст. Именно этим обстоятельством и обусловлены встречающиеся в тексте повторы.

Отзыв В.М. Далина, написанный, по всей вероятности, для издательства «Мысль», которое собиралось опубликовать «Три портрета», как и сама книга, несет явный отпечаток своего времени и отвечает предъявлявшимся к советской исторической науке требованиям. Здесь вполне уместно вспомнить слова академика Е.В. Тарле, который, по свидетельству Ю.В. Борисова, в беседе с А.З. Манфредом и с ним как-то заметил: «Не только люди, но и книги стареют» [783]. В любом случае отзыв В.М. Далина, как и сама книга А.З. Манфреда, являются неотьемлемой частью нашего научного прошлого, и читателю необходимо принимать во внимание отмеченное Е.В. Тарле обстоятельство, поскольку именно в этом, к сожалению, заключается присущая нашей науке жестокая особенность, которая, к сожалению, никого из нас не обходит стороной.

Об искреннем и плодотворном сотрудничестве двух крупнейших отечественных франковедов свидетельствует также отзыв А.З. Манфреда на две отмеченные выше книги В.М. Далина. Здесь мне хочется сказать о трепетном и заботливом отношении А.З. Манфреда к своим коллегам, которое определялось не столько узами бескорыстной личной дружбы, сколько его глубокой ответственностью перед избранной профессией. Эта особенность проявилась в поведении А.З. Манфреда при выдвижении в 1970-х гг. книг его коллег на присуждение премии имени В.П. Волгина. Несмотря на свою неподдельную симпатию к В.М. Далину, он не преминул, однако, в том же 1970 г. рекомендовать к присуждению той же премии и труды конкурентов Виктора Моисеевича – работы Б.Ф. Поршнева и Г.С. Кучеренко о Ж. Мелье, дав весьма лестный отзыв на них[784]. В 1974 г., благодаря усилиям А.З. Манфреда, возглавлявшийся им сектор Истории Франции Института всеобщей истории АН СССР выдвинул монографию Абгара Рубеновича «Коммунистические идеи в годы Великой французской революции» на присуждение той же премии. 8 февраля 1974 г. А.З. Манфред написал А.Р. Иоаннисяну: «Я докладывал об этом на Ученом совете, и Ваша книга, от имени Уч[еного] совета, выдвинута на соискание премии Волгина. Были выдвинуты также работы Б.Ф. Поршнева, [Г.С.] Филатова, [А.В.] Адо, но я в своем выступлении говорил, что Вы ближайший ученик В.П. [Волгина] и что Ваша работа продолжает цикл работ В.П. [Волгина]»[785].

В отзыве на книги В.М. Далина Альберт Захарович дал не только краткие и точные оценки, определив место их автора в мировой историографии социалистической мысли, но и со свойственным ему одному мастерством вкратце обрисовал характерные черты научного творчеста Виктора Моисеевича в целом.

Публикуя оба отзыва, я не только отдаю дань памяти обоим мэтрам советского франковедения, но и желаю, пользуясь возможностью, обратить внимание представителей молодого поколения отечественных исследователей на существовавшую между моими учителями бескорыстную дружбу и на ту атмосферу взаимопонимания, обоюдного уважения и доброжелательства, в которой они трудились. Будем надеятся, что наши молодые коллеги своей научной деятельностью достойно продолжат заложенные нашими предшественниками добрые традиции.

1. Отзыв о работе А.З. Манфреда «Три портрета эпохи Великой французской революции»[786]

А.З. Манфред является крупнейшим знатоком Великой французской революции, что нашло свое признание и в избрании его одним из трех почетных председателей комиссии по истории революции при Международном историческом комитете[787]. А.З. Манфред – автор ряда концепционных работ по общей истории революции и специально ее якобинского периода. Но в данной работе он подошел к истории революции исходя из нового замысла – раскрыть надежды, свершения и трагедию Великой, но все же буржуазной революции через три исторических образа – молодого Руссо, Мирабо и Робеспьера. Замысел этот был чрезвычайно труден. Однако сочетание у автора замечательного мастерства исторического изложения с превосходным знанием фактического материала, его исследовательское дарование дали ему возможность успешно справиться с этой более чем сложной задачей.

Первый раздел книги посвяющен молодому Жан-Жаку Руссо – это как бы отдаленная заря революции. Вопреки установившейся в советской историографии (В.П. Волгин, Е.И. Верцман) традиции начинать изучение Руссо с 1749 г., со времени появления его знаменитого ответа на конкурсную тему Дижонской академии «Способствует ли разитие науки и исскуств очищению нравов», А.З. Манфред пошел по другому пути. Он попытался выяснить, что было первичным и основным в идейном формировании Руссо, и пришел к заключению, согласно которому решающую роль сыграло его общение с французским народом в годы скитаний молодого Руссо. Именно это его отличало от таких блестящих материалистов, как Гельвеций и Гольбах, подготовляло их будущий разрыв, обусловило возникновение эгалитаристских воззрений.

Разочарование в парижском свете в 40-х годах XVIII века способствовало созреванию демократических основ мировоззрения Руссо. А.З. Манфред – пожалуй, первым в литературе – подвергает исследованию стихотворные опыты Руссо, в которых, как он показывает, уже нашли яркое выражение эти тенденции.

Выводы А.З. Манфреда представляются нам вполне обоснованными. Хотелось бы только, чтобы в конце раздела было бы коротко обрисовано значение произведений Руссо после 1749 г. в арсенале передовой социальной мысли XVIII века, в подготовке революции, и этим первый раздел книги был бы более тесно связан с последующими.

Второй раздел посвящен Мирабо. Пожалуй, он является наиболее новым и самым блестящим в книге. А.З. Манфред справедливо указывает, что во всей обширной советской литературе, посвященной истории революции, нет не только ни одной монографии, но даже нет ни одной статьи, посявщенной Мирабо – этому, по словам Маркса, «льву революции». Именно этот пробел в советской историографии и заполняет превосходное исследование А.З. Манфреда. Автор нисколько при этом не отклоняется от исторической правды. Он с исключительной яркостью обрисовывает все трагические эпизоды в молодости Мирабо, его аресты и заключение в крепости Уф [sic! правильно – Иф], в форте Жу, в башне Венсенского замка, но при этом нисколько не затушевывает все черты «дикого барина», как метко определяет автор Мирабо. Тяжелая юность содействует формированию в нем борца против деспотизма. Очень интересно сравнение «Опыта о деспотизме» Мирабо и «Цепей рабства» Марата, вышедших в одном и том же 1776 г. В определении роли Мирабо в 1789 г. А.З. Манфред очень близок к точке зрения Жореса. Сила Мирабо в эти весенне-летние месяцы 1785 г. [sic. правильно -1789 г.] была в том, что, применяя слова Ленина, он чрезвычайно умело формировал «лозунги борьбы». Но вслед за этим взлетом вновь обнаруживается вся двойственность Мирабо, приведшая его в конце концов к сделке со двором.

В целом второй раздел книги представляет собой совершенно оригинальную монографию о Мирабо, которая с величайшим интересом будет прочитана советскими читателями.

Мы не согласны, однако, с автором в его утверждении, что популярность Мирабо сохранялась до весны 1791 г., тогда как популярность Лафайета была уже полностью исчерпана в первые два месяца революции (см. с. 200, 208–209). Такой авторитетнейший историк революции, как Жорж Лефевр, называет 1790 г. «годом Лафайета». Бабеф, бывший в 1790 г. в Париже, в своей брошюре о празднике Федерации пишет о культе Лафайета в эти дни, но даже не упоминает Мирабо, и, думается, неслучайно. Попутно выразим пожелание, чтобы А.З. Манфред шире использовал выходящие сейчас у нас «Сочинения» Бабефа.

Наконец, третий, заключительный, раздел книги посвящен Максимилиану Робеспьеру – подъему и зениту революции. А.З. Манфред на протяжении нескольких десятилетий изучает Робеспьера, и этот раздел книги подводит итоги многолетним изысканиям. В этой части рукописи тщательно использовано недавно законченное издание 10 томов Собрания сочинений Робеспьера; в наш научный оборот благодаря этому впервые вводится ряд не известных ранее высказываний Робеспьера. Автор дает решительный отпор новейшей буржуазной историографии (А. Коббен, Ф. Фюре, Д. Рише, Д. Герен и др.) с ее стремлением к «деякобинизации», всяческому принижению и отрицанию исторической роли революционной диктатуры и Робеспьера. Автор опирается при этом на глубокие суждения Ленина, высказанные им до Октябрьской революции и после нее, в частности в переходный период 1921 г.

А.З. Манфред высказывает ряд интересных и оригинальных мыслей по поводу позиции Робеспьера в последние недели накануне переворота 9 термидора. Он правильно отмечает, что Робеспьер не является ответственным за усиление террора после закона 22 прериаля и что в последние недели Робеспьер отошел от активного участия в деятельности Комитета общественного спасения.

Автор видит в этом трагедию руководителя буржуазной революции. Робеспьеру и его единомышленникам казалось, что она на пороге создания нового общества – царства «добродетели». Но жестокая действительность показывала им, что, несмотря на все усилия, «силы зла» оказывались все более могущественными, и Робеспьер начинал понимать свое бессилие. Соображения А.З. Манфреда представляются нам вполне правдоподобными, но автору следует отметить, что этот вопрос не получил еще окончательного решения в исторической литературе.

В изложении взглядов Робеспьера нам представляется все же неточным положение, что «никто так отчетливо не разбирался в классовом членении общества», как Робеспьер (с. 153). На других страницах (160, 163, 189) сам же автор совершенно правильно напоминает слова Ленина о том, что якобинцы не понимали, на какой класс опираться, и в этом была их величайшая слабость. Мы считали бы также ненужным злоупотреблять термином «партия» (см. с. 143, 149, 162, 186–187, 197, 199–201, 204). Конечно, между якобинским клубом и партией были известные черты сходства, но различие слишком велико и его не следует преуменьшать.

Отдельные замечания:

с. 6 – едва ли Бюзо можно считать теоретиком жирондизма. Скорее – Кондорсе. Трудно обвинять жирондистов, что они инспирировали покушение Шарлоты Корде – это не доказано;

с. 36 – в сноске о Мелье указать работы В.П. Волгина и М. Дом-манже;

с. 9, раздел II – несколько односторонне охарактеризована роль интендантов; тот же Тюрго, Ролан и др. были проводниками прогрессивной буржуазной политики;

с. 42 – оценка «партии Марии Антуанеты» (до восшествия на престол Людовика XVI) как партии «передовой Франции» нам кажется преувеличенной, противоречащей оценке Э. Фора («Опала Тюрго»);

с. 56 – при описании «мучной войны» следовало бы подчеркнуть двусторонний характер развития – пауперизация, но и дифференциация крестьянства, расширение зажиточных слоев;

с. 104 – дата падения Тюрго – 12 мая 1776 г.;

с. 155 – не влияли ли на Мирабо и его окружение немецкие масоны – иллюминаты;

с. 164 – следует, очевидно, говорить не о «завоевании воздушного пространства», а о начале проникновения;

с. 213 – в «триумвират» входил Александр, а не Теодор Ламет;

с. 18, разделе III – характеристика Вадье представляется чрезмерно отрицательной; о его дружбе с Буонарроти есть новые публикации. Слишком односторонней мне кажется и оценка Каррье, сопротивлявшегося термидорианской реакции и павшего его жертвой;

с. 22 – следовало бы указать статью Г.С. Чертковой о Бабефе и термидорианской реакции;

с. 25 – М.-А. Жюльен был близок к Бабефу только в тюрьме Плесси, но в заговоре никакого участия не принимал;

с. 53 – Мартин Бернар был ближе к Барбесу, чем к Бланки;

с. 75 – для арраского периода жизни Робеспьера следовало бы указать новые работы Л. Берта; Робеспьер был не президентом, а канцлером академии на ограниченный срок. Хотелось бы отметить его речь в академии о «незаконорожденных» (опубликована Бертом в 1971), хорошо бы привести отзыв Бабефа о Робеспьере в 1786 г.;

с. 128 – добавить новые работы В. Маркова о Жаке Ру;

с. 132 – точнее говорить об изменении отношения якобинцев к максимуму, но не к «бешеным»;

с. 165 – можно ли так резко противопоставлять эбертистов и Кордельеров? и на с. 199 – Парижскую Коммуну Шометта и эбертистов?

с. 220 – мне кажется, что слышком сгущены обвинения против комиссаров Конвента; у читателя может создаваться впечатление, что таково было поведение всего персонала комиссаров.

Отдельные замечания сделаны на полях рукописи.

Все эти замечания носят, конечно, совершенно второстепенный характер и ни в малой мере не колеблют высокой оценки труда А.З. Манфреда.

В целом превосходная [sic! правильно – превосходное] и блестяще написанное исследование А.З. Манфреда является большим и ценным вкладом в нашу историческую литературу и будет несомненно с живейшим интересом прочитано нашими читателями.

Доктор исторических наук, профессор [подпись] (В.М. Далин)

1 августа 1976 г.

2. Отзыв о работах проф. В.М. Далина, выдвинутых на соискание премии имени В.П. Волгина[788]

Работы проф[ессора] В.М. Далина «Гракх Бабеф накануне и во время Великой французской революции (1785–1794)» (M., 1963, 615 с.) и «Люди и идеи. Из истории революционного и социалистического движения во Франции» (M., 1970, 386 с.), выдвинутые сектором истории Франции Института всеобщей истории АН СССР, являются серьезным вкладом в изучении всеобщей истории, истории социалистической и общественной мысли во Франции 18–20 вв.

Исследование о Гракхе Бабефе основано на уникальном рукописном архиве Бабефа, хранящемся в Институте марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, впервые исследованным В.М. Далиным. Благодаря изучению этого богатейшего фонда монография В.М. Далина пролила новый свет на генезис коммунистических взглядов Бабефа, на его политическую деятельность в первые годы революции, на его роль в аграрном движении тех лет. Свежесть и полнота материалов, впервые исследованных советским историком, привлекли к его работам большое внимание зарубежных ученых и деятелей французской коммунистической партии, в том числе Мориса Тореза. Т|.)\д|. проф[ессора] В.М. Далина о Бабефе получил заслуженно высокую оценку советской и зарубежной научной печати[789].

Книга «Люди и идеи», основанная на материалах архивных фондов П. Лафарга, В. Либкнехта, А. Мерргейма, М.[-]А. Жюльена и др., хранящихся в Центральном партийном архиве в г. Москве и впервые изученных В.М. Далиным, также внесла много нового в изучение истории французского революционного и социалистического движения. Превосходное исследование о М.[-А.] Жюльене на частном примере политической биографии бывшего сподвижника М. Робеспьера в послетермидорианский период поднимает важные и мало исследованные проблемы идейно-политического развития Франции в период Директории и Консульского режима. В фонде К. Маркса Института марксизма-ленинизма В.М. Далиным впервые были обнаружены важные суждения К. Маркса по поводу работ Гобино. французского основоположника расистской теории [790]. Много нового и ценного вносит статья В.М. Далина «Было ли гедистское направление [sic! правильно – движение] единым? (К истории разногласий между П. Лафаргом и Ж. Гедом)»[791], раскрывающая мало изученный до сих пор вопрос о разногласиях между Гедом и Лафаргом.

Исследования В.М. Далина отмечены большим авторским своеобразием, их не спутать с работами другого историка. В.М. Далину присуща высокая интенсивность и почти филигранная тщательность обработки источника. Его исследования, будь то капитальная монография о Бабефе, или небольшие этюды о Жюльене, или о Мерргейме, или Шарле Пеги и Люсьене Эрре [sic! правильно – Гюставе Эрве][792], как правило, базируются на новом, не известном еще исследователям архивном материале, который В.М. Далин впервые вводит в науку. В.М. Далиным как ученым владеет страсть «первооткрывателя»; он не только не любит идти по проторенным дорогам, но и считает необходимым условием всякого серьезного научного труда, чтобы он был основан на новом, не известном еще науке, источнике.

О научном значении и интересе, вызванном исследованиями В.М. Далина, можно судить не только по многочисленным откликам специальной научной печати, весьма высоко оценившей его работы[793], но и потому, что ряд его работ переведен на французский, немецкий и итальянский языки[794].

При оценке работ В.М. Далина, выдвинутых на соискание премии имени В.П. Волгина, следует, на мой взгляд, принять во внимание еще одно обстоятельство. В.М. Далин был в течение многих лет одним из учеников В.П. Волгина, и по сохранившимся письменным отзывам, и по моим личным воспоминаниям, мне известно, что В.П. Волгин постоянно и с большой доброжелательностью следил за ходом исследований В.М. Далина и давал им высокую оценку. Но не только это существенно. Основное направление научного творчества В.М. Далина шло в русле тех научных проблем, которым В.П. Волгин посвятил всю свою научную жизнь. В.М. Далин является автором множества научных работ, и подавляющее большинство из них посвящено истории социалистической и общественной мысли – то есть как раз той отрасли исторической науки, которая была рождена и разработана прежде всего трудами самого В.П. Волгина.

Все сказанное позволяет мне с полной уверенностью заключить, что работы проф. В.М. Далина являются трудами в наибольшей мере достойными присуждения ему премии нашего общего учителя – учителя советских историков в области всеобщей истории – Вячеслава Петровича Волгина.

Доктор исторических наук, профессор А.З. Манфред [без подписи]

27. XI. [19]70

Глава II

Штрихи к портрету А.З. Манфреда[795]

Богатое научное наследие одного из крупнейших советских историков, пользовавшегося по праву непререкаемым научным авторитетом в международных научных кругах, лидера советского франковедения в 1960-1970-е гг., Альберта Захаровича Манфреда (1906–1976), обеспечило ему почетное место в пантеоне специалистов по истории Франции и, в частности, историков Французской революции XVIII в. и наполеоноведов. Однако современному поколению молодых историков неизвестны многие аспекты его научной деятельности, тем более что подавляющее большинство его современников и учеников уже покинуло нас.

На протяжении своей плодовитой научной деятельности Альберт Захарович гармонично сочетал научную и общественную работу. Большое внимание он уделял редакторской работе, приложив огромные усилия и вложив всю свою душу в издание «Французского ежегодника» со дня его основания и до своей безвременной кончины. Никогда не жалел он своего времени и для помощи советским и зарубежным коллегам: редактировал их монографии, писал отзывы на рукописные работы и диссертации маститых и молодых исследователей, рекомендуя их к печати или к защите.

Перелистав описи богатого архива А.З. Манфреда, хранящегося в Научно-исследовательском отделе рукописей Российской государственной библиотеки, я обнаружил огромное количество написанных им и неопубликованных отзывов, которые проливают дополнительный свет на различные стороны многоплановой научной деятельности этого историка, в частности на фундаментальные работы В.М. Хвостова «История дипломатии» (т. 2), С.Д. Сказкина «Конец австро-русско-германского союза», Ф.В. Потемкина «Промышленная революция во Франции», Г.М. Ратиани «Судьба двух республик», на новейшее издание известного труда П.А. Кропоткина «Великая французская революция».

А.З. Манфред неоднократно писал отзывы и на диссертации советских коллег – Л.С. Гордона, Ю.В. Борисова, А.В. Адо, С.Н. Гурвич, В.И. Московченко, Ю.И. Рубинского, В.П. Смирнова, Г.Ш. Кигурадзе и многих других.

Учитывая огромный научный авторитет А.З. Манфреда, к нему зачастую обращались и руководители советских издательств, когда возникала необходимость организовывать перевод на русский язык книг зарубежных историков по новой истории Франции. В 1960-х гг. именно он рекомендовал к изданию книги К. Виллара о социалистическом движении во Франции, М. Шури – о Парижской Коммуне,

A. Собуля – о Первой республике (опубликованные под его же редакцией), Э. Фора – «Опала Тюрго», которая вышла в свет уже после его кончины, под редакцией В.М. Далина, и др. Вместе с тем, будучи человеком глубоко принципиальным, Альберт Захарович, исходя из своих научных представлений о правильном и неправильном, высказывал порою и отрицательное мнение относительно необходимости перевода и публикации работ отдельных французских авторов, о чем, в частности, свидетельствует его критический отзыв на книгу Бертье де Совиньи «Меттерних и его время»[796]. Высказался он также против издания на русском языке книги французского историка-марксиста К. Мазорика о Французской революции[797], заявив, что она представляет интерес только для узкого круга специалистов, а «их число невелико и они могут ознакомиться с этой работой на языке оригинала»[798].

Не оставался А.З. Манфред безучастным и к выдвижению кандидатур своих коллег на присуждение Академией наук СССР премии имени В.П. Волгина, учрежденной Советом Министров СССР в 1969 г. В первой половине 1970-х гг. он рекомендовал наградить этой престижной премией таких авторов исследований по истории общественной мысли, как В.М. Далин и А.Р. Иоаннисян[799].

В 1970 г. А.З. Манфред дал весьма лестный отзыв и на работы Б.Ф. Поршнева и его ученика Г.С. Кучеренко о Жане Мелье, выступавших, к слову сказать, в конкурсе на соискание премии имени B. П. Волгина конкурентами В.М. Далина, ближайшего друга Альберта Захаровича. Этот факт, на мой взгляд, свидетельствует о его глубочайшей принципиальности. Как верно заметил А.В. Гладышев, «изучение французского коммунизма XVIII в. и, в частности, идей Мелье, имело в советской историографии четко выраженную преемственность. Мелье изучали и Волгин, и Поршнев, и Кучеренко»[800]. Это обстоятельство, нашедшее отражение в публикуемом отзыве А.З. Манфреда, имело, по всей вероятности, определяющее значение при рекомендации им книг В.Ф, Поршнева и Г.С. Кучеренко на присуждение премии Волгина.

Определенный интерес представляет и сохранившийся в архиве А.З. Манфреда его отзыв на докторскую диссертацию Г.С. Кучеренко «Сенсимонизм во французской общественной мысли первой половины XIX века», на защите которой он был одним из официальных оппонентов вместе с А.В. Адо и В.А. Малининым [801].

Оба эти отзыва, как мне представляется, могут быть небезынтересны читателям «Французского ежегодника», ибо содержат всеобъемлющие и беспристрастные оценки А.З. Манфредом трудов обоих его коллег. Тексты публикуются по архивным копиям с моими примечаниями.

Отзыв

на цикл работ доктора исторических наук Б.Ф. Поршнева и кандидата исторических наук Г.С. Кучеренко, представленных на соискание премии имени академика

В.П. Волгина[802]

Работы Б.Ф. Поршнева и Г.С. Кучеренко, выдвинутые научным советом по истории общественной мысли при Президиуме АН СССР на премию им[ени] В.П. Волгина, объединены тематическим единством. Они все посвящены изучению наследия Жана Мелье.

Работы эти представляют собой цикл статей и книг, на протяжении последних 20 лет появлявшихся в советской научной печати и в совокупности убедительно доказывающих большой научный вклад, внесенный в разработку этих проблем советскими историками.

Родоначальником «мельеведения» был, как известно, В.П. Волгин, еще в 1908 г. опубликовавший первое свое исследование о Мелье[803].

Линия исследований В.П. Волгина о Мелье была продолжена Б.Ф. Поршневым, выступившим еще в 1955 г. с докладом о Мелье на X Римском конгрессе исторических наук[804] и затем продолжавшим в течение ряда лет исследование этой темы.

В наиболее полном виде результаты научных исследований Б.Ф. Поршнева были подведены в его книге «Жан Мелье», вышедшей в серии «Жизнь замечательных людей» издательства «Молодая гвардия»[805]. Особенность этой серии, не допускающей ни сносок, ни какого-либо научного аппарата, придала по внешности этой работе вид научно-популярной книги. Однако специалисту нетрудно установить, что эта внешность не соответствует действительному содержанию книги. По существу – это совершенно оригинальное, самостоятельное научное исследование – плод долголетних настойчивых научных изысканий автора[806].

Большой вклад, внесенный Б.Ф. Поршневым в изучение системы взглядов и жизненного пути автора «Завещания», подтверждается также и тем, что многие его статьи и этюды о Мелье переведены на ряд иностранных языков.

Работы Г.С. Кучеренко, в прошлом аспиранта Б.Ф. Поршнева, исследуют почти совсем не изученный вопрос о посмертном влиянии Мелье на развитие идей французских просветителей XVIII в. Эта большая и важная тема была освещена автором в ряде опубликованных статей, и, в особенности, в книге «Судьба “Завещания’à Жана Мелье в XVIII веке»[807]. Эта интересная работа вносит много нового в освещение проблемы. Несомненный научный интерес имеют исследовательские этюды Г.С. Кучеренко, прослеживающие незримое участие Мелье в идейных коллизиях и конфликтах XVIII столетия.

В целом работы Б.Ф. Поршнева и Г.С. Кучеренко показывают и доказывают, какой большой вклад внесла советская историческая наука в исследование идейного наследия Мелье.

Работы Б.Ф. Поршнева и Г.С. Кучеренко – в ключе научного направления, созданного трудами В.П. Волгина, и они вполне достойны премии, носящей его имя.

Доктор исторических наук

профессор (А.З. Манфред)

1970 г.

Отзыв

о диссертации Г.С. Кучеренко «Сенсимонизм во французской общественной мысли первой половины XIX века», представленной к защите на соискание ученой степени доктора исторических наук[808]

Докторская диссертация Г.С. Кучеренко под указанным выше названием посвящена важной в научном отношении и по своему общественному значению теме. Проблемы формирования идей домарксова критического утопического социализма находятся в течение длительного времени в центре внимания общественной мысли и исторической науки в частности. Это не боковая, второстепенная линия узких исторических исследований, а один из магистральных сюжетов, по которым вот уже более ста лет не прекращаются острые идейные споры. По существу, это проблемы предыстории научного социализма и борьбы общественно прогрессивных сил против сил реакции.

Г.С. Кучеренко в своем исследовании выступает во всеоружии знания обширной специальной литературы, посвященной этим вопросам. Автор не только превосходно осведомлен в литературе (преимущественно зарубежной) предмета, но и опирается в своем исследовании на новые, малоизвестные документальные материалы из литературного наследия учеников и последователей великого французского социалиста-утописта XIX столетия. В частности, несомненную ценность представляют материалы Анфантена, Эхталя, Шарля Фурье, почерпнутые им в результате изучения соответствующих фондов архива Арсенала, Национального архива и др.

По богатству привлеченных новых или малоизвестных архивных материалов, по интенсивности изучения литературного наследия представителей сен-симонистской школы, по глубине проникновения в специальные вопросы темы и знанию известных лишь узкому кругу специалистов спорных вопросов труд Г.С. Кучеренко заслуживает самой высокой оценки.

Работа посвящена не Сен-Симону, а сен-симонистской школе, то есть ученикам и продолжателям дела учителя – Анфантену, Базару, Бюше, Родригу и другим. Диссертация Г.С. Кучеренко значительно расширяет наши представления о системе взглядов, деятельности, внутренних взаимоотношениях этой влиятельной в первой половине XIX века группе социалистов-утопистов. Вместе с тем большое место в исследовании занимает и сам родоначальник школы Анри де Сен-Симон. Свежей, во многом оригинальной и интересной является трактовка автором темы «Сен-Симон и Тьерри». В наши дни особый интерес приобретают совместные проекты Сен-Симона – Тьерри о создании мирной Ассоциации и поисков путей избавления человечества от бедствий и страданий непрерывных войн. (Может быть, автору следовало при освещении этой темы сильнее подчеркнуть наивно утопический характер не только социальных рецептов, но и самого факта, что эти благородные проекты были адресованы Александру I, Меттерниху, Кестельри и другим руководителям реакционных правительств и реакционного Священного Союза?) Весьма интересным являются разделы диссертации, посвященные темам «Шарль Фурье и Сен-Симон», «Сен-Симон и Конт» и др. Вообще, как несомненное достоинство диссертации следует отметить широту постановки исследуемой темы.

Как уже говорилось, исследуемые автором проблемы оценки идейного наследия сен-симонизма были и остаются областью острых идеологических споров. Не только в обширном историографическом введении, но и по существу рассматриваемых вопросов автор методологически правильно, с марксистско-ленинских позиций трактует тему. Не прикрашивая героев своего исследования, не приуменьшая противоречий и слабостей системы взглядов представителей сен-симонистской школы, Г.С. Кучеренко вполне обоснованно и правильно подчеркивает исторически прогрессивный характер для своего времени идейного движения сен-симонизма.

Диссертация Г.С. Кучеренко написана хорошим литературным языком, чему у нас, к сожалению, не всегда придают должного значения.

Вместе с тем диссертация Г.С. Кучеренко вызывает и некоторые замечания.

Имея в виду развернуть аргументацию в устном выступлении, ограничусь здесь лишь кратким перечислением главных замечаний.

1. В своих оценочных суждениях Г.С. Кучеренко проявляет, на мой взгляд, чрезмерную осторожность или сдержанность при выявлении исторически прогрессивных черт сен-симонизма первой половины XIX века.

2. Сказанное только что находится, как мне думается, в определенной связи с тем, что автор недостаточно принимает во внимание реально существовавшие в ту эпоху конкретно исторические условия, определявшие систему взглядов и практическую деятельность сен-симонистов.

3. В оценках последующей судьбы сен-симонизма в идейных спорах более позднего времени автор не только не исчерпывает вопроса (что от него и трудно требовать), но и дает порою несколько одностороннюю интерпретацию. Например, об использовании сенсимонизма в обосновании социально-католических концепций? А почему, собственно, только социально-католических концепций?

Высказанные замечания не в малой мере не колеблют той общей высокой оценки научных достоинств диссертации Г.С. Кучеренко, которая была дана выше.

В целом диссертация Г.С. Кучеренко представляет собой вполне оригинальное, ценное и нужное научное исследование, посвященное одной из больших тем исторической науки, свидетельствующее о научной зрелости ее автора, по-новому и самостоятельно, на высоком научном уровне решающем тему, по которой давно не затухают научные и политические споры.

Диссертация Г.С. Кучеренко дает ее автору бесспорное право на присуждение ему ученой степени доктора исторических наук. Исследование Г.С. Кучеренко заслуживает, безусловно, опубликования в печати[809].

Доктор исторических наук

профессор А.З. Манфред

15 декабря 1974 г.

Глава III

Письма А.З. Манфреда немецкому историку В. Маркову[810]

Известному немецкому историку Вальтеру Маркову (19091993), члену Германской Академии наук с 1961 г., в молодости активному участнику борьбы против фашистской диктатуры, возглавлявшему с 1934 г. антифашистскую группу Сопротивления, было суждено провести 10 лет, с 1935 по 1945 г., в нацистских тюрьмах и лагерях[811]. После войны он работал в ГДР, в Лейпцигском университете, где начиная с 1947 г. долгие годы руководил кафедрой Новой и новейшей истории и одновременно Институтом Всемирной истории и истории культуры. Специалист широкого профиля, он внес свою лепту в изучение с марксистских позиций истории южных славян и международных отношений на Балканах, а также стран Азии, Африки и Латинской Америки[812].

Однако особый авторитет научного сообщества он заслужил благодаря многочисленным исследованиям по истории Французской революции конца XVIII столетия. Именно труды по истории Французской революции принесли В. Маркову мировую известность, а его имя наряду с именами прославленных историков – М. Блока, Л. Февра, А. Матьеза, Ж. Лефевра, Ф. Броделля, А. Собуля – было включено в советские энциклопедии[813].

Широкому признанию творчества В. Маркова в СССР способствовали также его давние и непрерывные научные связи с советскими коллегами, чьи работы он высоко ценил и дружбой с которыми очень дорожил. Как отмечал М. Коссок, «отличительной чертой деятельности В. Маркова как исследователя и публициста с самого начала были широкие научные контакты за пределами ГДР. Это находит особенно яркое выражение в сотрудничестве с советскими историками, прежде всего с группой по изучению истории Франции»[814]. Будучи уже известным ученым, В. Марков с чувством глубокой благодарности вспоминал своих советских коллег: «Среди тех советских историков, кому я в первую очередь обязан своим становлением историка-исследователя, были Е.В. Тарле, Я.М. Захер, А.С. Ерусалимский, М.М. Штранге. Среди них я должен назвать и А.З. Манфреда»[815].

Выделение в этой когорте имени Альберта Захаровича Манфреда (1906–1976) было не случайным. С ним В. Маркова объединяли узы почти 20-летней дружбы и плодотворного научного сотрудничества. По свидетельству В. Маркова, возможность лично познакомиться с A. З. Манфредом предоставилась ему в октябре 1958 г. «в великолепном, но холодном старом помещении Института истории»[816]. С той поры между ними установились теплые, дружеские отношения. Еще задолго до знакомства с А.З. Манфредом В. Марков питал к нему, как к исследователю, глубочайшее уважение. По прошествии лет, вспоминая, как в послевоенный период в ГДР изучалась история Французской революции, он отмечал: «Уже четверть столетия назад целое поколение студентов ГДР познакомилось с историей Великой французской революции именно по переводу книги А.З. Манфреда[817](1952 г.). Специальной марксистско-ленинской литературы у нас тогда было очень мало, а о Французской революции ее практически не было совсем. Семинаров по “Манфреду’à было множество»[818]. А несколько лет спустя, обращаясь к той положительной роли, которую сыграла книга А.З. Манфреда, переведенная на восемь языков, в образовании молодых историков как в ГДР, так и в других странах,

B. Марков подчеркнул ее общеевропейское значение: «В университетах многих социалистических стран работа А.З. Манфреда стала первой книгой для семинарских занятий, при подготовке к экзаменам подрастающего молодого поколения историков Французской революции: почти не встречалось студента, который не использовал бы эту работу, не ориентировался бы на нее»[819]. Несомненно, это обстоятельство и побудило его называть А.З. Манфреда «ученым-интернационалистом»[820].

Высокую оценку В. Марков дал и монографии А.З. Манфреда о Наполеоне: «Самый большой труд Альберта Захаровича “Наполеон Бонапарт’à я считаю лучшей его книгой. Его талант раскрылся здесь полностью, и он сумел в нем диалектически соединить богатство мысли и свой блестящий стиль. Нет сомнения в том, что этот шедевр переживет своего творца. Нелегко найти равный ему даже на международном уровне»[821].

Судя по письму В. Маркова к А.З. Манфреду от 30 марта 1973 г., именно он был инициатором организации перевода на немецкий язык этой книги о Наполеоне: «Что касается Вашего Наполеона, – писал он по-русски, – Издательство Verlag der Wissenschaften (раньше Rütten & Loening) затребовало от меня экспозий (они тоже издавали/издают книгу Тарле), и были очень обрадованы моим предложением немецкого издания»[822]. В 1974–1976 гг. В. Марков постоянно держал своего друга в курсе всех возникавших затруднений при переводе его книги, приложив немало усилий для ускорения ее издания в ГДР[823].

О глубочайшем уважении В. Маркова к научному творчеству A. З. Манфреда красноречиво свидетельствуют также опубликованные им в авторитетнейших европейских научных периодических изданиях рецензии на его книги[824]. Он не только незамедлительно откликнулся на кончину Альберта Захаровича[825], отдавая дань его памяти, но и по предложению В.М. Далина, дважды писал о нем во «Французском ежегоднике»[826]. В. Марков охарактеризовал его как доброго и надежного друга, «с которым всегда можно было посоветоваться». «Я постоянно получал от него творческий импульс, – писал он, – всегда внимательно прислушивался к его предостережениям относительно чересчур поспешных выводов, касающихся сложных проблем, будь то классовый характер якобинской диктатуры или выступления “крайне левых’à в революции, оценка исторической роли Бонапарта или историография 20-х и 30-х годов. Я извлек от всего этого большую пользу для своей работы, и всякий, кто внимательно просмотрит мой “1789-й год”[827] с этой точки зрения, обнаружит это без труда»[828].

Помимо А.З. Манфреда, В. Марков поддерживал тесные научные связи и с другими советскими коллегами, в особенности с В.М. Далиным, регулярно публиковал в ГДР рецензии на их монографии по новой истории Франции, а также на советские научные издания[829]. М. Коссок отмечал: «Он всегда считал важным и необходимым популяризировать с помощью рецензий, комментариев и переводов марксистские работы о Французской революции. Примером этому является немецкое издание работы В.М. Далина о Бабефе»[830].

Судя по сохранившимся письмам А.З. Манфреда к В. Маркову, публикуемым далее, Альберт Захарович тоже высоко ценил своего немецкого коллегу, относился к нему с почтением и вместе с тем по-отечески заботливо, стремился чаще видаться с ним. Их последняя встреча состоялась в октябре 1976 г. в Польше, незадолго до кончины А.З. Манфреда, во время международного коллоквиума, посвященного наполеоновской эпохе. Вспоминая эту встречу, В. Марков писал, что состояние здоровья Альберта Захаровича заметно ухудшилось, но, несмотря на это, он принимал самое деятельное участие в работе коллоквиума: «С обычной живостью он вступал в споры, стремясь разрешить неясные вопросы и обратить внимание на главное. Он был принципиален и в то же время по-дружески любезен»[831].

Как главный редактор «Французского ежегодника» А.З. Манфред был крайне заинтересован в расширении научных связей с зарубежными историками. Его письма к В. Маркову свидетельствуют об искреннем желании привлечь зарубежного коллегу к сотрудничеству с «Французским ежегодником». Это отмечал и В. Марков: «Как главный редактор “Французского ежегодника’à он всегда открывал нам страницы этого издания и всегда сожалел, что мы давали ему недостаточно работ»[832]. Сам В. Марков, высоко ценивший научный уровень «Французского ежегодника»[833], был одним из постоянных его авторов.

Публикуемые далее письма А.З. Манфреда к В. Маркову наглядно демонстрируют стремление Альберта Захаровича способствовать популяризации научных трудов своего друга в СССР, утвердить его научный авторитет среди советских ученых. В своих работах он неоднократно ссылался на труды В. Маркова, а к его 60-летию опубликовал во «Французском ежегоднике» статью М. Коссока, посвященную вкладу В. Маркова в исследование Французской революции[834].

В архиве выдающегося советского ученого, доктора исторических наук, профессора А.З. Манфреда сохранились машинописные копии его 17 писем к В. Маркову[835], которые мы и предлагаем вниманию наших читателей. Письма публикуются в хронологическом порядке с сохранением орфографии и пунктуации автора.

1

[Без даты, 1959 г.]

Глубокоуважаемый коллега!

Позвольте Вас, прежде всего, поздравить с наступившим Новым годом и пожелать в нем всяческого благополучия, здоровья и творческих успехов.

Я должен далее принести Вам мои самые искренние извинения за то, что отвечаю с таким опозданием на Ваши письма и с выражением благодарности за Вашего «Робеспьера»[836] и Ваши статьи, которые Вы так любезно мне прислали. Я попрошу Вас лишь принять во внимание в качестве смягчающего, или может быть, даже оправдывающего обстоятельства, что мне пришлось за это время побывать в Париже, а по возвращении довольно долгое время болеть.

Как видите, только теперь, я могу перейти к сути интересующих нас обоих вопросов.

Первое с чего мне хотелось бы начать. Мы сдаем в скором времени в печать второй том нашего «Ежегодника» я имею в виду «Французского ежегодника», и мы хотели бы Вас видеть в числе его авторов. Есть ли у Вас что либо готовое, относящееся к истории Франции или истории франко-немецких отношений или связей, что Вы могли бы нам вскоре прислать? Какой нибудь этюд или статью от 1 до 3 печатных листов? Мы Вас не будем особенно связывать в размерах. Я буду Вам очень признателен, если Вы мне скоро ответите по этому вопросу, с тем, чтобы я мог резервировать для Вашей статьи место в «Ежегоднике».

Второе. О сборнике к 200-летию Бабефа. Я подтверждаю наше согласие готовить и издавать такой сборник[837]. Если я Вас правильно понял, то Вы предлагаете совместное издание, т. е. общая – советская и немецкая редакция, немецкие и советские авторы, издание одновременно выходит на немецком и русском языке, в ГДР и СССР. Правильно ли я понял Ваш план? Если у Вас есть иные, или дополнительные соображения, пожалуйста, выскажите их со всей откровенностью. В принципе мы на издание такого совместного сборника согласны, и, если считать, что мы принципиально договорились, то может быть, уже будет своевременно перейти к практическим вопросам.

Жду и по этому вопросу ответа от Вас. Тогда мы могли бы договориться о составе авторов, объеме, сроках и т. п. У нас особенно много авторов едва ли будет. По-видимому, это могут быть статьи В.П. Волгина, В.М. Далина, Я.М. Захара, может быть кое-что еще. А у Вас? Словом, нам надо подходить уже к этому вопросу конкретно.

Итак, жду ответа от Вас по обоим вопросам.

Примите мои уверения в самом глубоком и искреннем уважении.

[подпись] Л. 26–27.

2

[Без даты, 1959] Дорогой коллега!

Извините, что отвечаю на Ваше письмо с опозданием. В этом году у меня объявился новый недуг-гипертония, она особенно дала себя знать в весенние месяцы, и вследствии этого невольно пришлось задержать ряд дел, в том числе и письмо к Вам.

Примерно месяц тому назад я Вам послал вышедшую под моей редакцией книгу покойного профессора Фридлянда о Марате, Получили ли Вы ее? Конечно, эта работа, написанная почти 30 лет тому назад, уже не соответствует современному уровню исторической науки. Из предисловия к ней[838], – которое Вам будет легче прочесть, чем саму книгу, хотя бы потому что оно короче, – Вы увидите, что и в трактовке проблем Великой французской революции, да и самой роли Марата, эта книга представляет собой уже пройденный этап советской исторической науки и во многом заслуживает критики.

Мы ведем сейчас работу над сборником о Бабефе, который надеемся выпустить к концу года. Французские коллеги прислали нам уже ряд статей. А ваша статья? Мы ее продолжаем ожидать. Было бы нежелательным, если бы в этом сборнике, в котором выступают совместно французские и советские ученые, не было бы им[ени] ученого ГДР – Вальтера Маркова.

Так как мы уже продвинулись далеко в подготовке этого сборника, я бы Вас очень просил написать мне, по возможности скорее, о Вашем участии в этом сборнике.

В том, что касается меня, то я готов выполнить, как уже писал, все требуемое для подготовливаемого Вами сборника о Бабефе. Напишите конкретно, что и когда я Вам должен написать в связи со сборником Далина[839]; я все это охотно сделаю.

Кстати сказать, В.М. Далин мне передавал, что Вы ему писали о предпологаемом коллоквиуме в Стокгольме по вопросу о Бабефе и бабувизме. Странным образом, но здесь об этом ничего неизвестно. Будьте добры, сообщите, пожалуйста, мне о чем собственно идет речь. Может быть В.М. Далин неправильно Вас понял.

Наш «Французский ежегодник», т. 2, с Вашей статьей и публикацией о Жаке Ру[840], находится в производстве. Он выйдет, по-видимому, к осени.

Над чем Вы сейчас работаете? Я не спрашиваю Вас о здоровье, так как Ваш цветущий и молодой (чтобы не сказать юношеский) вид, делают эти вопросы неуместными.

Самые лучшие пожелания.

Искренне уважающий Вас

А. Манфред

Л. 21–22.

3

Дорогой коллега!

Я был болен в течении последних двух недель и это лишило меня возможности своевременно поздравить Вас с Новым годом и от души пожелать Вам доброго здоровья и новых творческих успехов. Я это делаю сейчас, с опозданием, но столь же чистосердечно, как это было бы и в канун Нового года.

По той же причине – болезни, я не смог Вам своевременно подтвердить получение Вашей рукописи – в обоих вариантах. Благодарю Вас. Мы естественно взяли для нашего «Ежегодника» второй – последний вариант, как Вы и рекомендовали. Мы успели перевести и Вашу статью на русский язык и включить ее в третий том «Французского ежегодника», в большей своей части посвященной двухсотлетию Бабефа[841]. Я рад, что Ваша статья, благодаря Вашим любезным усилиям, пришла во время, и что, наряду с советскими и французскими историками в издании посвященном Бабефу будет участвовать и историческая наука еермаиской Демократической Республики, представленная Вашим именем.

Второй том с Вашей статьей и публикацией Жака Ру[842] в ближайшие дни выйдет из печати и тотчас же будет Вам выслан.

Примите самые лучшие пожелания.

Искренне уважающий Вас

А. Манфред

9 января 1960 [г.] Л. 9.

4

Глубокоуважаемый коллега!

Сердечно благодарю Вас за поздравления с Новым годом и со своей стороны от души желаю Вам в Новом году здоровья, творческих удач и счастья.

Как я Вам уже сообщал, Ваша публикация речи Жака Ру с Вашими весьма ценными комментариями, печатается во втором томе нашего «Французского ежегодника». Мы весьма рады этой форме сотрудничества с нами на страницах нашего издания.

Теперь, мы ожидаем от Вас обещанной Вами статьи для сборника к 200-летию Бабефа. Наши французские друзья – Альбер Собуль и его товарищи обещали нам также прислать своевременно статьи и мы надеемся, что общими силами сборник получится интересным.

Не откажите в любезности сообщить мне когда мы можем рассчитывать на получение Вашей статьи. Было бы весьма желательным, чтобы она пришла к нам примерно к марту, дабы мы имели необходимое время для перевода ее.

А.С. Ерусалимский в свое время говорил мне будто у Вас подготавливается второе издание Вашего сборника о Робеспьере (кстати сказать весьма интересного)[843], и что Вы хотели, чтобы В.М. Далин и я прислали Вам наши статьи о Робеспьере. Так ли это? Поскольку Вы ничего об этом нам не писали, мы не выслали Вам этих статей, хотя и можем это в любой момент сделать. Может быть здесь просто какое то недоразумение? Пожалуйста, напишите мне и по этому поводу.

Над чем Вы сейчас работаете? Что опубликовали в последнее время? Что готовите нам для очередных томов «Французского ежегодника»? Имейте ввиду, что его двери для Вас всегда широко раскрыты.

Мои искренние приветы нашим немецким коллегам – товарищам Лео Штерн, Ю. Кучинскому, Вернеру Краусу и другим.

Примите уверения в моем самом глубоком к Вам уважении.

[подпись]

А. Манфред

Москва,

14 янв[аря] 1960 [г.]

Л. 11–12.

5

Дорогой коллега!

От Вас давно уже нет никаких вестей. Мы ожидали Вас у нас, в Москве, как Вы намеревались это сделать, но время идет, и нет ни Вас, ни писем от нас.

В этом году исполняется 175 лет с начала Великой французской революции, и мы хотим значительную часть нашего очередного «Французского ежегодника» посвятить этой теме[844]. Если у Вас есть что либо, что Вы могли бы нам предложить, мы весьма охотно напечатаем. Как Вы знаете, Вальтер Марков является автором, для которого всегда открыты двери нашего «Ежегодника».

Если еще какие-либо немецкие историки – Ваши коллеги – хотели бы принять участие в этом томе, то, по Вашему усмотрению, Вы можете их нам рекомендовать.

Как Вы, возможно, слышали, наш Институт предпринимает также издание трехтомной «Истории Великой французской революции»[845]. В этом труде планом предусматривается специальная глава «Германия и Великая французская революция». От имени редколлегии этого издания, я прошу Вас взять на себя написание этой главы. Объем этой главы […][846] печатных листа. Срок представления начало 1965 г.

Будьте добры сообщите Ваши соображения по этому поводу.

У нас здесь в гостях был Альбер Собуль. Это была дружеская, приятная и полезная встреча. Кстати сказать, мы с ним договорились о совместной подготовке издания сочинений Бабефа в 4 томах, Подробнее Вам верно писал об этом В.М. Далин, который с нашей стороны будет непосредственно заниматься этим делом. Издание будет одновременно публиковаться в Москве на русском и в Париже – на французском языках. Не интересует ли Вас с какой либо стороны это издание?

Собираетесь ли Вы в этом году в такие же дальние путешествия – Нигерию[847] или Цейлон? Или Вы найдете более короткую дорогу – в Москву?

Желаю доброго здоровья и крепко жму руку.

Ваш

А. Манфред Москва, 11 февраля 1964 [г.]

Л. 1–2.

6

Дорогой друг!

Отвечаю на Ваше любезное письмо со значительным опозданием по причинам независящим от меня. В течение длительного времени я был болен: одновременное обострение язвенной болезни и гипертонии; уезжал на Кавказ, лечился в санатории и лишь постепенно если не преодолел, то ослабил свои недуги. Теперь уже в состоянии работать и первым делом пишу Вам.

Ваша статья печатается в очередном томе «Фраи нуле кого ежегодника»[848]. Пятый том Вам выслали. Получили ли Вы его? Нам сократили объем «Ежегодника» до 30 печ[атных] листов, но издание, по-прежнему выходит и Вы всегда остаетесь его желанным сотрудником. Если у Вас что-либо – присылайте.

Я не совсем понял в Вашем письме относительно Вашей книжки в Сберегательной кассе. Где эта книжка – в ГДР или Москве? Пожалуйста разъясните это мне. Если у Вас есть сберкнижка в Москве, то все было бы проще – по Вашему заявлению весь Ваш гонорар можно было бы переводить на нее.

Что нового в области всеобщей истории и в особенности Франции в ГДР? Над чем Вы лично работаете? Какие планы? Не было ли в ГДР каких-либо откликов на моего «Марата»?

Когда же Вы окончательно наметили приезд в Москву?

По выходе «Ежегодника» мы Вам тотчас же пришлем его.

Примите уверения в моих самых искренних дружеских чувствах. Крепко жму руку.

Ваш [подпись] 12 мая 1964 [г.]

Л. 3.

7

[Без даты, начало 1968 г.]

Дорогой друг!

Я надеялся Вас лично приветствовать в декабре 1967 г. в Берлине и в Лейпциге, но мне не повезло, незадолго до отъезда я заболел и был лишен этого удовольствия. Мне приходится поэтому с опозданием выполнять то, что я намеревался и должен был выполнить раньше.

Прежде всего я хочу Вас поблагодарить за присланный том Вашего труда о Жаке Ру, равно как и за присланную мне раньше небольшую книжку о Наполеоне[849]. К чувствам благодарности я присоединяю самые живые и искренние поздравления. Вам удалось в главном завершить исследование о Жаке Ру[850], я еще не успел проштудировать этот том со всем тем вниманием, которое он заслуживает, но даже беглое чтение его убеждает в том, что это капитальное исследование, весьма богатое конкретным содержанием и воссоздающее образ этого выдающегося деятеля революции во всей полноте и на широком историческом фоне, – то, что ранее не удавалось в должной мере специалистам, занимавшимся этой проблематикой. Я считаю полезным перевод этого издания на русский язык и уже предпринял кое-что, дабы побудить издательства заняться этим. Не скрою от Вас, что это наталкивается на некоторые затруднения, прежде всего, потому, что наши издательства, как впрочем, верно, и Ваши, предпочитают издавать книги на современные темы и всячески стараются уклониться от работ по истории XVIII века и более раннего времени; они считают такие издания коммерчески не выгодными. Тем не менее, хотя я не могу еще сейчас сказать что-либо определенное, я постараюсь достичь желаемого. Кстати сказать, правильно ли я понял, что за этим томом должен последовать еще дополнительный, в котором будет дан научный аппарат? Или работа уже полностью напечатана? Прошу Вас дать мне по этому поводу разъяснения.

Вы давно нам ничего не присылали во «Французский ежегодник». Есть ли у Вас что либо? Если есть – то пришлите, – охотно напечатаем. На днях Вам будет выслан очередной том «Ежегодника».

Весьма признателен Вам за добрый отзыв, который Вы дали в вашем журнале о нашей «Краткой всемирной истории»[851]. Издания такого рода сопряжены с большими трудностями; но в них, видимо, есть потребность. Эти два тома разошлись у нас уже в количестве 75 тысяч экземпляров.

В октябре был во Франции – в Париже и в Клермон-Ферране, университет Клермона присудил мне степень доктора honoris causa и там была торжественная церемония вручения диплома. Видел нашего друга – Альбера Собуля, он теперь после избрания его в Сорбонну очень окрылен.

Не собираетесь ли Вы приехать в Москву? Я говорю, конечно, о ближайшем времени, а не о далеком еще московском конгрессе историков.

Б.Ф. Поршнев мне передал Ваши соображения о коллоквиуме по истории Французской революции, я полностью поддерживаю эту идею.

Прошу принять, дорогой друг, уверения в моем глубоком уважении и чувствах самой искренней симпатии.

Ваш

А. Манфред Л. 24–25.

8

Дорогой друг!

Я давно уже от Вас не имею вестей, но надеюсь, что Вы находитесь в добром состоянии здоровья и работаете, как всегда, столь же напряженно и плодотворно.

Как я Вам уже писал, я предпринял некоторые акции для того, чтобы Ваша работа о Жаке Ру была опубликована в переводе на русский язык [852]. Хотя вопрос решается несколько медленнее чем это хотелось бы, я надеюсь на положительное решение. В скором времени в журнале «Новая и новейшая история» должна появиться рецензия на Вашу работу[853].

Вы давно уже не печатались на страницах «Французского ежегодника». Есть ли у Вас статья, которую Вы хотели бы опубликовать? Если есть, то пришлите или сообщите, когда бы Вы могли ее прислать. Я всегда рад содействовать нашему сотрудничеству.

В связи с приближающимся столетним юбилеем В.И. Ленина мы предпологаем осенью 1969 г. провести в Москве конференцию «В.И. Ленин и проблемы истории Франции» с участием ученых из социалистических стран. Было бы очень желательно, чтобы Вы приняли в ней участие и выступили бы с докладом по одному из вопросов этой проблематики[854].

Надеясь на Ваше положительное решение, я прошу Вас написать, по возможности в непродолжительном времени, и тогда мы направим Вам – в Институт или Академию? – официальное приглашение.

Примите, дорогой друг, уверения в моем глубоком к Вам уважении.

фев[раль] 1969 [г.]

[подпись] Л. 5–6.

9

Дорогой друг!

Я не смог ответить сразу на Ваши письма, так как в мае находился в Париже и вернулся оттуда в Москву лишь в первой декаде июня. В Париже я, естественно, виделся с нашим другом Альбером Собулем и мы с ним обсуждали вопросы, которые, как я думаю, будут представлять и для Вас интерес.

Мы рассматривали вопрос о том, чтобы по примеру прошлых конгрессов в Стокгольме и Вене, провести на предстоящем XIII конгрессе в Москве заседание посвященное вопросам Французской революции. Собуль полагает, что поскольку все прежние коллоквиумы подготавливались обществом робеспьеристов, то и сейчас оно должно взять на себя подготовку этого заседания. Я против этого не стал возражать; думаю, Вы также с этим согласитесь. Мы обсуждали повестку дня. Собуль полагал, что темой коллоквиума могло бы быть какая-либо проблема наполеоновской эпохи. В конце концов согласились формулировать тему примерно так: «Национальные движения в эпоху Великой французской революции и Наполеона». Мне представляется, что в такой более широкой редакции эта тема представляет больше возможностей для участников обсуждения[855].

Согласны ли Вы с этим?

Далее мы обсуждали вопрос, о том, чтобы поставить на московской встрече проект создания международного общества истории Великой французской революции, или же Международной комиссии, входящей в международное объединение историков. Мы думаем, что создание такого международного объединения вполне назрело.

Каково Ваше мнение по этому вопросу?

В ближайшее время должно окончательно определится время проведения конференции в Москве по теме «В.И. Ленин и проблемы истории Франции». Как только в этот вопрос будет внесена необходимая ясность, Вам будет направлено, как я Вам уже писал, официальное приглашение.

Вы обещали – так я Вас понял – прислать для «Французского ежегодника» статью. Но она до сих пор нами не получена. Не откажите в любезности сообщить послали ли Вы ее нам.

Я отправляю Вам одновременно опубликованную в журнале «Вопросы истории» № 5 статью «О природе якобинской власти»[856]. Я в ней ставлю некоторые вопросы рассматриваемой проблемы и касаюсь ряда работ, в том числе и Ваших. Может быть это для Вас представит некоторый интерес.

Надеюсь, что сравнительно скоро мы сможем увидеться лично.

С самыми дружескими чувствами

Ваш [подпись] А. Манфред 16 июня 1969 [г.] Л. 4–4 об.

10

10 июля [19]70 [г.]

Дорогой друг!

Я рад был получить Ваше письмо и почти одновременно пришедший оттиск Вашей статьи. При сравнительно небольших размерах статьи она очень удачно синтезирует результаты Ваших изысканий, и я прочел ее с живым интересом.

В № 6 журнале «Вопросы истории» опубликована рецензия на Ваш труд о Жаке Ру[857]. Ее автор – А.В. Гордон – мой ученик, начинавший свою работу под руководством Я.М. Захара – весьма способный молодой исследователь. Он Вам выслал этот журнала и я надеюсь, что Вы его получите одновременно с этим письмом.

В самом скором времени, мы Вам 1шлплтем таюке том «Французского ежегодника», который мы ждем из типографии со дня на день. Наше издательство очень задержало выпуск его.

Я не пишу Вам подробнее так как рассчитываю через три недели видеть Вас лично в Москве.

Самые лучшие пожелания!

Искренне Ваш

[подпись]

А. Манфред Л. 10.

11

19 марта [19]71[г.]

Дорогой друг!

Я на днях узнал, что Вы вернулись из Вашего дального путешествия за океан, и я рад Вас приветствовать. Мы все очень сожалели, что на конференции в Москве, происходившей в январе и посвященной столетию Парижской Коммуны, Вас не было в числе делегации ГДР. Но я надеюсь, что вскоре представится какой-либо другой повод, который даст нам удовольствие Вас видеть в Москве.

Я прошу Вас принять самую искреннюю благодарность по поводу присланного Вами заключительного тома Вашего большого труда о Жаке Ру[858]. Надо признать по справедливости, что Вы завершили действительно монументальный труд и что эта тема (имея в виду ее широкое толкование, как тема о «бешеных», следуя за старой терминологией) теперь по существу исчерпана Вашими работами. Я надеюсь об этом в скором времени написать [859].

Вы давно уже ничего не печатали в нашем «Французском ежегоднике». Желаете ли что либо предложить нам? Мы с удовольствием Вас напечатаем.

В ближайшее время мы Вам вышлем очередной том «Ежегодника», выходящего, к сожалению, с опозданием.

Дружески жму руку.

Самые лучшие пожелания.

Ваш

[подпись] А. Манфред

Л. 13.

12

26 января [19]72 [г.] Дорогой друг!

От Вас давно нет ни писем, ни статьи для «Французского ежегодника», которую Вы давно обещали нам прислать. Я ее планировал поместить в ближайшем томе «Ежегодника», но время идет, а статьи Вашей все нет и нет. Не затерялась ли она где либо на почте? Или Вы по каким либо причинам задержали присылку ее нам?

Я был бы Вам очень признателен, если бы Вы сообщили мне как обстоит дело с этой статьей.

Как Ваше здоровье? Ваши успехи? Над чем работаете Вы в настоящее время?

Месяца два тому назад я Вам послал свою книгу «Наполеон Бонапарт». Получили ли Вы ее? Вы один из немногих знатоков этой эпохи и мне было бы ценно узнать Ваше мнение.

Не собираетесь ли в скором времени в Москву?

С самыми дружескими чувствами и глубоким уважением.

[подпись] А.З. Манфред

Л. 15.

13

16 октября 1972 г. Дорогой друг!

Я прежде всего хочу Вас поблагодарить за дружественную оценку моего «Наполеона Бонапарта» на страницах журнала […][860], который Вы мне любезно прислали. Ваше мнение тем более ценно для меня, что Вы являетесь самым крупным знатоком эпохи Наполеона. Вашу статью о наполеоновской Иллирии мы получили, она отдана сейчас на перевод и будет напечатана в одном из ближайших томов «Ежегодника», то есть сразу же как она поступит к нам от переводчика[861]. Есть ли у Вас еще что либо, что Вы хотели бы напечатать в нашем «Французском ежегоднике»? Как Вы знаете, двери нашего издания для Вас всегда открыты.

Уже не за горами международный конгресс историков 1975 г. и нам с Вами, как вице-президентам Международной комиссии по истории Великой французской революции следует уже подумать о теме очередного коллоквиума на конгрессе. Нет ли у Вас уже каких-либо определенных идей?

Не собираетесь ли в Москву? Был бы рад Вас повидать.

Дружески жму руку.

Ваш [подпись] А. Манфред

Л. 16.

14

16 марта [19]73 [г.] Дорогой друг!

Я вернулся недавно из Франции, где пробыл два месяца, и с большим удовольствием здесь нашел оттиски Вашей статьи о моем «Наполеоне Бонапарте», которые Вы любезно мне прислали. Сердечно благодарю Вас за добрые слова и лестные для меня суждения о моей книге.

В Париже я естественно встречался с нашим другом Альбером Собулем; мы предприняли с ним демарши для оформления нашей международной комиссии по истории Французской революции, а также обсуждали вопрос о возможной тематике коллоквиума с Сан-Франциско – мы наметили такую общую тему: «Французская революция и европейская контрреволюция». Согласны ли Вы с такой тематикой? Напишите, пожалуйста, Ваше мнение.

Присланная Вами статья, как Вам уже сообщили, была сдана на перевод и пойдет в ближайшем готовящемся томе.

Над чем Вы работаете сейчас? Не собираетесь в скором времени в Москву? Мы Вас давно уже здесь не видали.

Дружески жму руку.

Сердечно Ваш

[подпись]

А. Манфред Л. 17.

15

21 марта [19]74 [г.] Дорогой друг!

Я получил вчера экземпляр Вашей книги о Великой французской революции 1789 г. и спешу Вас об этом уведомить и искренне поблагодарить[862]. Я прочту Вашу книгу с самым живым интересом и вниманием и тогда смогу Вам сообщить мое мнение по существу ее содержания. Сегодня, когда я первый раз держу ее в руках, я могу лишь сказать, что издана и оформлена она прекрасно. Впрочем, зная ее автора, я наверно не ошибусь, если выскажу предположение, что содержание будет вполне на уровне оформления.

Пользуюсь случаем, чтобы поблагодарить Вас за Ваш, как всегда доброжелательный и компетентный отзыв на один из последних томов нашего «Ежегодника»[863]. Ваша критика опоздания с выходом издания вполне справедлива.

Прошу принять, дорогой друг, мои самые искренние приветствия и добрые пожелания.

Ваш

А. Манфред Л. 20.

16

Дорогой друг!

Я был рад получить Ваше письмо и спешу на него ответить. Позвольте Вас прежде всего поздравить – поздравить трижды.

Во-первых, с присуждением Вам звания доктора Токийского университета. Во-вторых, с присуждением Вам, насколько я понял, звания Заслуженного деятеля науки ГДР и, наконец, с тем, что Вы обрели необходимое время и свободу для Вашей научной деятельности.

Но важнее всего, конечно, международное признание Ваших заслуг. Я уверен, что Вы и далее будете идти по этому пути.

Получил Вашу библиографию, и благодарю! Вы действительно успели за последние годы сделать многое. Относительно Вашей «Великой французской революции» я по-прежнему придерживаюсь того же мнения – это самостоятельная по своей научной концепции работа[864]. В ближайшее время я опубликую в одном из наших научных изданий на нее рецензию[865].

Ваша работа об Иллирии печатается во «Французском ежегоднике» за 1973 год. Он в ближайшее время выходит в свет. Следовательно, двери «Французского ежегодника» для Вас остаются всегда открытыми.

Как мне недавно сообщили из Берлина, перевод моего «Наполеона Бонапарта» уже полгода как закончен и его редактирует теперь Ваш ученик д[окто]р Бах. Если Вы имеете на него влияние, как я надеюсь, попросите его не задерживать надолго редактирование; выход немецкого издания «Бонапарта» [sic] и так затянулся.

В октябре-ноябре я был в Париже и встречался с нашим другом А. Собулем. Это помешало мне приехать вскоре на коллоквиум Матьеза-Лефевра[866], в котором Вы участвовали. Интересно ли прошел коллоквиум?

Приглашение, о котором говорил Вам Е.М. Жуков, это и есть то, о чем я Вам писал. Но насколько я Вас понял, для Вас удобнее приехать весной 1975 года. Не так-ли? Прошу Вас, когда определяться более точно сроки Вашего приезда, предварительно известить меня об этом.

Пока же что, я желаю Вам здоровья и счастья в Новом году и надеюсь на скорую встречу в Москве!

Дружески жму Вам руку.

Ваш

А. Манфред

12 декабря 1974 г.

Л. 18–19.

17

[1976 г.] Дорогой друг!

29 сентября, когда Вы должны были вернуться в Москву из Бухары[867], я звонил несколько раз в отель «Белград-2», где предположительно Вы должны были остановиться, но не смог установить с Вами контакта: либо Вас они не знали, либо давали номера телефона, по которым отвечали совершенно другие лица.

Тем не менее от Чубарья[на] я получил сведения, что Вы весьма успешно провели время в Варне, председательствовали там на заседании и активно выступали. Все это хорошие признаки, свидетельствующие о добром состоянии Вашего здоровья и о том, что эти далекие путешествия пошли Вам на пользу.

Я надеюсь Вас встретить через две недели в Варшаве, поэтому не касаюсь подробно других вопросов, но об одном мне хочется сказать уже сейчас – меня заинтересовала та новая Ваша книга, о которой Вы писали в последнем письме[868]. Мне кажется, что ее будет легче перевести и издать у нас в стране, чем работы по истории Великой французской революции.

Итак, через скорое время мы встречаемся с Вами в Польше.

Дружески жму Вам руку.

Ваш

А. Манфред Л. 23.

Глава IV

Les lettres de Jacques Godechot a Albert Manfred et aux responsables de l’Annuaire d’etudes françaises[869]

[Письма Жака Годшо к Альберту Манфреду и ответственным «французского ежегодника»]

Au mois d’octobre 2012, j’ai eu la possibilitй de travailler dans les archives personnelles d’Albert Manfred (1906–1976), l’un des plus éminents historiens soviétiques. Leur richesse m’a tout simplement stupéfait;parmi ses innombrables correspondants figuraient non seulement des historiens soviétiques et étrangers mais également d’éminents écrivains soviétiques et des hommes politiques français, comme Maurice Thorez, Georges Cogniot, Jacques Duclos[870]. De toutes ces relations, celles entretenues avec les Français ont peut-Ktre été les plus constantes. Le fonds d’archives contient de la correspondance entre Albert Manfred et Fernand Braudel, Albert Soboul, Claude Willard, Jean-Baptiste Duroselle, Jean Bruhat et beaucoup d’autres. Pour l’historien de la Révolution, les lettres de Jacques Godechot (1907–1989) se distinguent par leur grand intérêt.

J’avais commencé à lire les études d’Albert Manfred sur la Révolution française et le Premier empire lors de mes études en deuxième année de l’Université d’/tat d’Erevan. J’avoue que c’est son nuvre qui m’a fait découvrir la Révolution française, et m’a incité, aprns mes études universitaires, à consacrer mes recherches aux problèmes de l’époque révolutionnaire. À vrai dire, étant encore étudiant, je n’avais qu’un seul rêve, celui de continuer mes recherches dans ce domaine sous sa direction. C’est pourquoi, la quatrième année à peine terminée (" cette époque, la formation se déroulait durant cinq ans), je suis parti pour Moscou dans le but de le rencontrer. Par un curieux hasard, j’ai eu avec lui une seule rencontre, le 14 juillet 1976, à l’Institut d’histoire universelle de l’Académie des sciences de l’URSS, ou,il travaillait; c’était cinq mois avant son décès. Dès qu’il a compris pourquoi j’étais arrivé d’Erevan à Moscou, il s’est tourné vers moi et a commencé à parler en français. Après m’avoir posé nombre de questions, il a consenti à devenir mon futur ma’tre. Cependant, le 16 décembre, quatre jours avant sa participation aux élections de l’Académie soviétique, dont les membres rejetaient toujours sa candidature, il est décédé dans l’un des hôpitaux de Moscou. Ce fut juste après son décès que les revues et journaux soviétiques l’ont qualifié de «plus grand historien» et de «plus grand savant» soviétique. C’était la réalité soviétique. J’ai continué mes études à l’Institut d’histoire universelle, à partir de 1978, sous le patronage de Victor Daline, son meilleur ami.

À la différence d’Albert Manfred je n’ai jamais eu le plaisir de rencontrer Jacques Godechot car, en ex-URSS, les jeunes chercheurs n’avaient pas le droit de partir en mission scientifique pour les pays «capitalistes». Albert Soboul, dont j’avais eu la chance de faire la connaissance au mois de juin 1978, lors de son séjour à Moscou pour prendre part aux travaux du VIIIe Colloque des historiens de l’URSS et de la France, a bien tenté de m’inviter à la Sorbonne, mais en vain. Juste après son arrivée, j’ai pu discuter avec lui à l’hôtel de l’Académie soviétique, ouge lui ai précisé que je m’occupais de l’histoire politique du premier Directoire. Après quelques échanges, il a conclu: «Le Directoire est un bon sujet, mais il faut que vous travailliez à Paris. Je vous enverrai un visa personnel, mais vous devez travailler avec Suratteau, et non pas avec moi».

Je n’ai pu davantage rencontrer Jacques Godechot, maïs j’ai pu entretenir une correspondance suivie avec lui à partir de 1982. Dès le début de ma carrière scientifique, à partir de janvier 1978, j’étais diij" initié à son nuvre majeure. Sur les conseils de Victor Daline, j’avais commencé à étudier l’histoire du Directoire par les livres d’Albert Mathiez et de Georges Lefebvre et, quand j’ai ouvert dans l’une des bibliothèques moscovites Le Directoire de Mathiez, j’ai aperçu pour la première fois le nom de Jacques Godechot, qui avait pris soin de publier ce livre après la mort de son ma’tre[871].

Ses livres, ses articles historiographiques dans la Revue historique et ses recensions innombrables dans les AHRF ont laissé une empreinte ineffaçable sur moi. Ils m’ont également beaucoup aidé à m’orienter dans le domaine le plus difficile de la science historique, eelu i d e l’historiographie. J’ai également été frappé par son indépendance d’esprit; il n’a jamais adhéré à aucun parti, ni à aucune «école» historique; cela m’a beaucoup séduit[872]. Aujourd’hui, sa conduite ne m’étonne plus, car il avait été l’élnve d’Albert Mathiez, qu’il a plus tard qualifié de «paysan du Danube»[873].

Au début des années 1980, Victor Daline m’a conseillé d’envoyer à Jacques Godechot les tirés-à-part de mes premiers articles sur le Directoire, ce que j’ai fait. Et ce grand historien répondait sans tarder, à chacun de mes envois, à chacune de mes lettres, en me remerciant, en m’encourageant, ainsi qu’en approuvant ma collaboration possible avec les AHRF. Il exprimait aussi des jugements impartiaux à propos de mes articles, d’aprns leurs résumés en français, qu’il lisait, comme il l’avouait, «avec plaisir», précisant en même temps, qu’il était déj’ au courant de mes études aprns les avoir lues dans les volumes de l’Annuaire d’études françaises, qu’il possédait grâce à Victor Daline. Si nécessaire, Jacques Godechot discutait avec moi de déférents problèmes de l’époque directoriale, ce dont je lui étais trns reconnaissant, et parfois, il me donnait des conseils toujours pertinents. En 1988, quand notre correspondance touchait son livre sur Le comte d’Antraigues, il me conseilla dans sa lettre du 20 juin, de chercher dans les archives sovi étiques des documents sur l’activité du compte d’Antraigues: «Ainsi que vous avez pu le constater, écrivait-il, je n’ai fait, moi-même, aucune recherche dans les archives russes, je m’appuie sur celles de Pingaud et de Bouloiseau. Mais je suis persuadé qu’il existe dans les archives soviétiques encore de nombreuses lettres du comte d’Antraigues, puisqu’il a été au service de la Russie de 1793 jusqu’à sa mort en 1812. La découverte de ces lettres pourrait compléter et sans doute modifier le portrait que j’en ai fait»[874]. Dans ces conditions et en dépit de la distance existant entre nous, j’ai pu considérer Jacques Godechot comme l’un de mes ma’très, au mme titre qu’Albert Manfred et Victor Daline[875].

Victor Daline estimait profondément et sincèrement Jacques Godechot, avec qui il se trouvait, à son tour, en correspondance: il l’avait vu seulement deux fois, lors de deux visites de son collngue français en URSS, en 1969 et en 1970, quand le doyen de Toulouse y était venu pour participer aux travaux du IVe Colloque des historiens de l’URSS et de la France à Erevan, et à ceux du XIIIe Congrus international des historiens de Moscou. La sortie de Victor Daline de l’URSS était interdite, car il avait été l’une des victimes de la «terreur stalinienne», ayant passé les meilleures années de sa vie (presque dix-sept ans) dans ees camps staliniens. D’ailleurs, étant l’un des fondateurs de la science historique soviétique, il n’imaginait point l’interpré tation de l’histoire de la Révolution française hors de la méthodologie marxiste. Cependant, quand je répétais en l’occurrence et sans aucune hésitation, que je considérais Jacques Godechot comme l’un de mes ma’ tres, il approuvait ma prise de position.

Victor Daline envoyait constamment ses livres et ses articles, ainsi que les livres de ses collègues soviétiques, à Jacques Godechot. Et l’historien français regrettait toujours dans ses ré ponses de ne pas ma’triser la langue russe. Il m’écrivait bien souvent la mme chose, parfois répétant à ce sujet, presque littéralement, les mots d’Albert Mathiez. Par la lecture des résumés français des livres et des articles de ses collègues soviétiques, il demeurait cependant au courant des recherches historiques en URSS.

Certes, les historiens soviétiques ne partageaient pas entièrement les vues de Jacques Godechot, surtout sa théorie de la «révolution atlantique», mais en dépit de cela, ses livres lui ont assuré un vrai succns en ex-URSS. D’ailleurs, la majorité des historiens soviétiques de la Révolution française, dont Anatoli Ado, reconnaissaient que l’approche de Jacques Godechot à l’égard de l’époque révolutionnaire était, dans son ensemble, assez proche de celle des historiens marxistes. C’é tait notamment l’attitude de Victor Daline, qui a présenté les Regards sur l’époque révolutionnaire aux lecteurs de l’Annuaire d’études françaises [876]. Albert Manfred, opposant farouche de l’idé e d’une «révolution atlantique», ne s’est quant à lui jamais permis, à la différence de quelques-uns de ses collè gues soviétiques, de qualifier Jacques Godechot d’«historien bourgeois», même au milieu des années 1960, quand la critique de cette théorie avait atteint son apogée. Il considérait au contraire Jacques Godechot comme «le plus grand spécialiste des problèmes de l’histoire de la Révolution française, dont le nom faisait autorité et qui jouissait d’un respect mérité»[877]. En maintes occasions, il a qualifié ses Commissaires aux armées sous le Directoire et sa Prise de la Bastille comme des études «exemplaires» et «remarquables»[878].

Anatoli Ado s’est rappelé lors d’une conversation avec moi en 1983, de l’accueil bienveillant que Jacques Godechot lui avait montré lors de l’une de ses missions scientifiques en France. Les historiens américains, en rendant un profond hommage à sa mémoire, ont également constaté son amabilité, n’oubliant pas de citer son attitude cordiale envers les chercheurs allemands, mrme après la guerre[879]. Je peux également attester de cette courtoisie, jamais démentie[880]; il m’envoyait les tirés-à-part de ses articles avec d’aimables dédicaces.

N’étant point un historien marxiste, Jacques Godechot appréciait pourtant à leur juste valeur l’nuvre des historiens soviétiques, dont les recherches se trouvaient toujours au centre de son attention. Ce n’était pas par hasard qu’il écrivait à ses collègues dans sa lettre du 22 avril 1969, après la réception de l’Annuaire d’études françaises de 1967: «Je vois que vous réalisez une nuvre considérable, dont je vous félicite». Il publiait régulièrement, soit dans la Revue historique, soit dans les AHRF, des recensions sur traductions des articles et surtout des livres de ses confrères soviétiques, de ses collè gues soviétiques, et en premier lieu sur ceux d’Albert Manfred et de Victor Daline. En dépit de sa divergence d’opinions, surtout avec Albert Manfred, il l’estimait profondément, et les lettres qu’il lui adressait et que nous présentons aux lecteurs de notre revue, en sont la meilleure preuve. Je me rappelle bien l’une des dédicaces qu’il avait faite sur son iivre L’Europe et l’Amérique à l’époque napoléonienne et que j’ai feuilleté jadis dans la bibliothèque personnelle de Manfred: «Au grand historien russe Albert Manfred». De son propre avis, le Napoléon Bonaparte d’Albert Manfred méritait «d’être placé parmi les meilleures biographies de l’empereur»[881]. Et ce n’est point étonnant qu’il ait critiqué Gilbert Comte, l’un des journalistes français, d’avoir ridiculisé son collègue et ami soviétique en traitant dans le Monde du 16 mai 1982 ce livre de «Napoléon soviétique» [882].

Jacques Godechot a ainsi permis l’existence de cordiales et fructueuses relations entre les historiens soviétiques et français, et entretenait des relations très amicales avec Victor Daline et Guennadi Koutcherenko. Il participait aux colloques des historiens soviétiques et français, ne refusait jamais de publier ses articles dans les éditions soviétiques[883], et il invitait constamment Albert Manfred à l’université de Toulouse, pour y donner des conférences. Albert Manfred écrivait, en 1976: «J’ai un grand respect pour le professeur Godechot, fréquent participant de nos colloques, et dont nous apprécions tous hautement la contribution personnelle au développement de la coopération scientifique entre les historiens de nos deux pays»[884].

Je ne doute pas que les lettres de Jacques Godechot à Albert Manfred et aux responsables de l’Annuaire d’études françaises contribuent à mieux conna’tre les relations entre les historiographies soviétiques et françaises des années 1960 et 1970. Qu’il me soit permis de préciser, pour conclure, que les archives personnelles d’Albert Manfred se trouvent dans le Département scientifique des manuscrits de la Bibliothèque d’/tat russe à Moscou (fonds 772). Les lettres de Jacques Godechot, que nous publions, adressées en premier lieu à Albert Manfred et, partiellement, aux responsables de l’Annuaire d’études françaises, à l’exception de celle du 8 janvier 1966, sont tapées à la machine (Fonds 772. Carton 43. Dossier 39).

1

Paris, le 8 janvier 1966

[de Paris à Paris]

Mon cher Collègue,

Je n’ai peut-être pas assez insisté ce matin pour vous dire à quel point la Faculté des Lettres de Toulouse serait heureuse que vous veniez y faire une ou deux conférences. Je me permets de vous précisiez que, si vous vous décidez, la Faculté prendra à sa charge vos frais de voyage et du séjour. J’espnre, en tout cas, que si vous ne pouvez venir maintenant, vous ne manquerez pas d’inscrire Toulouse dans votre prochain programme de voyage.

Veuillez croire, mon cher collngue, à mes sentiments les plus cordialement dévoués.

[signature]

Jacques Godechot

2

Toulouse, le 10 août 1966

Mes chers collègues,

Je vous remercie de m’avoir envoyé, avec une aussi aimable dédicace l’Annuaire d’études françaises[885] que vous venez de publier. J’ai lu avec un vif intérêt les résumés en français des différents articles, et j’en ai tiré grand profit. Je remercie tout particulièrement M[onsieur] Daline pour son article sur Gilbert Romme et Pavel Stroganov[886]. Il apporte des compléments inédits et fort intéressants à ce que nous savions de l’influence exercée hors de France par la Révolution.

En attendant que nous ayons l’occasion de nous rencontrer, je vous prie de croire, Mes Chers Collègues, à mes sentiments les plus cordiaux.

[signature]

Jacques Godechot

3

Toulouse, le 7 février 1967 Mon cher collègue,

Je vous remercie beaucoup d’avoir eu l’amabilité de m’envoyer votre ouvrage sur «La Grande Révolution française»[887]. Il me para’t extrêmement intéressant et original. Je vais le lire avec le plus grand plaisir [888].

J’espnre avoir bientôt l’occasion de vous rencontrer. Je souhaite surtout qu’à votre prochain voyage en France, vous puissiez venir jusqu’à Toulouse, et en attendant, je vous prie de croire à mes sentiments les meilleurs.

[signature] Jacques Godechot

4

Toulouse, le 14 avril 1967 Mon cher collngue,

Je vous remercie beaucoup de m’avoir envoy é l’annuaire des études historique de 1965[889]. J’ai lu avec plaisir le résumé français des études relatives à la Révolution. L’une de celles-ci a été publiée dans les Annales historiques de la Ré volution française[890]. Il est souhaitable que d’autres puissent également, en entier, être publiées en traduction française.

En attendant le plaisir de vous revoir, croyez, mon cher collngue, à mes sentiments les meilleurs.

[signature] Jacques Godechot

5

Toulouse, le 20 octobre 1967

Mon cher Collègue,

Je vous envoie aujourd’hui-même mes trois derniers livres: L’Europe et l’Amérique à l’époque napoléonienne, La Prise de la Bastille et un petit essai sur Talleyrand publié en Italie[891].

Je joins à mon envoi un certain nombre de tirages à part qui me restent[892]. Ce sont des articles parus à des époques différentes, certains il y a déjà bien longtemps. Peut-être trouverez-vous parmi ces articles une étude que vous jugerez digne de publier dans l’Annuaire d’Histoire de votre Institut[893].

Je regrette que cette fois encore vous n’ayez pu venir jusqu’à Toulouse, mais j’espnre qu’à votre prochain voyage il vous sera possible de pousser jusqu’à notre ville. Moi-même je serais trns heureux de me rendre en Union Soviétique ainsi que vous me l’avez proposé.

En attendant le plaisir de vous y rencontrer, je vous prie de croire, Mon cher Collègue et Ami, à mes sentiments les plus cordialement dévoués.

[signature] Jacques Godechot

6

Toulouse, le 22 avril 1969

Messieurs les professeurs Manfred, Daline, Jeloubovskaia[894]

Mes chers Amis,

Je vous remercie beaucoup de m’avoir envoyé avec une si aimable dédicace l’Annuaire d’études françaises pour 1967[895].

J’ai lu avec un vif intérêt les résumés français des communications qui ont été présentées en russe. Je vois que vous réalisez une nuvre considérable, dont je vous félicite.

Je vous prie de croire, mes chers Amis, à l’assurance de mes sentiments les plus cordiaux.

[signature]

Jacques Godechot

7

Toulouse, le 23 décembre 1969 Mon cher Collègue,

À mon retour de Russie j’ai été extrêmement occupé par de très nombreuses obligations. C’est seulement maintenant, à la fin de l’année, que je puis songer aux promesses que je vous ai faites. Je vous envoie donc par le même courrier, mon livre sur Napoléon, un recueil sur «la Pensée révolutionnaire en Europe de 1780 à 1789», une petite brochure en italien sur Talleyrand qui est imprimée en même temps qu’une étude sur Napoléon par Walter Markov, et un travail que j’ai dirigé sur «l’/volution démographique de Toulouse au 18e siècle»[896].

Je n’ai pas encore eu le temps de rédiger le rapport que j’ai présenté à Erivan [sic][897]. Je pense mettre à profit les vacances pour le faire, et vous l’adresser dans une dizaine de jours.

Croyez, mon cher Collègue, à l’assurance de mes sentiments les plus cordiaux et à mes vnux les meilleurs pour la nouvelle année.

[signature]

Jacques Godechot

8

Toulouse, le 4 février 1970

Mon cher Collègue et Ami,

Je vous envoie, ci-joint, avec un retard dont je vous prie de m’excuser, le texte de la communication que j’ai présenté au Colloque franco-soviétique d’Erivan [sic].

Je vous serais très obligé de bien vouloir me faire savoir dans quelle revue vous avez l’intention de le publier. Est-ce dans l’Annuaire d’études françaises? Vous m’aviez demander aussi de vous adresser un article publié antérieurement dans une revue historique franç aise et dont la traduction russe pourrait para’tre dans Annuaire d’études françaises. Je vous envoie, ci-joint, une étude sur «les Français et l’unité italienne sous le Directoire» qui a été publiée il y a une quinzaine d’années dans la Revue d’histoire politique et constitutionnelle, aujourd’hui disparue, et en traduction italienne dans la Rivista storica italiana[898]. Je crois que cet article pose des problèmes très importants, de nature à intéresser les historiens soviétiques. Je l’ai revu et j’en ai complété les notes.

Croyez, mon cher Collègue et Ami, à mes sentiments les plus cordiaux.

[signature] Jacques Godechot

9

Toulouse, le 10 avril 1970 Mon cher Ami,

Je vous remercie beaucoup de m’avoir envoyé votre livre d’études sur «l’Histoire de la France» et sur «Les rapports entre la France et l’Union Soviétique»[899]. Il est très heureux que vos différents articles aient été réunis en volume. Je suis certain que cet ouvrage rencontrera un vif succus auprès des historiens français[900].

En attendant le plaisir de vous revoir à Moscou cet été[901], je vous prie de croire, mon cher Ami, à mes sentiments les plus cordiaux.

[signature] Jacques Godechot

10

Toulouse, le 6 avril 1972 Cher Ami,

Je vous remercie beaucoup de m’avoir envoyé votre livre d’études sur «Napoléon Bonaparte»[902]. Comme malheureusement j’ignore la langue russe, je n’ai pas pu le lire, mais j’ai vu en feuilletant l'index fît en me reportant aux notes que vous aviez cité plusieurs de mes ouvrages. J’espnre que ce livre sera prochainement traduit en français [903] et que j’aurai le plaisir de le lire[904]. En attendant,

Je vous prie de croire, cher Ami, à l’assurance de mes sentiments les plus cordiaux.

[signature]

Jacques Godechot

11

Toulouse, le 18 août 1972

Mes chers Collègues et Amis,

Je viens de recevoir l’Annuaire d’Études françaises de 1970[905] que vous m’avez si aimablement dédicacé et j’ai vu avec plaisir qu’il contient la traduction de la communication que j’ai présentée au Colloque franco-soviétique d’Erivan [sic]. Je vous remercie beaucoup de l’avoir publiée[906]. J’ai été aussi heureux de voir dans ce volume l’article de Madame Sokolova sur les revues historiques françaises contemporaines[907], et le compte rendu du trois'nme Colloque sur l’histoire de la Révolution française, qui a eu lieu à Moscou en 1970[908]. Ces articles, et les autres aussi, font de ce volume un utile instrument de travail pour ceux qui désirent se mettre au courant des tendances actuelles de l’historiographie de la Révolution française. Par ailleurs, les articles sur Lénine et la France[909] me paraissent (d’aprns leurs résumés en français), du plus haut intérêt.

En attendant le plaisir de vous revoir, je vous prie de croire à ma fidnle amitié.

[signature]

Jacques Godechot

12

Toulouse, le 5 janvier 1973

[de Toulouse à Paris] Cher Ami,

Je vous remercie beaucoup de votre aimable lettre du 26 décembre.

Précisément aujourd’hui-même, le professeur de russe de notre Université, Madame Zamoyska m’a téléphoné, qu’elle souhaitait que vous veniez à Toulouse donner une conférence aux étudiants de langue russe. Elle aimerait que vous leur parliez du thème de Napoléon dans la littérature russe. Un tel sujet intéresserait aussi un assez grand nombre d’étudiants d’Histoire. Moi-même, je souhaiterais que vous puissiez parler aux historiens de l’historiographie russe de la Révolution française.

Madame Zamoyska et moi nous espérons que vous pourrez venir à Toulouse dans la deuxième moitié de janvier, c’est-" – dire, plus précisément après le 16 janvier (car je serai absent le 15 et le 16), à une date de votre choix, mais de préférence un jeudi ou un vendredi.

Tous vos frais de voyage et de séjour seront bien entendu, à la charge de l’Université de Toulouse-Le-Mirail.

Croyez, mon cher Ami, à l’assurance de mes sentiments les plus cordiaux, et à tous mes vUux pour 1973.

[signature]

Jacques Godechot

13

Toulouse, le 13 juin 1975 Mon cher Ami,

Je vous remercie beaucoup de m’avoir envoyé l’Annuaire d’études françaises[910] avec une si aimable dédicace. Heureusement pour moi, chaque article est suivi d’un bon résumé en français ce qui m’a permis de prendre connaissance des intéressants travaux publiés dans cette revue.

En attendant le plaisir de vous revoir bientôt, j’espnre,

Croyez, mon cher Ami, à mes sentiments les plus cordiaux.

[signature] Jacques Godechot

14

Toulouse, le 4 septembre 1975

Mon cher collngue et ami,

Je suis heureux de vous informer que la Commission internationale d’Histoire de la Révolution française qui s’est constituée le mardi 26 août 1975 à San Francisco vous a élu membre de son bureau[911]. Je vous en félicite et je vous adresse ci-joint le procns-verbal de la séance[912].

Croyez, mon cher Collngue et ami, à mes sentiments les plus cordiaux.

Le président[913],

[signature] Jacques Godechot

15

Toulouse, le 17 août 1976

Cher ami,

J’apprends par Daline que vous allez avoir 70 ans le 28 août et je viens vous présenter à cette occasion mes vnux les plus cordiaux et les plus sincnres de bon anniversaire. Moi-même, j’attendrai cet âge le 3 janvier prochain, nous sommes donc contemporaines et je sais les avantages et les inconvénients qu’il comporte.

J’ai beaucoup regretté de ne pas vous avoir rencontré en mai dernier à Dijon. Mais ma femme devait précisément quitter l’hôpital et rentrer à la maison le jour du colloque de Dijon[914], de sorte qu’il m’était tout à fait impossible de quitter Toulouse ce jour-F. Mon ancien élnve et assistant Carbonell m’a dit qu’il avait été heureux de faire votre connaissance et m’a rapporté l’essentiel de ce qui a été dit au colloque.

J’espnre que, malgré l’âge qui s’accro’t, nous aurons l’occasion de nous rencontrer de nouveau[915], et, en attendant, je vous prie d’accepter encore toutes mes félicitations et de croire à ma cordiale amitié.

[signature] Jacques Godechot

Глава V

Письма советских историков к А.З. Манфреду[916]

Недавно мне предоставилась прекрасная возможность поработать в богатейшем личном архиве выдающегося советского историка Альберта Захаровича Манфреда (1906–1976), хранящемся в Научно-исследовательском отделе рукописей Российской государственной библиотеки. Одно лишь ознакомление с многочисленными описями архива дает представление об удивительной широте его разносторонних связей, как в советском научном сообществе, так и за рубежом.

А.З. Манфред, по свидетельству его коллег и учеников, был человеком старой закалки, что проявлялось в некоторой «старомодности» его манеры держаться, в его подчеркнутой галантности по отношению к окружающим, и прежде всего к представителям прекрасного пола[917]. Ему, как и некоторым другим представителям его поколения, например таким известнейшим историкам, как В.М. Далин и А.Р. Иоаннисян, с которыми я работал и общался долгие годы, было также присуще трепетное отношение к поступающей корреспонденции.

Долгие годы работая под руководством В.М. Далина, я наблюдал за тем, с каким уважением этот маститый историк, находившийся уже в преклонном возрасте и широко признанный во всем мире, относился к своим корреспондентам, в том числе к незнакомым, начинающим исследователям. Он бережно хранил все поступавшие от них письма. Такое же отношение к корреспонденции в равной степени было характерно и для А.Р. Иоаннисяна, в чем я убедился после ознакомления с сохранившимися в его личном архиве многочисленными письмами его коллег, начиная с Ф. Броделя и А. Собуля и кончая не знакомыми ему людьми.

Богатый архив А.З. Манфреда свидетельствует о том, что и он в данном отношении ничем не уступал своим друзьям. Помимо крупнейших западных историков (Ф. Бродель, А. Собуль, Ж. Годно, Ж.-Б. Дюрозель, В. Марков и др.), среди его многочисленных корреспондентов были видные французские политические деятели (М. Торез, Ж. Коньо, Ж. Дюкло), известные советские ученые (академики П.Л. Капица, И.Н. Векуа) и писатели (И.Г. Эренбург, К.М. Симонов).

В архиве А.З. Манфреда сохранились также многочисленные письма советских историков – как личного, так и научного характера. Среди его постоянных корреспондентов были академики М.В. Нечкина, И.И. Минц, В.М. Хвостов, С.Д. Сказкин, а также видные советские франковеды, работавшие не только в Москве, но и в союзных республиках, в частности в Армении, Грузии, на Украине. Поступавшие к А.З. Манфреду письма от его зарубежных и советских коллег свидетельствуют об огромном, непререкаемом научном авторитете, которым он заслуженно пользовался среди советских историков. В их посланиях неоднократно выражалась высокая оценка его книг. В целом все эти письма косвенно подтверждают правоту его учеников, имевших все основания характеризовать

A. З. Манфреда как историка, стоявшего «наравне с самыми выдающимися умами в мировой исторической науке»[918].

Убедительным подтверждением тому являются публикуемые далее письма академика М.В. Нечкиной, свидетельствующие о ее глубочайшем уважении и неподдельной симпатии к А.З. Манфреду как к замечательному человеку и авторитетному историку, мнением которого она дорожила. На заседании сектора Новой истории стран Западной Европы и Группы истории Франции, посвященном его памяти, М.В. Нечкина 9 февраля 1977 г. заявила: «Так хотелось бы сказать ему самые лучшие слова в глаза. Мы можем сказать, что Альберт Захарович не умер – он остался с нами потому, что навсегда останется его большой вклад в науку» [919]. По свидетельству

B. А. Дунаевского, на выборах в АН СССР М.В. Нечкина не только всегда голосовала за кандидатуру А.З. Манфреда, но и тяжело переживала из-за его неудач на них. Неслучайно кончину А.З. Манфреда, последовавшую 16 декабря 1976 г., за четыре дня до очередных выборов в АН, скрывали от М.В. Нечкиной, находившейся тогда в санатории АН в «Узком». Не будучи в состоянии из-за болезни присутствовать на этих выборах в Отделении истории, она 2 января 1977 г. записала в своем дневнике: «Ко мне возили урну, я голосовала в постели. Манфред! Манфред! Как ужасно. От меня скрыли, но я догадалась по отсутствию имени в бюллетене»[920].

В свою очередь, сама М.В. Нечкина, крупнейший специалист по истории русского освободительного движения XIX в. и автор многочисленных научных трудов, была непререкаемым авторитетом для А.З. Манфреда. Ее мнением, по собственному признанию А.З. Манфреда, он очень дорожил [921]. Его вдова, ныне покойная Н.В. Кузнецова, мне рассказывала, что о Милице Васильевне он отзывался не так, как о других академиках[922]. Ярким тому свидетельством является его письмо к М.В. Нечкиной от 30 июля 1976 г., в котором он приглашает ее к участию в издании сборника статей, намеченного к публикации совместно с видными французскими историками: «В конце мая я был в Париже, встретился с Фернаном Броделем, – писал он, – и с ним договорился (действуя по поручению нашего Института) об издании одновременно в Москве и в Париже, на русском и французском языках, совместного советско-французского сборника. Примерное рабочее название этого общего сборника: Россия и Франция XVIII–XIX вв. Культурные связи. Речь идет о разных формах идейного, духовного, интеллектуального взаимовлияния, или сотрудничества передовых людей обеих стран. Сборник должен выйти под грифом нашего Института всеобщей истории АН СССР и Парижского Университета и Высшей школы социальных наук: Очень прошу Вас поддержать это важное – научно и политически – начинание своим участием в сборнике»[923].

Сохранившиеся в архиве А.З. Манфреда письма его советских коллег датированы 1950-1970-ми гг. Их изучение, с одной стороны, дает более полное представление о роли А.З. Манфреда в советской исторической науке, с другой – дополняет новыми штрихами еще не воссозданные нами полностью портреты ряда его коллег. В совокупности же они являются сегодня своего рода нерукотворным памятником ушедшей от нас эпохи, в которой мы когда-то жили и трудились бок о бок со многими из них.

Из этих многочисленных писем можно также узнать интересные подробности об истории переводов основного, по моему мнению, труда А.З. Манфреда о Наполеоне Бонапарте на другие языки. Его французские коллеги, в том числе Ж. Годшо, Ж. Брюа, К. Виллар, сразу же после выхода в свет этой книги заявили о необходимости ее перевода на французский язык (подробнее об этом далее). Инициатором же такого перевода во Франции выступил его ближайший друг А. Собуль, а в ГДР ту лее миссию выполнил академик В. Марков[924]. Интерес к новейшей биографии Наполеона, неоднократно переиздававшейся на русском, был велик и в других странах. Книга эта переведена на болгарский, словацкий, чешский, сербо-хорватский, немецкий, французский, венгерский, польский языки и высоко оценена нашими зарубежными колегами. Причем на болгарском, чешском, словацком и немецком она выходила даже дважды[925].

В числе первых переводов «Наполеона Бонапарта» значится издание на армянском языке. Однако судьба армянского перевода книги оказалась столь же трудна, как и судьба самого автора, которому так и не суждено было увидеть его в опубликованном виде. Хотя эта работа и была включена в издательский план ведущего издательства АрмССР «Айастан» на 1973 г. (см. далее), опубликована она была тиражом в 50 000 экземпляров все же лишь значительно позже и поступила в продажу в январе 1977 г., спустя месяц после кончины автора. Тем не менее в качестве года издания на ней указан 1955-й. Своевременному появлению ее выхода в свет препятствовали главным образом технические причины, о которых в письмах к А.З. Манфреду сообщает переводчик С.Т. Гаспарян (1917–1977)[926].

Из публикуемых далее писем можно узнать, что перевод «Наполеона Бонапарта» на армянский, к слову, осуществленный, по общим оценкам, на самом высоком уровне, был организован благодаря усилиям Абгара Рубеновича Иоаннисяна, в то время вице-президента АН АрмССР. В этом, вероятно, не последнюю роль сыграли его дружба и давнее плодотворное научное сотрудничество с А.З. Манфредом, научным творчеством которого он искренне восхищался. В письме от 10 ноября 1978 г. к Н.В. Кузнецвво й А.Р. Иоаннисян писал: «Вы знаете, как я высоко ценил Альберта Захаровича как выдающегося и талантливейшего историка»[927]. После того как А.З. Манфред нас покинул, Абгар Рубенович в беседах со мной всякий раз с глубокой болью отзывался о безвременной кончине своего друга и часто упоминал о своей давней дружбе. Показывая на телефон, он как-то сказал: «Я мог бы позвонить ему и сказать о Вас то, что нужно». Об этом свидетельствуют и сохранившиеся в личном архиве А.З. Манфреда письма А.Р. Иоаннисяна, а также письма самого А.З. Манфреда, хранящиеся ныне в личном архиве Абгара Рубеновича в Национальном архиве Армении.

А.З. Манфред также относился к А.Р. Иоаннисяну с глубоким почтением. В единственном нашем с ним разговоре, в июле 1976 г, А.З. Манфред отметил, что находится с А.Р. Иоаннисяном «в очень дружественных отношениях». А в одном из своих писем к A. Р Иоаннисяну он так высказался на сей счет: «Мы так давно связаны чувством дружбы и симпатии, как смею надеяться – взаимными, что позиционная война обоюдных комплиментов нам в сущности не нужна» [928]. Из письма А.З. Манфреда от 8 февраля 1974 г. следует, что именно возглавляемый им тогда сектор Истории Франции Института всеобщей истории АН СССР выдвинул книгу А.Р. Иоаннисяна «Коммунистические идеи в годы Великой французской революции» на присуждение престижной премии имени В.П. Волгина: «Я докладывал об этом на Ученом совете, и Ваша книга, от имени Уч[еного] совета, выдвинута на соискание премии Волгина. Были выдвинуты также работы Б.Ф. Поршнева, |[Г.С.] Филатова, [А.В.] Адо, но я в своем выступлении говорил, что Вы ближайший ученик В.П. [Волгина] и что Ваша работа продолжает цикл работ B. П. [Волгина]»[929].

О том, как высоко ценил А.З. Манфред научную значимость этой книги, свидетельствует и его письмо к А.Р. Иоаннисяну от 14 июня 1975 г., в котором он сообщал о состоявшемся в Институте всеобщей истории объединенном заседании трех секторов (Новой истории, Новейшей истории и Истории США) совместно с исторической редакцией издательства «Прогресс»: «Я председательствовал на этом заседании и во вступительном слове говорил о необходимости перевода на иностранные языки лучших работ наших ученых, назвал первой Вашу книгу – «Коммунистические] идеи во врема [sic] Вел[икой] фр[анцузской] револ[юции]», удостоенную премии В.П. Волгина, и т. д. В прениях эта идея получила полную поддержку: о вашей книге говорил[и] В.М. Далин, Н.Н. Болховитинов и др. Естественно, называли и некоторые другие работы, но Ваша книга получила наиболее полное одобрение, что признал, выступая позже, и зав[едующий] редакцией “Прогресса”. В итоге, Ваша книга прошла на первом месте, с чем я рад Вас поздравить. Это было и большое общественное признание и, надеюсь (я постараюсь за этим проследить), это получит практическую реализацию»[930].

Позиция А.З. Манфреда в этом вопросе, несомненно, была обусловлена и хорошо известным ему неоспоримым авторитетом А.Р Иоаннисяна среди зарубежных коллег. После возвращения в феврале 1973 г. из очередной научной командировки во Францию он писал ему: «Кстати сказать, я делал для французск[их] историков (в Masson des sciences humaines) доклад об изуч[ении] ист[ории] Франции у нас в СССР – подробно говорил о Ваших работах. К этому проявляют большой интерес, а Вас и Вашу книгу хорошо знают» [931].

Считаю также желательным дать некоторые разъяснения относительно незавершенного перевода «Наполеона Бонапарта» на грузинский язык. В середине 1980-х гг. я обратился к И.М. Табагуа (19182004), близкому другу А.З. Манфреда, с вопросом, не сможет ли он организовать перевод этой книги на грузинский язык. Несмотря на существовавшую между нами огромную разницу в возрасте и в положении, наши отношения с И.М. Табагуа были искренними и непринужденными. Однако на этот раз Илья Максимович был немногословен: «Почти треть книги переведена, однако работа застопорилась». Судя по публикуемым далее его письмам к А.З. Манфреду можно предположить, что перевод книги на грузинский осуществлял именно он, хотя в разговорах со мной ни разу не обмолвился об этом. К сожалению, сохранившиеся письма И.М. Табагуа не дают ответа на вопрос, по какой причине начатая им работа не была завершена.

Письма видных историков неизменно находятся в центре внимания ученых последующих поколений[932], являясь ценным источником по истории развития нашей науки. И потому я считаю необходимым представить читателям «Французского ежегодника» наиболее интересные образцы корреспонденции А.З. Манфреда, с которыми мне удалось познакомиться [933]. Часть публикуемых в хронологическом порядке писем представлена полностью. Что касается ряда других, то я счел нужным опубликовать лишь выдержки из них. Все публикуемые письма хранятся в личном архиве А.З. Манфреда в НИОР РГБ (Фонд 772). Ценным дополнением к письмам А.Р. Иоаннисяна являются сохранившиеся в его личном архиве письма А.З. Манфреда к нему, которые нами широко использованы в комментариях. Орфография и пунктуация авторов сохранены.

1. А.Р. Иоаннисян – А.З. Манфреду, 5 октября 1959 г.[934]

Дорогой Альберт Захарович!

Получил Ваше письмо и спешу выразить Вам мою благодарность за Ваше внимание. Я, конечно, последую Вашему совету и если получу предложение написать рецензию на «Французский ежегодник», то сразу же напишу[935]. «Французский ежегодник» я уже прочел и должен сказать, что он произвел на меня весьма отрадное впечатление.

Пользуясь случаем, хочу поделиться с Вами также следующим. Я решил последовать и другому Вашему совету. Я вновь пересмотрел все собранные мной материалы о Ретифе и решил писать о нем монографию. Думаю, что такая монография вполне оправдает себя, так как будет содержать много новых материалов по истории леворадикальных, демократических течений во Франции накануне и в период Французской революции[936].

Еще раз благодарю Вас за Ваше письмо. Только впредь прошу Вас не обижать меня и не писать на конверте «академику», каковым я себя, поверьте, не считаю.

Сердечный привет от меня и моей жены Вашей супруге. Моей жене также очень неприятно, что она не имела возможности познакомиться с Вами и Вашей семьей. Но, надеюсь, что это нетрудно будет исправить.

Уважающий Вас

[подпись]

2. И.М. Табагуа – А.З. Манфреду, 24 декабря 1961 г. [Париж][937]

Многоуважаемый Альберт Захарович!

Поздравляю Вас и Вашу семью с Новым годом, желаю счастья и успехов в жизни и научной деятельности.

Я хорошо устроился, работы много, но интересно. Ваши книги здесь имеются во всех библиотеках, все ученые историки Вас хорошо знают, что меня очень обрадовало.

С сердечным приветом

И.М. Табагуа

3. И.С. Галкин – А.З. Манфреду, 27 декабря 1961 г. (отрывок)[938]

Дорогой Альберт Захарович!

Получил Ваши «Очерки истории Франции»[939], искренне благодарю за такой чудесный новогодний подарок. От всей души поздравляю Вас с выходом этой прекрасной книги и убежден, что Вы порадуете Ваших друзей еще не раз Вашими блестящими трудами.

Уважающий Вас

[подпись]

4. К.Д. Антадзе – А.З. Манфреду, 21 июля 1962 г.[940]

Глубокоуважаемый Альберт Захарович!

Очень сожалею, что не смог встретиться с Вами и проконсультироваться по некоторым вопросам русско-французских отношений начала XIX века, что было бы для меня весьма желательно.

Не теряю надежды в следующий приезд увидеться с Вами и поговорить вокруг интересующих меня проблем. Ваши замечания были бы для меня особо ценными.

В ближайшем будущем, смею надеяться при личной встрече выслушать для меня крайне важные Ваши соображения.

С уважением [подпись]

5. А.Р. Иоаннисян – А.З. Манфреду, 31 декабря 1963 г.[941]

Дорогой Альберт Захарович,

Получил письмо, за подписью «бригадира 1 тома Чертковой» с предложением написать главу для «Великой французской буржуазной революции XVIII века»[942] с «предупреждением», что выплата авторского гонорара не гарантируется. В общем, письмо написано так, что отказ от предложения принять участие в этом коллективном труде может быть истолкован как нежелание работать без гонорара.

Пишу поэтому Вам как руководителю этой работы и уверен, что Вы меня правильно поймете. Вы знаете, что я никогда не гнался за гонорарами и если вынужден отказаться от сделанного мне предложения, то только потому, что занят сейчас всецело своей книгой[943], которую объязательно должен закончить в ближайшие месяцы[944].

Когда я был в Москве, Вы мне предложили выступить с докладом на «французской группе». Я думаю, что это действительно нужно сделать, так как я уже несколько лет числюсь (насколько мне известно) членом этой группы, но до сих пор, фактически, не принимал участия в ее работах. В следующий мой приезд в Москву мы с Вами конкретно договоримся об этом.

От своего имени, а также от имени Анны Николаевны[945], поздравляю Дору Семеновну[946] и Вас с новым годом и желаю Вам здоровья и всяческих успехов. Особенно хотелось бы, чтобы Вам – как самому крупному в нашей стране специалисту по истории Франции – удалось в 1964 году поработать во Франции и осуществить Ваши творческие замысли.

[подпись]

6. А.Р. Иоаннисян – А.З. Манфреду, январь 1964 г.[947]

Дорогой Альберт Захарович,

Получил Ваше письмо от 9 января. Очень Вам признателен, что Вы согласны заслушать мой доклад на заседании «французской группы». Что касается темы доклада, то, думаю, что интересней для группы будет тема: «Буассель в годы революции». Эту же работу можно было бы предусмотреть для «Ежегодника», но не знаю, позволит ли это ее размер[948]. Когда приеду в Москву еще сам точно не знаю. Сейчас усиленно работаю и, как мне представляется, не зря.

Разрешите еще раз поблагодарить Вас за Ваше внимание ко мне.

Ваш [подпись]

7. А.Р. Иоаннисян – А.З. Манфреду, 25 июня 1964 г.[949]

Дорогой Альберт Захарович!

Пересылаю Вам маленькую статью для «Французского ежегодника»[950]. Статью о Ретифе не посылаю по следующим причинам: a) получается слышком много, а сократить нецелесообразно [;] b) отдельные материалы мной уже опубликованы[951] [;] c) на ее завершение мне понадобилось бы месяца два – а срок 1 месяц. Я думал сперва прислать Вам статью из трех очерков – портретов: Кюбер – Мерсье – Бонвиль, всех трех, связанных с «Социальным кружком», но потом решил, что вряд ли это подойдет для «Ежегодника».

Летом, очевидно, останусь здесь, но осенью надеюсь Вас повидать. Привет всей Вашей семье.

[подпись]

8. А.Р. Иоаннисян – А.З. Манфреду, 19 марта 1965 г.[952]

Дорогой Альберт Захарович,

Пишу Вам в надежде, что Вы уже возвратились из Кисловодска. Я, наконец, полностью закончил свою монографию «Коммунистические идеи в годы Великой французской революции». Остается лишь отпечатать ее на машинке, что, думаю, займет около месяца. Поэтому надеюсь, что в середине апреля смогу положить ее на стол. Не знаю, конечно, что получилось, но я, во всяком случае. вложил в эту работу очень большой труд и завершил ее, преодолевая очень большие препятствия и ценой большого морального ущерба. Здесь меня наши местные историки публично упрекали, что вместо того, чтобы заниматься историей армянского народа, я занимаюсь «французским социализмом». А что говорили за глаза и передать трудно. Так что можете представить в какой атмосфере мне приходилось работать. Я об этом не говорил до завершения работы, но теперь сказать могу.

Должен также сказать Вам вполне откровенно, что Вы единственный человек на которого я могу надеяться, как на историка-специалиста, который согласился прочесть мою монографию и дать ее объективную оценку. Вряд ли впредь я смогу что нибудь еще написать, но очень хотелось бы, конечно, довести эту работу до конца, чтобы весь мой многолетний труд не прошел даром.

Анна Николаевна вот уже два с половиной месяца как лежит в постели и, поэтому, как Вы сами понимаете, настроение у меня совсем неважное. Ей, правда, сейчас немного лучше и хочу верить, что с наступлением хорошей погоды она поправится.

Надеюсь, что у Вас все в порядке. Когда я сижу здесь долго, я бываю как бы отрезан от мира и не знаю никаких новостей ни о ком и ни о чем.

Прошу Вас передать мой сердечный привет Доре Семеновне.

[подпись]

9. А.Р. Иоаннисян – А.З. Манфреду, 1 апреля 1965 г.[953]

Дорогой Альберт Захарович,

Получил Ваше письмо, которое меня очень обрадовало. Я никогда не сомневался в Вашем добром ко мне отношении и выражаю Вам еще раз свою признательность за Ваше намерение помочь мне в опубликовании моей работы[954]. Печатание на машинке идет хорошо и будет, очевидно, закончено к 15–20 апреля. Если я не смогу сразу же выехать в Москву, то вышлю Вам рукопись почтой, а сам подъеду через несколько дней. Для меня сейчас самое важное, чтобы Вы ее прочли. Я знаю, что Вы и так перегружены и для Вас это большой дополнительный труд, но я все же надеюсь, что Вы не откажете мне в этой просьбе. Ведь где бы и как бы моя книга не печаталась, редактором, как я твердо рассчитываю, будете только Вы[955]. Кроме того, Ваш отзыв будет иметь решающее значение и без него вряд ли можно будет что-либо предпринять для включения ее в издательский план. А ведь сделать это нужно как можно скорее, не позже мая, так как иначе будет уже поздно. Если я и решаюсь столь настойчиво просить Вас об этом одолжении, то исхожу отчасти и из того, что тема моей работы не может не представлять для Вас интереса, как специалиста по истории Великой французской революции.

Очень благодарен также за Ваше предложение принять участие в коллективной «Истории Франции»[956]. Оно, конечно, очень для меня заманчиво со всех точек зрения. Но войдите в мое положение. Разве я могу взять на себя обязательство написать что либо до сентября, когда все эти месяцы я буду возиться с моей работой – в апреле ее напечатать на машинке, в мае «проталкивать» ее в Москве, а затем, если все будет удачно, вести подготовительную работу для сдачи ее в печать, что, как Вы знаете, отнимает много времени. К тому же я не свободный человек. Моя судьба сложилась так, что я никогда не мог заниматься только научной работой, а вынужден был зарабатывать себе на жизнь, занимая различные административные должности. Вот и сейчас я назначен председателем РИСО нашей Академии. Я уже не говорю о том, что я чрезмерно устал и летом обязательно должен отдохнуть. Так что я лишен, к сожалению, возможности принять Ваше предложение, несмотря на все его соблазнительные стороны.

Анна Николаевна все еще больна, но сейчас ей значительно лучше. Я очень хочу вывезти ее в Москву, если только она сможет выехать. Что касается меня, то я, при всех случаях приеду в Москву в конце апреля – начале мая.

Очень рад, что Дора Семеновна теперь поправилась. Анна Николаевна просит передать ей сердечный привет. Надеюсь, что и у Вас с давлением теперь все в порядке. Это – обычное явление при перемене высоты. Со мной это часто бывало при переездах из Еревана в Москву.

С наилучшими пожеланиями

[подпись]

10. А.Р. Иоаннисян – А.З. Манфреду, [ноябрь 1966 г.][957]

Дорогой Альберт Захарович!

Посыляю Вам для Вашего сведения, рецензию на трехтомник Робеспьера, которую я отправил в «Вопросы истории»[958]. Если Вы с чем-либо несогласны, то я исправлю это, когда получу корректуру[959].

Я твердо надеюсь, что Вы уже совсем здоровы и чувствуете себе хорошо. Надеюсь в конце октября быть в Москве на пленуме РИСО и повидаться с Вами.

Привет всем Вашим. С наилучшими пожеланиями

[подпись]

11. К.Е. Джеджула – А.З. Манфреду, 3 мая 1966 г.[960]

Здраствуйте глубокоуважаемый Альберт Захарович!

Хочу сообщить Вам, что я очень опечален. Мне стало известно, что Вы не приедете на мою защиту. Эта весть меня и моих коллег, которые ожидали Вас, очень потрясла. Ваше выступление и Ваше мнение, с которым так считаются наши ученые, были бы решающим в моем деле. Ваш же отказ от выступления будет расценен здесь как отрицательное отношение к моей работе. Это обстоятельство, вне всякого сомнения, очень сильно повлияет на всех и поставит меня в исключительно затруднительное положение. Ваше желание помочь мне превратится в этих условиях в свою противоположность[961].

Альберт Захарович, если Вы не можете приехать в Киев и выступить официальным оппонентом, то пришлите, пожалуйства, хотя бы кратенький отзыв на мой автореферат. Это несколько сгладило бы то впечатление, которое будет вызвано Вашим отсутствием на защите и несколько облегчило бы мое положение.

Что касается моей диссертации, то после обсуждения в Москве я еще очень много потрудился над ней, учел все полезные замечания, на одну треть сократил и значительно улучшил ее. Я довел ее до такого состояния, при котором никакой серьезной критики она вызывать не может.

Защита планируется на 16 мая. Я Вас очень прошу: пришлите Ваш отзыв к этому числу.

Простите, пожалуйста, за беспокойство.

С глубоким уважением [подпись]

12. А.Р. Иоаннисян – А.З. Манфреду, [февраль 1967 г.][962]

Дорогой Альберт Захарович,

Получил Ваше письмо. Хотя я всегда знал о Вашем дружеском ко мне отношении, но все же я был глубоко тронут Вашей заботой о судьбе моей книги. А это действительно имеет для меня очень важное значение. Ведь 99 % людей-неспециалистов судят о той или иной работе лишь по рецензиям. Уверен, что с Вашей помощью и под Вашим контролем все будет благополучно[963].

В настоящее время я конкретизировал план новой работы, которая, быть может, покажется Вам несколько неожиданной, и о которой я поговорю с Вами, когда мы увидимся, так как прежде чем приступить к ней в широком масштабе я хотел бы посоветоваться с Вами. С Парижем, видимо дело выходит и, очевидно, я поеду туда в конце марта на три месяца, а до этого, конечно, приеду в Москву.

У нас в этом году стоит необычно мягкая, теплая зима, или вернее сказать мы зимы почти не видели. Но это плохо, так как от этого различные болезни, в том числе грипп, которым и я переболел. Говорят и в Москве сильный грипп – но надеюсь, что он уже кончился.

Итак, до скорого свидания, так как рассчитываю быть в Москве не позже марта. Анна Николаевна шлет Вам самый сердечный привет.

Ваш [подпись]

13. А.Р. Иоаннисян – А.З. Манфреду, 14 января 1968 г.[964]

Дорогой Альберт Захарович!

Ваше письмо, посланное 25 декабря, получил только вчера, 13 января. Извините поэтому, что отвечаю Вам с таким запозданием.

Я думаю, что для франко-советского сборника было бы желательно предусмотреть мою работу о Буасселе. Конечно, дать ее целиком нельзя. Поэтому, думаю, что можно ограничиться наиболее интересным периодом его деятельности, а именно периодом Конвента, т. е. 1792–1795 гг. Статью можно было бы озаглавить: «François Boissel et l’idée socialiste pendant la Convention». Размер такой статьи был бы, однако, 3 печ[атных] листа, так как нужно дать весь конкретный материал, а иначе ее не стоит печатать[965].

Я надеюсь, что Вы теперь совершенно здоровы и чувствуете себя хорошо. Что касается меня, то время на административной работе летит быстро. Когда я был в ноябре в Москве, то Александр Андреевич[966] мне говорил, что первое заседание нового бюро Национального комитета историков (куда входим мы оба) состоится в январе. Но пока ничего об этом не слышно. Если такое заседание состоится в конце января или в феврале, то я обязательно приеду, так как в Москве у меня есть и другие дела. Кстати, я так ничего не знаю нового о франко-советской конференции историков, в частности какой ответ получен от французов[967]. Ведь сейчас уже самое время наметить конкретную тематику и докладчиков, а то будет поздно. Поэтому, если в ближайший месяц заседание бюро Национального комитета не предполагается, то было бы желательно, чтобы меня вызвали в Москву для участия в работах созданной Отделением исторических наук комиссии (в которую входим мы с Вами вместе с А.А. Губером) с целью решения всех этих вопросов.

Прошу Вас от имени Анны Николаевны и меня лично передать самый сердечный привет Надежде Васильевне[968].

С наилучшими пожеланиями [подпись]

14. И.И. Минц – А.З. Манфреду, 27 января 1968 г. (отрывок)[969]

Дорогой Альберт Захарович!

Мне нечего добавлять, что я возвращаю Вам, как говорится, полной порцией Ваши пожелания и, разумеется, желаю, прежде всего, здоровья, ибо все остальное даст Вам Ваш талант.

15. А.Р. Иоаннисян – А.З. Манфреду, 4 октября 1968 г.[970]

Дорогой Альберт Захарович,

Получил письмо от бригадира сборника[971] Г. Чертковой с просьбой выслать статью о Буасселе.

Я долго думал, что делать. Публиковать вторично главу или часть главы моей книги неудобно[972], так как сборник ведь выйдет не только на французском, но и на русском языке. Кроме того, размер был бы слишком большой. Поэтому, в конце концов, я решил выслать текст своего доклада в Париж, добавив лишь необходимые ссылки на источники. Доклад этот имеется во французском переводе, что тоже удобно – нет надобности в новом переводе. Размер – всего один печатный лист.

Как раз в эти дни должна была состояться наша конференция. Погода стоит исключительно хорошая, и мне тем более жаль, что это дело не вышло и что мои московские друзья, и, разумеется, в первую очередь Вы и Надежда Васильевна, не находитесь сейчас в Ереване[973]. Анна Николаевна просит также передать Вам и Надежде Васильевне свой сердечный привет.

С наилучшими пожеланиями

[подпись]

16. А.Р. Иоаннисян – А.З. Манфреду, [декабрь 1968 г.][974]

Дорогой Альберт Захарович,

В декабре я был в Москве, звонил Вам, но Ваша дочь мне сказала, что Вы в Малеевке и что Надежда Васильевна также поехала к Вам туда. Очень жалею, что не смог с Вами тогда поговорить.

Пересылаю Вам фотокопию черновика отречения Наполеона от престола, которая хранится в Музее литературы и искусства Армении. История этого черновика такова. Он попал в руки русского генерала Астафьева, у внука которого и приобрел этот документ музыковед и коллекционер Василий Давидовыч Корганов[975]. Я его хорошо знал – он был близок с моими родителями и часто у нас бывал. В.Д. Корганов приобрел этот документ накануне Первой мировой войны и широко его разрекламировал. Сообщения и статьи были опубликованы во французской, немецкой и русской прессе. Во Франции была выпущена даже открытка с воспроизведением этого автографа Наполеона.

Вернувшись в 20-х годах из Парижа в Советскую Армению, В.Д. Корганов занимал около десяти лет должность заместителя директора Публичной библиотеки.

Он передал в дар свою личную библиотеку[976] и свой архив, в том числе и черновик отречения Наполеона, который затем, вместе со всем его архивом, был передан Музею литературы и искусства.

У меня лично пока никаких новостей нет. Дни и месяцы бегут быстро. Надеюсь, что Вы вполне здоровы и у Вас все обстоит хорошо.

Прошу Вас передать сердечный привет Надежде Васильевне от меня и Анны Николаевны.

С наилучшими пожеланиями [подпись]

17. А.Р. Иоаннисян – А.З. Манфреду, [январь 1969 г.][977]

Дорогой Альберт Захарович,

Примерно месяц назад я выслал Вам фотокопию черновика отречения Наполеона от престола, которую Вы, надеюсь, получили.

Я думал быть в Москве в начале февраля проездом в ГДР, куда приглашена делегация нашей Академии. Но наш президент В.А. Амбарцумян[978] заболел, и поездка эта отложена.

Не имеете ли Вы каких-либо сведений о французах? Дело в том, что еще в конце года я получил письма от Шнейдера[979] и Глениссона[980] с выражением надежды, что франко-советская конференция историков состоится в недалеком будущем. В своих ответных письмах, в декабре, я тоже выразил эту надежду. Но дальше я ничего не знаю. Между тем, нужно все же уточнить срок этой конференции, так, чтобы он был приемлемым для всех.

Как Вы себя чувствуете и как Ваше здоровье? Говорят в Москве сильный грипп. Надеюсь, что Вы его избегли.

Сердечный привет Надежде Васильевне.

С наилучшими пожеланиями

[подпись]

Да, кстати, номер нашего дома изменился. Теперь это Пр[оспект] Ленина 9, кв[артира] 5, а не 39. Хотя письма приносят и по старому номеру. Лучше пока что писать Пр[оспект] Ленина 9 (бывш[ий] 39), кв[артира] 5.

18. А.Р. Иоаннисян – А.З. Манфреду, 22 июня 1969 г.[981]

Дорогой Альберт Захарович,

Получил Ваше любезное письмо. Очень рад, что Вы сочли возможным включить статью в очередной том «Ежегодника». Я мог бы добавить и другие материалы, но боялся, что она получится слишком большой.

Пересылаю резюме статьи[982]. Что касается сопоставления текстов Доливье и Дюкрюи, то, думаю, что давать их в русском переводе не стоит, так как это было бы повторением того, что уже есть в тексте. Поэтому, быть может, лучше вообще снять это сопоставление, вместе со словами: «приведем для сравнения эти основные тезисы обоих авторов».

Надеюсь иметь возможность приехать в Москву в конце июля. Написал В.М. Хвостову относительно конференции в Ереване в сентябре[983]. Думаю, что на этот раз это, наконец, окажется возможным осуществить и что, будучи в Москве, окончательно договорюсь об этом.

Желаю Вам всего хорошего, а главное (если не отдыхали) хорошо летом отдохнуть. Привет Вашей супруге.

[подпись]

19. А.Р. Иоаннисян – А.З. Манфреду, 16 сентября 1969 г.[984]

Дорогой Альберт Захарович,

Получив Ваше письмо, я был очень огорчен, что не смог повидать Вас проездом из Парижа. Дело в том, что я Вам звонил, даже два раза, но так как никто не подошел к телефону, я решил, что Вы в отпуску или на даче.

Прежде всего, хочу выразить Вам самую сердечную и искреннюю благодарность за Вашу столь горячую поддержку моей работы. Откровенно говоря никакой надежды на присуждение ей премии я не питаю[985], хотя бы потому, что хорошо знаю, что Комитет по премиям в его теперешнем виде и составе провалит любую работу по общественным наукам, за исключением разве по археологии или по древне-русской тематике. Я сам был одно время членом этого Комитета и хорошо помню историю с «Парижской Коммуной». Но дело не в этом. Я считаю, что уже получил большое моральное удовлетворение, поскольку все мои коллеги-историки, мнением которых я очень дорожу, высказались столь положительно о моей работе[986]. Поэтому Ваше письмо меня чрезвычайно обрадовало. Я хорошо знаю, конечно, что всем этим я обязан, прежде всего, лично Вам, так как именно при Вашем содействии моя монография увидела свет[987] и так как Вы неизменно проявляли ко мне самое дружеское расположение. Можете быть уверены, что я, со своей стороны, всегда готов сделать для Вас все, что в моих силах и возможностях.

Чтобы покончить с этой темой, хотел бы совершенно откровенно признаться Вам, что мне очень бы хотелось, чтобы итоги обсуждения моей работы[988] в виде отзыва были бы опубликованы на страницах «Правды» или «Известий», как это практикуется в отношении работ выдвинутых на премию. И опять таки не потому, что я рассчитываю, что это посодействовало бы присуждению премии (в этом отношении, повторяю, не нужно строить никаких иллюзий), а потому, что, таким путем, оценки моей работы специалистами стала или стали бы достоянием гласности, в частности у нас в Армении, что имело бы для меня большое значение[989].

Теперь о франко-советской конференции. Сроки остаются те же, т. е. с 11 по 20 ноября. Шнейдер и Глениссон, которых я последний раз видел в конце июля и в начале августа, пока, очевидно, и не думают уходить со своих постов. Оба они в составе делегации. С Александром] Анд[реевичем] Губером мы условились, что в последних числах октября в Москве состоится заседание нашего Оргкомитета, на котором будут окончательно решены все вопросы, связанные с конференцией. Так что в будущем месяце увидемся и обо всем поговорим.

Прошу вас передать Надежде Васильевне самый искренний привет от меня и Анны Николаевны.

С наилучшими пожеланиями

[подпись]

P.S. Относительно обмена текстами докладов никаких переговоров ни с кем я не вел и ничего не обещал.

20. Г.Ш. Кигурадзе – А.З. Манфреду, 24 февраля 1970 г.[990]

Глубокоуважаемый Альберт Захарович!

Примите, прежде всего, мои сердечные приветствия и пожелания всего наилучшего: доброго здоровья и больших научных успехов.

Во-вторых, глубоко извиняюсь за некоторое опоздание с высылкой статьи. К сожалению, модная болезнь не минула и меня – пришлось отдать дань гриппу и поскольку русский перевод (единственный экземпляр) остался в ВАК-е, мне пришлось делать перевод заново. Сейчас статью для «Французского ежегодника» высылаю Вам[991].

Вторая статья для сборника о Парижской Коммуне[992] – «Парижская Коммуна и передовая грузинская общественность», написанная мной вместе с профессором] Донадзе В.Б.[993], тоже готова и в ближайшее время будет Вам выслана [994].

Что касается создания «группы истории Франции», мы уже предприняли определенные шаги. В апреле-мае мы думаем созвать республиканское совещание заинтересованных коллег и о результатах сообщим Вам особо.

Теперь, вопрос о Зугдиди. Там в музее имеется, можно сказать, уникальная литература по истории Франции и, особенно, по эпохе Наполеона. Однако эта литература не обработана, т. е. библиотечно, и имеет характер музейных фондов. Поэтому, если Вы сочтете необходимым ознакомление с этими материалами и найдете время для приезда, мы, в частности я лично, буду очень рад всячески оказаться для Вас полезным – сопровождать Вас, устроить в Зугдиди и т. д.

Чтобы решать некоторые вопросы, затронутые нами в беседе с Вами, я и проф[ессор] Жордания Г.Г.[995] можем в кратчайшее время выслать Вам (для дальнейшего опубликования) подробное описание фондов и материалов, хранящихся в Зугдидском музее по истории Франции. Мы будем ожидать Ваших указаний по этому вопросу.

С искренным уважением,

Преданный Вам [подпись] (Кигурадзе Г.Ш.) Тбилисский государственный университет кафедра новой и новейшей истории

21. А.Р. Иоаннисян – А.З. Манфреду, [май 1970 г.][996]

Дорогой Альберт Захарович!

Мы вернулись с Анной Николаевной в Ереван с запозданием – только 4 мая. В майские дни я звонил Вам по телефону, но не застал – очевидно, Вы были на даче. По возвращении мы нашли Ваше любезное письмо и хотели еще раз поблагодарить Вас и Надежду Васильевну за Ваше сердечное к нам отношение.

Я до последней минуты твердо надеялся, что смогу приехать дня на три в Москву, чтобы принять участие в симпозиуме по проблемам якобинской диктатуры[997]. Но это оказалось абсолютно невозможным. Амбарцумян уехал в Голландию. Другой вице-президент выехал в отпуск. Академик-секретарь лежит с сердечным приступом. Так что сейчас остался совсем один и должен вести все дела. Я ведь говорил Вам, что пока не избавлюсь от своей административной должности, то буду вечно связан по рукам и ногам.

Надеюсь, конечно, летом приехать в Москву. Возможно, уже в июне, если будет пленум РИСО. Во всяком случае, надеюсь скоро Вас повидать и обо всем поговорить.

Передайте наш сердечный привет Надежде Васильевне.

С наилучшими пожеланиями [подпись]

22. А.Р. Иоаннисян – А.З. Манфреду, [сентябрь 1970 г.][998]

Дорогой Альберт Захарович!

Пересыляю Вам копию письма на имя А.Л. Нарочницкого[999]. Я был бы рад, если бы об этом письме узнали и другие мои коллеги.

Скоро буду в Москве и надеюсь с Вами встретиться.

Сердечный привет Надежде Васильевне.

[подпись]

23. М.В. Нечкина – А.З. Манфреду, [7 января 1971 г.][1000]

Дорогой Альберт Захарович! Шлю Вам свои наилучшие новогодние пожелания – здоровья, счастья, удачи во всем. Спасибо Вам за теплые слова о моих работах, – Ваш отзыв для меня дорог. Благодарю за новогодние поздравления. Крепко жму руку.

[подпись]

24. М.В. Нечкина – А.З. Манфреду, 6 марта 1971 г. (отрывок)[1001]

Дорогой Альберт Захарович!

Вы были, есть и останетесь для меня верным другом, прекрасным человеком, одним из тех, кому полностью можно довериться, с кем радостно встретиться.

[подпись]

25. М.В. Нечкина – А.З. Манфреду, 5 октября 1971 г.[1002]

Дорогой Альберт Захарович!

Сердечно поздравляю Вас за два Ваши подарка – книгу о Парижской Коммуне[1003] и Вашу книгу «Наполеон Бонапарт». Вы меня балуете, – сразу два таких подарка! От души поздравляю Вас с выходом этих книг, – это целый этап жизни ученого.

Я тут расхворилась, была на «постельном режиме», одно это ужасно. Но сейчас получше, хотя и не очень. Сегодня с Никольской горы приехала в Москву. Сильно, по-видимому, оторвалась от институтской жизни.

Приехала, – и встретил меня Ваш «Наполеон Бонапарт»! Еще раз большое спасибо. Будет ли эта книга переведена на французский язык?[1004] Крепко жму руку.

[подпись]

26. И.И. Минц – А.З. Манфреду, 2 ноября 1971 г. (отрывок)[1005]

Дорогой Альберт Захарович!

Примите мои поздравления с Новым годом! Это тем приятнее, что я могу поздравить Вас с великолепной книгой! [1006] Желаю здоровья и новых работ!

27. А.Р. Иоаннисян – А.З. Манфреду, [конец 1971 г.][1007]

Дорогой Альберт Захарович!

Получил Ваше письмо. Книги пока не получил, но, очевидно, получу на днях. Я весьма благодарен Вам за то, что Вы меня не забыли и послали мне Вашу книгу[1008]. Дело в том, что она была получена у нас в Ереване примерно месяц назад и распродана в один день, буквально за несколько часов. Когда я узнал об этом, было уже поздно и я, при всех моих стараниях, никак не мог ее достать. А Вы конечно сами понимаете, как мне интересно и необходимо ее прочесть.

Вы спрашиваете, послать ли Вам ее Виктору Амазасповичу Амбарцумяну. Если у Вас есть лишний экземпляр, то, несомненно, он будет весьма рад получить Вашу книгу. Лучше всего послать ее по адресу: ул[ица] Барекамутяна 24, Академия Наук. Президенту В.А. Амбарцумяну. Или, если хотите, пришлите ее мне. я ее ему передам.

Анна Николаевна и я, к счастью, в этом году пока что не болели и избегали гриппа. У меня, однако, часто поднимается давление, видимо, я уже стал гипертоником, но, что делать, годы берут свое. В Москве с сентября я так и не был, да и вряд ли, если не подвернется какой-нибудь случай, приеду раньше июня, когда должен состояться очередной пленум РИСО.

Работаю очень много. Целыми днями сижу в Академии Наук, так как моя административная работа отнимает все больше и больше времени. Писать для себя имею возможность только по субботам и воскресеньям. Это тем более обидно, что, по мере работы, я все более убеждаюсь в ценности собранных мной в Париже материалов. Для «Французского ежегодника» я думал написать статью «Жерминаль IV года», посвященную в основном пропаганде и агитации «равных» до закона 24 жерминаля, положившего конец их публичной агитации[1009]. Вы знаете, что Матьез и многие другие рассмотривая «заговор равных» как последнюю вспышку якобинского движения, утверждали, что бабувисты вели агитацию лишь за восстановление конституции 1793 года, и что коммунизм был лишь тайной целью некоторых последователей Бабефа, целью, которую они не только не пропагандировали, но даже тщательно скрывали[1010]. В действительности же все обстояло не так и тщательное изучение архивных материалов и прессы дает совсем иную картину. Я отделил и сгруппировал уже все собранные мной материалы, и пишу по мере возможности, хотя часто отвлекаюсь в сторону, так как, скажем, один лишь вопрос об Антонеле представляет исключительный интерес. Когда, однако, закончу, не знаю. Моя административная должность, кстати, мне совсем не нужная, меня буквально губит, а избавиться от нее я пока никак не могу.

Я очень огорчен, что Вы в эту зиму болели, но надеюсь не серьезно – очевидно гриппом, который в этом году опять свирепствовал. Надеюсь, что Вы теперь совершенно здоровы, так же как и Надежда Васильевна. Сердечный привет ей от Анны Николаевны и меня.

С наилучшими пожеланиями [подпись]

P.S. Я уже собирался запечатывать письмо, когда почтальон принес мне Вашу книгу, за которую приношу еще раз свою искреннюю благодарность.

28. В.М. Далин – А.З. Манфреду, [1971 г.] [1011]

Дорогой Альберт!

Если бы я был Виссарионом[1012], то я бросился бы к Некрасову и помчался бы на Петербургскую сторону или Васильевские линии. Но я не наделен восторженностью Виссариона, а мы живем рядом, в одном дворе. Я могу только поздравить тебя с тем, что ты написал прекрасную книгу, лучшую из всего того, что ты писал до сих пор[1013]. Когда-то, еще на Бакунинской, Д[ора] С[еменовна] отводила меня в темную переднюю и шептала: «Er ist talantvoll»[1014]. И вот весь твой талант сказался в этой книге, превосходно и местами блистательно написанной. Она останется, останется надолго. И права была***[1015] – начало итальянской главы также стремительно и светло написано, какой и была для Наполеона весна [17]96 г. И последние главы – по стилю и настроению автора – напоминают мне картину «Наполеон в 1813 году» [1016] – на лошади, грустный, задумчивый, толстый – совсем не напоминающий давидовского Наполеона.

Это не значит, конечно, что я во всем согласен – и мы хотели бы, чтобы ты учел наши замечания. Но независимо от этого я тебя поздравляю с прекрасной книгой, в которой со всем блеском проявился твой талант.

[подпись]

P.S. Из всех belles de l’époque[1017] на тебя вправе пожаловаться только лэди Гамильтон и Елена Павловна, которую ты не назвал (впрочем, мне еще остались две главы).

29. А.Р. Иоаннисян – А.З. Манфреду, 16 февраля 1972 г.[1018]

Дорогой Альберт Захарович,

Вы должно быть уже получили мое первое письмо. Пишу это второе письмо по следующему поводу. Вчера я беседовал с секретарем ЦК КП Армении Робертом Грачиковичем Хачатряном[1019]. Он сам историк по образованию, кандидат исторических наук, и вообще очень культурный человек. Он слышал восторженные отзывы о Вашей книге[1020] от работников отдела науки ЦК и других лиц, но сам не имел возможности ее приобрести. Он попросил меня, поэтому, обратиться к Вам с большой просьбой прислать ему, если это возможно, экземпляр Вашей книги.

Одновременно мы договорились с ним о переводе Вашей книги на армянский язык и издании ее издательством «Айастан» (это наше основное государственное издательство), разумеется, если Вы не имеете против этого никаких возражений[1021].

Поэтому, если только Вы имеете возможность, было бы очень желательно, если бы Вы выслали Вашу книгу Р.Г. Хачатряну по адресу: Ереван, Центральный Комитет КП Армении, секретарю ЦК КПА Роберту Грачиковичу Хачатряну.

С наилучшими пожеланиями

Ваш [подпись]

30. Р.Г. Хачатрян – А.З. Манфреду, 16 марта 1972 г.[1022]

Многоуважаемый Альберт Захарович!

Получил Вашу книгу – «Наполеон Бонапарт». Сердечно благодарю за внимание. С большим интересом прочитал Ваш ценный труд. Создать новый капитальный труд о Наполеоне после всего того, что о нем уже написано, поистине сверхзадача для историка. В этом отношении Ваш труд ценен не только сам по себе, но и тем, что еще раз подтверждает неисчерпаемые возможности нашей исторической науки для подлинно творческих историков.

Мною дано указание включить Вашу книгу в издательский план 1973 года и приступить к ее переводу на армянский язык. Я уверен, что армянские читатели будут рады выходу в свет Вашей книги на армянском языке.

Примите мои наилучшие пожелания.

С глубоким уважением

[подпись]

Секретарь ЦК Компартии Армении

31. А.Р. Иоаннисян – А.З. Манфреду, 19 марта 1972 г.[1023]

Дорогой Альберт Захарович,

Спешу ответить на Ваше письмо. Дня три назад я был у Р.Г. Хачатряна. Он сказал мне, что он получил Вашу книгу, что он очень за это Вам признателен и что он хочет сам написать Вам письмо, поблагодарить Вас и сообщить Вам, что Ваша книга уже переводится на армянский язык и будет включена в издательский план издательства «Айастан»[1024].

Что касается В.А. Амбарцумяна, то он все это время был в Москве и вернулся только вчера, в субботу. Я его еще не видел. Когда увижу, то, конечно, спрошу получил ли он Вашу книгу. Если я Вам ничего дополнительно не напишу – значит все в порядке.

Вы спрашиваете, когда я пришлю статью для «Французского ежегодника». Откровенно говоря, сам не знаю. Административная работа отнимает у меня буквально все время – с утра до вечера. Работаю только по субботам и воскресеньям, и то не всегда имею эту возможность. Поэтому прошу Вас не рассчитывать на меня. Когда я кончу – пришлю Вам, но, когда это будет, сам не знаю.

Пленум РИСО как будто бы предусматривают на конец апреля. Если он состоится, то непременно приеду в Москву.

На меня сильное впечатление произвела смерть В.М. Хвостова. Постепенно уходят люди, которых мы давно знали и которые нас хорошо знали. А кто придет им на смену?

Анна Николаевна просит передать самый сердечный привет Вам и Надежде Васильевне. Надеюсь, скоро увидимся.

С наилучшими пожеланиями [подпись]

32. И.М. Табагуа – А.З. Манфреду, 18 июля 1972 г. [1025]

Глубокоуважаемый Альберт Захарович!

После моего возвращения из Москвы через некоторое время мне удалось обнаружить высланную Вами мне книгу[1026]. На Вашу книгу охотятся люди. Большое Вам спасибо за внимание. Мои друзья и я желаем Вам, дорогой Альберт Захарович, новых успехов в Вашей научной деятельности.

Из моих коллег многие читали Вашу книгу, и они все как один дают высокую оценку[1027], более того, они восхищены.

В конце августа буду в Москве, хотелось встретиться с Вами, если в это время Вы будете в Москве.

Еще раз большое спасибо, дорогой Альберт Захарович, за книгу.

От всей души желаю новых успехов в Вашей научной деятельности и счастья в личной жизни.

Илья Максимович Табагуа [подпись]

33. А.Р. Иоаннисян – А.З. Манфреду, [февраль 1973 г.][1028]

Дорогой Альберт Захарович,

Получил Ваше письмо. Не писал Вам до сих пор, так как знал, что Вы в Париже (об этом сказала нам по телефону одна Ваша бывшая ученица, которая работает теперь в Ереване). Очень рад, что Ваша поездка в Париж оказалась столь успешной и плодотворной.

Относительно Леона Робеля я говорил уже у нас в Центральном Комитете[1029]. Как выяснилось Агаджанян (который вовсе не председатель, а один из секретарей Союза писателей) направил заявку на приглашение Робеля в Союз писателей СССР, но там дело застопорилось. В Центральном Комитете обещали ускорить его приглашение, быть может, по другой линии.

Я еще два месяца назад говорил с директором издательства «Айастан» В. Мкртчяном относительно того, что готовится второе издание Вашей книги «Наполеон Бонапарт» и что Вы могли бы предоставить и для армянского перевода Ваши исправления и дополнения. Он очень обрадовался и просил меня от его имени обратиться к Вам с такой просьбой.

В конце апреля я думаю быть в Москве и тогда, надеюсь, буду иметь возможность повидать Вас и поговорить обо всем подробно.

Сердечный привет Надежде Васильевне и Гале[1030].

С наилучшими пожеланиями

Ваш

[подпись]

34. И.И. Минц – А.З. Манфреду, 5 апреля 1973 г. [1031]

Дорогой Альберт Захарович!

Спасибо за адреса.

По Вашему совету пошлю книгу и Ж. Коньо, как и Дюкло[1032].

Всего доброго.

[подпись]

35. М.В. Нечкина – А.З. Манфреду, 25 июля 1973 г.[1033]

Дорогой Альберт Захарович!

Глубоко тронута Вашим подарком – двумя томами «Истории Франции»[1034], только что получила их и начала читать. Как важно, что появился такой коллективный труд! Это получше всяких «разоблачений» фальсификаторов, которые им так нравятся. Здесь же – позитивное изложение правильной концепции, самое важное и весомое в борьбе со всякими неправдами. Как легко читается, как интересно! Переведут ли ее на французский язык?[1035] Вот это обязательно нужно. Я уже начала читать – с великим интересом – сразу оба тома! Так уж вышло.

Жму руку. Крепко.

Поздравляю с выходом книги.

[подпись]

36. И.М. Табагуа – А.З. Манфреду, 28 декабря 1973 г.[1036]

Глубокоуважаемый Альберт Захарович!

Примите от меня самые сердечные поздравления и наилучшие пожелания в Новом – 1974 году.

С уважением И. Табагуа

P.S. С удовольствием узнал через акад[емика] И. Векуа о Вашем пребывании во Франции на конгрессе Франция – СССР[1037].

Получаю огромное удовольствие, работая над переводом Вашей книги.

Илья

37. М.В. Нечкина – А.З. Манфреду, 31 января 1974 г.[1038]

Дорогой Альберт Захарович!

Получила от Вас дорогой мне подарок – второе издание Вашего «Наполеона Бонапарта» и III том «Истории Франции»[1039]. Большое, большое спасибо! Надеюсь – не очень скоро, но все-таки сравнительно скоро получить своего выходящего из печати «Василия Осиповича Ключевского» и подарить Вам.

У нас в Институте – сумасшедший дом – и когда мы начнем жить более или менее нормальной жизнью – никому не ведомо. Писать об этом просто невозможно. Да и не хочется.

Крепко жму руку.

[подпись]

38. М.В. Нечкина – А.З. Манфреду, 27 сентября 1974 г.[1040]

Дорогой Альберт Захарович!

Сердечное Вам спасибо за Ваше письмо о «В.О. Ключевском»[1041], Ваш отзыв мне особенно дорог. С большим вниманием я прочитала его.

С величайшим интересом прочла начало Вашей статьи о молодом Руссо – в журнале «Нов[ая] и новейшая история»[1042] – это начало большой монографии, да? Очень буду ждать продолжения в следующих номерах (люблю Руссо). Написано мастерски, – хорошо, что такая тема – у Вас.

Крепко жму Вашу руку.

[подпись]

39. И.М. Табагуа – А.З. Манфреду, 25 декабря 1974 г.[1043]

Глубокоуважаемый Альберт Захарович!

Примите самые сердечные поздравления и наилучшие пожелания в Новом 1975 году. Привет и наилучшие пожелания Вашей супруге.

С надеждой, что с Наполеоном все будет в порядке.

Ваш И.М. Табагуа

40. А.В. Адо – А.З. Манфреду, 26 декабря 1974 г. (Париж)[1044]

Дорогой Альберт Захарович,

Близится Новый год, и хочу, прежде всего, сердечно Вас поздравить! Мои самые лучшие новогодные пожелания Вам и вашей семье.

Я понемногу освоился в этом новом для меня Париже, хожу в архив, был у Собуля дома и в Сорбонне, но основные встречи будут после 6.I. – сейчас все разъехались на каникулы. Зато есть некоторая информация о «Наполеоне» – и я хочу Вам сообщить, что именно я разузнал. Я беседовал с H. Resende. Он получает назначение в Университет в Лиссабоне и 24.XII уже уехал туда. Ситуация такова, что работу над вашей книгой он оставил[1045], и я тут бессилен что-либо сделать, к большому моему сожалению. Над книгой продолжает работу Patricia Champifi, traductrice в здешнем отделении АПН[1046]. Я с ней беседовал тоже. Она француженка, имеет licence и ima’lrise по русскому языку, говорит свободно по-русски, производит впечатление умной и серьезной девушки. В настоящее время перевод полностью закончен. Остается

– 1) Сверка и восстановление на языке оригинала цитат. По ее мнению – это требует 1,5 мес[яца] (сделано около 100 стр[аниц]).

2) Сверка имен – 2–3 дня[1047].

3) Перепечатка выправленного т[аким] о[бразом] текста (значительную часть его просмотрел и вместе с нею поправил Resende, чтобы дать единый «тон» переводу) вновь на машинке.

Все будет готово, по ее мнению, в конце апреля – начале мая.

Но – по мере готовности – части текста будут передаваться в «Éditions sociales» раньше.

Мы договорились, что если она встретит трудности в переводе с т[очки] з[рения] истории – она обратится за помощью ко мне. В любом случае – перед отъездом я ей позвоню, чтобы узнать, как будут идти дела в тот момент, чтобы дать Вам самые свежие сведения.

Вот то, что я смог сделать. Не знаю, как Вы договорились с Собулем – будет ли он смотреть весь текст? На мой вопрос, как дела с Вашей книгой, он сказал, что перевод закончен, что идет его доработка, и т. д. – т. е. примерно то, что я Вам и сообщил. Но я знаю, что он смотрел, по крайней мере, часть перевода и вносил некоторую правку. H. Resende и Patricia Champié показали мне весь перевод, и я видел его (т. е. Собуля) поправки[1048].

Вот, пожалуй, все, что я могу Вам сейчас рассказать. По-моему, дело близится к завершению, хотя, конечно, и не так быстро, как хотелось бы. Может быть, у Вас возникнут какие-то вопросы? Мой адрес – 59, rue des Saints-Pères, Hôtel du Pas-de-Calais. Paris VI. Когда-то – я очень хорошо это помню – в этом самом отеле остановился Борис Федорович[1049], и я у него здесь бывал! Много с тех пор прошло времени.

Еще раз – сердечные мои поздравления с Новым годом, самые добрые пожелания.

Искренне Ваш [подпись]

41. А.Р. Иоаннисян – А.З. Манфреду, 23 октября 1976 г.[1050]

Дорогой Альберт Захарович,

Получил Ваше письмо, которое очень меня тронуло и за которое я Вас сердечно благодарю. В понедельник я выясню положение дел с изданием Вашей книги и позвоню Вам по телефону, как только узнаю что нибудь определенное. Как раз сегодня получил и номер «Известий», где опубликовано извещение о вакансиях в Академию Наук СССР, о которых Вы пишете в своем письме[1051]. Могу лишь выразить свою надежду, что справедливость наконец восторжествует и на этот раз Вы будете избраны академиком.

Что касается моей кандидатуры в члены-корреспонденты, то я твердо решил не выдвигать ее здесь. Я дам свое согласие лишь в том случае если моя кандидатура будет выдвинута Институтом всеобщей истории, являющимся головным научным учреждением, которое имеет право выдвигать любых историков Советского Союза, которых считает достойными быть членами-корреспондентами по всеобщей истории. В таком случае, разумеется, из Армении могут быть представлены любые необходимые материалы и рекомендации. Поймите, дорогой Альберт Захарович, меня правильно. Я мало надеюсь, особенно при теперешней системе голосования, быть избранным членом-корреспондентом Академии Наук СССР, да для меня теперь это и не так важно[1052]. Но мне уже 68 лет и я занимаю в Армении определенное положение. Если я и не буду избран, будучи выдвинут Институтом всеобщей истории АН СССР, это одно, а не быть избранным, выдвинув самому свою кандидатуру из Еревана – это другое.

3 ноября Пленум РИСО. Вряд ли я смогу сейчас приехать в Москву. Но если все же приеду, то разумеется, повидаю Вас. Мне необходимо многое Вам сообщить, так как после моего возвращения из Италии [1053] мы с Вами не виделись.

С наилучшими пожеланиями и приветами

[подпись]

Глава VI

Корреспонденция Альбера Собуля с Владимиром Сергеевичем Люблинским[1054]

Плодотворное научное сотрудничество советских и французских историков имеет глубокие корни и давние традиции. Оно было заложено в 1920-х годах благодаря усилиям Альбера Матьеза, академиков Е.В. Тарле и Н.М. Лукина и являлось закономерным продолжением той дружбы, которая сложилась между дореволюционными российскими и французскими историками. Именно благодаря усилиям А. Матьеза в основанном и редактируемом им журнале «Исторические анналы Французской революции» стали публиковаться статьи советских историков по советской историографии Французской революции[1055]. Сам А. Матьез, глубоко сожалевший о своем незнании русского языка, старался, тем не менее, в меру своих возможностей способствовать представлению европейской научной публике достижений советской науки[1056].

Советские историки, в свою очередь, глубоко заинтересованные в установлении стабильных научных связей с французскими коллегами, сделали все возможное для организации перевода их работ на русский язык, в особенности монографий А. Матьеза[1057]. Е.В. Тарле во многом способствовал также избранию членами-корреспондентами АН СССР Альфонса Олара (1924), Альбера Матьеза (1928) и Камиля Блока (1929)[1058].

Однако в начале 1930-х гг. явная политизация советской науки, нашедшая свое отражение и в гонениях, которым безжалостно подвергались многие в связи с «академическим делом», в том числе Е.В. Тарле[1059], пользовавшийся непререкаемым научным авторитетом во Франции, вызвала гнев и протест А. Матьеза. Поскольку по свидетельству его ученика Роберта Шнерба, он любил «дискуссию, бой»[1060], то незамедлительно вступил в острую полемику с советскими историками – своими вчерашними друзьями. Развернувшаяся, скорее политизированная, чем научная, дискуссия привела к окончательному разрыву его отношений с советскими коллегами. В конечном итоге научное сотрудничество между историками двух стран было надолго прервано[1061].

Поскольку после смерти Сталина обстановка в СССР заметно изменилась, наметились позитивные сдвиги, перед советскими историками открылись возможности для возобновления научных связей с зарубежными коллегами. Об этом красноречиво свидетельствует возобновление научного сотрудничества советских и французских историков, в чем представители обеих стран были искренне заинтересованы.

Заложенные в этой области в 1920-х гг. традиции были продолжены нашими советскими и французскими предшественниками на рубеже 1950-1960-х гг. Во второй половине 1950-х гг. во французской науке по праву гремело имя Жоржа Лефевра, друга А. Матьеза, который был одним из поборников возобновления научного сотрудничества с советскими коллегами. О его благожелательном отношении к установлению связей с советскими историками свидетельствует сохранившееся в личном архиве академика В.П. Волгина его единственное письмо к нему от 25 июня 1958 г.: «Не питайте сомнений относительно того, – писал он, – что мы, как и Вы, желаем упрочить узы сотрудничества с советскими историками для развития научного поиска и познания прошлого»[1062]. О заинтересованности Ж. Лефевра, в частности в публикации статей советских исследователей в редактируемом им после смерти А. Матьеза журнале «Исторические анналы Французской революции», свидетельствуют также публикуемые далее письма его ученика Альбера Мариуса Собуля (1914–1982) В.С. Люблинскому (1903–1968).

В углубление научного сотрудничества с советскими коллегами свой вклад внесли многие французские историки вне зависимости от их политической ориентации, например Жак Годшо, не придерживавшийся марксистской методологии, но регулярно выступавший на страницах советских изданий. Он неоднократно приглашал

A. З. Манфереда к себе в университет Тулузы[1063], несмотря на научные расхождения между ними, в частности, вокруг выдвинутой Ж. Годшо теории «атлантической революции».

В когорте французских историков, заинтересованных в упрочении дружбы с представителями советской науки, особо выделяется имя историка-марксиста А. Собуля, одного из выдающихся французских ученых и крупнейших специалистов по истории Французской революции XVIII столетия. Начиная с 1956–1958 гг. он установил прочные связи со своими советскими коллегами, среди которых выделим имена В.П. Волгина, Е.А. Косминского, А.З. Манфреда,

B. М. Далина, Б.Ф. Поршнева, Я.М. Захера, с которыми он находился в интенсивной научной переписке[1064], несмотря на то что многих из них он лично не знал, ибо впервые ему довелось побывать в СССР только в 1963 г. Отметим, что он получил возможность познакомиться с некоторыми из них лишь в 1958 г. в связи с пребыванием советских коллег в Париже для участия в работе первой советско-французской конференции. Правда, сам А. Собуль в ней не участвовал, поскольку приглашения не получил[1065]. Такого было отношение французских правящих кругов к историкам левого толка в те годы[1066].

По поводу же первого пребывания А. Собуля в Москве в 1963 г. В.М. Далин писал: «Собуль нас всех восхитил. Он посетил Манфреда, Бориса Поршнева, Энну Желибовскую и меня. Это было началом настоящей дружбы»[1067], продолжившейся до самой его безвременной кончины. Отметим также, что французский историк поддерживал постоянные тесные научные связи и со многими другими своими советскими коллегами, такими как А.Р Иоаннисян, А.В. Адо, В.П. Смирнов, А.Д. Люблинская, В.С. Люблинский, И.М. Табагуа и др.

К сожалению, не вся обширная корреспонденция А. Собуля с советскими историками нам доступна, ибо личные архивы некоторых упомянутых лиц либо не сохранились, либо нам не доступны. Тем не менее я имел возможность познакомиться с его богатой корреспонденцией с А.З. Манфредом и Я.М. Захером, а также с его письмами, сохранившимися в личных архивах В.П. Волгина, Е.А. Косминского, Б. Ф. Поршнева[1068] и А.Р. Иоаннисяна.

Судя по разнообразной переписке А. Собуля с советскими историками, можно констатировать его искреннюю заинтересованность в установлении прочных научных связей со своими коллегами, проявившуюся в непоколебимом стремлении организовать перевод их книг на французский язык, приглашении к интенсивному сотрудничеству с редактируемым им «Историческими анналами Французской революции», публикации там их статей на французском, написании статей как научного, так и информативного характера, пересылке им новейшей французской литературы по истории Французской революции и т. д. Все эти обстоятельства нашли отражение и в его письмах к известному советскому историку В.С. Люблинскому, датированных с 1958 по 1963 г.

Недавно автору этих строк предоставилась возможность познакомиться с письмами А. Собуля крупному знатоку творчества Вольтера В.С. Люблинскому[1069], сохранившимися в его личном архиве, хранящемся в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки (Ф. 1268. Д. 1152). Нами были обнаружены семь его писем и три открытки. Далее мы представляем вниманию российских читателей наиболее интересные из них, проливающие дополнительный свет на дружеское отношение А. Собуля к советским коллегам.

1

10 мая 1958 г. Мой дорогой коллега,

Господин Жорж Лефевр получил Ваш оттиск о «Вольтере и “мучной войне”»[1070]. Он очень желает опубликовать его в наших «Исторических анналах Французской революции».

Итак, я организовал перевод Вашего исследования. Одновременно я организовал перевод Вашей статьи, опубликованной в «Вопросах истории» (№ 11-1955)[1071]. Сейчас речь идет о завершении этого перевода. Надо, в частности, восстановить на французском подвергшиеся обратному переводу с русского цитаты в таком виде, в каком они указаны в их первоначальном тексте. Для меня невозможно здесь выполнить эту работу. Таким образом, я поступаю так же, как с нашим другом Далиным из Москвы.

Я Вам отправляю при сем французский текст Ваших статей[1072]. Я Вас прошу восстановить цитаты на французском в таком виде, в каком они указаны в их первоначальном тексте. Проверьте также заглавия работ.

Если эта работа не очень задержится, мы сможем ее опубликовать в № 4 наших «Анналов» за 1958 год.

Примите, мой дорогой коллега, уверения моих самых сердечных чувств.

[подпись]

С. 2–2 об.

2

6-VI-[19]58 г.

Мой дорогой коллега,

Я отвечаю на Ваше письмо от 21 мая, после того, как я имел в этой связи разговор с господином Лефевром.

1. Мы ждем того, что Вы скромно называете «пустяком о Вольтере» («Вольтер и “мучная война”»).

2. Что касается другой статьи, наши доводы нас убедили. Таким образом, мы принимаем Ваше предложение о публикации доклада, представленного Вами этой зимой и который Вы собираетесь снова представить в Одессе: «Мучная война и проблемы народных движений»[1073]. Естественно, пришлите нам, если это возможно, французский перевод (наше общество очень бедное, оно не получает никакой официальной помощи, и мы должны делать переводы за счет наших личных расходов). Насчет того, что Вы мне говорите, Вы могли бы прислать этот текст к середине июля[1074]. Договорились.

Мы всегда будем рады публиковать Ваши статьи и работать в сотрудничестве с нашими советскими друзьями. С этой точки зрения, и если Вы это считаете полезным, сможете ли Вы нам отправить сообщение о совокупности работ, которые Вы осуществили или Вы осуществляете о XVIII столетии и Французской революции? Я полагаю, что Вы готовите публикацию о документах Бастилии[1075]. Точно ли это? Одно сообщение об этом будет полезным для наших «Анналов»[1076].

С другой стороны смогли ли Вы написать сообщение о сессии в Одесском университете, посвященной народным движениям во время революции? Или же попросить такое сообщение у одного из наших коллег из Одессы?[1077]

Спасибо за все это.

Привет и Братство.

[подпись]

С. 4–5.

3

4-VII-[19]58 г.

Мой дорогой коллега,

Одно простое быстрое объяснение для того, чтобы Вам сказать, что мы получили Вашу статью и Ваше письмо от 14 июня. Я передал статью г[осподину] Жоржу Лефевру; он передаст в один из наших ближайших номеров.

Понятно, что мы ждем Вашего сообщения о сессии в Одессе. Мы также рассчитываем получить в сентябре обещанную статью. А также сообщение о документах Бастилии.

Мы, г[осподин] Лефевр и я, рады за это плддовворно е сотрудничество.

Приятных каникул на Кавказе!

Я задерживаюсь здесь до конца июля из-за экзаменов и конкурсов. Потом мы доберемся до юга.

С братским приветом.

[подпись]

С. 8–8 об.

4

14-VI-[19]59 г.

Мой дорогой коллега,

Ваша статья, («Вольтер и “мучная война”»), наконец-то опубликована в «Исторических анналах Французской революции»[1078]. Я надеюсь, что Вы там не обнаружите множество ошибок (я должен уточнить, что по независящим от моей воли обстоятельствам, гранки не были исправлены мной).

Я имел удовольствие Вам отправить, лично, тридцать оттисков. Я надеюсь, что они дойдут до Вас.

Передайте мои дружеские расположения Вашей супруге и поверьте, мой дорогой коллега, моим самым сердечным чувствам.

[подпись]

С. 9–9 об.

5

7-I-[19]61 г.

Спасибо, мой дорогой коллега и друг,

за Вашу открытку и за Ваши пожелания, которыми я был очень тронут. Примите и мои, очень сердечные, адресованные Вам и Вашей супруге. Не будете ли Вы иметь когда-нибудь случай приехать в Париж для Ваших исследований, чтобы наше знакомство приобрело бы более широкий размах.

Поверьте моей дружбе.

[подпись]

P.S. Сейчас я профессор университета Клермона (куда я езжу два дня в неделю), но я продолжаю жить в Париже.

С. 10–10 об.

6

[открытка]

Париж, 28-II-[19]61 г.

Спасибо, мой дорогой друг, за то, что Вы подумали обо мне в связи с оттиском статьи «Два трудных случая восстановления угасшего текста»[1079]. Я уже прочел с интересом Вашу справедливую критику книги Мартена («Появление книги») в «Пансэ» [1080].

Спасибо за все. Очень сердечно к Вам,

[подпись]

С. 11.

7

Париж, 14-XII-[19]63 г.

Дорогие друзья[1081],

Вот уже скоро три недели, как я вернулся назад во Францию. Я бы хотел Вам написать тотчас же для того, чтобы поблагодарить Вас за Ваш такой сердечный прием. Но я был завален делами – наверстывание отставания в работе, подготовка курсов. И сейчас Ваши открытки в связи с приближающимся Новым годом доставляют мне Вашу сердечную дружбу.

Нет смысла Вам говорить, насколько я был доволен знакомством с Вами и насколько я был тронут Вашей любезностью во время моего пребывания в Ленинграде. Поскольку сезон поздравлений наступил, и Вы мне уже отправили Ваши пожелания, первым из моих пожеланий будет то, чтобы эта дружба была развита, чтобы Вы смогли скоро приехать или вновь приехать в Париж, чтобы и я смог бы побывать в Ленинграде не так уж скоротечно.

Я естественно добавляю к Вашему пожеланию мои самые сердечные пожелания здоровья, труда, удачи. Моя супруга присоединяется ко мне и благодарит Вас за Ваши столь сердечные пожелания.

Именно для г[осподина] Люблинского: Ваше сообщение о деле Калласа будет опубликовано с примечаниями г[осподина] Помо (г[осподин] Булуазо согласовал этот вопрос) в номере 1 за 1964 г. в наших «Исторических анналах»[1082]. Не имеет смысла повторять Вам обоим, как одной, так и другому, что Ваша, но не важно, какая статья о всецело занимающем нас периоде и сюжетах, будет желанной для нашего журнала.

До свидания, дорогие друзья. Спасибо еще раз. Все наши самые сердечные пожелания в связи с Новым 1964 годом.

Всего Вам доброго,

[подпись]

P.S. – Я Вам отправил, пятнадцать дней тому назад, «романы» Дидро (в том числе «Племянник Рамо»), в отличной коллекции «Классики Гарние». Я надеюсь, что этот том до Вас дошел, высказывая Вам всю мою дружбу.

С. 14–15.

Глава VII

Доклад В.М. Далина «О Тарле»[1083]

Вниманию читателей «Французского ежегодника» представляем сохранившуюся в Архиве Российской Академии наук стенограмму доклада Виктора Моисеевича Далина «О Тарле», с которым он выступил на заседании Общества историков-марксистов при Коммунистической академии Центрального Исполнительного Комитета СССР 2 февраля 1931 г.

Евгений Викторович Тарле был в 1920-х гг. широко известным в международных научных кругах историком, автором ряда фундаментальных монографий по Новой истории Франции. Однако и его не обошли стороной испытания, выпавшие в те годы на долю многих его соотечественников. 28 января 1930 г. он был арестован по пресловутому «Академическому делу»[1084] за якобы осуществлявшуюся им контрреволюционную, антигосударственную деятельность – участие в якобы руководимом С.Ф. Платоновым «заговоре» в целях реставрации монархии[1085]. ОГПУ утверждало, что в будущем монархическом правительстве Е.В. Тарле должен был получить пост министра иностранных дел, что, по мнению В.А. Куманева, было обусловлено прекрасным владением им основными европейскими языками[1086].

Ситуация в советской исторической науке 1920-х гг. характеризовалась временным сосуществованием старой, дореволюционной школы историков и новой, находившейся в стадии становления марксистской школы, формировавшейся, как с удовлетворением отмечал ее лидер М.Н. Покровский, путем интенсивной идеологической накачки молодых, но уже профессионально подготовленных научных кадров: «Многие из этих “молодых’à – уже настоящие, сложившиеся работники, дающие солидную научную продукцию, и мы, конечно, должны для них создать настоящую здоровую политическую атмосферу, большевистскую атмосферу»[1087].

Как заметил А.В. Гладышев, уже «с 1921 г. началось наступление советской власти на науку. Общество историков-марксистов проложило водораздел между старыми специалистами и марксистами. Постепенно формируется концепция “исторического фронта”. Борьба с представителями “старой школы’à в исторической науке была связана с внутрипартийной борьбой: с “правым уклоном”, с нарастающим враждебным отношением к буржуазным специалистам. Надо было поставить под контроль историческую науку»[1088].

Такая необходимость особенно остро ощущалась в Петрограде (затем – в Ленинграде), где в 1920-х гг. позиции историков дореволюционной школы были особенно сильны. Здесь существовал целый ряд научных кружков, сложившихся вокруг таких негосударственных исторических журналов, как «Анналы», «Русское прошлое», «Русский исторический журнал», «Дела и дни». В Ленинграде продолжали работать такие известные исследователи, как С.Ф. Платонов, Б.Д. Греков, О.А. Добиаш-Рождественская[1089]. Заметную роль в культурной и научной жизни города играл возникший после 1920 г. «салон» Е.В. Тарле, где бывали Н.П, Лихачев, В.В, Бертольд, М.М. Богословский, В.П. Бузескул[1090]. Все это, как отмечает Б.В. Ананьич, «была естественная форма научного общения, противоречившая, однако, правительственному курсу на установление контроля над исторической наукой и введению ее в строгое русло официальной идеологии»[1091]. В итоге большинство участников этих кружков, деятельность которых воспринималась и рассматривалась как нелегальная и контрреволюционная, стали жертвой политических преследований[1092]. «В результате “Академического дела’à был учинен разгром петербургской исторической школы, масштабы ущерба которого, – пишет Б.В. Ананьич, – трудно оценить даже сегодня»[1093].

В гонениях на советских историков, не придерживавшихся марксистской методологии, немаловажное значение имело еще одно обстоятельство, на которое недавно обратила внимание Е.А. Долгова: «Не социальный и политический факторы определяли положение ученого “старой школы’à в постреволюционном обществе, а, скорее, его дореволюционный статус (авторитет и позиция, занимаемая в поле избранной им тематики, административный ресурс и потенциал в научном поле) диктовал в соответствии с принципом кумулятивного накопления преимуществ особенности отношения к нему власти и специфику преломления в отношении него советской социальной политики»[1094]. Ярким тому доказательством является отношение властей к престарелому Н.И. Карееву, кто в конце 1920-х гг. «в силу преклонного возраста и отсутствия административных ресурсов уже не мог считаться конкурирующей в научном пространстве фигурой (в отличие от Е.В. Тарле)»[1095]. Именно по этой причине в ходе «Академического дела» Н.И. Кареев «удостоился» лишь идеологической проработки[1096]. В отличие от него Е.В. Тарле, чья колоритная фигура в 1920-е гг. явно выделялась на общем фоне советской исторической науки, а имя уже гремело в Европе, оказался в центре внимания репрессивных органов и подвергся преследованиям.

Еще 31 августа 1924 г. Е.В. Тарле писал из Парижа своей супруге О.Г. Тарле: «Я избран в действительные члены Société de l’histoire de la Révolution française единогласно. Вообще тут меня прекрасно принимают французские ученые. И вообще жаловаться не могу ни на кого»[1097]. В том же году его пригласили на чтение лекций по экономической истории Французской революции и Наполеоновской империи в Collège libre des sciences sociales и в Сорбонну, что он счел для себя большой честью[1098]. В 1926 г. Тарле первым из русских ученых был принят в члены нового французского научного общества Société d’histoire de la Grande Guerre[1099]. Его научные труды во многом способствовали развитию и самой советской историографии. В.А. Дунаевский и Е.И. Чапкевич отмечают: «Вся деятельность Тарле в 20-е годы свидетельствовала о том, что он успешно привносил в советскую науку лучшие традиции дореволюционной русской исторической школы»[1100].

Чтобы лишить влияния ведущих историков-немарксистов, в том числе членов Академии наук, власти решили обвинить наиболее видных из них в антигосударственной деятельности. 2 февраля 1931 г. чрезвычайное общее собрание АН исключило из числа своих действительных членов С.Ф. Платонова, Е.В. Тарле, Н.П. Лихачева и М.К. Любавского, «обвиненных в создании подпольной антисоветской организации, которая подготовляла свержение советской власти»[1101]. С таким предложением выступил новый непременный секретарь АН СССР В.П. Волгин. Как верно заметила А.Р. Лагно, «уверен ли был Волгин в их виновности – сказать сложно (за неимением источников мы можем лишь высказывать предположения), но то, что он был не вполне “свободен’à в принятии своих решений. – это факт»[1102].

Всего по «Академическому делу» проходило больше ста человек[1103]. Многие ученые оказались арестованы. Платонов и Тарле в самом начале 1930 г. были брошены в тюрьму с санкции самого Сталина и Политбюро[1104]. Приговоры арестованным были вынесены весной и летом 1931 г. Многих из них, в том числе исключенных из Академии наук, постановлением коллегии ОГПУ от 8 августа 1931 г. выслали в разные города сроком на пять лет. Тарле отправили в Алма-Ату, однако в октябре 1932 г. он получил возможность вернуться из ссылки и возобновить свою научную деятельность[1105]. Хотя за него заступались крупнейшие историки Франции[1106], инициатором освобождения, несомненно, мог бы быть только Сталин, «мрачная фигура» которого, как замечают В.А. Дунаевский и Е.И. Чапкевич, «безошибочно» угадывалась за спиной «дирижеров» «Академического дела»[1107]. Как отмечал Е.И. Чапкевич, «среди материалов “академического дела’à имеется докладная записка начальника секретно-политического управления ОГПУ Я.С. Агранова шефу этого ведомства В.Р. Менжинскому, датированная февралем 1932 г. Агранов запросил свыше о возможности использовать Тарле как ученого в интересах власти. Для этого в Алма-Ату в марте 1932 г. прибыл член Верховного Суда СССР А.А. Сольц. Думается, что он приехал сюда как личный посланец Сталина»[1108]. «Вождь народов» решил использовать научный талант Тарле для перестройки советской исторической науки[1109]. По той же причине, отмечает Б.С. Каганович, «в 1934–1935 гг. многие историки, репрессированные по “Академическому делу”, получили возможность вернуться в Москву и Ленинград»[1110].

Не исключено также, что Сталин освободил Тарле, задумав использовать его для написания биографии Наполеона Бонапарта, которая могла бы послужить косвенным обоснованием установленной в СССР диктатуры другой «сильной личности» – самого Сталина. Уже в марте 1935 г. Тарле получил соответствующее задание Кремля, а наблюдение за подготовкой этой книги, вышедшей в 1936 г. в серии «Жизнь замечательных людей», было поручено заведующему Бюро международной информации ЦК ВКП(б) К.Б. Радеку[1111]. Это было вполне закономерно, ибо, по свидетельству А.Б. Давидсона, историк-англовед Н.А. Ерофеев в разговоре с ним рассказывал, что именно К.Б. Радек «подсказал вернувшемуся из ссылки Тарле, что такая книга не только не вызовет гнева у “хозяина”, а, наоборот, будет приветствоваться. Ерофеев в 30-х годах работал вместе с Радеком в “Известиях”, там он и слышал об этом»[1112].

Неудивительно поэтому, что эта книга была написана Е.В. Тарле в духе апологетической наполеонистики, на что в своей рецензии обратил внимание Н.М. Лукин[1113]. Безусловно, именно по этой причине «заказчик» остался очень доволен биографией французского императора, ибо в его описании зачастую мог узнать самого себя. По мнению В.А. Дунаевского и Е.И. Чапкевича, «Сталин узнавал в портрете Наполеона некоторые черты сходства с собой, что несомненно льстило его тщеславию»[1114]. После этого Тарле 29 сентября 1938 г. с согласия Сталина был восстановлен в составе АН. Однако реабилитировали его по «Академическому делу» только посмертно – 20 июня 1967 г., по заявлению его родственника Е.И. Чапкевича[1115].

Репрессии против историков старой школы в 1920-1930-х гг. сопровождались идеологической кампанией по их «разоблачению», основным исполнителем которой выступало Общество историков-марксистов. Выпускавшийся им журнал «Борьба классов» в 1931 г. отмечал, что «был проведен (и будет продолжен) ряд дискуссий о буржуазных историках (Допш, русские его ученики, напр[имер] Петрушевский, Тарле, Кареев, Платонов, Бахрушин и др.)»[1116]. В данном случае для нас представляет интерес состоявшееся 2 февраля 1931 г. заседание этого Общества, на котором с пространным докладом о научной деятельности Е.В. Тарле выступил только что пришедший в науку молодой историк-марксист В.М. Далин. Этим выступлением обосновывалось с политической точки зрения исключение Тарле из состава АН СССР, состоявшееся в тот же день.

Интересно, что историки, освещавшие тему идеологической травли Е.В. Тарле в период «Академического дела», концентрировали свое внимание на выступлениях против него историков-марксистов (Г.С. Зайделя, П.П. Щеголева и др.) на объединенных заседаниях Института истории при Ленинградском отделении Комакадемии и Ленинградского отделения Общества историков-марксистов, состоявшихся 29 января, 1, 12 и 16 февраля 1931 г.[1117], а также на чрезвычайном общем собрании АН СССР 2 февраля 1931 г.[1118] О соответствующем докладе В.М. Далина они даже не упоминали[1119]. Обошли его молчанием и наши зарубежные коллеги[1120].

Следуя своим научным и политическим убеждениям, В.М. Далин выдвинул против Е.В. Тарле многочисленные обвинения, считая его «одним из авторитетных представителей буржуазной науки у нас», в лице которого «мы имеем наиболее опасного, наиболее крупного врага, с которым марксистской историографии, по крайней мере в области западной истории, пришлось бы иметь дело», а также «врагом Советской России», который «готовился в министры иностранных дел», и т. д. и т. п. Воздерживаясь от пересказа публикуемого далее текста, с которым наши читатели могут ознакомиться самостоятельно, считаю необходимым обратить их внимание на следующие моменты.

Критикуя Тарле за то, что он всегда выбирал темы своих исследований, исходя из текущей политической конъюнктуры, В.М. Далин тем самым косвенно объяснял приписываемое тому компетентными органами стремление занять должность министра иностранных дел в будущем монархическом правительстве. С точки же зрения науки подобные претензии не выдерживают никакой критики, поскольку подобный подход к выбору предмета исследования был присущ не только Тарле. Так, бесспорный лидер «русской школы» историографии Французской революции Н.И. Кареев в предисловии к французскому изданию своей книги о крестьянах во Франции последней трети XVIII в. признавал, что пришел к этой теме, руководствуясь не одним лишь «научным интересом к истории Французской революции, но также из социального интереса, который крестьянский вопрос представляет для России. 19 февраля 1861 г. стало для моей страны тем, чем 4 августа 1789 г. стало для Франции. Не скрою, что под прямым влиянием русской жизни я затронул в моей работе некоторые особые проблемы»[1121]. Как писал итальянский историк Джанни Олива о представителях «русской школы», «к изучению Французской революции их подтолкнули современные им русские реалии»[1122].

Кроме того, В.М. Далин подверг Е.В. Тарле беспощадной критике за «антантофильство» и объявил все его работы в области международной политики защитой «Антанты для подготовки капиталистической реставрации»[1123]. В подобном мнении он был не одинок, поскольку в преданности интересам «антантовского империализма» Тарле также критиковали М.Н. Покровский, Н.М. Лукин и другие[1124]. Однако сам Тарле не принимал эту критику, не имевшую ничего общего со всесторонним научным анализом его подхода. Характерно его недатированное письмо к Г.С. Фридлянду, написанное, по всей вероятности, в 1928 г.: «С изумлением узнал, что будто бы Вы в рецензии на мою книгу [ «Европа в эпоху империализма». – В. П.] укоряете меня в. [sic] антантофильстве… [sic][1125]. Я думаю, что этот слух абсолютно не верен: я раз десять провожу и подчеркиваю мысль, что Антанта и императорская Германия была [sic, были] “морально”, – два сапога пара, и что и Франция (страницы о Марокко), и Англия, и Россия (Константинополь и мн[огие] др[угие]) одинаково шли к войне, и что, просто, Антанте “еще’à не казалось сподручным выступить уже в илю [sic, июле] 1914 г., а хотелось. “Антантофильство’à – нужно, чтобы он был зложелательно настроен, чего я в данном случае, конечно, не желаю предполагать. Для меня, как марксиста, вообще все эти “фобства’à и “фильство’à по ту сторону истории и науки»[1126].

На мой взгляд, ни оппоненты Е.В. Тарле, ни он сам не обсуждали всесторонне во время этой дискусси вопрос о происхождении Первой мировой войны и не вникали во все тонкости этой спорной проблемы, однако Е.В. Тарле имел все основания для своих возражений.

В данном случае уместно сослаться на оценку одного из крупнейших знатоков истории международных отношений В.М. Хвостова, который в предисловии к переизданию книги Е.В. Тарле «Европа в эпоху империализма» не отрицал пристрастия ее автора «к разоблачению вины именно немецкой стороны»: «В этом, – отмечал В.М. Хвостов, – известная ее слабость и односторонность как исторического труда». Однако тут же он заключил: «Но как раз в этом же и ее сила. Книга и сейчас сохраняет ценность именно как страстный, полный искренней ненависти, художественно выполненный памфлет против германского империализма, справедливо бичующий преступления кайзеровской Германии»[1127].

* * *

Оценивая мотивы, побудившие В.М. Далина к выступлению против Тарле, следует помнить слова М.В. Нечкиной: «Понять историка и его творчество… можно при одном непременном условии: анализировать как объективные, так и субъективные моменты его биографии, вплоть до его чувств, личных привязанностей, особенностей его психического склада и т. д.»[1128].

В.М. Далин как историк сформировался в лоне Института красной профессуры, специфика которого состояла в том, что «он воспитал новый тип советского специалиста, в котором органически сочетались черты активного борца с буржуазной идеологией и качества ученого-марксиста»[1129]. Именно выпускники ИКП «составили “бухаринскую школу”, “деборинскую школу”, “школу М.Н. Покровского”, активно участвовавшие в научной и политической жизни страны 1920-х гг.»[1130].

Как отмечает Л.А. Сидорова, «каждое поколение историков имеет свои характерные черты и особенности. Они связаны прежде всего с тем, что формирование различных генераций происходило в своей социокультурной среде, с присущими только ей чертами. Личности составлявших поколение людей складывались под воздействием господствовавшей системы воспитания и обучения, политических и духовных запросов современного им общества»[1131]. Хорошо знавшие B. М. Далина не раз подчеркивали особенности формировавшегося под воздействием Октябрьской революции его психического склада – сохранившаяся до конца его жизни безграничная преданность идеям, выдвинутым творцами социалистической революции, скрытая надежда на приход к власти в западных странах левых политических сил, непоколебимая уверенность в необходимости изучения исторического прошлого исключительно на основе марксистско-ленинской методологии [1132]. К слову, все это было в целом присуще почти всем представителям его поколения[1133]. Поэтому А.В. Гордон по праву дал следующую, соответствующую действительности, оценку выступлениям В.М. Далина против Е.В. Тарле: «Молодой Далин совершенно добровольно и искренне критиковал академика»[1134].

О том, как молодых историков-марксистов учили относиться к деятельности исследователей старшего поколения, не придерживавшихся марксистской методологии, рассказала одна из представительниц его поколения Е.В. Гутнова: «.мы росли и формировались среди постоянных, навязших в зубах напоминаний, что лишь марксистское понимание истории по-настоящему научно, что работы историков и философов других направлений не только враждебны марксизму, но в силу своих неверных установок ненаучны или даже антинаучны. Нас воспитывали в духе нетерпимости ко всякому “инокомыслию’à в нашей науке. Марксистское понимание истории пользовалось в нашей историографии полной монополией, насаждавшейся свыше»[1135].

Будучи типичным представителем своего поколения, Далин просто не смог бы в те годы по-другому воспринимать творчество историков-немарксистов и проявить к ним более терпимое отношение, поскольку «марксистско-ленинская историография, возникшая как школа М.Н. Покровского, и сталинская историография, пришедшая ей на смену, претендовали на абсолютную истину»[1136]. В этой связи уместно сослаться на М.М. Цвибака, заявившего в 1931 г.: «Нас интересуют не люди, а идеология»[1137]. Именно этим постулатом и ориентировались все советские историки-марксисты той поры.

Е.В. Тарле в те годы иногда, в духе времени, называл себя историком-марксистом, но на деле никогда не придерживался марксистской методологии, по крайней мере в том виде, который приобрел в СССР характер догмы, и ортодоксальные марксисты советской школы не раз подвергали его за это критике [1138]. Даже в двух опубликованных в 1937 г. по поручению, если не под диктовку, самого Сталина заметках в газетах «Правда» и «Известия» в защиту Е.В. Тарле-наполеоноведа, для опровержения опубликованных в них за день до этого критических рецензий на его книгу о Наполеоне, его историком-марксистом не признавали[1139]. В одной из них, опубликованной в «Правде», было написано: «Е. Тарле никогда не был марксистом, хотя и обильно цитирует в своей работе классиков марксизма. Во всяком случае из немарксистских работ, посвященных Наполеону, книга Тарле – самая лучшая и ближе к истине». Ф.В. Потемкин, один из его критиков тех лет, позднее писал А.С. Ерусалимскому 19 октября 1960 г.: «Е.В. Тарле никогда [подчеркнуто автором. – В. П.] не был марксистом»[1140]. То же констатирует его биограф Б.С. Каганович: «Ссылки на “классиков’à в позднейших трудах Тарле носят по большей части декоративный и вынужденный характер. До войны он еще пытался делать это с известной разборчивостью и элегантностью, но потом и это стало невозможным, и он “махнул рукой”»[1141].

Впрочем, и на долю В.М. Далина выпала горькая участь. Как отмечает А.Н. Артизов, «именно политическая активность, а если говорить конкретно – подчинение научной деятельности политической линии тогдашнего партийно-государственного руководства во главе со Сталиным, сыграли роковую роль в судьбе историков-марксистов. Оказавшись среди творцов такой политики, они стали затем ее жертвами»[1142]. Далин не был исключением и как предполагаемый «троцкист» провел почти 17 лет своей жизни в сталинских лагерях [1143]. Впрочем, и до своего ареста, и много позднее, например в разговоре со мной летом 1983 г., он отрицал свою принадлежность к «троцкистской оппозиции», о чем в 1937 г. на партийном собрании ИМЭЛа сообщила одна бдительная особа[1144].

После возвращения из лагерей В.М. Далин не любил вспоминать о своем участии в шельмовании Е.В. Тарле и в критическом выступлении советских историков против выдающегося французского исследователя Альбера Матьеза[1145], которого он считал одним из своих учителей. Лишь однажды, грустно потупившись, он сказал мне, что в те годы разделял оценки, данные Е.В. Тарле Н.М. Лукиным[1146]. По свидетельству же Б.С. Кагановича, в разговоре с ним в 1983 г. Далин сказал: «Если Вы знаете мою биографию, то должны знать, что я не должен был любить Тарле – моя научная деятельность началась с критики Тарле. Я с ним никогда не встречался[1147]. Теперь я написал бы мягче, но думаю, что по существу я был прав»[1148].

Впрочем, в одной из своих последних книг В.М. Далин, характеризуя творчество Е.В. Тарле предреволюционного периода, не только высказал некоторые критические замечания, но и подчеркнул «крупное значение» «для изучения экономической, а особенно аграрной, истории Франции» его «капитального исследования» по истории французского рабочего класса в годы революции и «до сих пор» сохранившей свое значение «Континентальной блокады»[1149].

В свете сказанного едва ли стоит сегодня упрекать В.М. Далина, яркого представителя своего поколения, за его выступления на рубеже 1920-1930-х гг. против историков, не разделявших взглядов историков-марксистов, тем более что сам он, по свидетельству В.П. Смирнова, как-то в разговоре с ним в Ленинграде высказал сожаление об этом эпизоде своей научной биографии.

Публикуемая далее машинописная стенограмма доклада В.М. Далина хранится в фонде Общества историков-марксистов при Коммунистической академии Центрального исполнительного комитета СССР в московском АРАН (Ф. 377. Оп. 2. Д. 52. Л. 2-22). Текст публикуется в орфографии и с пунктуацией оригинала. Подстрочные примечания – мои.

Ячейка содействия Об[щест]ву историков-марксистов Доклад т. Далина на тему «О Тарле»

2/II-1931 г.

Председатель: Слово для доклада предоставляется т. Далину.

Тов. Далин: Товарищи, разбор взглядов и концепций Тарле представляет особый интерес не только потому, что Тарле в силу известных нам обстоятельств претендовал на известную политическую роль и на какую роль его считали вполне пригодным круги достаточно компетентные, но и потому, что Тарле во всей своей исторической деятельности несомненно был одним из авторитетных представителей буржуазной науки у нас. Если вы возьмете весь последний десятилетний период, когда так или иначе историческая наука возобновляла свою работу, Тарле был одним из немногих, который не только возобновил свою самостоятельную работу, но который сумел сплотить вокруг себя определенную школу.

То обстоятельство, что Тарле маскировался под марксизм, все время позволяло ему выступать в качестве марксиста. С другой стороны это ему давало возможность сплачивать вокруг себя определенную школу и определенное направление. Очень трудно сказать, что из тех, кто объединялся вокруг Тарле, объединялся политически или научно, может быть, есть даже ничтожная группа, – а я думаю, что она очень ничтожная группа людей, которая действительно маскировалась, но во всяком случае именно в лице Тарле мы имеем наиболее опасного, наиболее крупного врага, с которым марксистской историографии, по крайней мере в области западной истории, пришлось бы иметь дело. Я думаю, что не только в области западной истории, потому что своеобразная особенность Тарле, – я думаю, что если по поводу Платонова и др. представителей русской истории можно сказать, что их тематика была тематикой очень определенной, это была тематика, которая не шла дальше XVII–XVIII века, если возьмете тех, которые работают у нас в РАНИОНе в последнее время, как Бахрушин и др., они своей тематикой не шли дальше XVIII века по большей части, во всяком случае не дальше первой половины XIX века, – между тем, как особенность Тарле заключалась в том, что он начал с таких тем, как история рабочего класса. Он первый из русских историков дал Европу эпохи империализма, что он первый из всех наших русских историков дал университетский курс «Европа эпохи империализма» и что доходило до того, что даже в Свердловске[1150] мы работали по книге Тарле. Вот почему Тарле в силу своей тематики, которая многих заставляла думать, что мы имеем дело с представителем передовой историографии, по своей маскировке, потому что если он изображал и выдавал себя в качестве марксиста, по всей этой совокупности обстоятельств Тарле являлся наиболее опасным из представителей старой буржуазной историографии, с другой стороны, наиболее живучим, поскольку он сплачивал вокруг себя молодежь и новое поколение и новую школу.

Я хочу вам попытаться только сказать, как в работах Тарле все время перекрещиваются и история, и политика, вернее, показать вам, как по сути дела на протяжении всей исторической деятельности Тарле, на протяжении всей его научной деятельности, она являлась служанкой в зависимости от политических взглядов, от политических тенденций, которые Тарле в тот момент защищал.

Оговорюсь, что эта работа несколько сложнее, потому что Тарле имел очень такую своеобразную политическую эволюцию. Говорят даже – я не могу ручаться за то, что это верно, – такой факт, что Тарле в конце [18]90-х годов привлекался по какому-то делу социал-демократической партии, и Землячка вспомнила недавно, что он просил ее взять грех на себя. Я не отвечаю за подлинность этого факта. Не подлежит никакому сомнению, что начал Тарле как человек очень близкий к социал-демократическому, во всяком случае, струвианскому пониманию марксизма. Как он кончил, – вы это знаете. Поэтому, с другой стороны, если вы посмотрите самые корни политической эволюции Тарле, вы увидите, что они чрезвычайно зигзагообразны, и мы сейчас будем прослеживать на примере исторической работы Тарле, вы увидите, как он делает в своей эволюции целый ряд зигзагов, и сообразно этим историческим зигзагам вы наметите целый ряд зигзагов политической деятельности.

Одно нужно сказать сразу, что во всей исторической деятельности Тарле, несмотря на всю маскировку, он являлся самым подлинным буржуазным историком. Даже тогда, когда Тарле выступал в качестве струвиста в первых своих работах, он собрал в том характеристику общественного движения в Европе XIX века[1151]. Это – первая большая работа Тарле. Во всех его этюдах, даже там, где он приветствует Струве и расшаркивается перед марксизмом, он проводит совершенно точные и определенно политические тенденции, именно он хочет подчеркнуть, что рабочее движение второй половины XIX века резко отличается по своему характеру от первой половины XIX века тем, что оно теряет свой революционный характер. И первые высказывания любопытны в том смысле, что он, как историк взявшей темы как будто чрезвычайно… там есть работа о Гамбет[т]е, о Парне[лл]е, там есть работа фактически об Интернационале и о Марксе, там есть работа о революции [18]48 года и т. д. Так что тематика была наиболее современная и резко отличалась от тематики других буржуазных историков. Он сразу проводил совершенно определенный тезис и центральный тезис в этой книге «Характеристика общественного движения в конце XIX века Европы». Я постараюсь не замучить вас цитатами, но вы должны привыкнуть к документам и к цитатам.

Так вот, как формулирует Тарле свой основной тезис?

«Вся история истекшего пятидесятилетия заключается в исчезновении революционных тенденций. [цитата].западно-европейского общества».

Этим тезисом, как вы видите, Тарле дебитирует, что революционные тенденции исчезают. Теперь, он объясняет, почему первая половина XIX в. характеризуется ярким развитием революционных тенденций, а вторая половина характеризуется их исчезновением. Это любопытно, потому что он там говорит, что:

«Бурный характер движения, [цитата].с того момента, когда союз буржуазии и рабочих распадался».

Значит, возможность революционного движения имеется только тогда, когда рабочий класс чувствует уверенность в возможной победе, а эту уверенность он получает только при наличии союза с буржуазией. А когда буржуазия перестает быть революционной, тогда и рабочий класс перестает быть революционным, потому что он понимает, что это уже не революция, а авантюра. И поэтому очень любопытно, как характеризует Тарле позицию буржуазии в [18]48 году. Он пишет, что:

«Большой ошибкой было бы думать, что буржуазия в [18]48 году во Франции. (цитата). не нужным».

Как видите, как будто бы общепризнанный тезис, что буржуазия в [18]48 году успокоила рабочее движение, – это можно найти у Тарквиля [sic, Токвиля], и Тарле излагает иначе: «Буржуазия бросила рабочих тогда, когда они ей не были нужны, когда буржуазия потеряла нужду в рабочих». И соответственно с этим идет параллельный процесс, рабочий класс перестает быть революционным. При этом Тарле, – он человек довольно смелый в смысле отдельных характеристик. Для примера я приведу такую вещь. В последней книге Тарле «Рабочий класс для машинного производства»[1152], – он пишет:

«Я опираюсь на документы, которые не использованы… [цитата]».

Он в одной из этих глав цитирует Байрона[1153]. Вы, вероятно, знаете, что Байрон в эпоху лудитизма выступал с речью. И вот он пишет (характерно, что никто не обратил внимания на замечание Байрона. Это писалось в [18]26-[18]27 г., и этот документ имеется в хрестоматии Фридлянда и Слуцкого)[1154]. Это очень смелый документ, который критиковал всю буржуазию. Следовательно, это пример того, всего того, что существует вокруг него и до него. Этот пример развязности вы увидите в этой книге.

Как он оценивает Гегеля, как он говорит о Марксе? Он говорит о Гегеле следующее: «Одна статья Гегеля, [цитата].вне Маркса». По Тарле получается, что логика противоречий не имеет решающей роли в системе Гегеля.

Просто ли это от развязности, от очень малого знакомства с системой Гегеля, я не знаю, но Тарле с полной развязностью делает такой вывод, что это не имеет значения для Гегеля, и Маркс случайно ухватился за одну сторону системы Гегеля. И тут же он определяет, что представляет собой система взглядов Маркса [18]60-х годов, что представляет собой Интернационал [18]60-х годов в противоречие с первой половиной XIX века, которая характеризовалась революционностью. «Было бы. [цитата].революционный характер». Он говорит, что «.мысль была в [18]60-х годах у этого человека (т. е. у Маркса). [цитата]».

Даже, как видите, против 2-ой империи, итальянского правительства ничего. «Экономическая, а не политическая борьба. [цитата]. жизнь Интернационала». Как будто подошел человек, один из первых, к истории Интернационала, изучает между прочим с целым рядом комплиментов по адресу Маркса, а с другой стороны говорит, что Интернационал ни капли, ни зерна революционности не содержал. Он хочет подстричь Маркса под эту гребенку. показать. что Маркс понял, что революция выпадает из арсенала средств рабочего класса. И вывод, общий вывод, который проходит красной нитью по всем этюдам Тарле в этой книге, таков, что: «Если рабочий класс в его. [цитата]».

В первой же своей работе Тарле, подходя к изучению опыта революционного общественного движения 19 века, сделал определенный вывод, который очень характерен для такой политической тенденции Тарле – доказать, что революционные тенденции умирают, что в Европе революционные тенденции уже не имеют места. Как вы видите, когда вы просмотрите эти статьи Тарле той эпохи на эту тему, то увидите ясно, что подходит к освещению этих проблем он под определенным политическим углом зрения. Взять первую работу, которая действительно создала славу, историческую репутацию Тарле, это работа о рабочем классе в эпоху Великой французской революции. Вы можете сказать, что эти работы вышли в 1907[190]8 году. Но был ли поворот влево у Тарле? Почему он обратился к изучению эпохи революции? Сейчас я по этому поводу дам объяснения, но предварительно замечу вот что. Тарле как историк озаботился, чтобы оставить документ для изучения своей эволюции. Книга «Рабочий класс в эпоху Вел[икой] франц[узской] революции» вышла в 3-х томах. 1-й томик «Рабочие национальной мануфактуры»[1155], затем собственно 1-й том[1156] и наконец 2-й том, который вышел только в 1912 году[1157]. И любопытно, что целый ряд основных вопросов на протяжении этого шестилетия в трех выпусках получили у Тарле различное освещение, различную интерпретацию.

В первой своей книжке, отчасти в первом томе, Тарле ставил основной вопрос, как характеризовать рабочий класс эпохи Великой французской революции. И Тарле подошел к этому вопросу не обычно, не так, как подходили до него. Он подчеркнул, что обычно преуменьшают сознательность и организованность рабочего класса эпохи Вел[икой] фр[анцузской] рев[олюции]. Он подчеркивает, что «у рабочего класса, [цитата].принято о них судить».

Как видите, чрезвычайно высокая оценка степени организованности рабочего класса в эпоху Великой фр[анцузской] революции, которой даже у Жореса вы не найдете в такой ярко выраженной форме, как у Тарле. С другой стороны, если вы поставите вопрос о том, как оценивает Тарле политические выступления рабочего класса этой эпохи, вы увидите, что он подчеркивает, что политически рабочий класс самостоятельно не выступает. Почему? Он подчеркивает, что экономической высокой организованности рабочего класса соответствует отсутствие самостоятельных политических выступлений и это не случайное явление, а это есть волевое самоограничение пролетариата. И опять-таки то же самое, что в этой первой книге «Общественное движение»: «Не столько в недостатке понимания своего положения, сколько в недостатке. [цитата].на свою сторону».

Как видите, он подчеркивает, что с одной стороны есть высокая степень рабочего класса, способность к экономической борьбе, а с другой стороны есть сознательное самоограничение пролетариата. Как объясняет себе этот тезис Тарле, я к этому сейчас вернусь, но хочу тут же подчеркнуть, что Тарле этой эпохи, первых выпусков своей книги, очень высоко оценивает роль якобинизма. Он подчеркивает, что обычно говорят о том, что якобинцы громили, били, и т. д. Он подчеркивает, что «мои исследования, исследования в области рабочего класса не подтверждают этой общей отрицательной оценки якобинцев». Наоборот, он пишет, что «якобинизм этой эпохи с моей точки зрения должен оцениваться прежде всего по высокой степени интереса к рабочему вопросу. Рабочим на один краткий момент удалось захватить огромное влияние на деле, [цитата].как именно якобинцы [17]93—[17]94 года».

С одной стороны он дает высокую оценку сознательности пролетариата, с другой стороны в высокой степени положительную оценку якобинцев. Откуда она вытекает? Она вытекает из того, что Тарле эпохи первой революции 1905-[19]06 годов был по существу дела левым кадетом, стоял на лево-буржуазных позициях и в своей книге, которая несколько позже появилась «Падение абсолютизма в Западной Европе»[1158], он подчеркивал, какие задачи стоят перед русским рабочим классом, и он говорит, что русская буржуазия прими[ри]ться с царизмом никак не может, что примирение буржуазии с царизмом было бы равносильно самоубийству, и поэтому рабочий класс и не должен опасаться, что русская буржуазия может ему изменить, а наоборот должен целиком поддержать ее в политической борьбе. Вы видите, следовательно, что должен делать рабочий класс – он должен поддержать гегемонию русской буржуазии и довериться ее руководству, потому что буржуазия не может изменить ему. Где русский пролетариат может найти прецедент такого отношения? В Великой фр[анцузской] революции, где пролетариат был способен к организованности, к сознательности и где он политически себя самоограничил, признал гегемонию буржуазии.

Пострадал от этого пролетариат? Ничуть. Посмотрите на якобинизм. Тогда Тарле не прочь был представить себе, что русская буржуазия могла сыграть роль французских якобинцев. Посмотрите, в эпоху якобинской диктатуры положение рабочего класса резко улучшилось. Вот как вы видите, тезис, который Тарле, как русский буржуазный политик выставляет в защиту того, что пролетариат должен себя самоограничить, что пролетариат должен подчиниться руководству буржуазии. Он так это описывает: – когда буржуазия придет к власти, – этот тезис он подчеркивает на основе опыта Великой французской революции. И поэтому совершенно не случайно Тарле должен был подчеркнуть высокую сознательность пролетариата, потому что этой экономической организованности пролетариата соответствует политическое самоограничение пролетариата. Не какой-нибудь дикий невежественный пролетариат выступает. Нет, именно организованный, именно сознательный, понимающий необходимость равенства, этот пролетариат сознательно себя политически самоограничил. Вот вы видите первую работу Тарле, именно тот тезис, который он выдвинул, тезис о политическом самоограничении пролетариата, он исходил из определенной политической установки Тарле, находящегося под влиянием первой русской революции, Тарле эпохи этой, левый кадет. Но очень любопытно, если вы возьмете последующие работы Тарле, в частности второй том его работы «Рабочий класс эпохи Французской революции», то вы увидите, что там у него уже оценка совершенно иная. Я вам огласил оценку, где он пишет относительно того, что в эпоху якобинской диктатуры положение рабочего класса резко улучшилось.

Теперь посмотрите, как он этот тезис подчеркивает? Он подчеркивает, что этот вывод о том, что положение рабочего класса резко улучшилось, относится не только к мануфактуре, но относится ко всей промышленности. И он сформулировал еще в первом томе следующим образом:

«Правительственная власть в эпоху господства Монтаньяров, (читает). демократически».

А если вы возьмете работу второго тома Тарле, то вы увидите, как он формулирует рабочую политику Конвента. Там он говорит:

«Рабочая политика Конвента. [цитата].против рабочих».

И ни одного слова относительно того, что якобинцы искренне благосклонно относились к рабочим. В этом втором томе о якобинской политике вы о положении рабочих ничего не найдете. Если в первом томе Тарле боролся против оценки, что якобинцы разбивали вазы и т. д., что это не верно, что сейчас вы увидите, что оценка якобинизма дается уже очень резкая. Не хочу вам приводить целых выписок из самого Тарле, но во всех местах он подчеркивает, что политика якобинцев, политика робеспьерского топора была в высшей степени губительна для Французской революции. О положительной роли якобинцев в этой книге нет. Вы напрасно будете искать в этой книге тезис, который так прекрасно был сформулирован в предыдущей работе Тарле, относительно сознательности рабочих. Здесь он подчеркивает совершенно обратное, что рабочие оказались недостаточно подготовленными, что основы социально-экономической жизни рабочие считали вполне нормальными и предуказанными. И тот же Тарле, который раньше подчеркивал способность рабочих к организованности, теперь говорит, что рабочие хотели только хлеба, и что они пошли покорно за революцией, когда она давала им хлеб, пошли за Наполеоном, потому что он давал им хлеб. Рабочий класс получал дары революции, но сам он не был способен ни к какой самостоятельной деятельности. Вы видите, по вопросу о рабочей политике, по вопросу об оценке якобинизма, по вопросу о том, был ли пролетариат сознателен и в какой мере, по этому вопросу историк рабочего класса пришел к совершенно противоположным выводам на протяжении пяти лет. Почему? Потому что за этот период изменилась политическая ситуация, потому что в [19]12 году Тарле, как и вся русская буржуазная интеллигенция, уже не видела никакой нужды, чтобы иметь в качестве союзника рабочий класс, потому что сейчас доказывать пролетариату политическое самоограничение, необходимость гегемонии буржуазии было совершенно не нужно, потому что какие бы иллюзии о том, что русская буржуазия сама повторит этап якобинцев, эти иллюзии совершенно отпали. Но сейчас на якобинцев Тарле смотрит совершенно другими глазами. В 1905 году Тарле участвовал в демонстрации в Питере. Он даже получил шрам от казачьей сабли по голове, тогда ему казалось необходимым это самоограничение пролетариата. Но в [19]12 году вместе со всей буржуазной интеллигенцией он изменил свой взгляд, но оценка якобинизма, оценка рабочего класса стала совершенно другой. И как историк, как заботливый историк, который для своей собственной биографии оставляет следы в документах, Тарле оставил нам два тома одной и той же работы одного автора, которые по основным вопросам дают совершенно различные и совершенно не похожие оценки.

Я должен, товарищи, сказать, что к этому вопросу относительно Великой французской революции и роли якобинизма, Тарле вернулся еще в [19]17-[19]18 году, и вы определенно увидите, как в [19]17– [19]18 г. в зависимости от политической ситуации, как бы он себя не представлял как парящим над объективной действительностью историком, беспристрастным объективным историком, как он совершенно по-разному освещал опять таки одни и те же вопросы. Я уже сказал, – хотя и вас пощадил и не читал этого самого места из Тарле, – как он оценивал во втором томе своей работы, какие он давал резкие оценки якобинизму. Он говорил относительно того, что:

«Робеспьер казнил всех, кого только он мог подозревать, что в одном Париже гибло ежедневно, (читает). бессмысленно и т. д.».

В [19]17 году, как вам известно, после июльских дней, несколько раньше до них, после неудачного июльского выступления Керенского, по требованию Корнилова восстановили смертную казнь на фронте. И тогда Тарле, который сотрудничал очень энергично в газете «День», выступает опять в качестве историка, освещая опыт Великой французской революции. И что он говорит в статье «Двенадцатый час», которая была написана после июльских дней. Он пишет: «Наша революция гибнет. Что нужно сделать для ее спасения?» Как историк, он должен, прежде всего должен показать на исторической иллюстрации. И он указывает этот опыт Великой французской революции: «Робеспьер тоже будет, [цитата]».

Но Тарле предупреждает, что не нужно думать, будто бы террор действовал только против буржуазии и против аристократии. Сейчас же за смертью Марии Антуанетты покатилась голова башмачника. Он пишет, что:

«Казнили буржуазию, рабочих, крестьян. Суровешнейшая, беспощаднейшая судебная репрессия по отношению ко всем мародерам. (цитата). в крестьянском зипуне, и этим Великая французская революция себя спасла».

Но он пишет, что «честь и спасение исторической репутации нашего поколения зависит от того, насколько правительство Керенского сумеет использовать этот исторический пример, насколько оно окажется способным. (цитата). пример Великой французской революции».

Тот самый Тарле, который в [19]12 году извергал гром против применения террора, в [19]17 году говорит, что наше поколение должно следовать примеру Великой французской революции, иначе она погибнет. И тогда он в статье «О спасении армии», где он берет восстановление смертной казни на фронте, говорит: «Если мы хотим спасаться, то мы должны следовать опыту Великой французской революции – восстановите гильотину». Гильотина действовала, он предупредил как историк, что гильотина не только против аристократии и буржуазии, но и против демократических элементов, против рабочих, против крестьян. Последуйте этому примеру и тогда честь нашего положения будет спасена. Вы видите, как Тарле, опять таки в [19]17 году, – я вам говорил, что он оставил документы, которыми, конечно, занимаются, для того и существуют историки, чтобы изучить эти документы.

И вот мы сейчас можем на основании этой статьи показать, как Тарле в [19]17 году признал целиком опыт и уроки Робеспьеровской тактики, тактика Вел[икой] франц[узской] революции. Но история пошла не так, как этого хотел Тарле. В [19]18-ом году гильотина действительно заработала, если не гильотина, то во всяком случае террор, на первых порах чрезвычайно скромный, по отношению только «к людям во фраках», а не к «людям в «зипунах» и в рабочих куртках». Тогда Тарле, возвращаясь опять к проблеме террора, выпускает сборник, который называется «Трибунал Великой Французской революции»[1159] и там дает уже совершенно другую оценку роли террора, очень ясную. Вы помните, как он говорил в 1917 году, а в 1918 году – он пишет так, что «картина беспредельного произвола с одной стороны, (цитата). того же рода».

Уже не спасение революции, а преступные деяния темных, определенно преступных личностей. Вы видите, как на протяжении нескольких месяцев, когда политическое положение изменилось, когда смертная казнь вводилась не Корниловым и Керенским, а террор применяла Советская власть, сразу опыт террора, опыт Вел[икой] франц[узской] революции у нашего «объективного» историка получает абсолютно другую оценку. Почему? Я думаю, что на том большом материале, который я вам привел, как Тарле освещал роль рабочего класса или якобинцев, или террора, в 1907 году, в 1912, 1917, 1918 вы ясно видите, как историческая деятельность Тарле, на протяжении всей этой эпохи была отражением определенных политических взглядов и политических воззрений. Я думаю, что это не является ни в коей мере придиркой марксистов-историков, – а буржуазной школы. Нас упрекали, что у нас всякий мальчишка может выступать, а основные ученые русской школы не могут выступать. Я думаю, что на основании документов можно показать, как у Тарле взгляды по основным вопросам по теме, которой он занимался в течение 10 или 15 лет, коренным образом изменялись и исключительно в зависимости от политической обстановки, от политической ситуации. Поэтому к Тарле мы должны подходить в первую голову не как к историку, а в первую голову, как к буржуазному политику, который соответствующим образом излагает исторические факты в зависимости от политической обстановки.

Теперь я перейду к 2-ой части моей темы, к освещению деятельности Тарле после Октябрьской революции. В этот период основные работы, которыми Тарле занимается, это работы в области внешней политики. Тарле, как я уже сказал и вы сами знаете, выпустил курс «Европа в эпоху империализма»[1160]. В этом курсе Тарле выступает в качестве марксиста, и когда ему Мих[аил] Ник[олаевич] Покровский в статье в «Историке-марксисте» бросил целый ряд обвинений [1161], Тарле возмутился и заявил, что ни в коей мере его в каком бы то ни было пристрастии антантофильском нельзя обвинять, что он выступает, как самый настоящий объективный историк, который судит оба империализма в одинаковой мере[1162]. И он говорит, что – я понимаю в известной мере слабость людей, которые все время войны пробыли в стране какого-нибудь определенного союза, которым надоела шовинистическая пропаганда прессы одной стороны – Покровский прожил во Франции, поэтому хочет обвинить именно Францию, я это понимаю, но мы должны обвинять обе стороны. Но тут Покровский сразу возразил очень справедливо, что вы, собственно, тоже были в одной стране, вы прожили все время войны в России. Но Тарле в годы войны, как он действительно объективно понимал виновность обеих сторон? Тут нужно подчеркнуть, что все годы войны Тарле действует как шовинист, Тарле был национал-шовинистом, поддерживал царское правительство в империалистической войне на стороне Антанты. И эту свою точку зрения антантофильскую, в первую очередь французскую точку зрения Тарле проводил очень четко во всей своей исторической работе. И совершенно естественно, что это было тем политическим тезисом, который Тарле защищал в зависимости от обстановки от 1914 до 1928-[19]29 гг. На протяжении всей эпохи Тарле очень твердо занимал одну и ту же точку зрения, доказывал, что целиком и полностью всю ответственность за войну несет на себе Германия. Я не буду вам приводить цитат, относительно того, что Тарле писал в том же самом «Дне» в 1917 году. Я хочу отметить только одно место, что Тарле по всем вопросам о войне, о тактике подходил определенным образом. В 1917 году было сделано предложение со стороны папы о прекращении военных действий.

И Тарле писал тогда, что если этот ответ прозвучал неудовлетворительно, то вина за это лежит целиком и полностью на России, и даже более точно он подчеркивал, что «германская ставка может сейчас занимать совершенно другую позицию. [цитата]».

Он совершенно точно заявляет, что если Германия не идет на уступки, то виновата в этом русская социал-демократия, виноваты большевики, во главе со своим лидером Лениным. Тарле подчеркивал, что вся деятельность большевиков определенным образом усиливает немцев. Это был тот тезис, как известно общий тезис, который защищался всей нашей буржуазной печатью, и который чрезвычайно ясно и твердо все время защищал Тарле. Когда потом в книге Тарле «Европа в эпоху империализма» мы читаем тот же тезис, что заключением Брестского мира мы облегчили Германии ведение войны, когда мы с другой стороны ослабили позиции революционного рабочего класса, то здесь он проводит тот же тезис, который в прикрытой

форме он защищал в 1917 году, что мы виноваты в войне. Тарле все время имел определенную точку зрения. Он говорил, что неправильно его обвиняли, что в своей книге «Европа в эпоху империализма», он обвинял только Германию, что по его мнению он обвинял обе стороны. Я приведу, как в 1922 году Тарле высказался по этому поводу. Он дал статью в журнале «Былое» «Германская ориентация и Дурново»[1163]. Он там пишет «нелепые стремления Вильгельма II-го и его друзей (вы сейчас увидите, кто эти друзья), (цитата)».

Как видите, в 1922 году – это было уже в советской печати – Тарле подчеркивает тезис, что собственно Россия войны не желала, ни в коем случае и обратное могут доказывать только Вильгельм II-й или его друзья – все марксисты-историки. Он защищает твердо тезис, что Россия особенно не хотела войны, дальше Тарле разбирает, какие течения были в России по вопросу о войне.

И он пишет, что было два течения, одно консервативное, другое империалистическое. Какое из них консервативное и какое империалистическое? Консервативное течение это такое, которое понимало нужды и интересы России, империалистическое – такое, которое потеряло инстинкт самосохранения. И он подчеркивает опять, возвращаясь к абсолютизму, что:

«Бывают моменты, когда абсолютизм. [цитата].этой психологии».

Вся славянская политика царизма, – это есть какой то психологический вывих абсолютизма, который уже укрепился, но который сам себя грабит этой самой славянской политикой. Но он подчеркивает в своей статье, что даже империалистическое течение, даже страдающие психическими болезнями, даже лишенные, даже они в [19]12[19]13-[19]14 гг. не были сторонниками этого течения а также войны не желали. Он, понятно, обвиняет германский царизм полностью. Русский царизм ни в какой мере не хотел войны. Это уже доказано, не в [19]17 году, а в [19]22 году, и эту же самую точку зрения Тарле, как известно, проводил в своем курсе. При чем очень любопытно, товарищи, что потом он этот свой курс выпустил вторым изданием, и во втором издании он сделал маленькие поправки. Скажем, там где он говорил, что Россия не собиралась к войне, Тарле вставил одно слово «пока», еще не собиралась к войне.

Я вам приведу другой пример, который не касается России, но который показывает, насколько Тарле гибко приспособился к критике. Он говорил, что. (цитата).

Во втором издании он пишет: – тогда в [19]17 году опасность революционной волны была ли она меньше, чем тогда, когда либералы получили власть.

А например, Каутский совершенно логично возражает. Значит не русская мобилизация, а вернее, германский штаб сделал логичными такие изменения Тарле. Тарле имел определенный тезис, который он защищал и в [19]17 и в [19]27 году, этот тезис был неизменный. Он показывает, что наш Союз нельзя считать виновным в этой войне.

Для апологии, которую Тарле приводил, очень любопытно посмотреть его книжку о Витте[1164]. Это небольшая книжка. Надо сказать Тарле прекрасный стилист, и в этом отношении нельзя сравнить любую из наших книг Лукина или Фридлянда с книгой Тарле, которую читаешь, как художественное произведение. Книжка о Витте хорошо написана. Он пишет:

«Почему Россия не позволяла действовать на Дальнем Востоке Японии, [цитата].целостность Китая».

Либо же, например, он определяет, каково было содержание дальневосточной политики Витте в 1905-[19]06 году. Совершенно очевидно, что Витте проводил совершенно определенную империалистическую политику на Дальнем Востоке. Как это определяет Тарле? Он пишет, что: «Союз в Китае в 1906-[19]07 году – это основная азиатская политика Витте». Эта книжка вышла в [19]25 году, в это время, когда мы прекрасно знаем, что есть дневники Витте, есть все документы, опубликованные в Красном Архиве, что это сохранение целостности Китая, сохранение союза с Китаем:

«Китайская политика Витте заключалась в том, чтобы ни в коем случае не захватывать в свое политическое обладание ни одной пяди китайской территории. (цитата). с Китаем».

Вы знаете, после того, как Витте в своих мемуарах пишет, как они цинично и просто подкупают китайских чиновников, как они самым бесцеремонным образом, не нарушая территориальной неприкосновенности Китая, после этого смешно допускать тезис Тарле, который говорит о Витте, исходя из соображений сохранения целостности Китая. Для Тарле это не случайно. Он во всех работах изображающих внешнюю политику царизма, проводил совершенно определенную линию, – линию на апологетику, на оправдание политики царизма.

Я не думаю, чтобы нужно было вам подробно изложить книгу «Европа в эпоху империализма». Вы знаете, что вся книга построена на признании одного основного тезиса, что в войне виновата исключительно только одна Германия. Я должен, товарищи, сказать, что совершенно не случайно подавляющее большинство работ Тарле этой эпохи после Октябрьской революции сосредоточено именно на изучении проблем внешней политики. Если в первую половину своей деятельности Тарле главным образом изучал рабочий класс Великой французской революции и вне всякого сомнения он получил все стимулы к этому изучению, для того, чтобы он искал прецедентов, прототипов, как должна строиться тактика русского пролетариата, то сейчас не случайно центр тяжести своей работы Тарле обращал на изучение внешней политики. Тарле писал в «Дне», тогда, когда Россия вышла из войны, когда уже было ясно, что войну дальше Россия не будет продолжать, тогда Тарле поставил вопрос относительно перспектив. Так статья и называется. Он говорит, что история – дело долгое, и не всегда русский народ будет похож на нынешнее поколение. Как будет дальше развиваться мировая война? Он говорит, что:

«Падение России, [цитата]. потребуется не три года, а потребуется 23 года».

Отсюда ясно, что данная война закончится вничью, но война между основными соперниками предстоит в дальнейшем и России никак не вырваться из этой войны.

Он говорит, что «фикция – предполагать, что нас оставят в покое. [цитата].русской территории».

Отсюда он делает вывод, что основное – это накоплять силы. Порядок так или иначе восстановится и в силу международной констелляции, международного положения, Россия все равно окажется на стороне одной из коалиций, и тогда внутренний порядок в России восстановится. Отсюда у Тарле была такая гипотеза, что внутренний порядок в России восстановится на основе нового вовлечения России в международную войну, т. е. смысл совершенно естественный: Антанта будет продолжать войну, Антанта не оставит Россию в покое, Антанта должна будет воздействовать на Россию и тогда у нас в качестве рикошета мы будем иметь восстановление старого порядка и тогда, говорит он: – «Надо будет восстановить армию. [цитата]. себя словами».

А пока что таким людям, как Тарле, который хорошо понимает мировую историю, остается ждать, не понимая, что главное опасение придет из внешней сферы, из сферы воздействия империалистического государства. Вот почему вся дальнейшая работа Тарле только в этом свете может быть объяснена. Тарле ни на минуту, ни на секунду не переставал быть врагом Советской России. Но он понял на определенном периоде времени, у нас создается такое положение, что изменение придет извне, и поэтому он готовился в министры иностранных дел, а пока занимался историей между народной политики. Поэтому как тогда не был случайным интерес Тарле именно к рабочему классу, так совершенно неслучайным был интерес Тарле к внешней политике.

И совершенно естественно, что в области внешней политики Тарле защищал все время непрерывно одну и ту же национал-империалистическую, национал-либеральную точку зрения, занимаясь апологетикой русского царизма. А раз царизм находится вне всякого подозрения, виновата в войне Германия, то безусловно уж Франция невинна аки агнец.

Но бывали моменты, когда Тарле покровительственно относился к нашей внешней политике. Он написал статью об Англии и Турции, после того, как Кемаль-Паша победил[1165]. Он заявил следующим образом, что «совершенно естественно, что Россия, даже Франция (он с французским мнением очень считался), [цитата]».

«Конечно, Одесса, Севастополь, Николаев. [цитата].а не сильную Англию».

Видите, как он освещает нашу восточную политику, что мы хотим иметь рядом слабую Турцию, а не сильную Англию. Он пишет дальше следующим образом, что «Россия, ее экономические, политические и стратегические интересы. [цитата]».

И дальше он полностью умышленно подводит нашу советскую политику на Востоке под старую царскую политику. Он подчеркивает: «Все равно, если бы Россия не вышла из войны в 1917 г. [цитата].на минуту», т. е. Советская Россия продолжает ту политику, которую проводила царская Россия, буржуазная Россия.

«Однако, неправильно. [цитата].не против нас».

Как видите, на минуту он готов одобрить политику советской дипломатии, но толковал это наш профессор так, как самый настоящий национал-буржуа, национал-империалист, с точки зрения логического развития империалистической политики России, на челе которой Тарле рассчитывал еще оказаться.

Как видите, не случаен предмет, занятый Тарле, и совершенно не случайна та точка зрения, под которой Тарле освещает всю нашу мировую внешнюю политику.

Тарле изображал себя в качестве марксиста. Для характеристики «марксизма» Тарле я могу привести только одно место. Для марксиста очень любопытно, конечно, осветить сущность американского империализма. Как он объясняет агрессивность американского империализма? Он пишет, что: «.[цитата]».

С точки зрения Тарле оказывается, что эти анонимные о[бщест] ва. И он пишет, что «число акционеров в С[оединенных]-Штатах. [цитата]. милл[ион] человек», что было всевластие 8 крупных акционерных о[бщест]в, что сейчас они очень ограничены в своих правах затем, что Рокфеллер и Морган – магнаты в былом, сейчас двинулся мелкий капитал. «Должен ли. [цитата]. и Кулидж».

Видите, вся экспансия американского империализма вытекает из совершенно неожиданного демократизма капитала в С[оединенных] Штатах. Этот «марксизм навыворот» Тарле совершенно очевиден. Тарле достаточно умный человек, про него нельзя сказать, чтобы он не понимал, он совершенно сознательно извращает действительность.

Остается последний вопрос: для чего Тарле понадобилась эта маскировка? Совершенно естественно, что Тарле понадобилась эта маскировка для того, чтобы использовать полулегально возможности, на основании тех легальных возможностей, которые он имел, имея кафедру в Ленинграде, имея определенные связи, будучи академиком Академии Наук. У нас в России его печатали в марксистских журналах, одну его статью поместили в «Историке-марксисте»[1166], хотя потом сразу было замечено, что это крупная ошибка[1167]. И вместе с тем он готовился к своей функции – министра иностранных дел. Покровский как-то, когда полемизировал с Тарле – нужно отметить крупную заслугу Покровского, что он несколько лет тому назад, когда книга «Европа в эпоху империализма» только вышла, – в форме, которая многим марксистам казалась резкой, вступил в борьбу с этой книгой Тарле, – поставил вопрос: не слишком ли много марксизма напустил на себя г[осподи]н Тарле?[1168] В Европе Вас не поймут. Об этом можно привести только один факт. Я не могу сообщить подробно относительно конспиративной работы Тарле, хотя он эту работу вел в достаточной мере, но можно указать, говоря только о Тарле, как историке, оставаясь в рамках исторической науки, как он определенным образом подготовлял себя к политике. Тарле последний раз в заграничной командировке был осенью 1929 г. В ноябре, кажется 9 ноября, 1929 г. Бриан произнес речь о создании пан-Европы во французской палате депутатов, а в конце ноября 1929 г. Тарле выступил с докладом на тему «Континентальная блокада, как попытка Панъевропейского союза»[1169]. Для вас всех, как историков, или будущих историков, совершенно точно известно, что континентальная блокада есть попытка подчинения Европы французской гегемонии, самая настоящая брутальная аннексия целого ряда европейских важных центров в интересах французской гегемонии. Но бриановская идея пан-Европы, что это такое? Это есть идея создания французской гегемонии на континенте в XX веке, после войны. Само собой разумеется, что Бриан эту свою идею французской гегемонии маскирует идеей пан-Европы. Тарле для помощи Бриану, для того, чтобы элиминировать представление, что Франция пытается подчинить Европу, что континентальная блокада была такой попыткой, – он читает доклад, в котором сообщает, что континентальная блокада, это не есть попытка подчинения, самого брутального, грубого подчинения Европы французскому империализму, что она не является аннексией, а попыткой создать пан-европейское государство[1170]. В этом своем докладе он доказывал, что в этот период, создав подлинное единство интересов действительно мирно, – что ошибка, грубо говоря, только в наполеоновском деспотизме, что идея единства рынков, использования сырья, идея европейского экономического единства все больше и больше проникала в мозги, деятелей. И с этой точки зрения континентальная блокада вовсе не представляется какой то уродливой попыткой Наполеона и Франции подчинить своему экономическому могуществу, это попытка определенных всевозможных идей создать в начале XIX века единство европейского континента. И совершенно естественно, что когда Тарле, закончил свой доклад, то ректор Сорбоннского парижского университета[1171] выразил ему глубокую благодарность, что для осуществления той идеи, над которой работал Наполеон, работает Лига Наций, ибо ректор превосходно понял, что делает Тарле. В Лиге Наций вы знаете, что Франция ведет борьбу, чтобы быть хозяином в этой Лиге Наций. Вот почему попытка Тарле, в данном случае он берет тему «Континентальная блокада» и определенным образом выступает, конечно, не как какой-нибудь деятель Промпартии, а он выступает как историк, опять-таки оставаясь на узко-объективной почве истории. Он как-то подчеркивает, что плох будет тот историк, когда он, читая документ, отнесенный к XIX веку, думает о том, что относится к XX веку. Однако тот же самый Тарле, который считается лучшим знатоком в европейском масштабе континентальной блокады, делает доклад о континентальной блокаде и думает целиком о создании пан-Европы. Это была попытка по сути дела показать на примере прошлого, что Тарле и передовые круги русской интеллигенции, которые он представляет, целиком и полностью принимают и понимают попытки создания панЕвропы. Вот почему идее Бриана Тарле очистил дорогу на основе исторических иллюстраций, доказывая, что континентальная блокада не есть попытка создания французской гегемонии, преждевременная попытка еще в начале XIX века создать единство европейского континента. Так что в Европе, конечно, когда Тарле выступал, если бы он выступал тут, он бы сказал, что континентальная блокада, – это грубая попытка Франции навязать свою волю, захватить рынки и т. д.

Совершенно не случайно Тарле удостоился там большой чести как приглашения на кафедру в Сорбонне. Ему предлагалось даже прочитать курс. На его докладе присутствовал вес цвет французской исторической науки, потому что они прекрасно понимают, что они имеют дело не с марксистом, а наиболее значительным представителем русских буржуазных историков. Мне думается, что я вам все-таки показал, что в основных чертах в деятельности Тарле мы имеем полное право подойти к нему не как к объективному историку, тяготеющему к марксизму, а как к буржуазному историку, который в своей исторической деятельности проводил совершенно точные буржуазные тенденции и на службу этой буржуазной политики отдал всю свою историческую деятельность.

ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ

ВОПРОС: Кто из историков марксистов Запада критиковал Тарле? Меня интересует еще, раскусил ли «Историк-марксист» Тарле?

ВОПРОС: Я не поняла, товарищ, когда вы говорили про первый момент, связанный с работой Тарле «Рабочий класс эпохи Великой французской революции»? Первая работа писалась в [1]907 году. Вы сказали, что он считал якобинцев представителями французской буржуазии, а вы считаете их представителями мелко-буржуазного класса. Потом еще один вопрос: Желая оправдать и доказать, что Россия является меньше всего боевой в начале гражданской войны, пользовался ли Тарле документами германскими, знал ли он их или он их сознательно игнорировал? Еще вопрос – как обстоит дело со школой?

ВОПРОС: Интересна точка зрения Тарле, его освещение Америки в войне [19]14 года?

ВОПРОС: У Тарле как будто есть курс русской истории в эпоху Екатерины[1172]. Как это увязывается с общей исторической концепцией в смысле преувеличения экономической зрелости России?

ДАЛИН: Что касается первого вопроса, заметили ли это западники, то я не могу вам точно назвать фамилии, но какие-то были западники в Ленинграде, которые защищали книгу Тарле. Я думаю, что вероятней всего это был Захер [1173] и его группа, которые как вам известно, были членами партии и т. д. Но во всяком случае Покровский тогда в своей статье показал, что к стыду нашему надо признать, что есть какие то западники, которые защищают книгу Тарле.

Что касается западников, работающих здесь, то они эти книги разоблачили. Это относится к Фридлянду и другим[1174]. Некоторая борьба шла не столько вокруг книги Тарле, сколько вокруг книги Петрушевского[1175]. Если вы помните, тогда эти две книги появились одновременно и Покровский писал об этих книгах и о книжке Петрушевского[1176] и о книге Тарле, он открыл борьбу по обеим этим книгам, борьбу, которая означала попытку на целом ряде фактов и старой историографии и в области новой завоевать новые позиции.

Выход, скажем, второго тома книги Фридлянда[1177] был несомненно исканием, потому что он несомненно хотел дать отпор книге Тарле и заменить новой марксистской книгой.

Теперь, раскусил ли в этом смысле «Историк-марксист», я не помню точно года, но я думаю, что сейчас же после появления книги Тарле, может быть через два месяца точно была подчеркнута неофильская тенденция этой книги. Это было со всей ясностью подчеркнуто «Историком-марксистом», а это означало, что Тарле интерпретирует всю нашу политику. Поэтому борьба с Тарле началась с той эпохи[1178]. Если вы сравните первые два издания Тарле, вы увидите, насколько Тарле пытался приспособиться к той критике, которая развернулась. Пока еще эта маскировка не ввела никого в заблуждение. Я могу сказать, что деятельность Тарле до выхода книги «Европа в эпоху империализма», все ее раскусили. Когда он выпустил книгу «Эпоха машинного производства»[1179], то тут он напустил много туману. Как то в «Большевике» писали о революционной трибуне, писали, что автор очевидно куда то выслан. Слепков не обращал внимания, в чем дело. Он дал ответ в «Большевике», что автор, как видно, куда-то выслан. А затем не забудьте, что Тарле вел себя настолько лояльно, настолько рассыпался в полной своей преданности марксизму, СССР, что его надо было хорошенечко раскусить. Но во всяком случае книга «Европа в эпоху империализма» достаточно была встречена в штыки и главная заслуга это заслуга Покровского.

Теперь относительно якобинцев, ставил ли Тарле так вопрос, что якобинцы представители мелкой буржуазии или крупной? Я приведу цитату из Тарле, он говорил так: «Когда, [цитата]».

Так что очень возможно, что для Тарле якобинцы были вроде интеллигентской партии, которая на основании широкого социального базиса приходит к власти. Почему у Тарле той эпохи, такое подчеркивание положительной роли якобинизма. Потому, что он тогда думал, что у нас в России повторится то же самое. И когда эти иллюзии отпали, все эти иллюзии на роль рабочего класса, на волевое самоограничение рабочего класса отпали.

Насчет. Что Тарле очень хорошо знаком с литературой, это не подлежит сомнению, он знаком с нашими архивами, и с публикациями документов и т. д., но он достаточно умный человек, чтобы давать освещение, какое ему нужно. В работе Каутского «Как началась мировая война»[1180] Каутский подчеркивает виновность Германии, это было, когда Каутский работал в Архиве Иностранных дел, и в этой работе он старался подчеркнуть виновность германского империализма.

В этом отношении искусство цитирования есть великое искусство. В этом отношении можно процитировать любой документ и извлечь то, что нужно. Тарле достаточно грамотный человек.

Оценки работ Тарле я не касался, но у меня есть статья, по поводу оценки работ Тарле[1181]. Также он например указывает, что он первый использует данные источники, хотя они до него достаточно были знакомы и изображает дело так, что он первый цитирует это, хотя это также цитировали до него.

Первая работа Тарле, посвященная Томасу Мору, встретила очень резкую критику Водовозова[1182]. Так например, Тарле цитирует Томаса Мора «Утопию» со свойственной ему привычкой, что он первый переводит с латинского на русский язык, устраняя все ошибки и пр. Оказывается, что такие же ошибки в немецком издании, и Водовозов это вскрыл и доказал, что это Тарле переводил с немецкого печатного издания и все ошибки, которые есть в немецком издании, имеются в книжке в переводе Тарле. И Водовозов, человек достаточной научной компетенции. Тарле критикует Каутского и указывает, что Каутский то-то не знает, не принимает в расчет такого-то обстоятельства, как раз именно такое обстоятельство, которое Каутским подчеркнуто. И, конечно, не случайно, что после этой работы, – это была его магистерская работа, – он первую кафедру получил в Юрьеве (в Дерпте) и эта работа получила очень сомнительную научную оценку, и последующие работы также встретили известное подозрение. И только уже позже, на основании «Рабочего класса», Тарле приобрел более установившуюся научную репутацию. Но в его научной работе есть целый ряд слабых мест; хотя, конечно, талант Тарле отрицать нельзя, и искусством цитировать Тарле обладал в высокой степени. Вот почему все документы, которые он цитировал, чтобы показать, что он первый их знает. (С МЕСТА: Дубровский не у него учился?) Я не скажу точно.

Относительно Америки в 1914 году. Конечно, Тарле касался этого. И определяя причины участия Америки в войне, он придавал крупнейшее значение подводной войне Германии, потоплению «Луизитании», что эта подводная война, потопление судна были причиной, после которой Вильсон. точно также как было с Бельгией. Он подчеркивал, что вмешательство Англии в войну объясняется тем, что Германия захватила Бельгию. Он говорил, что если бы не этот захват, Англия в войну не вмешалась бы. У него в 1-ом издании было сказано ясно, что «для Англии. [цитата].не желала», когда захватили, тогда только Англия решилась на войну.

А во 2-ом издании Тарле сделал очень тонкую оговорку, заявил, что «в Англии, конечно, за несколько лет знали… | цитата]. те желала».

У него есть маленькая книжка относительно истории. Там было так: «Совершенно неожиданное вступление Англии в войну» и т. д. «изменило карты Германии» и т. д. А в новом издании вставлено, что Англия заранее знала, что Бельгия будет захвачена и т. д. И получается вставленная специально цитата относительно того, что Англия знала, а начинается глава по-старому «неожиданное вступление Англии в войну». Также и насчет вступления Америки в войну, это точно такой же вопрос, как вмешательство Англии в войну, старая теория английско-французского империализма, что Англия вступила в войну после попрания прав бельгийского народа. В отношении Америки точно так же ставился вопрос, что подводная война вынудила Америку вмешаться в войну.

Теперь относительно экскурсов в область русской истории. Экскурс в область русской истории Тарле дал. Но мы не должны заниматься тем, чтобы в каждой работе Тарле найти политические тенденции. Я мог бы показать на протяжении всей работы и на этой его работе, на докладе, который он читал, где было сказано, что Россия отсталая страна. Эта статья его очень интересная с той точки зрения, что она показывает, насколько у Тарле неправильна была точка зрения на Французскую революцию, где он совершенно отрицал значение капитализма в дореволюционной Франции и писал и даже показывал, что в России была даже более крупная мануфактура, чем во Франции. Это совершенно неправильная точка зрения. Этот курьез любопытен для постановки вопроса об экономическом уровне развития Франции. Хотя Тарле не является ни в какой мере народником, но в данном случае он следовал традициям своего учителя Лучицкого. Лучицкий был виднейшим представителем народнической русской школы в области изучения Французской революции, который доказывал, что Франция до революции являлась экономически отсталой, страной мелких ремесленников и мелкой крестьянской собственности. Это был основной тезис Лучицкого и этот тезис поддерживал Тарле. Этот тезис у Лучицкого и Кареева, потому что они доказали, они подходили к вопросу о кустарном промысле и к вопросу о расслоении, точно так же, как подходили сами народники. Тарле в данном вопросе следует их методу, хотя Тарле тогда говорил, что в расцвет [18]70[-х] и [18]80-х годов Лучицкий после Парижской Коммуны эволюционировал вправо. Потом повторяю, что этот экскурс с этой точки зрения очень интересно привлечь для понимания характеристики Тарле экономического строя Франции.

Насчет школы. Само собой разумеется, что те, которые были непосредственно связаны с Тарле, – это одно дело, а с другой стороны, вне всякого сомнения, что у нас есть целый ряд учеников Тарле, которые опять-таки выступают в качестве марксистов и к которым мы должны относиться в высшей степени осторожно и внимательно и проверять их работу очень тщательно. В какой мере это есть маскировка и в какой мере это действительно переход людей к признанию другого метода? В числе других учеников Тарле есть такой автор, как Щеголев, книжка которого о Бабефе[1183] вам вероятно всем известна и другие книги после Термидора [1184]. Щеголев ученик Тарле. Последние годы он не работал под руководством Тарле[1185], точно я не знаю, но во всяком случае проверить работу людей, которые были учениками, и вышли из школы Тарле вне всякого сомнения проверить их марксизм нужно. И сейчас, если заниматься дискуссией на историческом фронте, мы должны вне всякого сомнения проверить тех попутчиков, которые вышли из-под влияния Тарле и которые усиленно маскировали под марксизм.

Тарле и Бернштейн. Видите, трудность заключается в том, что я не могу вам точно ответить, мы не знаем в середине [19]20-х годов, что он собою представлял, был ли он когда-нибудь социал-демократом? Очевидно, он не был социал-демократом. Этим самым дается разница между Тарле и Бернштейном. Но я думаю, что его струвистом можно назвать с известной оговоркой. Во всяком случае, он был ближе всего к струвианскому пониманию марксизма, который выхолащивал всякое революционное содержание марксизма.

Почему я это подчеркиваю? Потому что Тарле тогда был ярко выраженным буржуазным политиком и я думаю, что даже такой природы социал-демократической у Тарле тоже не было. Во всяком случае, когда он выступил на литературной арене, эта книга «Об очерках общественного движения» [sic][1186] отпечаталась, кажется, в начале в «Жизнь», где он выступал как самый определенный ярко выраженный струвист и дает освещение Струве, как человека крупнейшего ума нашей эпохи и т. д. Это – понимание, выхолащивающее всякое революционное содержание.

С МЕСТА: Про Версаль.

ДАЛИН: Насчет Версаля у Тарле есть следующее. Во-первых, он написал об этом в своей книге. Вы спрашиваете, очевидно, об этюдах, которые он напечатал? У него есть несколько этюдов, которые он печатал в журнале «Анналы». У него есть четыре статьи в этом журнале[1187]. Писались они, если не ошибаюсь в [19]22-[19]23 году. Единственно, чем эта работа отличается от позднейших работ Тарле, – это то, что он находится под впечатлением поражения Германии. Там фигурирует тезис, что Германия погибла безнадежно, она ничем не может быть спасена. Затем выходит статья относительно Англии и Турции. Первая статья называется «Три катастрофы». Здесь он освещает катастрофический мир. Докладчик сравнивает Версальский договор и Тильзитский. Я думаю, что отношение к этим работам должно быть такое, как ко всем работам Тарле, с той оговоркой, что он тогда находился под впечатлением этой катастрофы, и он тогда поэтому подчеркнул, что Германия погибла безнадежно и что спастись ей не удастся.

ВОПРОС (с места): Нет ли стенограммы или тезисов, когда он выступал в Париже?

ДАЛИН: Я не знаю, велась ли стенограмма.

С МЕСТА: По прессе что ли известно?

ДАЛИН: В прессе были отдельные небольшие заметки. Точно я не знаю, поэтому я не приводил вам подробных цитат.

Тов. ЯКУБОВСКАЯ: Мне все-таки кажется, что Тарле, как историк, как ученый и труды Тарле все-таки не нашли должной оценки у наших западников-историков-марксистов. Вы сказали, что Фридлянд ускорил выпуск своей книги, а что имеется у Фридлянда в предисловии? Он говорил лишь два слово о Тарле, что вышла вредная или ошибочная книга Тарле[1188] и больше ничего. Критики, хотя бы минимальной там нет.

Дальше вышла книжка Покровского, его сборник об империалистической войне[1189], и Покровский там останавливается только лишь на пустяковых фактах. Он говорит только лишь о том, что Тарле, говоря о причинах войны, говорит о том, что случайно, знало ли правительство или не знало об убийстве герцога Франца Фердинанда. Тогда правительство говорило, что не знало. Покровский останавливается только на этом моменте. Тарле пишет очень ловко. Например, хотите, относительно участия Англии в войне. Я читал[а] последнее издание. Он пишет, что Англия, Франция и Россия они империалистически были настроены, они готовились к войне, но не успели. Им война [19]14 года была невыгодна. Эта книга выходит без всяких предисловий, без всяких пояснений.

Тов. Далин говорил, что Тарле несколько свободно обращается с документами, но эта свобода не просто недобросовестность ученого. Это политическое жонглерство Тарле, подчинение науки Тарле его политическим интересам это не нашло должной оценки. Это большой недостаток. Конечно, сейчас об этом заговорили в связи с «Промпартией»[1190], но во всяком случае так, как бы нужно было, об этом не говорили.

ВОПРОС: Как Вы смотрите на то место, где Тарле пишет относительно предложения о перемирии?

ДАЛИН: Из его «Эпохи империализма»?

ВОПРОС: Да. Какую он здесь занимает позицию? Виновником того, что не состоялось перемирье, он считает Германию.

ДАЛИН: Что касается вашего вопроса, можно ли солидаризироваться в том, что Тарле именно так освещает вопрос, то Тарле, хотя в ответе Покровскому[1191] изображает дело так, что он обвиняет оба империализма, но во всей его работе, по вопросу о вступлении в войну, о ходе войны, Тарле обвиняет, конечно, Германию. Я поэтому привел эту цитату. Тарле в ослабленном виде, в смягченном виде защищал все эти точки зрения, которые защищал в ходе империалистической войны. Он просто для нашей советской действительности все эти точки зрения давал в смягченном виде, снабжал целым рядом оговорок, но по существу своей точки зрения не изменил и считал Германию виновной и в начале войны и в оттяжке перемирия. В этом вопросе у него ясно проведена антантофильская точка зрения.

В отношении того, что говорила тов. Якубовская я могу сказать, что конечно можно говорить, что в некоторой мере, это нужно было делать сильнее, но одно можно подчеркнуть, что как только книга Тарле «Европа в эпоху империализма» вышла, она встретила отпор со стороны историков-марксистов. Этот отпор был в первую очередь со стороны Покровского. Это совершенно ясно, потому что, хотя Покровский считается русским историком, но занимается историей мировой войны. И эта работа, которую проводил в этом отношении Покровский, представляет его крупнейшую заслугу вне всякого сомнения и в историческом наследстве Покровского это одна из наиболее важных частей. И совершенно естественно, поскольку Покровский занимался и занимается источниками о происхождении мировой войны, именно Покровский в первую очередь и должен был работу Тарле разобрать. Сделано ли это в достаточной степени твердо? Я могу ответить, что Тарле, когда отвечал Покровскому, он в конце написал, что в тоне, в котором пишет Покровский я не имею охоты отвечать[1192]. Тон Покровского показался Тарле, в некоторой мере, резким[1193]. (С МЕСТА: – И не только ему). Некоторые марксисты обвиняли Покровского в том, что он перегибает палку, говорили: вы должны иметь в виду, что надо соблюдать такт. Тарле был членом Академии Наук и очень влиятельным членом Академии Наук. Это было больше 2-х лет тому назад. Так что в этом смысле обстановка была такая, что нужно было соблюдать известную субординацию. И при всем этом тон Покровского был очень резок и многие считали этот тон неуместным. Так что в этом смысле я думаю, что отпор был совершенно точный. То, что для Тарле это было достаточно, видно из того, что он во 2-ом издании книги сделал целый ряд исправлений. Так что в этом смысле война между Тарле и историками-марксистами была открыта не после процесса «Промпартии», а задолго до этого. И в этом заслуга Покровского, что он за долгое время и в очень резкой форме подчеркнул это. Тут не идет вопрос о… а именно вопрос о том, чтобы вмешивались в политическую сферу, это вопрос политический.

Я могу порекомендовать т. Якубовской прочитать с одной стороны статью Покровского, а с другой стороны письмо в редакцию и ответ редакции. Вы говорите, что, по Вашему мнению, там не все дано.

У Покровского есть сборник «Мировая война»[1194] и во 2-ом издании эта статья была перепечатана. (С МЕСТА: – В предисловии не сказано). В предисловии Покровский не должен повторять всего, что сказал в своей статье. В «Историке-марксисте» эта статья напечатана, и там он дал критику Тарле, и в своей заметке, которая была посвящена книге Петрушевского и книге Тарле.

* * *

Вопрос о Бельгии и вопрос о Сербии, потому что как раз в основе вопрос о Сербии, об убийстве эрцгерцога Франца-Фердинанда заключается то, что Сербия и Россия готовили войну. Это очень существенный вопрос с точки зрения вопроса о виновности. Покровский подчеркивает, что русский посол в Белграде, обострить вызвать войну. Так что это вопрос не второстепенный, а определяющий виновность России и с этой точки зрения Тарле очень хитро обходит этот вопрос. Он писал, что знает документы, но он их не использовал в вопросе, который имеет большое значение с точки зрения определения виновности в войне, потому что это убийство в наибольшей мере ущемляет Россию и Сербию. Я думаю, что м. б. товарищи правы, что можно было сделать больше, но статья иллюстрирующая методы работы Тарле была напечатана довольно давно. Там не было такой резкой критики методов, но сама концепция Тарле была подвергнута критике. Вне всякого сомнения, может быть, что это нужно было сделать гораздо резче, но одно остается, я подчеркиваю, что война Тарле объявлена была, как только вышла его книга, объявлена была самая настоящая непримиримая война. Так что сказать, что тут прохлопали – нельзя.

Глава VIII

О советском историке М.Д. Бушмакине[1195]

Имя советского историка-медиевиста Михаила Дмитриевича Бушмакина (1882–1962), занимавшегося активной научной и педагогической деятельностью в своей родной Казани, ныне мало кому известно из отечественных историков. Между тем в начале 1930-х гг. оно приобрело, правда ненадолго, известность в международном сообществе специалистов по истории Французской революции XVIII в. после того, как его публикация в журнале Annales historiques de la Révolution française[1196] спровоцировала острую полемику между основателем и главным редактором этого авторитетного издания Альбером Матьезом и советскими историками круга Н.М. Лукина.

Любопытно, что в начале своей научной карьеры М.Д. Бушмакин вполне профессионально интересовался историей Французской революции. Он высоко ценил работы А. Матьеза, о чем свидетельствует его рецензия на одну из главных работ французского исследователя – «Борьба с дороговизной и социальное движение в эпоху террора»: «Работа эта дает не только весьма интересный и во многом свежий материал по затронутой теме о дороговизне и связанных с ней социальных движениях, но и раскрывает перед читателем перипетии классовой борьбы, завязавшейся вокруг вопроса о дороговизне и мерах борьбы с ней, давая тем самым возможность вскрыть основные пружины политической жизни данного периода, понять природу существовавших тогда политических партий и группировок, их взаимную борьбу и выяснить исход этой борьбы, завершившейся переворотом 9 термидора»[1197].

Именно к Матьезу Бушмакин и обратился с просьбой опубликовать в его журнале обзор об изучении советской исторической наукой переворота 9 термидора. Однако эта просьба совпала по времени с кардинальным изменением отношения Матьеза, ранее большого друга советских историков[1198] и члена Французской коммунистической партии, к советской действительности. Эта перемена была обусловлена развернувшейся в СССР политизацией исторической науки и проводившимися в рамках «Академического дела» репрессиями против старой профессуры, которым, в частности, подвергся близкий друг Матьеза – Е.В. Тарле[1199], имевший огромный научный авторитет во Франции.

Опубликовав статью Бушмакина, Матьез воспользовался этим как поводом, чтобы высказать в примечании к ней резкую критику в адрес своих советских коллег за поиск «повсюду в прошлом борьбы классов, даже там, где эта борьба не подтверждается никакими документами»[1200]. По мнению Матьеза, в СССР «в итоге история становится послушной служанкой политической власти, которой она и подчиняет все свои концепции, свои интересы, очередные лозунги, даже свои выводы»[1201].

Неудивительно, что подобные оценки, прозвучавшие со стороны Матьеза, вызвали у советских историков бурную реакцию. Досталось и Бушмакину, тем более что он и сам высказал некоторые критические замечания о работах своих коллег, в частности Я.М. Захера и Г.С. Фридлянда[1202]. Его статья была даже переведена на русский язык, вероятно, для служебного пользования, поскольку машинописный экземпляр перевода находится в архивном фонде Общества историков-марксистов[1203]. Очевидно, текст потребовался для обсуждения проблем истории Французской революции на заседании Общества историков-марксистов, не все члены которого владели французским языком.

5 декабря 1930 г. в докладе «Последние трюки науки по истории Великой французской революции» видный советский исследователь якобинской диктатуры Я.В. Старосельский подверг острой критике Матьеза по целому ряду аспектов, в том числе и за публикацию статьи Бушмакина. Последнего он пренебрежительно назвал «каким-то дядей» и «казанским сиротой», а о его публикации высказался следующим образом: «Такая статья была помещена в очень серьезном журнале. Поместил человек [А. Матьез. – В. П.] статью, которая по своим научным данным никак не гармонирует с этим журналом, поместил, потому что обиделся за то, что арестовали его личного друга [Е.В. Тарле. – В. П.]. Этой статьей он воспользовался, чтобы выдать ту ерунду, которая в статье написана, за характерные особенности советской науки»[1204].

Советские историки не только подвергли выступление Матьеза острой критике в статьях, адресованных русскоязычному читателю[1205], но и обратились к французскому историку с открытым письмом 12 декабря 1930 г.[1206] В ответном послании Матьез обрушился на своих оппонентов, обозвав их «сталинскими историками» и «пророками Сталина»[1207]. Зато «бедного господина Бушмакина» он пожалел: «Я думаю, что это смирный человек, противник “дел”, поскольку, узнав о шумихе, которую наделала его злосчастная статья, он в течение недели прислал мне две открытки с настоятельной просьбой не публиковать его новую статью о корреспондентах Марата, которую он прислал мне. Я глубоко убежден, что он ничего не ответит на обвинения историков из Москвы. Он ничего не ответит, ибо, для того чтобы ответить, надо быть свободным, а в современной России Террор в разгаре как никогда»[1208].

В начале 1990-х гг. известный специалист по отечественной историографии В.А. Дунаевский (1919–1998) собрался опубликовать документы о дебатах Матьеза с советскими историками. Поскольку статья М.Д. Бушмакина стала своего рода детонатором для этой полемики, он обратился к его современнику и коллеге, казанскому историку Василию Ивановичу Адо (1905–1995), отцу ведущего российского исследователя Французской революции А.В. Адо (19281995), с просьбой прислать ему сведения о Бушмакине, о котором Дунаевскому, как и всем нам, практически ничего не было известно. В архиве Дунаевского сохранилось письмо к нему Анатолия Васильевича от 19 февраля 1992 г.: «Посылаю Вам тексты, присланные по вашей просьбе моим отцом Василием Ивановичем Адо»[1209].

Биографическая справка В.И. Адо о Бушмакине существенно расширяет наши знания о жизни, научной и педагогической деятельности этого историка. Ведь в отечественных библиографических указателях советской литературы по Новой истории в целом и Французской революции в частности упоминалась лишь одна статья Бушмакина – об отражении во французской исторической литературе деятельности Дантона и Робеспьера[1210]. Интересна также информация о тех трудностях, которые создала Бушмакину его публикация в журнале Матьеза и устроенной ему в Казани «проработке». Можно предположить, что именно по этой причине Бушмакин в дальнейшем не обращался к истории Французской революции и сосредоточился исключительно на медиевистике.

Предлагаемая далее вниманию читателей машинописная копия текста В.И. Адо была обнаружена мною в личном архиве В.А. Дунаевского[1211]. Подстрочные примечания – мои.

Казанский медиевист М.Д. Бушмакин 1882–1962 гг.

Михаил Дмитриевич Бушмакин прожил долгую жизнь. Вся его жизнь неразрывно связана с Казанью. Здесь он учился, здесь проходил весь его трудный путь, здесь протекали его пенсионные годы до последнего дня жизни.

После окончания историко-филологического факультета Казанского университета он преподавал историю в Коммерческом училище, которое считалось передовым, прогрессивным средним учебным заведением того времени в Казани.

Уже в эти годы начинают проявляться склонности молодого педагога к научно-методическим вопросам. Он активно участвовал в работе Педагогического общества при Казанском университете[1212]. Им был опубликован ряд статей по вопросу о типе учебника по древней и новой истории для средней школы, о самодеятельности учащихся при преподавании истории, о программе по истории для средней школы[1213].

После Октябрьской революции 1917 года Бушмакин активно и от души участвует в строительстве новой школы. Он около 10 лет преподавал историю классовой борьбы на рабфаке Казанского университета.

И тут проявляется его склонность к научно-методическим раздумьям, к попыткам анализа и обобщения опыта педагогической работы. В то время когда история как наука была изгнана из советской трудовой школы, Михаил Дмитриевич публикует статьи об истории как предмете преподавания на рабфаках, о типе рабочей книги по истории классовой борьбы для рабфаков. Стремясь обеспечить рабфаковцев необходимыми пособиями, он в 1922 г. опубликовал планы-конспекты-схемы по новейшей истории Запада, а в 1927 г. рабфаком Казанского университета было выпущено литографированное издание его лекций «Новейшая история Запада. Ч. I. От промышленного переворота до половины XIX в.». Нужно иметь в виду, что под новейшей здесь подразумевалась история нового времени.

В 1919 г. Бушмакин был в числе организаторов Высшего института народного образования (ВИНО), который с 1922 г. был преобразован в Восточный педагогический институт (ВОПИ), а ныне существует под названием Казанский государственный педагогический институт.

С момента основания института вся трудовая деятельность Михаила Дмитриевича была прежде всего неразрывно связана с этим институтом. На протяжении многих десятилетий он читал в институте общий курс медиевистики, руководил семинарами и спецсеминарами, много лет был бессменным ученым секретарем института. Я был в числе его студентов, много лет бережно хранил записи его лекций по истории средних веков; у меня сохранилась добрая память о творческой атмосфере, которая царила на руководимом Михаилом Дмитриевичем спецсеминаре по истории Великой французской революции.

М.Д. Бушмакин был историком широкого профиля. Круг его интересов как ученого и педагога был очень широк: от первобытного общества до проблем новой истории. Но больше всего он занимался изучением истории Франции XVII–XVIII вв.

Михаил Дмитриевич внимательно следил за новейшей литературой по истории и отчасти по обществоведению и живо откликался на эти явления. Им были опубликованы: 1) некрологи, посвященные памяти русского ученого-краеведа Перцова и знаменитого историка Франции Олара[1214] и интересная статья с обзором научного наследия первого казанского медиевиста Осокина [1215];

2) четыре рецензии на новейшие работы по обществоведению (одна рецензия) и по истории Великой французской революции (три рецензии), в том числе на капитальный труд А. Матьеза «La vie chnre et le mouvement social sous la terreur»[1216];

3) в 1930 г. Михаил Дмитриевич выступил в печати с двумя историографическими обзорами: o французской исторической литературe последних лет о Дантоне и Робеспьере и новейшей исторической литературе о перевороте 9 термидора («Le neuf thermidor dans la littérature historique»)[1217].

Последняя публикация явилась причиной больших неприятностей и унижений, которые пришлось пережить Михаилу Дмитриевичу. Она была опубликована на французском языке в журнале Annales historiques de la Révolution française (1930. N 5). При этом редактор журнала А. Матьез сопроводил ее сноской, в которой, иронически представив эту статью читателям, предложил им по этой статье судить об уровне современной советской исторической науки. На этой почве, как это было принято в то время у нас, началась проработка Бушмакина. Мне, самому молодому члену кафедры, было предложено выступить на объединенном заседании исторических кафедр факультета с критикой работ Михаила Дмитриевича.

Интересно, что в то время, как выяснилось, в Казани никто, кроме Бушмакина, не выписывал журнала «Annales historiques», даже научная библиотека университета, пришлось мне идти к Михаилу Дмитриевичу на поклон, просить дать соответствующий номер журнала, объяснив, зачем это было нужно. Михаил Дмитриевич без всякого колебания выполнил эту просьбу.

Насколько помню, в своем выступлении я подверг критике данную статью, а также другие работы Бушмакина, вскрывал то, что мне в то время казалось в них идейно-теоретическими ошибками и слабостями, упрекал его за то, что он не представил свою статью на обсуждение кафедры и факультета, прежде чем посылать ее. Вместе с тем высказал удивление и негодование некорректным поведением А. Матьеза, который на основании неудачного опуса одного малоизвестного провинциального ученого позволил себе поносить всю советскую историческую науку[1218].

На некоторое время Михаил Дмитриевич стал «героем дня» в отрицательном смысле слова. Он подвергся нападкам на страницах центральной периодической печати, его имя поносилось на всякого рода собраниях, совещаниях и заседаниях. Полагаю, если бы Бушмакин был членом партии, он бы не избежал партийного взыскания.

Надо отдать должное Михаилу Дмитриевичу. Он стойко переносил невзгоды, сохраняя выдержку, продолжал исполнять все свои обязанности. Самое удивительное, что он совершенно не затаил в себе обиду и злобу в адрес критиков; у меня, например, сохранились с ним самые добрые отношения на протяжении всей его жизни.

В годы Великой Отечественной войны Бушмакин защитил кандидатскую диссертацию, посвященную дипломатической деятельности герцога Сюлли. Первым оппонентом выступил академик Е.В. Тарле, который в это время жил в Казани[1219]. Сам я не был на защите (служил в это время в армии), но мне рассказывали, что Евгений Викторович весьма положительно оценил эту работу и представил ее как значительный вклад в историографию французской дипломатии XVII в.[1220] По материалу диссертации у Михаила Дмитриевича были три публикации, изданные в сборнике «Средние века» (Вып. 7. М., 1955), в «Ученых записках» Казанского педагогического института[1221].

Занимая руководящее положение в Педагогическом институте (ученый секретарь, возглавлял с 1938 г. после ареста профессора Сингалевича[1222] кафедру всеобщей истории), Бушмакин много уделял внимания вопросам организации педагогического образования и методики преподавания обществоведения и истории. Заслуживает признания его вклад в теоретическую разработку этих проблем. На протяжении 1920-х гг. им были опубликованы статьи об очередных задачах педагогического образования, о характере подготовки учителя современной школы[1223]. Он являлся автором-составителем первых программ по обществоведению для 5, 6, 7-х годов обучения школ второй степени Татреспублики и программ по истории Западной Европы для различных отделений Педагогического института. Определенный вклад в развитие экскурсионного дела в Казани представляет созданные им путеводители по археологическому музею Казанского университета[1224] и по территории старой Казани XVI в.

Михаил Дмитриевич Бушмакин был высоко эрудированным специалистом. Он был широко известен в кругу казанских историков. Он оставил памятный след в душах огромного количества своих учеников. Он не был блестящим оратором. Лекции он читал несколько суховато и монотонно, но они были насыщены глубоким содержанием, стояли на уровне современной науки.

Михаил Дмитриевич был человеком высокой культуры и большого личного обаяния. Он всегда интересовался вопросами искусства, литературы. Его лекции, наряду с тонким анализом исторических источников и широким историческим кругозором, отличались совершенством литературной формы, удачным использованием литературных образов и сравнений.

Он был женат на француженке, которая не очень хорошо владела русским языком[1225]. В их семье русская речь перемежалась с французской. В доме была богатая библиотека исторической и художественной литературы на русском и французском языках. До революции они почти каждый год в период летних каникул ездили во Францию. Михаил Дмитриевич совершенно свободно говорил и читал на французском языке. Последняя их поездка во Францию состоялась в 1914 г. Здесь их застала Первая мировая война, их возвращение в Россию сопровождалось большими трудностями и опасностями.

Михаил Дмитриевич обладал чувством юмора, он любил остроумную шутку, тонкую, но доброжелательную иронию. За несколько дней до смерти, слабый и парализованный, но окруженный учениками, он с горькой иронией называл себя Прометеем, прикованным к скале.

Он внимательно относился к своим ученикам. Не боялся поддерживать с ними отношения, когда они попадали в беду (например, арестовывались). До последних дней, пока сознание не покидало его, он интересовался всеми своими учениками, их работой. Он предлагал им забрать себе во владение любые интересующие их книги из его библиотеки.

Михаил Дмитриевич Бушмакин – скромный труженик науки, но он заслуживает глубочайшего уважения своим гуманизмом, своим чутким и отзывчивым отношением к людям, своей заботой о молодом поколении. Не имея своих детей, он всегда был окружен семьей, он и Жанна Николаевна (его жена) воспитывали детей его, рано умершего брата.

В заключение хочу опровергнуть одно ошибочное мнение, Бушмакин не был и не мог быть учеником С.П. Сингалевича. Он был на пять лет старше его. Они были не учеником и учителем, а коллегами по совместной работе на протяжении многих лет в Педагогическом институте.

7. II.1990 г.

Доцент [подпись] В.И. Адо

Глава IX

Отзыв А.З. Манфреда о докторской диссертации Г.Ш. Кигурадзе[1226]

Предисловие

Выдающийся советский историк, один из крупнейших специалистов по истории Французской революции XVIII столетия и наполеоновской империи Альберт Захарович Манфред (19061976) имел дружественные отношения не только с зарубежными, но и c советскими, в том числе грузинскими историками. Об этом красноречиво свидетельствует сохранившаяся в его богатом личном архиве огромная переписка с зарубежными и советскими коллегами. Среди них упомянем имена известных грузинских историков – И.М. Табагуа, К.Д. Антадзе, Г.Г. Жордания и Г.Ш. Кигурадзе, которые его высоко ценили[1227].

А.З. Манфред был также в очень хороших отношениях с И.Н. Векуа (1907–1977), одним из виднейших математиков, президентом АН Грузинской ССР в 1972–1977 гг. В его архиве сохранилось письмо И.Н. Векуа от 29 января 1974 г., где тот выражал свою глубокую признательность за пересылку его книги «Наполеон Бонапарт», которую, по его собственному признанию, он ждал «с большим нетерпением»[1228]. И.Н. Векуа пригласил А.З. Манфреда на научную сессию в честь 100-летия со дня рождения И.А. Джавахишвили, которую АН ГрузССР собиралась организовать в Тбилиси в октябре 1976 г.[1229]

Одним из близких друзей А.З. Манфреда был знаменитый грузинский историк И.М. Табагуа (1918–2004), относившийся к нему, как и к выдающемуся французскому историку Альберу Собулю (1914–1982)[1230], с глубочайшим почтением. После выхода в свет в 1971 г. монографии А.З. Манфреда «Наполеон Бонапарт», Илья Максимович 18 июля 1972 г. написал ему о том большом интересе, который она вызвала у грузинских историков: «Из моих коллег многие читали Вашу книгу, и они все как один дают высокую оценку, более того, они восхищены»[1231]. Не случайно, что один из них, Г.Г. Пайчадзе, опубликовал в «Вестнике АН ГрузССР» объективную и положительную рецензию на эту книгу[1232].

В середине 1980-х годов я обратился к И.М. Табагуа с вопросом, не сможет ли он организовать перевод этой книги на грузинский язык. Несмотря на существовавшую между нами огромную разницу в возрасте и в положении, наши отношения с ним были искренними и непринужденными. Однако на этот раз Илья Максимович был немногословен: «Почти треть книги переведена, однако работа застопорилась». Отметим, что судя по письму И.М. Табагуа от 28 декабря 1973 г. А.З. Манфреду, можно предположить, что перевод его книги о Наполеоне на грузинский осуществлял именно он. «Получаю огромное удовольствие, работая над переводом Вашей книги», – писал ему И.М. Табагуа[1233]. К сожалению, сохранившиеся его письма А.З. Манфреду не дают никакого ответа на вопрос, по какой причине начатая им работа не была завершена. Отметим, что в 1989 г. И.М. Табагуа опубликовал дополненную библиографию трудов А.З. Манфреда[1234].

К А.З. Манфреду с большим уважением относился и грузинский ученый К.Д. Антадзе. В письме от 21 июля 1962 г. он писал ему: «Не теряю надежды в следующий приезд увидеться с Вами и поговорить вокруг интересующих меня проблем. Ваши замечания были бы для меня особо ценными»[1235].

В одном из авторитетнейших советских научных изданий – «Французском ежегоднике», главным редактором которого в 1962–1976 гг. был А.З. Манфред, были опубликованы статьи его грузинских коллег, в том числе Г.Ш. Кигурадзе (1922–1978)[1236]. Альберт Захарович с искренним уважением относился и к нему, изучавшего историю французской армии времен Французской революции XVIII столетия – его самой любимой тематики. Г.Ш. Кигурадзе был автором многих научных работ по истории этой темы[1237], да и не только[1238].

1 ноября 1967 г. в Тбилисском государственном университете Г.Ш. Кигурадзе защитил докторскую диссертацию на тему «Проблема армии в период Великой французской буржуазной революции (1789–1794 гг.)»[1239], которая тогда была еще не очень изученной довольно богатой историографией Французской революции. Для окончательного утверждения она поступила в ВАК СССР, представители которой в 1969 г. обратились к А.З. Манфреду с просьбой написать отзыв на нее. Альберт Захарович выполнил это поручение с большим удовольствием, высказав весьма положительную и очень объективную оценку диссертации Г.Ш. Кигурадзе, после чего она была утверждена.

Неслучайно, что к Альберту Захаровичу Г.Ш. Кигурадзе относился с огромным уважением. В одном из своих писем от 24 февраля 1970 г. он пригласил его в Грузию: «Теперь, вопрос о Зугдиди, – писал он. – Там в музее имеется, можно сказать, уникальная литература по истории Франции и, особенно, по эпохе Наполеона. Однако эта литература не обработана, и имеет характер музейных фондов. Поэтому, если Вы сочтете необходимым ознакомление с этими материалами и найдете время для приезда, мы, в частности я лично, буду очень рад всячески оказаться для Вас полезным – сопровождать Вас, устроить в Зугдиди и т. д.»[1240].

Часть диссертации Г.Ш. Кигурадзе под заглавием «Французская армия на первом этапе Великой революции (1789–1792)» была опубликована в 1982 г. в Тбилиси, к сожалению, после его безвременной кончины[1241]. Отметим также, что при содействии В.М. Далина во «Французском ежегоднике» с сокращениями был опубликован также фрагмент первой части его докторской диссертации[1242], поскольку грузинским языком, на котором была опубликована его упомянутая обстоятельная книга, естественно, советские франковеды не владели.

Напечатанный экземпляр отзыва А.З. Манфреда на диссертацию Г.Ш. Кигурадзе автор этих строк обнаружил в его личном архиве. хранящемся в Научно-исследовательском отделе рукописей Российской государственной библиотеки (Ф. 772. К. 10. Ед. хр. 19. Л. 1–3). Поскольку этот отзыв ярко свидетельствует не только о высокой ответственности А.З. Манфреда перед наукой, но и о его уважительном отношении к своим грузинским коллегам, считаем желательным представить его грузинским историкам.

Отзыв о диссертации Г.Ш. Кигурадзе «Проблема армии в период Великой французской буржуазной революции (1789–1794)», представленной на соискание ученой степени доктора исторических наук

Обширная диссертация Г.Ш. Кигурадзе, переведенная в рукописи на русский язык, посвящена теме сравнительно слабо изученной в советской исторической литературе. Работы М.А. Буковецкой[1243] и популярный очерк проф[ессора] А.К. Дживилегова[1244] давали лишь самое общее представление об армии в период Великой французской революции; и после опубликования их работ тема оставалась по существу неразработанной. Между тем научная важность этой темы не подлежит сомнению. Войны, которые должна была вести в рассматриваемое время армия революционной Франции, были войнами исторически прогрессивными, справедливыми, и именно это и придает научную важность исследуемой диссертантом проблеме. Должно быть также принято во внимание, что французская армия периода великой революции XVIII века была по своему составу в основном крестьянской армией; с этой точки зрения углубленное изучение состояния и эволюции армии в рассматриваемые годы весьма важно и для понимания более общих проблем истории революции.

Для разрешения поставленных в исследовании задач диссертант привлек весьма широкий круг источников. Он широко использовал многочисленные печатные источники, опубликованные в свое время во Франции, а также архивные материалы, имеющиеся в нашей стране и прямо относящиеся к теме исследования. Среди архивных материалов наибольшее значение имеют хранящиеся в Центральном партийном архиве Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС материалы фонда Эммери – члена Военного комитета Учредительного собрания, стоявшего близко к военным вопросам и в более позднее время. Документы фонда Эммери имеют несомненную ценность для исследования изучаемой проблемы, и обращение автора к этим материалам, как и следовало ожидать, оказалось весьма полезным и плодотворным. Автор изучал также материалы фонда Симолина в Архиве внешней политики МИД СССР. Наконец, автором была внимательно изучена и пресса той эпохи, широко представленная в книгохранилищах научных учреждений Москвы. Автору хорошо известна и старая и новейшая литература, относящаяся к предмету исследования.

Диссертация Кигурадзе посвящена не истории военных действий на тех или иных фронтах; эти вопросы он оставляет без рассмотрения, и, на мой взгляд, поступает вполне правильно, – а анализу изменения характера армии в период революции. Тема эта сама по себе велика и важна. Автор старается ее раскрыть с максимальной полнотой и совершенно правильно видит свою задачу в том, чтобы проследить развитие и изменение характера армии в тесной связи с общим ходом революции. С должным основанием поэтому он уделяет значительное внимание анализу политической борьбы вокруг вопросов организации армии, и детально исследует проводимые в армии реформы и в период Учредительного собрания, и в особенности во время Конвента. Большой интерес представляют разделы, посвященные «санкюлотизации» армии.

В диссертации имеются и некоторые недочеты и недостатки. Автору, видимо, не известны новейшие работы Годшо о дне 14 июля 1789 г.[1245] Документы Архива внешней политики использованы с меньшей полнотой, чем это было возможно. Непонятно, почему автор в некоторых местах и в автореферате называет руководителей революционной демократии – Робеспьера, Сен-Жюста, Марата и др[угих] «левыми» в кавычках, хотя кавычки здесь явно неуместны. Явно недостаточно уделено внимание изучению роли и деятельности комиссаров Конвента в армиях, хотя материалов, доступных историку по этим вопросам, великое множество. Вообще период якобинской диктатуры освещен менее подробно, чем предыдущие. В работе имеются недостатки в переводе на русский язык, неправильная транскрипция имен.

Высказанные критические замечания имеют частный характер. В целом же диссертация Г.Ш. Кигурадзе представляет крупное, серьезное исследование мало изученной и интересной темы, и защищенная им в Тбилисском университете ученая степень доктора исторических наук присуждена ему по праву, и, следовательно, заслуживает и окончательного утверждения в ученой степени доктора исторических наук и ВАКом.

Доктор исторических наук профессор [подпись]

А.З. Манфред

10 июня 1969 г.

Глава X

Отчет [А.З. Манфреда] о командировке во Францию в октябре 1967 г.*

С 11 по 21 октября я находился в командировке во Франции – в Клермон-Ферране и Париже. Целью командировки было получение диплома почетной степени доктора [honoris causa], присужденной мне Университетом Клермон-Феррана, и чтение лекции в Париже, по приглашению профессора Ф. Броделя.

Университет Клермон-Феррана присудил в этом году почетную степень доктора [honoris causa] девяти зарубежным ученым. Среди них были физик из США, лауреат Нобелевской премии, два ученых из Канады, крупный ученый – биолог из Бразилии, лауреат ряда премий, ученый из Англии, Швейцарии и др. Из социалистических стран были только двое: представитель Польской академии наук и я.

Большинство иностранных ученых представляли точные и естественные науки, историк был я один.

Торжественное заседание началось утром 13 октября, когда в Клермон-Ферран приехали Премьер-министр Помпиду, Министр народного просвещения Ален Пейрефит и другие ответственные работники министерства. По случаю торжеств в Клермон-Ферран приехали руководители большинства университетов Франции.

Торжественное заседание открыл ректор университета, который после вступительной речи представил иностранных ученых и меня в их числе Премьер-министру Помпиду.

После официального заседания я, как и другие иностранные ученые, получил приглашение на завтрак к Председателю Совета Министров г. Помпиду. Завтрак состоялся в отеле «Метрополь», в пригороде Клермон-Феррана, в курортном городе Руайя. Заслуживает внимания, что г. Помпиду, выступивший в заключение банкета с речью, посвященной вопросам развития науки и высшего образования, ссылался как на положительный опыт на строительства академгородка в Новосибирске и призывал французских ученых не забывать, что и французская должна развиваться на основе тщательно продуманного научного планирования.

В 6 часов я был на приеме, данном ректором Университета, а в 8 часов на обеде, данном префектом департамента Пюи-де-Дом.

Торжественная церемония вручения диплома состоялась утром 14 октября в помещении городской оперы. Я и другие иностранные ученые находились в президиуме на сцене театра. Председательствовал Министр народного просвещения г. Пейрефит. Дипломы и ленты вручал ректор Университета.

Установленная процедура предусматривала, что о каждом избираемом иностранном ученом докладывал французский ученый. Обо мне докладывал руководитель секции истории Университета проф[ессор] Бертран Жиль. Процедура не допускала ответных речей. От имени всех избранных должен был говорить старейший по возрасту, каковым оказался бразильский ученый. Тем не менее, руководствуясь данными мне директивами, я нашел, как мне думается, подходящую форму для краткого выступления. Когда пришел мой черед получить диплом и ленту, я позволил себе, несколько нарушая процедуру, преподнести ректору только что вышедшую мою книгу «Традиции дружбы и сотрудничества», что дало мне повод сказать о значении франко-советского сотрудничества. После вручения мне диплома и ленты оркестр исполнил гимн Советского Союза, исполнение которого зал и президиум слушали стоя.

По возвращении в Париж я был приглашен послом СССР во Франции В.А. Зориным. У меня состоялась беседа с В.А. Зориным по вопросам франко-советских отношений.

На 19 октября в Сорбонне была назначена моя лекция: традиции и интересы во франко-советских отношениях. Однако, ввиду того, что на 19 октября была назначена забастовка работников метро, лекцию пришлось перенести на 18 октября. Лекция проходила под председательством профессора Роже Порталя. После лекции состоялся обмен мнениями, показавший, что основные ее идеи о важности франко-советского сотрудничества были встречены сочувственно.

Я вел также в Париже переговоры с руководителями Французского комитета историков о предстоящей четвертой франко-советской конференции историков 1968 года[1246].

[машинописная копия]

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 38. Ед. хр. 5. Л. 23–24.

Глава XI

Отзыв Роже Сейду о книге А.З. Манфреда «Наполеон Бонапарт»[1247]

Перевод

Москва, 24 апреля 1972 [г.]

ПОСОЛ ФРАНЦИИ

Господину А.З. Манфреду

Институт (всеобщей) истории

Академии наук СССР

Дорогой мэтр!

Прошу Вас меня извинить за то, что с некоторым опозданием я приношу вам свою благодарность за книгу, во всех отношениях весьма важную, которую Вы столь любезно мне прислали; это объясняется тем, что я хотел вам ответить, лишь тщательно с ней ознакомившись.

Обратившись к теме, вдохновлявшей многих крупных историков, вы сумели создать произведение – строго научное и в то же время яркое и прозрачное по стилю, что сделало его весьма заметным и уже замеченным трудом.

После «Наполеона» Тарле это новый вклад, – большой ценности, – внесенный вами в изучение наполеоновской эпохи. Я надеюсь, что ваш труд станет в скором времени известным французским читателям, так как он этого безусловно заслуживает и не должен остаться неизвестным в моей стране. Вы сумели показать Наполеона во всех его человеческих чертах и оттенках, несколько притушив его легендарный ореол, но его портрет выиграл в правдивости и точности, ничего не утратив из противоречивых и привлекательных черт этого характера, так верно вами изображенного. Вы высказываете об этой исключительной судьбе, пробудившей такие страсти, – и даже в России, – очень взвешенные суждения, которые, может быть, не понравятся тем, кто относится к Наполеону с безоговорочным восхищением, но мне они представляются более соответствующими исторической правде во всех ее аспектах.

Выражаю Вам свою благодарность за столь блистательный вклад в изучение одной из самых важных эпох истории Франции, я вас прошу, дорогой мэтр, принять уверения в моих чувствах самого глубокого уважения.

[машинописная копия]

Роже Сейду (подпись)[1248]

ОР РГБ. Ф. 772. К. 50. Ед. хр. 42. Л. 1–2.

Глава XII

Комитет по Ленинским и Государственным премиям СССР в области науки и техники при Совете Министров СССР [1972 г.][1249]

Институт всеобщей истории Академии наук СССР выдвыгает кандидатуру доктора исторических наук, профессора МАНФРЕДА Альберта Захаровича, руководителя сектора истории Франции Института всеобщей истории на присуждение ему Государственной премии 1972 г. за опубликованные им цикла работ по истории Франции, в том числе: 1) «Очерки истории Франции XVIII–XX вв.» (1961 [г.]; франц. перевод – 1969 г.); 2) «<Великая французская буржуазная революция XVIII века» (1956 [г.]; пер. на немецкий, французский, венгерский, китайский, испанский – в Мексике, португальский – в Бразилии и Португалии в 1958–1966 гг.); 3) «Традиции дружбы и сотрудничества» (1967 [г.]); 4) «Наполеон Бонапарт» (1971 г.).

А.З. Манфред является виднейшим советским специалистом по истории Франции нового и новейшего времени. В цикле работ, выдвигаемых на присуждение Государственной премии, основанных на тщательном изучении архивных первоисточников, им освещены важнейшие проблемы истории Франции этого периода на основе последовательного применения марксистско-ленинского метода. Особое значение имеет разработка А.З. Манфредом истории франкорусских и франко-советских отношений, глубокое выяснение основы тех традиций дружбы и сотрудничества, которые определились на протяжении длительного периода в отношении между двумя народами на протяжении многих десятилетий XIX–XX веков.

Эта тематика наиболее полно разработана в книге «Очерки истории Франции XVIII–XX вв.», содержащей ряд исследований по истории политического сотрудничества России и Франции в конце XIX в., а также СССР и Франции в новых исторических условиях после Великой Октябрьской социалистической революции. В этой же книге А.З. Манфред одним из первых советских исследователей разработал проблемы связи между русским и французским революционным и социалистическим движением.

Проблема советско-французского сотрудничества подвергалась дальнейшей углубленной разработке в книге А.З. Манфреда «Традиции дружбы и сотрудничества», получившей высокую оценку в центральной и научной советской печати. «Вопросы, поднимаемые в этой книге, как, например, истоки традиционной дружбы двух наших народов, имеет очень большое значение», – отмечалось в газете «Правда» (24 апреля 1968 г., № 115). Вклад, внесенный исследованиями А.З. Манфреда в изучение этих исторически сложившихся традиций, исключительно велик и важен. Помимо своих собственных ценных трудов, А.З. Манфред создал целую школу исследователей, в работах которых изучение истории франко-русских и франко-советских отношений получило свое дальнейшее развитие.

А.З. Манфред является выдающимся знатоком истории Великой французской буржуазной революции. Его труд по истории революции, переизданный в семи странах, по мнению В.П. Волгина, является «наиболее ценной и в научном отношении наиболее содержательной работой, основывающейся не только на тщательном изучении литературы о французской революции, но и на продуманном использовании источников». В книге последовательно развита марксистская концепция истории революции и дана живая, исторически достоверная характеристика всей эпохи и ее главных деятелей. А.З. Манфреду принадлежит также заслуга издания трехтомной публикации произведений Марата (совместно с В.П. Волгиным) и трехтомной публикации произведений Робеспьера, впервые осуществленной на русском языке с его обширными и ценными вводными статьями. Марату посвящена также отдельная книга ученого (1962 г.). Французский историк-марксист Жан Дотри, оценивая вклад А.З. Манфреда в изучение истории революционного движения во Франции, писал в центральном теоретическом органе ФКП: «Манфред является одним из известных специалистов в области истории нашего революционного и социалистического прошлого. Его эрудированные исследования ценят во всем мире, все те, кто серьезно истересуется этим прошлым» (Pensée. 1963. N 108. P 143).

Крупнейшим научным достижением А.З. Манфреда является его новейшее исследование «Наполеон Бонапарт». Книга эта, отличающаяся блестящим литературным изложением и вместе с тем богатством вновь изученных архивных документов, является сейчас лучшим марксистским трудом по истории этой одной из центральных и чрезвычайно сложных эпох в истории Франции.

В своей совокупности все эти труды А.З. Манфреда являются ценнейшим вкладом в изучение истории Франции. Они были высоко оценены французской научной общественностью. В 1967 г. ученому была присвоена степень почетного доктора (honoris causa) Клермон-Ферранским университетом. На XIII Международном историческом конгрессе А.З. Манфред был избран вице-президентом международной комиссии по истории Великой французской революции.

Исключительно велика роль А.З. Манфреда в укреплении и расширении франко-советского научного сотрудничества. Председатель на протяжении ряда лет группы по истории Франции при Институте истории Академии наук СССР и руководитель сектора по истории Франции в Институте всеобщей истории, А.З. Манфред является главным редактором «Французского ежегодника». На страницах этого издания (с 1959 по 1971 г. вышло двенадцать томов Ежегодника) опубликован ряд работ не только советских, но и видных французских ученых. По инициативе А.З. Манфреда и при его активном участии к XIII Международному историческому конгрессу в Москве и в Париже были одновременно опубликованы два тома совместных исследований советских и французских ученых по истории Франции. А.З. Манфред является также главным редактором трехтомной истории Франции, публикуемой Институтом всеобщей истории. Активный деятель общества «Франция-СССР», он с 1967 г. является вице-президентом этого общества.

Высоко ценя научные достижения А.З. Манфреда, его большой и оригинальный вклад в изучение истории Франции, его крупную роль в расширении франко-советского научного сотрудничества, Институт всеобщей истории, выдвигая цикл работ А.З. Манфреда по истории Франции на присуждение Государственной премии, полагает, что эта высокая награда будет достойной оценкой крупных заслуг выдающегося и талантливого ученого.

Директор Института всеобщей истории АН СССР

академик (Е.М. Жуков)

[машинописная копия]

Ф. 772 (А.З. Манфред). К. 38. Ед. хр. 4. Л. 20–23.

Глава XIII

Correspondance de Maurice Dommanget avec les patrons de L’Institut Marx-Engels[1250]

[Корреспонденция Мориса Домманже с руководителями института Маркса-Энгельса]

Je présente à mes lecteurs l’intéressante correspondance de l’historien français Maurice Dommanget (1888–1976) avec les responsables de l’Institut de Karl Marx et Friedrich Engels, entre 1926 et 1932. Les relations scientifiques entre les historiens soviétiques et français étaient à cette date bien établies, grâfee à la collaboration nouée entre Eugnne Tarlé et les fondateurs de la science historique marxiste, particulièrement Nikola «Loukine, avec leurs collègues français. Parmi ces derniers se trouvaient de grands historiens, essentiellement inscrits à gauche, comme Albert Mathiez et Maurice Dommanget.

Л l’époque, David Riazanov (1870–1938) était l’un des historiens soviétiques les plus connus, notamment en tant que fondateur, en 1921, de l’Institut Karl Marx et Friedrich Engels. Comme premier directeur de cette organisation scientifique (1921–1931), il y a fondé la bibliothèque et les archives des nuvres de Marx et d’Engels, et a organisé la publication de leurs nuvres en traduction russe et dans leurs langues originales.

D. Riazanov a également nuvré pour l’achat, en France, de tr ns importants documents sur les révolutions françaises de 1789–1799, de 1830 et de 1848, ainsi que sur la Commune de Paris et l’histoire du socialisme[1251]. Citons particulinrement l’achat d’une partie des archives personnelles de Gracchus Babeuf et de Marc-Antoine Jullien, sur la base desquelles les historiens soviétiques, surtout Victor Daline, ont publié nombre d’études scientifiques marquantes[1252].

D. Riazanov entretenait des relations tris amicales avec M. Dommanget, et contribua à la publication, en URSS, de la traduction russe de ses différents ouvrages sur l’histoire moderne de la France (des livres et des articles). Ses deux livres consacrés à Victor Considerant et à Sylvain Maréchal, cependant, n’ont pas été publiés en URSS. Dans la préface de la traduction russe du livre d’A. Math iez, La vie ch ère et le mouvement social sous la terreur, publié en 1928, le livre de M. Dommanget sur Victor Considérant était cependant présenté comme l’un de ceux qu’il serait nécessaire de publier le plus vite possible[1253].

Il ne s’agit pas ici d’entrer dans le détail de cette correspondance, qui est essentiellement consacrée à la traduction russe des livres de M. Dommanget et à leur publication en URSS, ainsi qu’au travail de l’historien sur ses livres. Au début de cet ouvrage, il convient cependant de préciser qu’à partir de 1931, à l’issue de la direction de D. Riazanov, M. Dommanget a continué ses relations scientifiques avec Vladimir Adoratski (1878–1945), qui a occupé le poste du directeur de l’Institut Karl Marx et Friedrich Engels, et avec Raitman; mais seules quatre lettres adressées à ceux-ci sont conservées. Précisons encore que toutes les lettres de l’historien français sont manuscrites, alors que celles de ses collègues russes sont tapuscrites.

Cette intéressante correspondance est aujourd’hui conservée aux Archives étatiques russes de l’histoire sociale et politique, fonds 71 (Institut du Marxisme-Léninisme auprès du CC PCUS, 1931–1991), inventaire 50, dossier 149. Précisons, que l’une des lettres de Maurice Dommanget à David Riazanov du 11 mai 1930 se trouve également dans ces archives, mais dans le dossier 124.

Lettre de Maurice Dommanget à David Riazanov

Morvillers p[ar] Songeons, le 28 avril 1926

(France)

Cher camarade,

1. Je ne sais si le livre de Renard sur Louis Blanc [1254] a été analysé dans la revue de l’Institut Marx. En tout cas, voici un article à ce sujet[1255].

2. Albert Mathiez a composé un gros ouvrage sur les subsistances sous la Révolution française[1256]. Je sais qu’il lui est impossible de trouver un éditeur en France pour cet ouvrage très étendu. Il serait tout disposé à faire éditer son travail en U.R.S.S. Voyez ce que vous pouvez faire en ce sens.

3. J’ai fait, à l’usage des jeunes, ainsi que je l'avais promis à la Fédération de l’Enseignement une brochure sur Eugime Varlin qui va sortir ces joursci[1257]. Bien que je n’aie pas poursuivi en l’espace un but historique mon écrit pourra intéresser l’Institut Marx en ce sens que j’apporte des faits nouveaux touchant Varlin et recueillis presque tous de la bouche même de son frnre qui vit encore.

4. Mon Victor Considerant s’achave, mais il prend les proportions d’un gros volume. Le point obscur c’est la question des rapports entre Marx et Considerant. Je me demande si vous n’avez pas à l’Institut de quoi éclaircir ce point.

5. On vient de me signaler qu’il existe encore à Vendôme onja eu lieu comme vous le savez le procas des Egaux un vieillard de 90 ans, ancien membre de la 1nre Internationale qui a connu l’avoué de Babeuf. Ce vieux camarade est encore sain de corps et d’esprit. Je suis décidé à aller incessamment à Vendôme pour entrer en contact avec lui.

6. Ne pourrai-je avoir un exemplaire de l’édition russe de mon Babeuf et de mon Blanqui?[1258] Je vous serais reconnaissant de me les faire parvenir.

7. Dns qu’apras l’achavement de mon Considerant j’aurai mis à point, – comme convenu – Sylvain Maréchal, je m’occuperai tout à fait de Babeuf et Blanqui. Ce sera l’ un gros travail.

Bon souvenir. Fraternelles salutations

Dommanget

[P. 1–1 recto verso-2]

Lettre de David Riazanov à Maurice Dommanget

Le 11 mai, 1926

Monsieur Maurice Dommanget,

Morvillers par Songeons

Oise, France

Cher camarade,

J’ai bien reçu votre lettre du 26 [sic, 28] avril et je m’empresse de vous remercier vivement pour votre analyse du livre de Renard sur Louis Blanc qui sera publiée dans le prochain volume de nos Archives.

Quant à l’ouvrage de Mathiez sur les subsistances, quoique je fusse persuadé de sa grande importance pour l’histoire de la Révolution, je ne vois pas en ce moment la possibilité de la faire publier dans le texte original en URSS; il en est autrement pour une traduction en russe; je crois Ktre sûrement en mesure de la faire publier intégralement, si elle n’excnde pas toutefois 450–500 pages et la paye; je voudrais pourtant en faire pa-ra’tre d’abord quelque partie formant un tout dans nos Archives de Francfort, soit en français, soit en allemand, avec la mention bien entendu qu’il s’agit d’une nuvre inédite. Il faudrait savoir si ce plan agréeraii à l’auteur? En ce cas je lui demanderais de faire dactylographier son manuscrit (aux frais de l’Institut) et de nous en farte parvenrr une copie.

J’espnre bien que vous m’enverrez votre brochure sur Varlin aussitôt que vous l’aurez; si vous y consentez, je m’engage à en faire publier la traduction en russe. Seulement il faudrait vous d épKcher, car je me propose de m’absenter prochainement pour un voyage d’assez longue durée. Je passerai sûrement à Paris, ce qui me voudra le plaisir de vous voir, mais je tiens à avoir votre brochure avant mon départ pour l’étranger.

Pour vos travaux sur Considerant vous connaissez sans doute la fameuse lettre circulaire de Ruge et de Marx (Démocratie Pacifique du 10 déc[embre] 1843) sur la question de la collaboration de Lamartine aux Annales Franco-Germaniques; il est vrai que ce document n’offre rien de particulièrement intéressant en ce qui concerne Considérant lui-même; il en est de même d’une dizaine environ de lettres et billets autographes de Considerant que nous conservons dans nos archives; nous n’y avons rien trouvé sur les rapports de C[onsiderant] avec Marx. Si ces papiers vous étaient nécessaires p[eut-] ê[tre] pour une biographie très détaillé de C[onsiderant] je pourrais vous les barre copier.

Je vous félicite de votre intention d’aller voir le vieux vétéran à Vendôme et je vous serais très reconnaissant si vous vouliez bien me faire part ensuite de vos impressions sur cette visite. C’est avec grand plaisir que j’ai pris note de vos plans de travail pour Maréchal, Babeuf et Blanqui et j’en attends avec assurance des résultats intéressants.

Les traductions en russe de vos ouvrages sur Blanqui et Babeuf vous serons expédiés de suite sous bande recommandée.

Fraternellement

Directeur de l’Institut Marx-Engels

[signature]

[P. 3–3 recto verso]

Lettre de Maurice Dommanget à David Riazanov

Morvillers par Songeons, le 2 juin 1926 (Oise)

Cher camarade,

Je vous ai expédié mon petit Varlin à l’usage de la jeunesse, il y a une dizaine de jours environ. Je pense que vous en Ktes maintenant en possession. Vous pouvez en faire tirer une édition russe. Je vous en donne l’autorisation avec plaisir.

Je n’ai pas encore reçu à ce jour mes deux ouvrages en russe sur Babeuf et Blanqui. Sans doute ont-ils été égarés ou subtilisés entre Moscou et Paris. Je dois vous dire à ce propos que Souvarine et Calzan m’ont promis tour à tour les honoraires qui me sont dus en tant qu’auteur pour ces traductions. Mais je n’ai jamais rien touché.

J’ai transmis à Mathiez vos propositions au sujet de son livre sur les subsistances. Il m’écrit:

«Mon manuscrit n’est pas au point. Mais si j’éprouvais des difficultés avec Payot, je songerais à cette traduction russe que veut bien m’offrir le directeur de l’Institut Marx[1259]. Dites-lui que je serais trns heureux de faire sa connaissance quand il viendra en France. Je s ajournerai moi-mKme à Paris tout le mois de septembre. Mais s’il devait déjà retourner en Russie avant cette date, je m’arrangerai pour avancer mon voyage à Paris».

Puisque les billets de Considerant qui sont dans les Archives de l’Institut n’offrent rien d’intéressant, il est inutile de les faire copier. Je vous remercie de votre offre.

Une chose qu’on ignore, c’est que Victor Considerant a fait effectivement partie de l’Internationale et a été candidat au Conseil de la Commune. C’est ce que j’établis d’une façon formelle dans mon gros travail sur l’auteur de Destinée Sociale [1260].

Je n’ai plus de nouvelles du secrétaire du rayon de Vendôme qui devait précisément me mettre en relation avec le vieux vétéran qui a connu l’avoué de Babeuf.

J’espare avoir le plaisir de vous voir au cours de votre prochain séjour à Paris. Si même vous voulez pousser jusqu’ici je vous offrirai avec plaisir l’hospitalité et vous ferai voir mes petits archives révolutionnaires.

Fraternellement

Dommanget [P. 4–4 recto verso-5]

Lettre de David Riazanov à Maurice Dommanget

Le 16juin 1926

Monsieur Maurice Dommanget,

Morvillers par Songeons

Oise

Cher camarade,

Nous avons bien reçu votre petit «Varlin» ainsi que votre bonne lettre du 2 juin. J’espnre que les traductions russes de vos ouvrages sur Babeuf et Blanqui vous seront parvenus depuis: nous vous les avons expédiés sous bande recommandée. Quant aux honoraires pour ces traductions je regrette infiniment de ne pas pouvoir pour le moment en obtenir le versement: comme je vous ai averti il fallait le faire avant que l’ouvrage ait paru.

Je vous remercie cordialement de votre envoi ainsi que des renseignements que vous voulez bien nous communiquer au sujet du rôle de Considerant, nous en prenons bonne note.

Ce sera avec un trns grand plaisir que je vous verrai vous et Albert Mathiez quand je passerai en France cet été. Je vous préviendrai à l’avance de la date de mon arrivée, afin que vous puissiez disposer de votre temps à votre convenance et vous suis extrêmement reconnaissant pour votre aimable offre d’hospitalité dont je serais trns heureux de profiter si j’en ai la possibilité.

Fraternellement

[signature]

[P– 6]

Lettre de Maurice Dommanget à David Riazanov

Morvillers, le 6 janvier 1927

Monsieur D[avid] Riazanov

Mon cher camarade,

Quant je vous ai passé mon manuscrit de Victor Considerant au commencement de septembre dernier[1261], vous m’avez dit que vous me le retourneriez six semaines aprns.

N’ayant rien reçu à ce jour, je voudrais savoir si l’envoi a été fait.

Pouvez-vous me faire parvenir un des exemplaires en langue russe de mon Varlin?[1262]

Bon souvenir et bien fraternellement. Dommanget [P– 7]

Lettre des patrons de l’Institut Marx-Engels

Le 22 juin 1927[1263]Banque Commerciale pour l’Europe du Nord, 26, Avenue de l’Opéra,

Paris

Messieurs,

Nous vous prions de bien vouloir payer à M[onsieu]r Maurice DOMMANGET (Morvillers par Songeons, Oise) la somme de Frcs: 5000 (cinq mille francs) et de mettre cette somme au débit de notre compte.

Agréez, Messieurs, l’assurance de notre considération.

[sans signature] [P. 10]

Lettre des patrons de l’Institut Marx-Engels à Maurice Dommanget

Le 24 juin 1927 Maurice Dommanget. Morvillers par Songeons.

Oise, France

Monsieur,

Nous vous communiquons de la part du Directeur de notre Institut D[avid] B[orisovitch] Riazanov, que le 22 courant nous avons donné ordre à la Banque Commerciale pour l’Europe du Nord à Paris de vous faire payer la somme de Frcs. 5000 (cinq mille francs) comme honoraires pour votre monographie sur Victor Considerant.

Salutations respectueuses

[sans signature] [P. 11]

Lettre de Maurice Dommanget à David Riazanov

Morvillers, le 19 juillet 1927 M[onsieur] Riazanov, D[irecteu]r de l’Institut Marx

Cher camarade,

J’ai bien reçu votre lettre datée du 24 juin ainsi qu’un avis de la Banque commerciale pour l’Europe du Nord. J’ai reçu d’autre part, la dactylographie de mon manuscrit sur Victor Considerant. Il me reste à trouver un éditeur en France.

Dns que mon Considerant sera imprimé en russe je vous saurai gré de me faire parvenir un exemplaire de l’ouvrage.

Merci et bien fraternellement. Au plaisir de vous voir lors d’un passage à Paris.

Dommanget

[P. 12]

Lettre de David Riazanov à Maurice Dommanget

Le novembre 1927

Au camarade Dommanget,

Morvillers par Songeons, (Oise)

Cher camarade,

Dans votre lettre du 20 octobre, vous exprimiez le désir de recevoir un exemplaire de l’édition russe de votre Considerant. L’ouvrage n’a pas encore paru, mais soyez assuré qu’aussitôt sa parution votre demande sera exaucée.

En ce qui concerne l’édition française, je l’estime aussi trns désirable, mais je n’ai aucun moyen d’intervenir auprns du Bureau d’Editions ni auprns des Editions sociales internationales. Puisque, comme vous l’écrivez, le représentant du Bureau d’Editions est disposé à l’impression, je ne vois d’ailleurs pas quel obstacle il peut y avoir. En tout cas, je puis vous garantir que l’Institut Marx-Engels ne fera aucun empKche-ment.

Salutations communistes

[signature]

[P 15]

Lettre de Maurice Dommanget à David Riazanov

Morvillers p[ar] Songeons (Oise),

[le] 8 oct[obre] [19]28

Au camarade Riazanov

D[irecteu]r de l’Institut Marx-Engels

Cher camarade,

– Vous trouverez ci-joint: 1. ma derninre brochure sur L’Instruction publique sous la Commune, dont le texte a paru dans La Voie de l’Education de l’Ukraine; 2. un article que je me permets de vous adresser pour la revue, pensant qu’il pourrait convenir.

– Je serais trns désireux de recevoir un exemplaire de Victor Considerant en langue russe.

Au sujet de cet ouvrage, je crois devoir vous informer que le Parti Communiste français en a décidé l’édition.

– Je vais m’atteler sérieusement à Sylvain Maréchal afin de terminer le plus rapidement possible cette importante biographie, dont comme il est convenu je réserve la primeur au Service d’édition de l’Institut Marx.

Bien fraternellement

Dommanget

[P– 17]

Lettre de David Riazanov à Maurice Dommanget

Le 6 février 1929

Monsieur

Maurice Dommanget,

Morvillers par Songeons

Oise, France

Monsieur,

C’est assez longtemps que je n’ai pas eu aucune nouvelle de votre part, mais j’ai appris d’un autre côté que vous avez publié un nombre d’articles sur des sujets historiques dans «L’école émancipée» et d’autres périodiques dont je regrette de n’avoir jamais reçu un.

Cependant, je vous serais trns reconnaissant, si vous vouliez m’en tenir au courant de vos travaux et publications. Ce sont des indications bibliographiques, au moins, dont je vous prie et qui me donneraient la possibilité de procurer les numéros en question.

Je profite de cette occasion pour vous communiquer que votre travail sur Victor Considerant est en train de para’tre, en russe, comme publication particulinre; une partie de cette nuvre sera placée dans le IVe tome de l’édition russe des «Archives de Marx-Engels»[1264] qui para’tra dans quelques semaines, ainsi que dans l’édition allemande des «Archives» qui va suivre.

Agréez, Monsieur, l’expression de mes sentiments distingués.

[signature]

[P. 18]

Lettre de Maurice Dommanget à David Riazanov

Morvillers, le 15. 2. [19]29

Cher camarade,

Je suis trns étonné que vous n’ayez pas reçu ma derninre lettre renfermant une étude neuve et inédite sur «La Constitution de 1793 et les babouvistes».

Avant, je vous avais expédié «L’instruction publique sous la Commune» qui a été par ailleurs imprimé dans la revue pédagogique de l’Ukraine.

Je tiens une nouvelle copie de l’article ci-dessus à votre disposition ainsi qu’un exemplaire de la brochure ci-dessus si vous ne l’avez pas.

Il est vrai que j’ai publié dans la Vie Ouvrinre un article sur l’Insurrection d’Octobre dans le n anniversaire mais recevant la V[ie] O[uvrinre], je ne pensais pas devoir vous la faire parvenir. De mme j’ai publié plusieurs articles dans l’Ecole Emancipée surtout des comptes rendus de livres:

a) un article sur Thomas MŸnzer à propos du livre de Walter[1265] n 9

b) un c[ompte] rendu du livre de Lantoine sur Toland[1266] n 9

c) un c[ompte] rendu du livre de Sée sur «La vie économique de la France sous l’Ancien régime»[1267] n° 11

d) un article sur le livre de Vandervelde «Le marxisme a-t-il fait fail-lite»[1268] n 13

e) un compte rendu de la nouvelle édition du livre de G. Sand sur Le Compagnon du Tour de France n 20, p. 337.

Je viens d’envoyer un article sur le livre de Zévans sur Jules Guesde[1269]. Je ne parle pas naturellement des comptes rendus de livres du B[ureau] d’Editions. Il doit para’tre également un c[ompte] rendu de l’ouvrage de Rotschein sur le mouvement chartiste et un sur un livre traitant de d’Holbach. Je me suis hâté pour vous envoyer tout cela un peu avant l’Ecole Emancipée afin de vous satisfaire en même temps que de satisfaire la Fédération de l’Enseignement. Mais outre que j’ignorais si mes c[omptes] rendus n’allaient pas faire double emploi avec d’autres je dois vous dire que je ne trouve pas le temps étant donné mes six heures de classe mon action sociale – surtout syndicale – fît la composition de Sylvain Maréchal de recopier ces articles. Il n’y a pas de dactylographie dans le village de 325 habitants onj’habite mais je pourrais trouver une personne, qui moyennant rétribution, recopierait les articles.

– Je vous serais reconnaissant de me faire parvenir l’édition russe de Victor Considerant dns qu’elle para’tra.

Dans ma dernière lettre je vous prévenais que le P[arti] C[ommuniste] français faisait éditer mon Considerant au Bureau de Diffusion. L’ouvrage doit para’tre incessamment.

– Je viens de faire cinq chapitres sur Sylvain Maréchal avant la Révolution. Je vais bientôt me mettre à Maréchal pendant la Révolution car je veux à toute force faire cette biographie sur le chantier depuis 25 ans!

Bien fraternellement

et mes sentiments dévoués

Dommanget

[P. 20–20 recto verso]

Lettre de David Riazanov à Maurice Dommanget

Le 21 mars 1929

Monsieur

Maurice Dommanget,

Morvillers par Songeons

(Oise)

Cher camarade,

Je vous remercie beaucoup de vos aimables informations du 15 février. Je regrette d’autant plus la perte de votre précédente lettre renfermant, d’aprns ce que vous m’écrivez maintenant, votre étude sur «La Constitution de 1793 et les babouvistes». Si vous en avez un exemplaire à votre disposition, je vous serais reconnaissant de me l’adresser.

J’ai bien reçu «L’instruction publique sous la Commune», je l’ai transmis à la rédaction de la revue bi-mensuelle «Revolutsia i Kultura» à Moscou, qui l’a inséré dans le n 5 qui vient de para’ tre et qui vous sera envoyé.

En ce qui concerne votre article anniversaire sur l'insurrection d’octobre et vos comptes rendus publiés dans l’Ecole Emancipée, j’ai d éj à commandé par le Bureau de Diffusion toute l’année 1929 de cette revue ainsi que les numéros d’octobre de la Vie Ouvrinre.

Faites-moi savoir, cher camarade, quand votre «Considerant» para’tra en français (l’édition russe va para’tre trns prochainement) et tenez-moi au courant des progrns du livre sur Sylvain Maréchal, qui éveille ma grande curiosité.

Salutations fraternelles, sincèrement à vous

[signature]

[P. 21]

Lettre de David Riazanov à Maurice Dommanget

Le 6 avril 1929

M[onsieur]

Maurice Dommanget,

Morvillers par Songeons

(Oise)

Cher camarade,

Comme je vous ai annoncé dans ma lettre du 21 mars, je vous envoie le n 5 de la revue «Revolutsia i Kultura», onjvous trouverez votre article «L’instruction publique sous la Commune» (p. 8-12)[1270].

Salutations fraternelles

[signature]

[P. 23]

Lettre de Maurice Dommanget à David Riazanov

Au camarade Riaznov, D[irecteu]r de l’Institut Marx

Cher camarade,

Je vous ai expédié une réponse à votre lettre du 6 février. Mais comme je crains que cette réponse ne vous parvienne pas plus que ma lettre précédente, la présente n’a pas d’autre fui que d’y remédier.

Je vous ai envoyé en octobre 1928 un article sur la Constitution de 1793 et les babouvistes. Je pense que vous ne l'avez point reçu, votre lettre du 6 février n’en accusant pas réception. Si cela est, dites-le moi: je ferai recopier cet article et vous l’expédierai à nouveau mais par une voie plus sbire.

En fait de travaux et publications je n’ai donné depuis octobre 1928 que des articles bibliographiques dans l’Ecole Emancipée notamment sur Thomas MŸnzer, le livre de Vandervelde sur la faillite du marxisme, le livre de Zévans sur Guesde, de Rotschein sur le mouvement ouvrier anglais et la réimpression de G. Sand sur les Compagnons du Tour de France.

Disposant de peu de temps et n’ayant pas de dactyle je suis tenu de recopier moi-même mes articles. Aussi, je regarde à deux fois à en tirer deux «moutures» une pour vous d’abord fît pour l’Ecole Emancipée ensuite. Il y a dans le pays une personne qui fait trns bien les travaux de copie, je pourrais évidemment la charger de reproduire mes manuscrits dont je vous communiquerais la primeur pour les «Archives de.MarxEngels». Mais, en ce cas, il conviendrait de l’indemniser pour ce travail.

Je poursuis actuellement la biographie de Sylvain Maréchal, biographie trns complnte dont vous aurez comme convenu en premier lieu le manuscrit.

Je me propose pour juin, anniversaire de la naissance du curé Meslier de faire un court article sur ce précurseur.

Mon Considerant s’imprime au Bureau d’Editions. Je serais trns désireux d’en recevoir l’édition russe.

J’ai composé un article d’une vingtaine de pages sur «Les idées pédagogiques de Campanella», mais c’est peut être un peu trop spécial pour convenir aux «Archives de Marx-Engels».

Bien fraternellement,

Dommanget

Morvillers par Songeons (Oise)

Le 27 mars 1928 [sic, 1929]

[P. 24–24 recto verso]

Lettre de Maurice Dommanget à David Riazanov

Morvillers, [le] 17 avril [19]29

Cher camarade Riazanov,

Je viens de faire copier à nouveau mon étude sur «La Constitution de [17]93 et les babouvistes» destinée à la revue de l’Institut. Vous la trouverez ci-jointe[1271]. Elle est inédite. Je vous prie de m’en accuser réception afin que je sois certain, cette fois, qu’elle est parvenue.

– J’ai bien reçu le n de «Révolution et Culture» donnant un extrait de mon travail sur la Commune.

– Considerant para’t en ce moment aux Ed[itions] Soc[iales] Internationales] rue Valette[1272] et je continue mon Sylvain Maréchal en même temps que d’autres travaux. Mon Sylvain, trns complet, fera bien quatre fois la composition de Considerant. Ce sera le résultat de 25 ans de travail.

Fraternellement et votre bien dévoué.

Dommanget

Si vous venez aux vacances ou à tout autre moment à Paris dites-le moi. Je suis trns désireux de vous revoir.

[P. 25–25 recto verso]

Lettre de David Riazanov à Maurice Dommanget

Le 19 avril 1929

M[onsieu]r Maurice Dommanget,

Morvillers par Songeons

(Oise)

Cher camarade,

J’ai bien reçu votre lettre du 27 mars et je vous remercie des bonnes nouvelles concernant vos travaux bibliographiques et historiques.

Je ne manquerait pas de vous envoyer l'édition russe de votre «Considerant» dns qu’elle sera parue.

En ce qui concerne le manuscrit sur la «Constitution de 1793 et les babouvistes», je vous affirme que je ne l’ai point reçu. Je vous serais trns reconnaissant de me l’envoyer par une voie sûre. Cependant, je suis d’avis qu’il suffira toujours de choisir pour cela la lettre recommandée. Il n’arrive presque jamais qu’une lettre recommandée se perde.

Il va de soi que les travaux de copie et d’expédition, vu les circonstances dans lesquelles vous travaillez, – pour tout manuscrit envoyé à l’Institut Marx-Engels, seront remboursés par celui-ci. Faites-nous savoir toujours le montant.

Donnez-moi bientôt de vos nouvelles, et recevez, cher camarade, mes salutations fraternelles.

[signature]

[P. 26]

Lettre de David Riazanov à Maurice Dommanget

Le 11 mai 1929

Monsieur

Maurice Dommanget,

Morvillers par Songeons

(Oise)

Cher camarade Dommanget,

J’ai reçu votre lettre du 17 avril, ainsi que le manuscrit «La Constitution de 1793 et les babouvistes». Je me h âte de vous en accuser réception, n’ayant pas encore eu le temps d’étudier à fond votre travail. Il est déjà recopié à la machine et sera inséré dans nos «Archives» ou dans quelque autre revue historique de Moscou. Je vous en donnerai avis.

Votre livre sur Victor Considerant m’est parvenu récemment, et j’aurai le plaisir de le relire sous sa forme définitive.

Recevez mes meilleurs vnux pour votre travail sur Sylvain Maréchal, qui promet de devenir un véritable standard work.

N’entrevoyant pas encore la perspective d’un voyage en France, je regrette de ne pas pouvoir répondre à votre amicale invitation.

Salutations fraternelles,

tout à vous

[signature]

[P. 27–28]

Lettre de Maurice Dommanget à David Riazanov

Morvillers (Oise), le 17 février 1930

Au citoyen Riazanov, D[irecteu]r de l’Institut

Cher camarade,

J’ai le plaisir de vous annoncer que j’ai terminé la composition de Sylvain Maréchal: sa vie, son nuvre. La copie du texte volumineux – que je fais faire à votre intention représentera environ 450 pages manuscrites format plus grand qu’écolier. C’est le fruit de plus de vingt ans d’efforts et je crois pouvoir dire, sans forfanterie, que cet ouvrage inté ressera vivement tous ceux qui étudient l’histoire de la Révolution française, du mouvement littéraire et philosophique qui la précéda, du mouvement socialiste et libre-penseur moderne.

Etes-vous toujours décidé à éditer cet ouvrage, comme vous m’en aviez manifesté le désir? En ce cas, j’aimerais à connaître dans quelles conditions car je tiens comme il est légitime, non seulement à recevoir une gratification pour mon manuscrit mais à récupérer une partie des dépenses importantes que j’ai du faire pour mener à bien ce travail.

D’autre part, l’édition française me préoccupe également. En effet, j’ai su de diverses sources que des renseignements sur Sylvain Maréchal avaient été demandés soit aux archives pour sa vie, soit aux libraires pour ses nuvres. Des amateurs doivent donc l’étudier. Je tiendrais, dans ces conditions, à ce que l’ouvrage parut en France le plus tôt possible. Pourriez-vous autoriser les Editions Sociales Internationales à le publier rapidement dans la galerie des Précurseurs de socialisme amorcée par mon Victor Considerant?

Je vous serais obligé de me fixer sur ces divers points.

Recevez, cher camarade, mes salutations fraternelles et croyez à mon bon souvenir.

Dommanget

Je vous signale que je vous ai envoyé voici quelques mois le compte rendu d’un livre sur Rétif de la Bretonne. L’avez-vous reç u? Je n’ai eu depuis aucune lettre de vous.

[P. 29–30]

Lettre de Maurice Dommanget à David Riazanov

Morvillers, le 3 mars 1930

Camarade Riazanov

D[irecteu]r de l’Institut Marx-Engels

Cher camarade,

Dans la partie bibliographique de mon gros travail sur Sylvain Maréchal je donne pour chaque ouvrage la liste des bibliothnques de France et de quelques-unes de l’étranger onjil se trouve. Je donne en même temps la cote afin de faciliter les recherches.

Or j’ai lu il y a quelques années la liste des ouvrages de S[ylvain] Maréchal possédée par l’Institut Marx, mais sans aucune indication de cote. Je serais trns désireux pour une complote mise au point d’obtenir à nouveau cette liste avec les cotes qui me manquent.

– Contrairement à ce qui a été dit dans ma derninre lettre mon ouvrage sur Maréchal comprendra en manuscrit plus de cinq cents pages grand format.

Salutations cordiales et fraternelles

Dommanget

[P. 32–32 recto verso]

Lettre de David Riazanov à Maurice Dommanget

[Le] 4 mars 1930

Monsieur

Maurice Dommanget

Morvillers (Oise)

Cher camarade,

J’ai appris avec grand plaisir l’achnvement de votre grand ouvrage. Naturellement, je m’y intéresse toujours et j’en publierai volontiers tout au moins une partie – et peut-être la totalité – en russe. Je pourrai vous fixer là – dessus quand j’aurai vu le manuscrit. Envoyez-le donc au plus tTt. Ce qui sera publié par moi donnera lieu à des honoraires, comme toujours d’ailleurs jusqu’ici.

Quant aux Editions Sociales Internationales, je n’ai absolument aucune influence sur leur plan d’éditions et je ne puis donc, à mon grand regret, vous être d’aucun secours à cet égard.

Salutations fraternelles

[signature]

PS. Votre compte rendu sur la biographie de Rétif sera publié dans le tome V des «Archives Marx-Engels» russes qui para’ tra dans quelques semaines[1273]. Il sera, probablement, de même placé dans le prochain tome des «Archives» allemandes.

[P– 31]

Lettre de David Riazanov à Maurice Dommanget

[Le] 20 mars 1930

Monsieur

Maurice Dommanget,

Morvillers

(Oise)

Cher camarade,

Nous vous accusons réception de votre lettre du 3 mars 1930, et vous expédions sous ce pli la liste des ouvrages de S[ylvain] Maréchal, possédés par l’Institut[1274]. Tous ces livres sont concentrés dans le cabinet français et pour cette raison une cote spéciale n’est pas nécessaire.

Recevez, cher camarade, mes salutations fraternelles.

[signature]

[P. 33]

Lettre de Maurice Dommanget à David Riazanov

Morvillers, [le] 2 avril 1930

Au camarade Riazanov,

Directeur de l’Institut Marx-Engels

Cher camarade,

J’ai bien reçu la liste des ouvrages de Maréchal figurant au catalogue de l’Institut Marx-Engels et vous en remercie.

Mon manuscrit est complètement terminé. Il comprend 515 pages format double cahier conforme à la page ci-jointe qui figurait dans la Bibliographie avant que celle-ci ne soit amendée.

Je vous transmettrais mon manuscrit avec plaisir si j’étais sûr que vous puissiez le publier intégralement. Mais n’en ayant qu’un exemplaire tout à fait mis au point je ne puis m’en défaire pour quelques extraits. Je vous joins du reste la copie de la Table des matières[1275] qui vous donnera une idée de l’importance de l’ouvrage.

Comme vous pourrez vous en rendre compte, le plan chronologique adopté se prête mal à la publication de parties séparées. Cette méthode qui eût pu être bonne avec mes Babeuf, Blanqui et V[ictor] Considerant composés sur la base systématique aurait ici l’inconvénient grave de dénaturer l’ensemble. Je vous demande de revenir, – comme il était convenu lors de notre entrevue à Paris – à la publication en totalité.

– Dns que je vais avoir un peu souffle, je me mettrai à la biographie du curé Meslier en utilisant les matériaux puisés aux sources dans les Ardennes.

– Je vous serais reconnaissant de me faire parvenir l'exemplaire en langue russe de Victor Considerant.

A vous lire et bien fraternellement.

Dommanget

[P. 43–43 recto verso]

Lettre de David Riazanov à Maurice Dommanget

[Le] 23 avril 1930

Cher camarade Dommanget,

J’ai lu votre «Table des matimes». J’estime que votre ouvrage sur S[ylvain] Maréchal est susceptible d’intéresser le public russe et je me décide donc à l’imprimer in extenso [sic] intégralement. Dans ces conditions, j’espnre que vous voudrez bien m’adresser le manuscrit.

Je profite de cette occasion pour vous prier de m’éclairer sur un point qui me tient à cnur. Dans votre article des Annales historiques de la Révolution française, vous citez le Correspondant Picard de Babeuf et vous écrivez en note: «La Bibliothèque de Noyon en possédait avant la guerre 40nos, cote 843»[1276]. Faut-il comprendre que vous savez que cette collection n’existe plus à Noyon? Ou bien faites-vous cette réserve a priori? Avez vous quelque chose de plus précis sur le sort de ces «40nos, cote 843» de Noyon? Je désire beaucoup que vous me fixiez sur ce point, car à ma connaissance il n’existe pas d’autre collection du Correspondant Picard.

Vous demandez un exemplaire russe de votre Considerant. L’ouvrage est à l’imprimerie. Je vous le ferai envoyer dès qu’il aura paru.

Agréez, cher camarade, l’expression de mes sentiments les plus cordiaux.

[signature]

[P. 49]

Lettre de Maurice Dommanget à David Riazanov

Morvilliers (Oise) le 11 mai 1930

Cher camarade Riazanov,

Pour satisfaire à votre désir je me disposais à vous envoyer le manuscrit de Sylvain Maréchal quand je m’aperçus qu’il était trop lourd pour être expédié par la poste. Je n’ose, d’autre part, me décider à en faire un colis-postal de crainte de perte. Ne pourrais-je vous le faire parvenir par la voie diplomatique? En ce cas, je vous serais très obligé de me donner des instructions ou de me faciliter par une pièce signée de vous la remise régulière.

Je suis très désireux de savoir si vous vous réservez un certain temps pour l’édition russe, autrement dit quel usage je puis faire de mon manuscrit pour l’édition française. Cette question a son importance parce qu’il faut s’attendre à la parution éventuelle d’une biographie de Maréchal et je ne voudrais pas qu’une partie de la documentation de mon livre perd’t son caractère inédit.

Dans mon article des «Annales historiques de D Révolution [française]» en disant que la Bibliothèque de Noyon possédait avant la guerre 40 n[umér]os du «Correspondant] Picard» je faisais une reserve a priori. J’ai écrit à Noyon. Je sais que les collections de la ville ont été détruites, mais le Comité Archéologique ayant reconstitué les siennes peut-être reste-t-il une petite chance pour que nous retrouvions tout ou partie des 40 n[umér]os disparus.

Je vous donnerai le résultat de mon enquête. A ma connaissance, non plus il n’existe pas d’autre collection du «Correspondant Picard».

Merci pour l’envoi d’un exemplaire de l'édition russe de mon Considerant dès qu’elle aura paru.

Pourriez-vous me dire si mes Babeuf et Blanqui ont été édités en une autre langue que le russe et si Peluso a fait para’ tre le travail qu’il préparait, m’a-t-on dit, sur la 1ère Internationale en Italie.

Agréez l’assurance de mes sentiments cordiaux et dévoués.

Dommanget

[P. 81–82]

Lettre de Maurice Dommanget à David Riazanov

Au camarade Riazanov, Directeur de l’Institut Marx

Cher camarade,

Ne recevant aucune réponse à ma dernière lettre – que je n’ai pas pris le soin de recommander, – je soupçonne qu’elle ne vous est pas parvenue. En conséquence, je crois devoir vous en résumer le contenu tout en répondant à votre demande concernant Le Correspondant picard.

Vous me demandiez de vous faire parvenir le manuscrit de Sylvain Maréchal afin d’imprimer intégralement l’ouvrage. Je vous demandais et vous demande encore, étant donné l’ampleur de ce manuscrit, s’il n’y aurait pas moyen de le faire passer par une voie plus sure et plus commode que la voie postale ordinaire. En ce cas, je vous serais obligé de me faire passer un mot qui puisse me permettre un tel envoi.

Pour le Correspondant picard je vous joins les réponses obtenues de la mairie de Noyon et du Comité archéologique de cette ville[1277]. Il en résulte que notre pauvre Correspondant picard est lui aussi une «victime de la guerre». La seule chance qui reste c’est qu’un pillard intelligent en ait compris la portée et l’ai soigneusement mis de côté. Alors, on pourrait le retrouver quelque jour, mais c’est bien problématique!

Dns que j’aurais mis au point ma brnve étude sur «Les idées pédagogiques de Campanella» je m’attelerai à la biographie du curé Meslier aprns quoi j’ai l’intention de reprendre à fond Blanqui.

Croyez, cher camarade, à mes sentiments les plus cordiaux.

Dommanget

Morvillers (Oise), le 18 juillet 1930

[P. 50–51]

Lettre de Maurice Dommanget à David Riazanov

Morvillers, [le] 5 sept[embre] 1930

Cher camarade,

Je tiens à vous informer que la camarade Adrienne Montégudet, de retour de France, doit vous remettre de ma part le manuscrit de Sylvain Maréchal. Ce manuscrit comporte 496 pages grand format.

Je vous serais reconnaissant de m’informer quand le travail de traduction sera parvenu vers la «Bibliographie» afin que je puisse faire une derninre mise au point des cotes de la Bibliothèque Nationale en me servant du Catalogue général qui ne va pas tarder d’en être à Mar [Maréchal] [sic].

J’ai profité de mon séjour dans le Midi pour rechercher un supplément de documentation concernant Auguste Blanqui. J’ai fait une découverte intéressante dans les archives départementales des Alpes-Maritimes. Je suis allé aussi à Drap d’onjsortent les Blanqui. J’ai lev-uci 11i de la documentation sur les séjours de Blanqui à Marseille, Toulon, Nice, Lyon en 1879 lors de la campagne pour l’Amnistie pléninre.

Je suis allé également pour Blanqui à Gency (Seine et Oise). Pour Blanqui encore je me propose avant la fin du mois d’aller aux Archives de la Somme, à cause de la détention à Doullens. Avant, les archives de la Société historique de Reims doivent m’apporter quelques données nouvelles sur le curé Meslier. Vous voyez que mes vacances sont employées utilement pour la cause historique-révolutionnaire. Je pense faire le curé Meslier cet hiver et ensuite j’ai l’intention, aprns de nouvelles recherches, de refaire la biographie de Blanqui.

Avec mes salutations ré volutionnaires recevez, cher camarade, l’assurance de mes sentiments dévouées.

Dommanget

N[ota] B[ene] – Pourriez-vous me donner la liste de ce que possède l’Institut sur Auguste Blanqui? Merci d’avance.

[P. 54–55]

Lettre de Maurice Dommanget à David Riazanov

Monsieur Dommanget, à Morvillers

à M[onsieu]r D[avid] Riazanov, Directeur de l’Institut Marx

Cher camarade,

Mon manuscrit sur Sylvain Maréchal est parti le 3 septembre de l’Ambassade à destination de Voks d’onrune camarade devait le prendre pour vous le remettre personnellement. Or, depuis un mois et demi que le manuscrit est à Moscou j’ignore s’il est parvenu à destination.

Je vous prie de me tranquilliser. Dites-moi s’il vous a été remis. Si non, je vous prie de le faire prendre à Voks. Je tiens, d’autre part, à vous faire savoir que mes lettres du 11 juillet et fin août à votre adresse n’ont été suivies d’aucune ré ponse. Je me demande si elles vous sont parvenues. Dans ma lettre du 11 juillet je vous demandais un état de ce que possède votre riche collection sur Blanqui. Si je ne craignais de vous importuner je vous demanderais le même état (imprimés, manuscrits, portraits) sur Babeuf. Me voici, en effet, entré dans la voie d’une étude autrement complète que mes précédents travaux sur Babeuf et Blanqui et il est utile que je circonscrive mes recherches.

Veuillez croire à mes sentiments cordiaux et révolutionnaires.

Dommanget

Morvillers, [le] 23 octobre 1930

[P. 56]

Lettre de David Riazanov à Maurice Dommanget

Le 3 novembre 1930

Cher camarade,

J’ai à vous présenter mille excuses pour mon retard à répondre à vos aimables lettres. Les vacances, mon absence, les questions accumulées à régler après mon retour, en sont la cause.

J’ai bien reçu votre manuscrit de S[ylvain] Maréchal. C’est un ouvrage considérable, moins encore par son étendue que par les recherches qu’il suppose, et je suis heureux de vous en faire mes compliments. Avant d’en publier la traduction complète, qui est inscrite à notre programme pour une période prochaine, j’ai décidé d’en donner quelques chapitres aux publications de notre Institut. J’espère que vous n’y verrez pas d’inconvénient.

Je vous remercie également des renseignements, si tristes qu’ils soient, que vous m’avez communiqués sur le Correspondant picard. Malgré tout, il ne faut pas perdre espoir.

Faut-il vous dire l’intérêt avec lequel je suis vos autres travaux d’histoire révolutionnaire? Je compte vous envoyer trns prochainement la liste de ce que nous possédons sur Blanqui. Je ne doute pas que vous fassiez F aussi quelques découvertes.

Bien cordialement à vous.

[signature]

[P– 57]

Lettre de David Riazanov à Maurice Dommanget

[Le] 18 novembre 1930

Cher camarade,

Ma derninre lettre s’est croisée avec la votre du 23 octobre. Vous y avez vu que j’ai bien reçu votre manuscrit: il est vrai qu’il était resté longtemps en souffrance au Voks, et j’attendais de l’avoir en mains pour vous répondre. Il est maintenant à la traduction.

Vous me demandez un état de ce que nous possédons sur Babeuf: imprimés, manuscrits, portraits. Je vous adresse bien volontiers la liste des imprimés, mais la chose est à peu prns impossible pour les manuscrits, car il s’agit de prns d’un milliers de lettres, brouillons d’ouvrages et de discours, notes de toutes sortes, dont la simple énumération ne serait, je crois, d’aucune utilité. Pour vous en donner une idée, je vous dirai que nous avons à peu prns reconstitué la collection Pochet-Deroche (Catalogue de la Vente Pochet-Deroche. Paris, 1882. P. 229–230), qui a servi à Advielle, et qu’Advielle a trns insuffisamment utilisée. De cette collection même, il nous manque une partie, et il est probable qu’en dehors d’elle il y a encore des travailles à faire. Si par hasard vous aviez vent de quelques autres manuscrits de Babeuf, je vous serais toujours infiniment reconnaissant de m’aviser. Mais, telles qu’elles nos archives sont une mine dans laquelle il me para’t difficile de ne pas puiser pour écrire un travail sérieux sur Babeuf.

Cordialement à vous,

[signature]

Ci-joint 1/ Liste des ouvrages de Babeuf et sur Babeuf possédés par l’Institut Marx-Engels[1278],

2/ même liste pour Blanqui[1279].

[P. 58]

Lettre de Maurice Dommanget à David Riazanov

Morvillers, le 28 novembre 1930

Au camarade Riazanov, Directeur de l’Institut Marx

Cher camarade,

1. En feuilletant la copie de mon manuscrit sur Sylvain Maréchal, je n’aperçois qu’un certain nombre de pages sont en double. Cela implique, à mon sens, qu’il manque ces mêmes pages au manuscrit que je vous ai fait parvenir.

Vous les trouverez ci-jointes. Ce sont:

a) la derninre page de l’introduction

b) les dix-huit pages de la fin du chap[itre] X et du commencement du chap[itre] XI. Ces pages débutent au paragraphe sur «L’opinion de la presse du temps» à propos du Jugement dernier des rois et vont en suivant. Je les ai manquées par ordre alphabétique de a à s.

Je vous prie d’intercaler ces pages dans le manuscrit. En même temps, je vous joins quatre pages remaniées du chap[itre] XII paragraphe «Sylvain Maréchal et Babeuf». Elles annulent les pages correspondantes du manuscrit que vous avez en mains. Cette modification est commandée par les trouvailles que j’ai faites récemment aux archives départementales de la Somme.

2. J’ai bien reçu la liste des ouvrages de et sur Babeuf possédés par l’Institut Marx. Merci.

Je vous demandais la liste des manuscrits de Babeuf. Si cette liste atteint prns d’un millier de pinces, je comprends que vous fassiez quelque difficulté pour me la faire confectionner. Une simple énumération pourrait cependant m’être d’une grande utilité.

J’ai trouvé, en effet, aux archives de la Somme (achat Caille), cote F 129 un dossier sur Babeuf comprenant des extraits de délibérations du Directoire du Département au temps onjBabeuf en était archiviste, quelques lettres originales et surtout des copies de lettres de ou à Babeuf et même deux pinces (une lettre et une copie) de Buonarroti signé es B. Certaines des lettres de Babeuf sont dans Advielle, d’autres d’une valeur idéologique extrêmement importante comme la lettre à Chaumette sur les Droits de l’Homme ne figurent point dans Advielle.

J’estime qu’il est inutile de prendre copie des pinces que vous avez déjà. Mais qu’il est important d’avoir la copie des pinces qui peuvent vous manquer. Cela ne peut se faire évidemment sans un état préalable de ce que vous possédez. Au cas onjvous ne pourriez me fournir cet état, je m’offre pendant les grandes vacances, en septembre à prendre copie avec ma femme de tout ce qui ne figure pas dans Advielle. J’estime qu’en séjournant quinze jours à Amiens nous pourrions liquider l’affaire.

3. Au sujet de Blanqui, je vous accuse réception de la liste de ses ouvrages. Je vous serais reconnaissant et je m’excuse de vous importuner – de me fournir: a) comme pour Babeuf, les ouvrages qui concerne Blanqui; b) l’indication trns sommaire des manuscrits que vous pouvez avoir de ou sur lui. Je tiens à savoir, en effet, ce que vous possédez relatif à l’«Enfer-mé» dont je me propose comme vous le savez d'écrire la biographie complète.

Pour vous donner une idée de l’ampleur de cette biographie, je pense vous envoyer éventuellement une étude sur «Blanqui à Doullens» destinée à la revue de l’Institut. Vous verrez que là où G. Geffroy romanise, oèj Zévaès dit un mot, oèjDommanget consacre quelques lignes, des recherches passionnées aboutissent à un travail qui éclaire non seulement la vie de Blanqui mais l’histoire du communisme en [18]48-[18]49.

Avec mes salutations communistes recevez l’assurance de mes sentiments dévoués.

Dommanget

[P. 59-60-60 recto verso]

Lettre de David Riazanov à Maurice Dommanget

Le 6 janvier 1931 Monsieur

Maurice Dommanget,

Morvillers par Songeons

(Oise)

Cher camarade,

J’ai bien reçu les pages complémeniaires de votre manuscrit et les remaniements apportés au chap[itre] XII.

Je vous adresse ci-joint les renseignements demandés sur Blanqui.

Et je voudrai en faire autant pour Babeuf, mais je ne le puis encore, pour les raisons matérielles que je vous ai exposées. Mais votre information concernant le dossier Babeuf des Archives de la Somme est pour nous du plus haut intérêt. C’est très aimable à vous d’avoir songé à faire la copie de ces documents. Mais plutTt que de vous imposer ce travail fastidieux, et d’attendre pour cela la p ériode des vacances, ne vaudrait-il pas mieux tâcher de les photographier? La chose est sans doute difficile à Amiens, mais ne pourrait-on pas obtenir l’envoi du dossier à Paris, oèirien ne serait plus aisé? Pour cela, il serait utile que vous causiez avec notre correspondant à Paris, M[onsieur] Bernstein, qui est au courant de ces travaux. Au cas oè vous ne seriez pas en relations, voici son adresse: Paris, 125, rue Notre Dame des Champs, L[éon] Bernstein.

Nous pourrions, le cas échéant, commander deux exemplaires des photographies, une pour vous et une pour nous. Tenez moi, je vous prie, au courant de ce que vous ferez.

Bien cordialement à vous,

[signature]

[P. 64]

Lettre de Maurice Dommanget à David Riazanov

Morvillers, le 6 février 1931

Au camarade D[avid] Riazanov, Directeur de l’Institut Marx

Cher camarade,

J’ai reçu la liste des lettres et ouvrages modernes concernant Blanqui possédés par l’Institut. Merci bien.

Je vous serais reconnaissant de bien vouloir me faire parvenir l’ouvrage en russe Gorev: Blanqui: sa vie, son activité révolutionnaire etc. Moscou, 1921[1280]… à moins que cet ouvrage soit épuisé. N’oubliez pas de joindre, par la mrme occasion, un exemplaire russe de Victor Considerant que vous m’aviez promis.

Dites-moi également s’il a paru en russe un ouvrage sur Tkatchev?

– Pour Babeuf, je n’ai pas écrit à votre correspondant à Paris. Je me propose d’aller à Amiens m’entretenir avec l’archiviste départemental et me rendre compte si nous pouvons trouver un photographe sur place. On photographierait tout n’est ce pas: originaux et copies de lettres celles-ci dominant? Et cela se ferait en deux exemplaires puisqu’aimablement vous en prévoyez un pour moi ce dont je vous remercie.

– Pour mon curé Meslier, je n’ai plus qu’un document à voir à la bibliothèque de Reims le mois prochain pour être en possession de tout ce qu’il faut nécessaire à la confection de la biographie.

Croyez-moi votre trns dévoué.

Dommanget

[P. 67]

Lettre de Maurice Dommanget à Vladimir Adoratsky

[Le] 18. 3. [19]31

M[aurice] Dommanget, à Morvillers (Oise)

à M[onsieur] Adoratsky, Directeur de l’Institut Marx-Engels

Cher camarade,

N’ayant reçu de l’Institut aucune réponse à ma lettre du 6 février, je tiens à vous mettre brièvement au courant des rapports que j’ai en ce moment avec lui.

1. J’ai envoyé en septembre un important manuscrit de 500 pages sur Sylvain Maréchal, fruit de plus de vingt ans d’effort, qui devait être traduit et édité par les soins de l’Institut, ceci précédant l’édition française. La traduction était dnj" commencée en novembre.

Je serais très désireux de savoir à quel point en est le travail. En France on me presse de faire para’tre cet ouvrage mais je ne peux rien entreprendre sans être renseigné sur le résultat de vos travaux.

2. J’ai trouvé à Amiens un important dossier sur Babeuf. Il avait été entendu que je ferais photographier ce dossier copies et originaux pour l’Institut à raison de deux séries une pour Moscou une pour moi. Dois-je entreprendre ce travail après être entré en rapport avec M[onsieur] Bernstein, votre correspondant à Paris. Vous pourrez voir exactement onj en est cette question en consultant ma correspondance antérieure avec l’Institut.

Je vous serais très obligé de me renseigner aussi vite que possible sur ces deux points qui m’intéressent plus particulièrement.

Je profite de l’occasion pour vous dire que, comme par le passé, je me tiens toujours à la disposition de l’Institut.

Mes salutations révolutionnaires.

Dommanget [P. 68–68 recto verso]

Lettre de Maurice Dommanget à Vladimir Adoratsky

Au camarade Adoratsky, Directeur de l’Institut Marx

Camarade,

Je m’étonne de n’avoir reçu aucune réponse à mes lettres du 6 février et du 18 mars qui posaient cependant un certain nombre de questions.

Tout d’abord je voudrais savoir ce que devient mon Sylvain Maréchal. Pensez-vous toujours l’éditer?

L’Institut s’était engagé à traduire et à faire para’tre en russe cet ouvrage, fruit de plus de vingt ans de recherches. Le travail de traduction était commencé. Onjen est on?

Au cas omvous auriez abandonné le projet d’édition je vous serais obligé de me renvoyer d’urgence mon manuscrit. Je devais surseoir à l’édition française, afin d’assurer la primeur à l’Institut, jusqu’" ce qu’eut paru l’ouvrage en russe. Je me suis conformé à cet accord. Mais si vous ne donnez pas suite à l’ancien projet, je tiendrais à en être informé de façon à faire commencer l’édition française.

Vous comprendrez mon insistance. Pressé ici de faire para’tre cette importante biographie je ne puis rien entreprendre sans être fixé d’une façon ferme sur vos réalisations.

Je ne sais pas, non plus, ce que vous avez décidé pour la photographie du dossier Babeuf dont je vous ai parlé.

J’espnre, camarade, avoir une prompte réponse car je ne puis rester dans cette indécision.

Veuillez recevoir mes salutations communistes et révolutionnaires.

Dommanget

Morvillers (Oise), le 12 mai 1931 [P. 69–69 recto verso]

Lettre des patrons de l’Institut Marx-Engels à Maurice Dommanget

[Le] 28 mai 1931

Au camarade

M[aurice] Dommanget

Morvillers par Songeons

(Oise)

Camarade,

Nous vous prions de nous excuser si nous répondons avec retard à votre lettre.

Aprns sa réorganisation, l’Institut a décidé de ne pas publier pour le moment des monographies même si elles ont un caractère historique s’approchant du plan de ses activités. L’édition de la traduction russe de votre nuvre sur V[ictor] Considerant est en train de se terminer auprns du Gosisdat (Maison d’Editions d’Etat). Le Gosisdat s’était dj occupé avant de l’édition de cette nuvre et selon toute vraisemblance il entrera directement en communication avec vous à ce sujet. En ce qui concerne l’édition de la traduction russe de votre nouvelle nuvre sur Sylvain Maréchal le Gosisdat, malheureusement, ne peut pas publier cette nuvre dans le courant de l’année 1931, mais il a promis de considérer cette question au moment onjil établira son plan d’édition pour l’année prochaine (1932). Nous espérons que votre nuvre pourra donc para’tre en langue russe. Une édition française de cette nuvre apparaissant avant la traduction russe ne se heurtera semble-t-il à aucune objection ou difficulté.

Agréez camarade, mes salutations communistes.

Sans signature.

[P. 72]

Lettre de Maurice Dommanget à Vladimir Adoratsky

Morvillers (Oise), le 9 octobre 1931

Au camarade Adoratsky,

Directeur de l’Institut Marx-Engels

Camarade,

Développant trns amplement mon étude antérieure sur Auguste Blanqui, je recherche tous documents ou copies pouvant éclairer la vie du grand révolutionnaire. Or je sais que vous possédez à l’Institut une quinzaine de lettres écrites par Blanqui ou adressées à lui. Pourrais-je avoir la copie de ces lettres – sauf la lettre du 16.VII.1861 adressée à Lacambre que je connais? S’il ne vous est pas possible de me faire parvenir cette expédition, à qui dois-je m’adresser pour avoir copie de ces textes?

Je profite de l’occasion qui m’est offerte de vous écrire pour vous dire que je n’ai jamais reçu de nouvelles du Gosisdat concernant l’édition russe de Victor Considerant. J’aimerais pourtant posséder un exemplaire de cette édition ainsi qu’il a été fait précédemment pour mon Babeuf et mon Blanqui.

Je vous serais reconnaissant de m’indiquer en mme temps dans quelle librairie d’Etat je peux me procurer le Blanqui de Gover (Moscou, 1921) ou mieux si vous le pouvez de me faire parvenir un exemplaire de cet ouvrage.

Je ne sais si le plan d’édition du Gosisdat est établi pour 1932 et si la traduction de mon Sylvain Maréchal entre dans ses travaux. Je tiendrais, camarade, à avoir une réponse ferme de votre part sur la parution de cet ouvrage que j’ai fait parvenir à l’Institut il y a quinze mois. Au cas onjle Gosisdat n’envisagerait pas l’édition de cette biographie je vous serais reconnaissant de m’en réexpédier le manuscrit car la copie m’ayant occasionné des frais personnels assez élevés je n’ai pu en faire exécuter qu’une seule.

J’ai retrouvé en feuilletant mon manuscrit de premier jet une feuille du chapitre VII concernant le paragraphe sur l’article «Des pauvres et des riches» (février 1794). Cette feuille du manuscrit en votre possession vous faisant certainement défaut, je m’empresse de vous la faire parvenir. Je la joins à la présente lettre en vous priant de la faire mettre à sa place.

Avec mes remerciements anticipés, veuillez croire à mes sentiments révolutionnaires.

Dommanget

[P. 73–74]

Lettre de Vladimir Adoratsky à Maurice Dommanget

Le 15 juillet 1932

Monsieur

M[aurice] Dommanget

Morvillers (Oise)

Camarade,

Le Gosisdat nous dit ne pouvoir pour le moment se charger de l’édition de votre ouvrage sur «Sylvain Maréchal», son plan d’édition étant déf très vaste. En vous faisant suivre votre manuscrit, avec un retard que nous vous prions de bien vouloir excuser, nous vous adressons nos salutations distinguées.

Directeur de l’Institut

Marx-Engels-Lénine

[P– 75]

Lettre de Maurice Dommanget à Monsieur Raitman

Copie

Monsieur Dommanget à Morvillers par Songeons (Oise),

à M[onsieu]r Raitman, Moscou

Cher camarade,

1. Je vous accuse réception de mon manuscrit sur Sylvain Maréchal, qui est parvenu en bon état.

2. Je vous demande de me faire parvenir si possible l’ouvrage de Gorev sur Blanqui paru en 1921 et l’édition russe de mon ouvrage sur Victor Considerant[1281]. Je vous solderai le premier de ses ouvrages.

Je poursuis depuis plusieurs années une étude complète sur Auguste Blanqui. Dans ce but je fais des recherches aux archives nationales et départementales de France. Mais l’Institut Marx et Engels possède 26 lettres de ou à Blanqui[1282] dont je désirerais avoir copie ou analyse. Voulez-vous m’indiquer comment ce désir pourrait être satisfait? J’ai vu, jusqu’ici sans difficultés les archives bourgeoises, malgré leur éloignement je dois pouvoir tirer parti des trésors de l’Institut Marx et Engels.

Agréez nos salutations distinguées.

(Dommanget)

Morvillers, [le] 21 octobre 1932

[P. 76]

RÉSUMÉ

Ce recueil d’articles et de publications de Varoujean Poghosyan intitulé Les historiens de la Révolution française, est composé de deux parties. Dans les textes rassemblés dans la première partie, il brosse des portraits d’historiens soviétiques qu’il a eu la chance de longtemps côtoyer. Deux articles sont consacrés à Victor Daline, son ma’tre, sous la direction duquel il a travaillé de 1978 à son décès, en 1985; c’est dès 1987 qu’a été rédigée la version préliminaire du premier article touchant sa vie et son oeuvre. L’étude a été mise à jour après les mutations qui ont bouleversé la science historique russe, et la propre démarche de l’auteur, surtout à propos des interprétations avancées par Victor Daline sur l’époque révolutionnaire et la contribution des historiens français du XXe siècle à sa compréhension (il s’agit en premier lieu de celle des représentants de l’école des Annales).

Dans le second article (V.M. Daline, tel que je l’ai connu), ainsi que dans les textes consacrés à Abgar loannissian et Gennadi Koutchérenko, l’auteur brosse des portraits d’historiens, d’après des documents inédits tirés des archives et ses propres expériences. Ces historiens ont été spécialistes de l’époque révolutionnaire et de la pensée publique française du XVIIIe-XIXe siècle. Leurs méthodes de travail, ainsi que leurs exigences envers eux-mêmes et envers leurs élèves, font de leurs parcours des témoignages sans doute utiles en particulier aux jeunes chercheurs.

L’auteur a rédigé un article sur Jacques Godechot, l’un des plus grands historiens de la Révolution française, avec qui il n’a pas eu la chance de travailler, ayant été même privé de la possibilité de le rencontrer. En dépit de cela, il le considère pourtant comme l’un de ses ma’tres, de même qu’Albert Manfred et Victor Daline. Il brosse le portrait de ce grand savant français d’origine juive d’après sa propre perception d’une nuvre majeure qui honore la science historique française. Il rappelle s’être opposé à la critique développée par les historiens marxistes français et soviétiques contre la notion de «révolution atlantique» de Jacques Godechot et Robert Palmer, en soutenant grosso modo l’approche de Michel Vovelle. En même temps, l’auteur a tâché d’élucider, dans la mesure du possible, sa grande contribution à la coopération entre les historiens de France et d’URSS, en se référant aux relations amicales qui ont uni Victor Daline et Jacques Godechot, ainsi qu’en utilisant les lettres que ce dernier lui a adressées.

L’ouvrage comporte également deux articles sur la polémique entre Albert Mathiez et les historiens soviétiques en deux langues (en russe et en français), dont le second a été publié dans les Annales historiques de la Révolution française; celui-ci est beaucoup plus étendu que le premier.

La deuxième partie comprend des publications, éditées essentiellement en russe. Il s’agit d’études concernant les relations scientifiques des historiens soviétiques, notamment des spécialistes de l’époque révolutionnaire et napoléonienne, des années 1930 aux années 1970. S’y trouvent également deux publications sur leur coopération scientifique avec Jacques Godechot et Walter Markov. L’auteur y a publié pour la première fois trois documents sur Albert Manfred, ainsi que la correspondance intéressante de Maurice Dommanget avec les responsables de l’Institut Marx et Engels, entre 1926 et 1932.

Nos remerciements vont à Monsieur Alexandre Tchoudinov, notre ami et collègue, rédacteur en chef de l’Annuaire d’études françaises, pour nous avoir soutenu lors de la publication de ce livre, et pour avoir aimablement accepté de devenir son rédacteur. L’auteur est également très reconnaissant au professeur Hervé Leuwers, président de la Société des études robespierristes, professeur à l’Universitéde Lille, d’avoir corrigé les textes des articles publiés dans les Annales historiques de la Révolution française et les préfaces des publications en français, ainsi que pour son soutien et ses encouragements.

Список сокращений

АРАН – Архив Российской академии наук

ВИ – «Вопросы истории»

ИКП – Институт красной профессуры

ИМ – «Историк-марксист»

НАА – Национальный архив Армении

НИОР РГБ – Научно – исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки

НиНИ – «Новая и новейшая история»

ФЕ – «Французский ежегодник»

AERHSP – Archives étatiques russes de l'histoire sociale et politique

AHRF – Annales historiques de la Révolution française

Примечания

1

Lefebvre G. La France sous le Directoire. /dition intégrale du cours «Le Directoire» présenté par J.-R. Suratteau / uvant-propos d’A. Soboul. Paris, 1977.

2

См. комментарии к каждой статье.

3

См.: Письмо академика Н.Н. Болховитинова автору от 6 марта 1990 г. и копия отзыва В.А. Дунаевского на рукопись этой статьи от 22 мая 1988 г., написанного по поручению руководства журнала «Новая и новейшая история» // Личный архив В.А. Погосяна. А.В. Адо и В.В. Согрин высказали свои весьма положительные мнения на заседании редакционной коллегии журнала. Статья была рекомендована к печати и другим членом редакционной коллегии – А.Л. Нарочницким. В его письменном отзыве, зачитанном на заседании редакционной коллегии В.Д. Вознесенским, был высказан ряд возражений, часть которых я учел и был ему признателен. В личном же разговоре А.Л. Нарочницкий, как и до него В.В. Согрин, деликатно упрекнул меня в идеализации В.М. Далина. В представленной статье я учел и это замечание.

4

Mazauric C. Albert Manfred et la controverse sur la Revolution française: notes de lecture(s) // Россия и Франция: исторический опыт XVIII–XIX веков. Материалы международной конференции, посвященной 100-летию А.З. Манфреда, 27–29 сентября 2006 г. М., 2008. С. 37–38.

5

См.: Письма Флоранс Готье от 14 апреля 2017 г. и Джесси Райт, секретаря журнала “History Research”, от 4 мая 2018 г. // Личный архив В.А. Погосяна.

6

Poghosyan V. La correspondance entre Boris Porchnev et Albert Soboul. Un témoignage de l’amitié entre historiens soviétiques et français // АННЕ. 2014. N 376. P. 163–177; idem. La correspondance d’Albert Soboul et d’Albert Manfred // Ibid. 2016. N 386. P. 145–174.

7

Poghosyan V. La correspondance d’Albert Soboul avec les histroriens soviétiques. Saarbrücken, 2017.

8

Гордон А.В. Историки железного века. М.; СПб., 2018. С. 6.

9

Егоров А.А. Уильям Питт Младший. 1784–1806: решающие годы. Ростов/н Д.; Таганрог, 2017. С. 408.

10

Первоначальный вариант опубликован в журнале НиНИ (1989. № 5. С. 174–188).

11

В двух подпольях. Страницы из истории комсомола города Одессы времен гражданской войны. М., 1970.

12

Эта высокая премия была присуждена ему в 1971 г. за книги «Гракх Бабеф накануне и во время Великой французской революции (1785–1794)» (М., 1963) и «Люди и идеи. Из истории революционного и социалистического движения во Франции» (М., 1970).

13

К слову, Д.А. Волкогонов характеризовал это событие государственным переворотом. См.: Волкогонов Д.А. Ленин. Политический портрет. В 2 кн. Кн. 1. М., 1997. С. 269, 294, 309, 314.

14

Далин В.М. Строили историю // Комсомольская правда. 1978. 12 марта.

15

АРАН. Ф. 425 (Аттестационная комиссия Коммунистической академии ЦИК СССР). Оп. 3. Д. 104. Л. 82.

16

Далин В. Краткая биография // АРАН. Ф. 425. Оп. 2. Д. 72. Л. 3.

17

См. об этом: Там же; Далин В. Цугом, по одному // В двух подпольях. С. 30–37.

18

Далин В.М. Строили историю.

19

Там же.

20

Далин В. Краткая биография.

21

Там же.

22

Далин В.М. Полвека изучения истории Франции //Далин В.М. Из истории социальной мысли во Франции. М., 1984. С. 3.

23

Далин В.М. Строили историю.

24

Сведения нам переданы ныне покойным сыном В.М. Далина – доктором медицинских наук М.В. Далиным.

25

Далин В.М. Строили историю.

26

Дунаевский В.А. Советская историография новой истории стран Запада. 1917–1941. М., 1974. С. 328.

27

К этому времени относится дополненное переиздание составленного им в соавторстве с А. Кировым сборника материалов «Юношеское движение в России» (М.; Л., 1925). Опубликованные в нем материалы (статьи работников партии, резолюции съездов партии, воспоминания участников революционного движения) проливают свет на состояние юношеского движения в начале XX столетия и участие молодежи в первых боях за власть Советов после 1917 г. Отметим, что под его редакцией был опубликован также сборник статей по той же тематике. См.: Далин В., Игнат С. Дискуссии в комсомоле. По основным вопросам юношеского движения. М.; Л., 1926.

28

Далин В.М. Полвека изучения истории Франции. С. 4.

29

Манфред А.З. Талант историка. (К 100-летию со дня рождения академика Е.В. Тарле) // Комсомольская правда. 1975. 12 ноября.

30

Далин В.М. Полвека изучения истории Франции. С. 32.

31

Далин В.М. С.С. Бантке-историк // Памяти С.С. Бантке. (Из истории революционного движения в Бессарабии). Кишинев, 1970. С. 58–59. См. также: Генкина Э.Б. Воспоминания об ИКП // История и историки 1981. М., 1985. С. 258–273.

32

Галкин И.С. Записки ректора Московского университета. Воспоминания. М., 2004. С. 96.

33

АРАН. Ф. 350 (Коммунистическая академия при ЦИК СССР). Оп. 3. Д. 104. Л. 65.

34

Далин В. Краткая биография.

35

Далин В.М. Мануфактурная стадия капитализма во Франции XVIII века в освещении «русской школы» // ИМ. 1929. № 14. С. 68–116 (перепечатано в: Далин В.М. Люди и идеи. С. 294–343).

36

Дунаевский В.А., Цфасман А.Б. Николай Михайлович Лукин. М., 1987. С. 117.

37

Авербух Р.А. Н.М. Лукин – организатор подготовки советских историков // Европа в новое и новейшее время: Сборник статей в память академика Н.М. Лукина. М., 1966. С. 56–57.

38

Далин В.М. Люди и идеи. С. 321–322. В начале 1960-х годов В.М. Далин, вновь обращаясь к этой проблеме, на примере экономического развития Пикардии, подтвердил свои выводы о господстве капиталистической мануфактуры во французской промышленности накануне революции. См.: Далин В.М. Гракх Бабеф… С. 75–92.

39

Далин В.М. XVI век в экономической истории Франции // ИМ. 1933. № 2 (30). С. 177–183.

40

Далин В.М. Письмо Ф. Энгельса о Великой французской революции // Там же. С. 47–60.

41

Лагно А.Р. Вячеслав Петрович Волгин. М., 2012. С. 111.

42

Манфред А.З. Николай Михайлович Лукин // Европа в новое и новейшее время. С. 16. См. также: Он же. С.С. Бантке (по личным воспоминаниям) // Памяти С.С. Бантке. С. 71–73.

43

«Отчет о заграничной командировке научн[ого] сотр[удника] Старосельского Я.В.» // АРАН. Ф. 350. Оп. 1. Д. 231. Л. 57.

44

Далин В.М. Полвека изучения истории Франции. С. 8.

45

См., например: Далин В. К вопросу об оппортунистическом перерождении гедизма. (Гедисты Севера и синдикаты) // Социалистическое движение во Франции. М., 1934. С. 213–288; Он же. Из истории французской социалистической партии в 1912–1918 годах. (К изучению локальной истории французского социалистического движения) // ИМ. 1935. № 12 (25). С. 26–37.

46

Далин В. Стачки и кризис синдикализма в предвоенной Франции. М., 1935. С. 176, 197 и др.

47

См.: Далин В. К вопросу об оппортунистическом перерождении гедизма.

48

Лукин Н.М. Отзыв о работе т. Далина // АРАН. Ф. 359 (Институт истории Коммунистической академии при ЦИК СССР). Оп. 2. Д. 157. Л. 3.

49

Vidal J. Le mouvement socialiste français de la Commune à la guerre mondiale. Paris, 1934.

50

Коньо Ж. Избранный путь. М., 1980. С. 288.

51

Willard C. Le mouvement socialiste en France (1893–1905). Les guesdistes. Paris, 1965. P. 738.

52

Далин В.М., Зоркий М.С., Рахметов В.Н. Рабочая книга по истории для I, II, III годов обучения школ крестьянской молодежи. М.; Л., 1928.

53

Новая история в документах и материалах. 2-е изд. Вып. 1–2. М., 1934; 3-е изд. М., 1935. Первое издание было опубликовано под заглавием «Эпоха промышленного капитализма в документах и материалах» (М., 1933).

54

Эти переводы были опубликованы в Киеве (1935), Минске (1936) и Ереване (1937).

55

Далин В.М., Ефимов А.В., Лукин Н.М., Фридлянд Г.С. Учебник новой истории (для средней школы). Ч. 1. 1789–1870 гг. М., 1935. (Макет); Далин В.М., Ефимов А.В., Лукин Н.М., Фридлянд Г.С. Учебник новой истории. Для средней школы. Ч. III. Эпоха пролетарских революций и общего кризиса капитализма. 1918–1935 гг. М., 1935. (Макет).

56

См.: Далин В. Краткая биография.

57

См., например, его объективные отзывы на работы С.Д. Сказкина, Т.В. Милициной, Х.Г. Лурье // АРАН. Ф. 359. Оп. 2. Д. 208. Л. 7-15; Д. 280. Л. 3–4, 7-10.

58

См.: «Личный листок по учету кадров» В.М. Далина, составленный 28 мая 1932 г. // АРАН. Ф. 350. Оп. 2. Д. 290. Л. 9–9 об.

59

См.: Далин В. Краткая биография // АРАН. Ф. 350. Оп. 3. Д. 104. Л. 65, 82.

60

Документ этот, не имеющий заглавия, составлен, по всей вероятности, в 1936 г., так как там отмечено, что В.М. Далин «принимал активное участие в написании учебника “Новой истории”, являясь одним из соавторов». См.: АРАН. Ф. 425. Оп. 2. Д. 72. Л. 5.

61

Рабинович М.Б. Воспоминания долгой жизни. СПб., 1996. С. 136.

62

Дунаевский В.А. Указ. соч. С. 330, 337–338; Галкин И.С. Н.М. Лукин – революционер, ученый. М., 1984. С. 190.

63

Об этом см.: «Аттестационная комиссия при президиуме Коммунистической академии. Ученая карточка соискателя ученой степени и звания». Этот документ составлен 21 декабря 1935 г. Н.М. Лукиным, А. Медведевой и Шапиро. См.: АРАН. Ф. 425. Оп. 2. Д. 72. Л. 2–2 об.

64

Мосолов В.Г. ИМЭЛ – цитадель партийной ортодоксии: из истории Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, 1921–1956. М., 2010. С. 231.

65

Историк и время. 20-е – 50-е годы XX века. А.М. Панкратова. М., 2000.

C. 203. См. также: «История в человеке» – академик М.В. Нечкина. Документальная монография / под ред. Е.Л. Рудницкой, С.В. Мироненко. М., 2011. С. 665.

66

«История в человеке» – академик М.В. Нечкина. С. 655–656.

67

См.: Библиография трудов Виктора Моисеевича Далина (1902–1985) и литература о нем / сост. В.А. Погосян // Исторические этюды о Французской революции. Памяти В.М. Далина. (К 95-летию со дня рождения). М., 1998. С. 70–72.

68

Далин В.М. Строили историю.

69

ИвановаЛ.В. У истоков советской исторической науки. (Подготовка кадров историков-марксистов в 1917–1929 гг.). М., 1968. С. 143.

70

Волкогонов Д.А. Указ. соч. Кн. 2. М., 1997. С. 133.

71

Там же. С. 129.

72

См. об этом подробнее в главе II.

73

Иванова Л.В. Указ. соч. С. 141.

74

Н.М. Лукин скончался в тюрьме 16 июля 1940 г., так что его не расстреляли, как это было неверно отмечено одним из наших отечественных предшественников. См.: Сироткин В. Наполеон и Россия. М., 2000. С. 333.

75

Куманев В.А. 30-е годы в судьбах отечественной интеллигенции. М., 1991. С. 83.

76

Мосолов В.Г. Указ. соч. С. 328.

77

Далин М.В. Посильный комментарий к некоторым событиям жизни Виктора Моисеевича Далина // ФЕ – 2002. Историки Франции. К 100-летию В.М. Далина (1902–1985). М., 2002. С. 31. 9 сентября 1979 г. А.В. Адо, находившийся в те дни вместе с В.М. Далиным в санатории АН СССР «Узкое», записал в своем дневнике: «Из разговоров на днях с В[иктором] Моисеевичем] – он был взят в 1936 г., раньше Лукина, и Ник[олай] Мих[айлович], как рассказывала Софья Моис[еевна], жена В[иктора] М[оисеевича], на след[ующий] день несколько раз звонил, упорно добив[аясь] В[иктора] М[оисеевича], а она могла лишь повторять – “его нет дома”, “его нет в Москве”». Цит. по: Бовыкин Д.Ю. Анатолий Васильевич Адо: образ и память. Саратов, 2007. С. 77. Ф.А. Молок ошибся, отметив, что В.М. Далин был репрессирован в 1937 г. См.: Молок Ф.А. Далин Виктор Моисеевич // Чернобаев А.А. Историки России XX века: Биобиблиографический словарь. Т 1: А-Л. Саратов, 2005. С. 260.

78

Лишь однажды в «Историке-марксисте» была опубликована рецензия на второе издание его книги, вышедшей в Париже под псевдонимом Ж. Видаль. Действительная фамилия автора книги оставалась неизвестной. См.: ИМ. 1939. № 5/6. С. 271.

79

См.: Куманев В.А. Указ. соч. С. 82.

80

См.: Борисов Ю.В. Альберт Захарович Манфред // Портреты историков. Время и судьбы. Т 2. Всеобщая история / отв. ред. Г.Н. Севостьянов, Л.П. Маринович, Л.Т Мильская. М.; Иерусалим, 2000. С. 404.

81

ДалинМ.В. «Запечатленные моменты» из жизни В.М. Далина – пламенного революционера и трепетного поклонника музы Клио // Исторические этюды Французской революции. С. 29–30. О причинах его ареста см. в главе II.

82

Сведения нам переданы М.В. Далиным. Из дневника А.В. Адо: «Вторично В[иктор] Моис[еевич] был взят в Ярославле, где нес[колько] мес[яцев] в 1948 г. препод[авал] в Пединст[итуте]; его взяли на улице по дороге на лекцию». Цит. по: Бовыкин Д.Ю. Указ. соч. С. 77.

83

Во время своего кратковременного пребывания на воле он составил комментарии к русскому переводу книги Буонарроти (Далин В.М. Полвека изучения истории Франции. С. 9). Однако его фамилия была указана лишь на втором издании этой книги. См.: Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства. Т 1–2. М., 1948. 2-е изд. М., 1963. Он опубликовал также одну рецензию под псевдонимом И. Мохов. См.: Мохов И. Из истории русских первопроходцев. (Рец. на кн.: Самойлов В.А. Семен Дежнев и его время. М., 1945 // Преподавание истории в школе. 1947. № 3. С. 85–87.

84

Некрич А. Отрешись от страха. Воспоминания историка. London, 1979. С. 22–23.

85

По дошедшим до нас весьма скудным сведениям в разное время он выполнял в лагерях поручения то банщика, то лесоруба. См. об этом: Далин М.В. Посильный комментарий к некоторым событиям жизни Виктора Моисеевича Далина. С. 32; Старостин Е.В. Ученый с глазами пророка // ФЕ – 2002. С. 56.

86

Сироткин В. Указ. соч. С. 333.

87

Некрич А. Указ. соч. С. 178.

88

Далин В.М. Указ. соч. С. 16.

89

Об особенностях развития советской исторической науки см. в главе IV

90

Ныне: Российский государственный архив социально-политической истории.

91

АРАН. Ф. 697 (А.М. Панкратова). Оп. 3. Ед. хр. 259. Л. 1. К слову,

А.М. Панкратова в меру своих возможностей помогала своим коллегам, вернувшимся из сталинских лагерей. В 1956 г. она ходатайствовала за восстановление в статусе профессора Я.М. Захера. См.: Гордон А.В. Указ. соч.

C. 121–122.

92

Далин В.М. История в «меняющемся мире». (О некоторых концепциях новейших буржуазных «всемирных историй») // Против фальсификации истории. М., 1959. С. 3–66 [в соавторстве с А.М. Некричым и Н.Н. Яковлевым]; Он же. Франция [в 1900–1914 гг.] // Всемирная история. Т 7. М., 1960. С. 415–424 [в соавторстве с Б.А. Айзиным]; Он же. Империализм и малые страны Европы // Там же. С. 435–439; Он же. Борьба революционной и реформистской тенденций в международном революционном движении // Там же. 478–490 [в соавторстве с Б.А. Айзиным и М.Я. Гефтером].

93

В 1955–1956 гг. он составил комментарии к избранным произведениям Ж.П. Марата (Марат Ж.П. Избранные произведения. Т 1–3. М., 1956), которые А.З. Манфред в 1962 г. в своем «Отзыве» о В.М. Далине по праву характеризовал «ценными» (НИОР РГБ. Ф. 772 (А.З. Манфред). К. 10. Ед. хр. 9. Л. 1). Он также перевел третий том этого издания.

94

Далин В.М. Полвека изучения истории Франции. С. 9.

95

Гордон А.В. Судьба ученого советской эпохи: В.С. Алексеев-Попов // ФЕ – 2014. Жизнь двора во Франции от Карла Великого до Людовика XIV. М., 2014. С. 316–317.

96

Далин В.М. Бабеф и Марат в 1789–1790 годах // ВИ. 1956. № 9. С. 45–58 (перепеч. в: Далин В.М. Из истории социальной мысли во Франции. С. 143194); Он же. Робеспьер и Бабеф // НиНИ. 1958. № 6. С. 88–97 (перепеч. в: Далин В.М. Люди и идеи. С. 22–36); Он же. Новые документы об отношении Бабефа к Дантону // ВИ. 1959. № 4. С. 156–160; Он же. Неизвестная рукопись Бабефа // ФЕ – 1958. М., 1959. С. 184–205; Он же. Социальные идеи Бабефа накануне революции. (К 200-летию со дня рождения Бабефа) // НиНИ. 1961. № 1. С. 52–71. В 1961 г. в ГДР был опубликован сборник статей

B. М. Далина о Бабефе: Dalin V.M. Babeuf-Studen. Berlin, 1961.

97

Попутно отметим, что в эти же годы он изучил также архив видного французского политического деятеля периода Революции М.-А. Жюльена. На основе никем не изученных до него документов В.М. Далин впервые рассмотрел деятельность Жюльена после 9 термидора, мастерски воспроизвел его политические блуждания, являвшиеся характерными для целого поколения демократов того времени. См.: Далин В.М. М.-А. Жюльен после 9 термидора // ФЕ – 1959. М., 1961. С. 184–225 (перепеч. в: Далин В.М. Люди и идеи.

C. 37–88).

98

Далин В.М. Гракх Бабеф накануне и во время Великой французской революции (1785–1794) / пер. на франц. яз.: Daline V.M. Gracchus Babeuf à la veille et pendant la Révolution française. Moscou, 1976. 2n“e éd. Moscou, 1987.

99

Далин В.М. Строили историю.

100

См. об этом подробно: Далин В.М. Руссо в оценке Бабефа. (К 250-летию со дня рождения Ж.Ж. Руссо и к 200-летию «Общественного договора») // Век Просвещения. М.; Париж, 1970. С. 279–288.

101

Далин В.М. Гракх Бабеф… С. 201.

102

Там же. С. 382–386.

103

Там же. С. 550.

104

Там же. С. 590.

105

Там же. С. 286, 362–363 и др.

106

Там же. С. 363. См. об этом подробно: Черткова Г.С. Гракх Бабеф в годы термидорианской реакции. М., 1980.

107

АРАН. Ф. 1604 (Н.М. Дружинин). Оп. 4. Ед. хр. 558. Л. 5.

108

Ducange J.-N. La Revolution française et l’histoire du monde. Deux siècles de débats historiques et politiques 1815–1991. Paris, 2014. P. 196.

109

Далин В.М. Гракх Бабеф. С. 387. См. об этом подробно: Адо А.В. Крестьяне и Великая французская революция. Крестьянское движение в 17891794 гг. 2-е изд. М., 1987. С. 185–190.

110

«Выписка из протоколов заседания сектора истории Франции» // НИОР РГБ. Ф. 772. К. 33. Ед. хр. 15. Л. 277.

111

Дунаевский В.А., Кучеренко Г.С. Западноевропейский утопический социализм в работах советских историков. М., 1981. С. 114.

112

См. рец. А. Собуля: НиНИ. 1965. № 1. С. 129–133.

113

Godechot J. La période révolutionnaire et impériale [publications de 1972 à 1978] (suite) // Revue historique. 1981. N 539. P. 195.

114

Godechot J. L’histoire de la Révolution française // Historiens-géographes. 1984. N 298. P. 748.

115

Дружинин Н.М. Избранные труды. Воспоминания, мысли, опыт историка. М., 1990. С. 385.

116

Иоаннисян А.Р. Коммунистические идеи в годы Великой французской революции. М., 1966. С. 60.

117

См. рецензию А.Р. Иоаннисяна на книгу В.М. Далина «Из истории социальной мысли во Франции»: НиНИ. 1985. № 4. С. 163.

118

См. рец. А.Р. Иоаннисяна: ВИ. 1965. № 1. С. 158. См. его же развернутую точку зрения в: Иоаннисян А.Р. Коммунистические идеи в годы Великой французской революции. С. 60–65.

119

Нарочницкий А.Л. Юбилей Французской революции: поиски и проблемы // НиНИ. 1989. № 3. С. 15.

120

Далин В.М. К истории «Манифеста плебеев». Бабеф в Арраской тюрьме // История социалистических идей: сб. статей памяти академика В.П. Волгина. М., 1964. С. 475–485; Он же. Наполеон и бабувисты // ВИ. 1970. № 7. С. 190–204 (перепеч. в: Далин В.М. Люди и идеи. С. 89–98); Он же. Новейшая зарубежная литература о Бабефе // ВИ. 1972. № 3. С. 193–201; Он же. Вандомский процес // ФЕ – 1978. М., 1980. С. 187–198.

121

Mazauric C. L’histoire de la Revolution française et la pensne marxiste. Paris, 2009. P. 62.

122

Щеголев П.П. Заговор Бабефа. Л., 1927. Недавно этой же теме было посвящено исследование одной из современных российских исследовательниц. См.: Чепурина М.Ю. Гракх Бабеф и заговор «равных». М., 2017.

123

Манфред А.З. Конгресс историков в Вене // Вестник Академии наук СССР. 1966. № 1. С. 102. Об этом см. также: Чубарьян А.О. Предисловие // Россия и Британия. Вып. 3. В мире английской истории. Памяти академика В.Г. Трухановского. М., 2002. С. 5; Давидсон А.Б. Мастер биографического жанра // Там же. С. 32.

124

Daline V., Soboul A., Saitta A. Inventaire des manuscrits et des imprimas de Babeuf. Paris, 1966. См. рец. М. Домманже (Revue d’histoire economique et sociale. 1967. N 4. P. 554–555) и Е.В. Киселевой (НиНИ. 1968. № 1. C. 161–162).

125

Бабеф Г. Сочинения. В 4 т. Т 1. M., 1975–1982; Ouvres de Babeuf. T. 1. Paris, 1978.

126

Pages choisies de Babeuf. Paris, 1935; Babeuf. Textes choisis. Paris, 1951; idem. Textes choisis. Paris, 1965; idem. Le tribun du peuple (1794–1796). Textes choisis. Paris, 1969.

127

О причинах см.: Гордон А.В. Великая французская революция в советской историографии. М., 2009. С. 56, 197 и др.

128

Лукин Н.М. Максимилиан Робеспьер // Лукин Н.М. Избранные труды. Т 1. М., 1960. С. 15–156; Он же. Ленин и проблема якобинской диктатуры // Там же. С. 322–388; Манфред А.З. О природе якобинской власти // ВИ. 1969. № 5. С. 92–107; Он же. Три портрета эпохи Великой французской революции. М., 1978; Адо А.В. К вопросу о социальной природе якобинской диктатуры // НиНИ. 1972. № 1. С. 149–157.

129

См., например: Ревуненков В.Г. Марксизм и проблемы якобинской диктатуры. Л., 1966; Он же. Парижские санкюлоты эпохи Великой французской революции. Л., 1971; Он же. Якобинская республика и ее крушение. Л., 1983. См. рец. А.В. Адо на последнюю книгу (ВИ. 1986. № 8. С. 134–140), где высказан ряд возражений.

130

Далин В.М. Историки Франции XIX–XX веков. М., 1981. С. 79, 280. См. также: Выступление на симпозиуме в секторе истории Франции Института всеобщей истории АН СССР 20 мая 1970 г. Проблемы якобинской диктатуры // ФЕ – 1970. М., 1972. С. 279–284; Он же. Lénine et le Jacobinisme // ÄHRE 1971. N 203. P. 89–112.

131

Далин В.М. Гракх Бабеф… С. 592.

132

Далин В.М. Падение первой республики (от 9 термидора до 18 брюмера) // История Франции. В 3 т. Т 2. М., 1973. С. 71.

133

Далин В.М. Предисловие // Манфред А.З. Великая французская революция. М., 1983. С. 12.

134

Далин В.М. Гракх Бабеф… С. 592.

135

О пересмотре такого подхода некоторыми современными российскими исследователями см.: Чепурина М.Ю. Указ. соч. С. 210–211.

136

Далин В.М. Гракх Бабеф… С. 382.

137

См.: Манфред А.З. Великая французская буржуазная революция XVIII века. М., 1956. С. 8; Он же. Великая французская революция. С. 17.

138

Черняк Е.Б. 1794-й год. Некоторые актуальнте проблемы исследования Великой французской революции // НиНИ. 1989. № 1. С. 78–79.

139

Туган-Барановский Д.М. О проблемах изучения нисходящей фазы революции // Актуальные проблемы изучения истории Великой французской революции (материалы «круглого стола» 19–20 сентября 1988 г.). М., 1989. С. 184.

140

Бовыкин Д.Ю. Революция окончена? Итоги Термидора. М., 2005. С. 5.

141

См., например: Болховитинов Н.Н. Новое мышление и изучение Великой французской революции XVIII в. // Актуальные проблемы изучения истории Великой французской революции. С. 20–39; Молчанов Н.Н. Монтаньяры. М., 1989.

142

См. рецензии А.В. Адо на книги А.З. Манфреда «Три портрета эпохи Великой французской революции» (М., 1978) (НиНИ. 1979. № 2. С. 199) и «Великая французская революция» (М., 1983) (ВИ. 1985. № 6. С. 130).

143

Сидорова Л.А. Советские историки послевоенного поколения: собирательный образ и индивидуализирующие черты // История и историки -2004. Историографический вестник. М., 2005. С. 219.

144

[Адо А.В.] Письмо Шен-Ченсиню // Вестник Московского университета. Серия 8: История. 1996. № 5. С. 27, 32.

145

См., например: Далин В.М. Было ли гедистское движение единым? // НиНИ. 1964. № 5. С. 96–108 (перепечатано в: Далин В.М. Люди и идеи.

C. 167–188); Он же. Альфонс Мерргейм и его «конфиденциальная переписка» // Европа в новое и новейшее время. С. 365–412 (перепечатано в: Далин В.М. Люди и идеи. С. 294–343; Он же. Из истории социальной мысли во Франции. С. 143–194); Он же. Гюстав Эрве и Домела Ньювенгуйс. (Из архива Домелы Ньювенгуйс // ФЕ – 1966. М., 1967. С. 261–267; Он же. Бакунист в двадцатом столетии. (Джеймс Гильом и французский синдикализм) // ФЕ – 1971. М., 1973. С. 195–224.

146

Далин В.М. Стачка почтовиков и кризис Всеобщей конфедерации труда // Далин В.М. Из истории социальной мысли во Франции. С. 141–142.

147

Далин В.М. Альфонс Мерргейм и его «конфиденциальная переписка» // Там же. С. 189.

148

Далин В.М. Всеобщая конфедерация труда в начале первой империалистической войны // ФЕ – 1964. М., 1965. С. 240.

149

Далин В.М. Было ли гедистское движение единым? // Далин В.М. Люди и идеи. С. 188.

150

Основные исследования В.М. Далина по истории французского социалистиского движения, а также посвященные деятелям Французской революции опубликованы в указанных нами двух его сборниках статей – «Люди и идеи» и «Из истории социальной мысли во Франции», которые далеко не полностью отражают широкий круг его интересов.

151

См.: Библиография трудов Виктора Моисеевича Далина (1902–1985) и литература о нем. С. 70–72.

152

Далин В.М. Историки Франции XIX–XX веков.

153

См.: Кареев Н.И. Французская революция в марксистской историграфии в России. Вступление и публикация Д.А. Ростиславлева // Великая французская революция и Россия / под ред. А.В. Адо, В.Г. Сироткина. М., 1989. С. 196–209; Loukine N. La Révolution française dans les travaux des historiens soviétiques // AHRF. 1928. N 2. P. 128–138; Дунаевский В.А. Великая французская революция в советской историографии (1917–1941 гг.) // История и историки. Историография всеобщей истории. М., 1966. С. 45–88; Он же. Советская историография новой истории Запада. С. 76–113; Вебер Б.Г. Историографические проблемы. М., 1974. С. 201–330.

154

Далин В.М. Указ. соч. С. 81, 87.

155

Своеобразие развития советской науки в изучении Французской революции позднее было критически освещено А.В. Адо. См.: Адо А.В. Французская революция в советской историографии // Исторические этюды о Французской революции. С. 310–318. И автор этих строк предпринял еще в 1988 г. робкую попытку если не научной интерпретации, то, по крайней мере, констатации явно односторонного подхода, проявлявшегося советскими историками в изучении Французской революции: Погосян В.А. О некоторых аспектах истории Французской революции // Актуальные проблемы изучения истории Великой французской революции. С. 197–201.

156

Далин В.М. Указ. соч. С. 257.

157

Там же. С. 204.

158

Там же. С. 209.

159

Там же. С. 236.

160

Там же. С. 240.

161

Блуменау С.Ф. Споры о революции во французской исторической науке второй половины 60-х – 70-х годов. Брянск, 1994. Гл. 4.

162

Далин В.М. Указ. соч. С. 242.

163

Далин В.М. Указ. соч. С. 241–248. См. также: Он же. К. Маркс и Великая французская революция // ФЕ – 1983. М., 1985. С. 11–19.

164

Несомненно, прав М. Вовель, утверждающий, что эта оценка Ф. Броделя была каплей «бальзама на душу» В.М. Далина. См.: Вовель М. Виктор Далин – поклонник Броделя // ФЕ – 2007. М., 2007. С. 262.

165

Берг Д.Ф. Бродель и «Анналы» // ФЕ – 1982. М., 1984. С. 258. О негативном отношении Ф. Броделя к «третьему поколению» «Анналов» см. также: Смирнов В.П. Фернан Бродель: жизнь и труды // ФЕ – 2002. С. 98–99.

166

Там же. С. 257. О его почтительном отношении к В.М. Далину см. также: Vovelle M. Les aventures de la raison. Paris, 1989. P. 127.

167

Вовель М. Указ. соч. С. 257.

168

Daniel J. Les révolutions de François Furet // Nouvel observateur. 1997. N 1706. P. 39. С непредвзятых позиций творчество Ф. Фюре недавно оценила М. Озуф. См.: Озуф М. Франсуа Фюре // ФЕ – 2002. С. 147–157.

169

Daline V. Hommes et idées. Moscou, 1983. P. 343–426.

170

Из письма Ф. Броделя В.М. Далину от 5 декабря 1983 г. Письмо было нам предоставлено М.В. Далиным.

171

Письмо П. Барраля автору от 16 января 1988 г. // Личный архив

B. А. Погосяна. См. также рецензии Ж. Годшо (AHRF. 1983. N 254. P 639–641) и К. Мазорика (Humanité. 12 novembre 1983) на его книгу «Hommes et idées».

172

Cobb R. The Police and the People. French Popular Protest. 1789–1820. Oxford, 1970; idem. Reactions to the French Revolution. Oxford, 1972.

173

Далин В.М. Пути и перепутья Ричарда Кобба // Далин В.М. Историки Франции XIX–XX веков. С. 150. Впервые статья была опубликована под иным заглавием: «О новых работах Ричарда Кобба» // ФЕ – 1973. М., 1975.

C. 260–273.

174

Godechot J. Un jury pour la Revolution. Paris, 1974. P. 366.

175

О критике взглядов Р Кобба В.М. Далиным см. подробно: Гордон А.В. Указ. соч. С. 253–270.

176

Там же. С. 267.

177

Там же. С. 28.

178

Там же. С. 253.

179

Оболенская С.В. Памяти Виктора Моисеевича Далина // Исторические этюды о Французской революции. С. 17.

180

Летом 1983 г. в Узком я спросил у Виктора Моисеевича, к чему хорошому приведет для французов установление во Франции власти левых сил? Мгновенно преклонив голову, он приумолк.

181

Далин В.М. Строили историю.

182

Цит. по: Погодин С.Н. Очерки русской историографии (конец XIX – начало XX века). СПб., 2017. С. 329–330.

183

«План проведения заседания Ученого совета Института всеобщей истории АН СССР, посвященного 70-летию доктора исторических наук, профессора В.М. Далина» // НИОР РГБ. Ф. 772. К. 38. Ед. хр. 1. Л. 2.

184

Некрич А. Указ. соч. С. 373.

185

Гордон А.В. Историки железного века. С. 307. Об этом мне рассказала и И.А. Манфред – старшая дочь А.З. Манфреда.

186

Там же. С. 306.

187

Цит. по: Thuillier G., Tulard J. Les écoles historiques. Paris, 1990. P. 5.

188

Письмо Э. Леверса автору от 13 декабря 2010 г. // Личный архив В.А. Погосяна.

189

Schiappa J.-M. Gracchus Babeuf avec les Égaux. Paris, 1991. P. 18.

190

Манфред А.З. Милица Васильевна Нечкина – мастер исторического повествования // Проблемы истории общественной мысли и историографии. (К 75-летию академика М.В. Нечкиной). М., 1976. С. 24.

191

См., например: Нечкина М.В. Василий Осипович Ключевский. История жизни и творчества. М., 1974; Иллерицкий В.Е. Сергей Михайлович Соловьев. М., 1980; Золотарев В.П. Историческая концепция Н.И. Кареева: содержание и эволюция. Л., 1988; ЦыганковД.А. Профессор В.И. Герье и его ученики. М., 2010; Малинов А.В., Погодин С.Н. Владимир Иванович Герье. СПб., 2010; Ученый в эпоху перемен: Н.И. Кареев в 1914–1931 гг. Исследования и материалы / авт. – сост. Е.А. Долгова. М., 2015.

192

См., например: Галкин И.С. Н.М. Лукин – революционер, ученый. М., 1984; Юзбашян К.Н. Академик Иосиф Абгарович Орбели, 1887–1961. М., 1986; Дунаевский В.А., Цфасман А.Б. Николай Михайлович Лукин. М., 1987; Гневушева Е.И. Академик Александр Андреевич Губер. М., 1987; Чистякова Е.В. Михаил Николаевич Тихомиров (1893–1965). М., 1987; Чапкевич Е.И. Евгений Викторович Тарле. М., 1977; Он же. Пока из рук не выпало перо. Жизнь и деятельность академика Евгения Викторовича Тарле. Орел. 1994; Каганович Б.С. Евгений Викторович Тарле и петербургская школа историков. СПб., 1995; Он же. Сергей Федорович Ольденбург. Опыт биографии. Петербург, 2006; Он же. Русские медиевисты первой половины XX века. М., 2007; Он же. Евгений Викторович Тарле. Историк и время. СПб., 2014; Горская Н.А. Борис Дмитриевич Греков. М., 1999; Мезин С.А. Русский историк И.И. Голиков. Саратов, 1991; Панеях В.М. Творчество и судьба историка: Борис Александрович Романов. СПб., 2000; Твардовская В.А. Б.П. Козьмин. Историк и современность. М., 2003; Бовыкин Д.Ю. Анатолий Васильевич Адо: образ и память. Саратов, 2007; Лагно А.Р. Вячеслав Петрович Волгин. М., 2012; Егорова С.Д. Историк В.А. Бутенко. Портрет на фоне эпох. Сыктивкар, 2013.

193

Портреты историков. Время и судьбы. Т 1. Отечественная история / отв. ред. Г.Н. Севостьянов, Л.Т. Мильская. М.; Иерусалим, 2000; Т 2. Всеобщая история / отв. ред. Г.Н. Севостьянов, Л.П. Маринович, Л.Т. Мильская. М.; Иерусалим, 2000; Т 3. Древний мир и Средние века / отв. ред. Г.Н. Севостьянов. М., 2004; Т. 4. Новая и новейшая история / отв. ред. Г.Н. Севостьянов. М., 2004; Т. 5. Средние века. Новая и новейшая история / отв. ред. Г.Н. Севостьянов. М., 2010.

194

Репина Л.П. Историческая наука на рубеже XX–XXI вв. Социальные теории и историографическая практика. М., 2011. С. 319.

195

Первоначальный вариант опубликован в: ФЕ – 2002. С. 8–20.

196

Его имя по праву отражено во многих российских энциклопедиях и биографических словарях. См.: Российская еврейская энциклопедия. Т 1. 2-е изд., испр. и доп. М., 1994. С. 412; Энциклопедический словарь Московского университета. Исторический факультет. М., 2004. С. 113–114; Большая российская энциклопедия. Т 8. М., 2007. С. 255; Новая российская энциклопедия. В 12 т. Т V (1). М., 2008. С. 417; Чернобаев А.А. Историки России XX века: Биобиблиографический словарь. Т 1: А-Л. С. 260; Профессора Московского университета 1755–2004: Биографический словарь. Т 1: А-Л. М., 2005. С. 372; Российская историческая энциклопедия. Т 5. М., 2017. С. 446447.

197

См.: Библиография трудов Виктора Моисеевича Далина (1902–1985) и литература о нем. С. 70–87.

198

Отетим, что и другие его советские коллеги были гораздо больше оценены за рубежом, чем в СССР. См., например: Гинцберг Л.И., Поздеева Л.В. Аркадий Самсонович Ерусалимский (1901–1965) // Портреты историков. Время и судьбы. Т 2. С. 352; Иванов Р.Ф. Алексей Владимирович Ефимов (18961971) // Там же. С. 370; Якобсон В.А. Игорь Михайлович Дьяконов (1915–1999) // Портреты историков. Время и судьбы. Т 3. С. 64.

199

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 60. Ед. хр. 8. Л. 3 [в архиве А.З. Манфреда сохранилась трехстраничная машинописная копия этого ходатайства, при том с поправками карандашом].

200

См.: Дубровский А.М. Власть и историческая мысль в СССР (19301950-е гг.). М., 2017. С. 534.

201

Смирнов В.П. От Сталина до Ельцина: автопортрет на фоне эпохи. М., 2011. С. 485.

202

См. рецензию В.М. Далина на книгу: Тарле Е.В. Краткий очерк истории Европы (1814–1919). 2-е изд. Л., 1929 // Книга и революция. 1929. № 15/16 [под псевдономом К. Винтер]. См. также: Далин В.М. Выступление на методологической секции от 18 декабря 1930 г. // ИМ. 1931. № 21. С. 55–60. О гонениях, которым подергался Е.В. Тарле в 1920-1930-х гг., в том числе самим Сталиным, написано немало, однако я предпочитаю предложить читателю книгу А.В. Гордона, более подробно и, что для нас важнее, разносторонне осветившего этот вопрос: Гордон А.В. Власть и революция: советская историография Великой революции. 1918–1941. Саратов, 2005. С. 76–90.

203

См.: Погосян В.А. Доклад В.М. Далина «О Тарле» // ФЕ – 2016. Протестные движения в эпоху Французской революции и Первой империи. М.,

2016. С. 244–294.

204

Далин В.М., Ефимов А.В., Лукин Н.М., Фридлянд Г.С. Указ. соч.

205

АРАН. Ф. 359. Оп. 2. Ед. хр. 312. Л. 33.

206

Каганович Б.С. Евгений Викторович Тарле. Историк и время. С. 177.

207

Там же. С. 146.

208

Там же.

209

Оболенская С.В. В.М. Далин – почетный доктор Безансонского университета // ФЕ – 1985. М., 1987. С. 310–311.

210

Цит. по: Лукин Н.М. Новейшая эволюция Альбера Матьеза // ИМ. 1931. Т 21. С. 40.

211

См.: MathiezA. «Choses de Russie Soviétique» // AHRF. 1931. N 2. P. 149151. См. также: Полемика Альбера Матьеза с советскими историками 19301931 гг. / предисл. В.А. Дунаевского // НиНИ. 1995. № 4. С. 205–207.

212

См. об этом: FrigugliettiJ. Albert Mathiez historien révolutionnaire (18741932). Paris, 1974. P. 210–216; Полемика Альбера Матьеза с советскими историками 1930–1931 гг. С. 199–211; Дунаевский В.А. Николай Михайлович Лукин (1885–1940) // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 2. С. 316–317; Poghosyan V. Sur la polémique entre Albert Mathiez et les historiens soviétiques // АHRF. 2017. N 387. P. 31–54.

213

См. письмо А. Матьеза Ц. Фридлянду от 20 декабря 1930 г. // Полемика Альбера Матьеза с советскими историками 1930–1931 гг. С. 205; Poghosyan V. Op. cit. P. 54.

214

Фридлянд Ц. «Казус Матьеза» // Борьба классов. 1931. № 1. С. 104. О всесторонней и объективной оценке этой, скорее, политизированной, чем научной дискуссии см.: Гордон А.В. Указ. соч. С. 93–96, 230–232; Poghosyan V. Op. cit.

215

См., например: Молчанов Н.Н. Указ. соч. С. 555.

216

Daline V. Hommes et idées. P. 5.

217

Vovelle M. La bataille du Bicentenaire de la Révolution française. Paris,

2017. P. 224.

218

Легран Р. Памяти профессора В.М. Далина // ФЕ – 2002. С. 54.

219

См. его трогательные воспоминания о нем: Daline V. Hommage à Albert Soboul. Un ami fidèle. // AHRF. 1983. N 253. P. 359–363.

220

Vovelle M. Op. cit. P. 224.

221

Об оценках Ф. Броделя и Ж. Годшо см. в главе I.

222

Poghosyan V. La correspondance d’Albert Soboul avec les histroriens soviétiques. P. 76.

223

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 43. Ед. хр. 2. Л. 27.

224

АРАН. Ф. 1667 (В.М. Хвостов). Оп. 1. Ед. хр. 400. Л. 1.

225

Assemblée générale (16 juin 1963) // AHRF. 1963. N 174. P. 523.

226

НИОР РГБ. Ф. 684 (Б.Ф. Поршнев). К. 29. Ед. хр. 33. Л. 9 об.

227

Его самокритическое выступление было сочтено неубедительным. Председательствовавший на этом собрании его коллега по работе в ЦК РКСМ и соавтор учебного пособия «Рабочая книга по истории для I, II, III годов обучения школ крестьянской молодежи» М.С. Зоркий резюмировал: «Ты плохо каешься!» См.: Далин М.В. Посильный комментарий к некоторым событиям жизни Виктора Моисеевича Далина. С. 31.

228

Волкогонов Д.А. Троцкий. Политический портрет. Кн. 2. М., 1992. C. 188.

229

В этой связи, чтобы получить представление о царившей в стране обстановке, можно вспомнить свидетельство А.И. Солженицына, который в своей книге приводит характерный разговор одного из начальников конвоя со своим подчиненным. На вопрос, за что дали одному из заключенных 25 лет, последний ответил: «Да ни за что». На это начальник конвоя возразил: «Врешь. Ни за что – десять дают». См.: Солженицын А.И. Архипелаг ГУЛАГ. 19181956. Опыт художественного исследования. Т 1. М., 1990. С. 210.

230

Федоров И. Политическая слепота и беспочвенность. Журнал «Историк марксист» за 1936 год // Правда. 1937. 20 марта.

231

Мосолов В.Г. Указ. соч. С. 322.

232

Там же. С. 316. См. об этом также: Далин М.В. «Запечатленные моменты» из жизни В.М. Далина – пламенного революционера и трепетного поклонника музы Клио. С. 24–30.

233

Мосолов В.Г. Указ. соч. С. 315–316.

234

Kun M. Daline opposant // Etudes babouvistes. 2007. N 4/5. P. 48. Выражаю свою благодарность моему французскому коллеге Гийому Лансеро, приславшему мне копии статей о В.М. Далине, опубликованных в этом журнале.

235

Tchertkova G. A propos de l’article de Miklos Kun. Une lettre de Galina Tchertkova (s. d.) // Ibid. P. 50.

236

«Краткая биография» // АРАН. Ф. 425. Оп. 2. Д. 72. Л. 3.

237

«Аттестационная комиссия при президиуме Коммунистической академии. Ученая карточка соискателя ученой степени и звания» // Там же. Л. 2–2 об. См.: Там же. Л. 5 (второй документ не озаглавлен).

238

См., например: Троцкий Л. Новый курс (Письмо к партийным совещаниям) // Правда. 1923. 11 декабря; Он же. Новый курс // Там же. 1923. 29 декабря.

239

Волкогонов Д.А. Указ. соч. С. 24.

240

Смородин П., Тарханов О., Петровский П., Павлов Д., Рогов Вл., Леонов Ф, Белоусов С., Полифем, Васютин В. К вопросу о двух поколениях // Правда. 1924. 1 января. См. об этом также: Письмо ко всему коммунистическому активу // Там же. «“Старики’à и молодежь в нашей партии» // Там же.

1923. 14 декабря; Лозовский А. Старики и молодежь в коммунистическом движении России и Запада // Там же. 1923. 30 декабря; Открытое письмо т. Троцкому членов РКП, учащихся вузов и рабфаков г. Москвы // Там же.

1924. 9 января; Письмо в редакцию. О двух партийных поколениях // Там же. 1924. 10 января; Открытое письмо тов. Троцкому членов РКП, учащихся вузов и рабфаков г. Москвы (окончание) // Там же. 1924. 11 января; Смородин, Петровский, Тарханов, Павлов, Рогов, Леонов, Васютин, Белоусов, Полифем. Еще раз о двух поколениях // Там же. 1924. 16 января.

241

Волкогонов Д.А. Указ. соч. С. 24.

242

Далин В., Федоров М., Шохин А., Авербах Леопольд, Безыменский А., Пеньков Н., Делюсин Ф., Трейвас Б., Дугачев М. К вопросу о двух поколениях // Правда. 1924. 16 января.

243

См.: Троцкий Л. Новый курс. М., 1924. С. 100–104.

244

Там же. С. 100.

245

Tchertkova G. Op. cit. P. 50.

246

Волкогонов ДА. Указ. соч. Кн. 1. М., 1992. С. 375.

247

См.: Там же.

248

Kun M. Op. cit. P. 42.

249

Авербах Леопольд, Шохин Ан., Трейвас Б., Пеньков Н., Далин В., Федоров М., Дугачев М., Делюсин Ф., Безыменский А. Письмо к товарищам // Правда. 1924. 21 декабря.

250

Там же.

251

Далин М.В. «Запечатленные моменты» из жизни В.М. Далина – пламенного революционера и трепетного поклонника музы Клио. С. 29.

252

Tchertkova G. Op. cit. P. 51.

253

АРАН. Ф. 425. Оп. 2. Д. 72. Л. 5.

254

Tchertkova G. Op. cit. P. 50.

255

Чернявский Г. Лев Троцкий. М., 2012. С. 354.

256

См. об этом в главе I.

257

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 43. Ед. хр. 2. Л. 16.

258

Гордон А.В. Великая французская революция в советской историографии. С. 237.

259

В.М. Далин полностью не реабилитирован и по сей день, в отличие от Е.В. Тарле, который был полностью реабилитирован в 1967 г., по заявлению одного из его биографов Е.И. Чапкевича, отметившего в этой связи: «После неоднократного обращения в Военную прокуратуру 20 июня 1967 г. Военная коллегия Верховного суда СССР приняла постановление, по которому Тарле был реабилитирован посмертно, как гласит этот документ, в связи с отсутствием события преступления». См.: Чапкевич Е.И. Пока из рук не выпало перо. Жизнь и деятельность академика Евгения Викторовича Тарле. С. 105.

260

Гордон А.В. Историки железного века. С. 120. А.И. Солженицын в этой связи метко заметил: «Освободились-то мы еще очень мало – головы да рты, но по плечи мы увязали по-прежнему в болоте рабства». Солженицын А.И. Указ. соч. Т 3. М., 1990. С. 427.

261

Гордон А.В. Указ. соч. С. 143.

262

Гуревич А.Я. История историка. М.; СПб., 2012. С. 155.

263

Далин В.М. Полвека изучения истории Франции. С. 10.

264

См. об этом: Godechot J. Op. cit. P. 311–313.

265

Смирнов В.П. Виктор Моисеевич Далин // Исторические этюды о Французской революции. С. 21.

266

Матенадаран. Ф. Я. Манандяна. Ед. хр. 790. Л. 1.

267

Лагно А.Р. Указ. соч. С. 179.

268

См.: Далин В.М. Благороднейший человек. (Из воспоминаний о В.П. Волгине) // ФЕ – 1979. М., 1981. С. 5–14. См. также: Он же. Полвека изучения истории Франции. С. 16–31.

269

АРАН. Ф. 1604. Оп. 4. Ед. хр. 385. Л. 9.

270

Марат Ж.П. Избранные произведения. Т 3 / пер. и комм. В.М. Далина. М., 1956.

271

Насколько это ни парадоксально, в одном из биобиблиографических словарей В.М. Далина и В.М. Хвостова, наряду с Е.В. Тарле и В.П. Волгиным, представили учителями А.З. Манфреда. См.: Чернобаев А.А. Указ. соч. Т 2: М-Я. С. 22.

272

Далин М.В. К истории создания «четвертого портрета» (из эпистолярного наследия Виктора Моисеевича Далина) // ФЕ – 2006. Наполеон и его время. К 100-летию А.З. Манфреда (1906–1976). М., 2006. С. 70.

273

Оболенская С.В. Памяти Виктора Моисеевича Далина. С. 11.

274

Борисов Ю.В. Указ. соч. С. 414. На одну из причин, не имевшую ничего общего с научными дарованиями А.З. Манфреда, препятствовавшей его избранию академиком, обратил внимание Ю.И. Рубинский: «Терновый венец диссидента его не прельщал. Однако ему всегда претило ползание “по-пластунски”, не поднимать головы, чтобы не попасть под перекрестный огонь противника. Поскольку же в противниках, завистниках, недоброжелателях недостатка у него не было никогда, он находил в себе мужество открыто противостоять им, не бояться конфронтации, а порой даже провоцировал ее сам. Было в нем что-то не только от язвительного Вольтера, но и от задорного, непочтительного к авторитетам галльского петуха-Шантеклера». Рубинский Ю.И. А.З. Манфред и Франция // Россия и Франция: исторический опыт XVIII–XIX веков. С. 21. В подтверждение этих слов сошлемся на свидетельство вдовы А.З. Манфреда Н.В. Кузнецовой, сообщившей мне в 1979 г., что незадолго до злополучных выборов 1976 г. в АН СССР, где ее муж собирался баллотироваться, к нему обратились с предложением написать биографию Л.И. Брежнева, к 70-летию со дня рождения Генерального секретаря ЦК КПСС. А.З. Манфред дипломатично отказался от этого лестного предложения, а Н.В. Кузнецова так обьяснила его поведение: «Он бы перестал уважать себя».

275

НАА. Ф. 1169 (А.Р. Иоаннисян). Оп. 1. Д. 257. Л. 48.

276

См.: Известия. 1976. 24 декабря; Советская культура. 1976. 24 декабря; Литературная газета. 1977. 26 января; ВИ. 1977. № 3. С. 219. К сожалению, некоторые современные российские историки ошибочно называют его академиком. См.: Наполеон Бонапарт: pro et contra. Личность и деяния Наполеона Бонапарта в оценках российских исследователей. Антология / авт. – сост. О.В. Соколов. СПб., 2012. С. 774; Ивченко Л.Л. Кутузов. М., 2012. С. 219.

277

См.: Сапиро П. Бальзак без маски. М., 2003. С. 475; Труайя А. Оноре де Бальзак. М., 2006. С. 440.

278

Цвейг С. Бальзак. М., 1962. С. 459; Моруа А. Прометей, или жизнь Бальзака. М., 1988. С. 571; Тайяндье Ф. Бальзак. М., 2013. С. 193.

279

Цит. по: Вюрмсер А. Бесчеловечная комедия. М., 1967. С. 604. То же написала о Д. Дидро А.А. Акимова: «Людовик XV помешал Дидро стать “бессмертным”, то есть французским академиком, но не смог ему помешать стать бессмертным, то есть живущим и после смерти». См.: Акимова А. Дидро. М., 1963. С. 474.

280

Д’Онт Ж. Гегель, биография. СПб., 2012. С. 391.

281

Манфред А.З. Три портрета эпохи Великой французской революции. М., 1978; Он же. Великая французская революция; Он же. Napoléon Bonaparte. Moscou, 1980.

282

См., например: Далин В.М. Последние годы (по записным книжкам А.З. Манфреда) // ФЕ – 1981. М., 1983. С. 166–174; Он же. Французская печать о «Наполеоне Бонапарте» А.З. Манфреда // ФЕ – 1982. С. 256–257 [под псевдономом И. Мохов]; Daline V. Albert Manfred // AHRE 1978. N 231. P. 153–155.

283

См., например: Оболенская С.В. Человек, обладавший даром привлекать сердца // ФЕ – 1981. С. 165. То же констатировала в личном разговоре со мной хорошо знавшая их Н.В. Емельянова.

284

Там же. С. 161–162.

285

АРАН. Ф. 1604. Оп. 4. Ед. хр. 385. Л. 12.

286

НиНИ. 1975. № 4. С. 207–210.

287

Нечкина М.В. Общество Соединенных славян // ИМ. 1926. Т 1. С. 154174.

288

АРАН. Ф. 1820 (М.В. Нечкина). Оп. 1. Ед. хр. 560. Л. 7.

289

НиНИ. 1976. № 4. С. 181–183.

290

См. его письмо к А.З. Манфреду от 5 февраля 1976 г.: НИОР РГБ. Ф. 772. К. 45. Ед. хр. 10. Л. 26.

291

См. об этом также в его отзыве на книгу А.Р. Иоаннисяна «Революционно-коммунистическое движение во Франции в 1840–1841 гг.»: Иоаннисян А.Р. Неизданные произведения / сост., авт. предисл. и комм. В.А. Погосян. Ереван, 2009. С. 168. О его отношении к нему см. в главе IV.

292

К слову, причины отъезда Александра Сергеевича косвенно раскрыл и обосновал А.Я. Гуревич в своих воспоминаниях: «Стали уезжать и историки. Одни считали, что здесь их недооценили, их таланты могут расцвести только на другой, более ухоженной почве». См.: Гуревич А.Я. Указ. соч. С. 241. Отметим, что таланат А.С. Кана на самом деле расцвел за пределами его родины. Его по праву избрали членом Академии наук не только Швеции, но и Норвегии.

293

См.: Старостин Е.В. Указ. соч. С. 56.

294

См.: Библиография трудов Виктора Моисеевича Далина (1902–1985) и литература о нем. См. также: Фендель И. (рец. на кн.: Фридлянд Ц. История Западной Европы, 1789–1914. Ч. 2. М., 1928) // ИМ. 1930. Т 17. С. 104–106.

295

Бальзак О. Собр. соч. В 24 т. Т. 13. М., 1960. С. 399.

296

Белоусова З.С., Погосян В.А. Виктор Моисеевич Далин (1902–1985) // НиНИ. 1989. № 5. С. 174–188.

297

История второго Интернационала. Т 1–2. М., 1965–1966;Маркс-историк. М., 1969; История Франции. Т 1–3. М., 1972–1973.

298

Кропоткин П.А. Великая французская революция 1789–1793. М., 1979.

299

Лукин Н.М. Избранные труды. В 3 т. Т 1–3. М., 1960–1963; Волгин В.П. Очерки истории социалистических идей. С древности до конца XVIII в. М., 1975;Он же. Очерки истории социалистических идей. Первая половина XIX в. М., 1976;Он же. Развитие общественной мысли во Франции в XVIII веке. М., 1977; Он же. Французский утопический коммунизм. М., 1979; Он же. Статьи и выступления. М., 1979.

300

См.: Библиография трудов Виктора Моисеевича Далина (1902–1985) и литература о нем. С. 84–86.

301

Далин В.М. Неизвестная рукопись Бабефа // ФЕ – 1958. С. 184–205.

302

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 45. Ед. хр. 30. Л. 10.

303

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 55–55 об.

304

Оболенская С.В. Первая попытка истории «Французского ежегодника» // ФЕ – 2002. С. 78.

305

Академик Марков его характеризовал как «нашего дорогого друга многих лет». См.: Письмо В. Маркова автору от 21 октября 1990 г. // Личный архив В.А. Погосяна.

306

Далин В.М. Полвека изучения истории Франции. С. 20.

307

Речь идет о книге: Legran R. Babeuf et ses compagnons de route. Paris, 1981.

308

Легран Р. Указ. соч. С. 54.

309

Оболенская С.В. В.М. Далин – почетный доктор Безснсонского университета. С. 311.

310

Гордон А.В. Встречи с В.М. Далиным // ФЕ – 2002. С. 49, 53.

311

Калмыков Н.П. Евгений Михайлович Жуков (1907–1980) // Портреты историков. Время и судьбы. Т 4. С. 198.

312

Туган-Барановский Д.М. Туган-Барановский Михаил Иванович: жизнь и идеи. Волгоград, 2015. По свидетельству ученицы Д.М. Туган-Барановского Е.П. Пискуновой, В.М. Далина он «всегда считал своим главным учителем». См.: Пискунова Е.П. Джучи Михайлович Туган-Барановский: путь ученого // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 4: История. 2016. № 1. С. 146.

313

Vovelle M. Op. cit. P. 224.

314

Гуковский А.И. Как я стал историком // История СССР. 1965. № 6. C. 85.

315

См. его многочисленные рецензии, написанные в 1896–1915 гг.: Из литературного наследия академика Е.В. Тарле. М., 1981. С. 81–115.

316

НИОР РГБ. Ф. 263 (А.Н. Савин). К. 30. Ед. хр. 13а. Л. 1–1 об. А.Н. Савин положительно откликнулся на его предложение, сразу же опубликовав в «Анналах» рецензию на одно иностранное издание: Савин А.Н. Военный Молох. (По поводу книги Репингтона) // Анналы. 1922. № 2. С. 247–254.

317

Из литературного наследия академика Е.В. Тарле. С. 210–211.

318

Гордон А.В. Указ. соч. С. 49.

319

Цит. по: Думова Н.Г. Владимир Григорьевич Трухановский (19142000) // Портреты историков. Время и судьбы. Т 4. С. 498.

320

Письмо А.С. Кана автору от 17 ноября 2012 г. // Личный архив В.А. Погосяна.

321

Первоначальный вариант опубликован в: ФЕ – 2012. 200-летний юбилей Отечественной войны 1812 года. М., 2012. С. 428–437.

322

Suratteau J.-R. Jacques Godechot et le Directoire // AHRF. 1990. N 281. P. 329.

323

Fnguglietti J. Op. cit.

324

Матьез А. Французская революция. Ростов/н Д., 1995; Он же. Как побеждала Великая французская революция. М., 2001.

325

Godechot J. Un jury pour la Révolution. P. 301.

326

См.: La Fontaine. Le paysan du Danube // La Fontaine. Fables. T. 2. Paris, 1980. P. 174–178.

327

См., например: Friguglietti J. La querelle Mathiez-Aulard et les origines de la Société des études robespierristes // AHRE 2008. N 353. P. 63–94.

328

Gauthier F. Albert Mathiez, historien de la Révolution française // AHRE 2008. N 353. P. 97.

329

Godechot J. Op. cit. P. 297–299; Friguglietti J. Op. cit. P. 71–89; idem. La querelle Mathiez-Aulard et les origines de la Société des études robespierristes. P. 63–94.

330

Mathiez A. La vie chère et le mouvement social sous la terreur. Paris, 1927. Эту книгу советские историки считали его лучшей работой. См., например: Фридлянд Ц. «Казус» Матьеза. С. 103.

331

SoboulA. Comprendre la Révolution. Paris, 1981. P. 294; idem. La civilisation et la Révolution française. T. 2. La Révolution française. Paris, 1983. P. 31–32.

332

Матьез А. Французская революция. Т 1–3. Л.; М., 1925–1930; Он же. Борьба с дороговизной и социальное движение в эпоху террора. М.; Л., 1928; Он же. Новое о Дантоне. М., 1928; Он же. Как побеждала Великая французская революция. М., 1928; Он же. Термидорианская реакция. М., 1931.

333

Авербух Р., Далин В., Фрейберг Н., Куниский С., Лукин Н., Моносов С., Старосельский Я., Завитневич С. [Письмо к Альберу Матьезу] // Полемика Альбера Матьеза с советскими историками 1930–1931 гг. С. 206.

334

Кондратьева Т. Большевики – якобинцы и призрак термидора. М., 1993. С. 149.

335

Рыбаков А. Тридцать пятый и другие годы. М., 1989. С. 174.

336

Письмо А. Матьеза Ц. Фридлянду от 20 декабря 1930 г. // Полемика Альбера Матьеза с советскими историками 1930–1931 гг. С. 205.

337

Gauthier F. Op. cit. P. 97.

338

Ibid. P. 98.

339

Матьез А. Вести из Советской России // Полемика Альбера Матьеза с советскими историками 1930–1931 гг. С. 210–211.

340

См.: Чапкевич Е.И. Евгений Викторович Тарле (1874–1955) // Портреты историков. Время и судьбы. Т 2. С. 327.

341

Матьез А. Указ. соч. С. 210.

342

См., например: Лукин Н.М. Альбер Матьез (1874–1932) // ИМ. 1932. № 3 (25). С. 83–84.

343

См.: Зайдель Г. и Цвибак М. Классовый враг на историческом фронте. Доклады Г. Зайделя и М. Цвибака о Тарле и Платонове и их школах и прения на объединенном заседании Института истории при ЛОКА и Ленинградского отделения Общества историков-марксистов. М.; Л., 1931.

344

Письмо А. Матьеза Ц. Фридлянду от 20 декабря 1930 г. С. 204–205; Матьез А. Указ. соч. С. 207–210.

345

Матьез А. Вести из Советской России. С. 205, 208.

346

Цит. по: Лукин Н.М. Новейшая эволюция Альбера Матьеза. С. 40.

347

Awerbuch R., Daline V., Freïberg N., Kounisski S., Loukine N., Monossov S., Starosselski J., Zavitnévitch I. [Lettre à Albert Mathiez] // AHRF. 1931. N 2. P. 149–151. См. также русский перевод: Полемика Альбера Матьеза с советскими историками 1930–1931 гг. С. 205–207.

348

Лукин Н.М. Указ. соч. С. 38–43; Он же. Альбер Матьез. С. 60–86; Фридлянд Ц. Указ. соч. С. 100–105; Лотте С. Робеспьерист в роли «левого» термидорианца. (Матьез как историк Великой французской революции) // Проблемы марксизма. 1931. № 8/9. С. 161–186.

349

Лукин Н.М. Новейшая эволюция Альбера Матьеза. С. 42–43; Фридлянд Ц. Указ. соч. С. 100.

350

См. об этом: FrigugliettiJ. Albert Mathiez historien révolutionnaire (18741932). P. 210–216;Полемика Альбера Матьеза с советскими историками 1930–1931 гг. С. 199–211; Дунаевский В.А. Николай Михайлович Лукин (1885–1940). С. 316–317; Гордон А.В. Власть и революция: советская историография Великой французской революции. 1918–1941. С. 93–96.

351

Письмо А. Матьеза Ц. Фридлянду от 20 декабря 1930 г. С. 204, 205; Матьез А. Указ. соч. С. 208.

352

Фридлянд Ц. Указ. соч. С. 104.

353

Там же.

354

Матьез А. Указ. соч. С. 208.

355

Там же. С. 210.

356

Гордон А.В. Указ. соч. С. 95.

357

См., например: Молчанов Н.Н. Указ. соч. С. 555.

358

Godechot J. Op. cit. P. 311.

359

FrigugliettiJ. Op. cit. P 210–216.

360

См., например: Манфред А.З. Николай Михайлович Лукин // Европа в новое и новейшее время: сб. статей памяти академика Н.М. Лукина. М., 1966. С. 3–20; Гавриличев В.А. Из истории изучения в СССР Великой французской революции. Наталия Павловна Фрейберг // Там же. С. 162–174; Дунаевский В.А., Цфасман А.Б. Николай Михайлович Лукин.

361

Лукин Н.М. Избранные труды в трех томах. Т 1. М., 1960. С. 218–229, 489–491, 491–496.

362

См.: Оболенская С.В. В.М. Далин – почетный доктор Безансонского университета. С. 310–311.

363

Советская историческая энциклопедия. Т 9. М., 1966. С. 185; Большая советская энциклопедия. Т 15. М., 1974. С. 514–515.

364

Далин В.М. Историки Франции XIX–XX веков.

365

Галкин И.С. Указ. соч. С. 120.

366

Mathiez A. Choses de Russie Soviétique. P. 149–155.

367

Дунаевский В.А. Предисловие // Полемика Альбера Матьеза с советскими историками 1930–1931 гг. С. 200, 202.

368

Гордон А.В. Указ. соч. С. 95.

369

Письмо А. Матьеза Ц. Фридлянду от 20 декабря 1930 г. С. 205.

370

Кондратьева Т. Указ. соч.

371

Mathiez A. La réaction thermidorienne. Introduction de Y. Bosc et F. Gauthier. Paris, 2010.

372

Mathiez A. La réaction thermidorienne. Paris, 1929.

373

Bosc Y., Gauthier F. Introduction à la réédition // Mathiez A. La réaction thermidorienne. P. 7–54.

374

MathiezA. Le bolchévisme et le jacobinisme. Paris, 1920.

375

Bosc Y., Gauthier F. Op. cit. P. 15.

376

Ibid. P. 15–16.

377

Bosc Y., Gauthier F. Op. cit. P. 16.

378

Ibid. P. 17.

379

Ibid. P. 20.

380

La version russe de cet article a été publiée dans l’Annuaire d’études françaises – 2012. Moscou, 2012. P. 428–437. Sa version française que je présente aux lecteurs des AHRF, est revue et complétée. [Первоначальный вариант опубликован в: AHRF. 2017. N 387. P. 31–54].

381

Jean-René Suratteau. Jacques Godechot et le Directoire // AHRF. 1990. N 281. P. 329.

382

James Friguglietti. Albert Mathiez historien révolutionnaire (1874–1932). Paris: Société des études robespierristes, 1974.

383

Voir par exemple: Albert Mathiez. La Révolution française. Rostov-sur-le-Don: Feniks, 1995 (en russe); idem. Comment la Révolution française a remporté une victoire. Moscou: Liberkom, 2001 (en russe) (il s’agit de son livre sur La victoire de l’an II. Esquisses historiques sur la défense nationale. Paris: Félix Alcon, 1916), etc.

384

Florence Gauthier. Albert Mathiez, historien de la Révolution française // AHRF. 2008. N 353. P. 96.

385

Georges Lefebvre. Albert Mathiez // AHRF 1932. N 51. P. 105; Albert Troux. Albert Mathiez à Nancy (1908-[19]09) et à Besançon (1911–1920) // Ibid. P. 240; Jacques Godechot. Un jury pour la Révolution. Paris: Robert Laffont, 1974. P. 301.

386

Louis Gattschakl. L’influence d’Albert Mathiez sur les études historiques aux /tats-Unis // AHRF. 1932. N 51. P. 228.

387

Claudine Hérody-Pierre. Robert Schnerb, un historien dans le sincle 19001962. Une vie autour d’une thnse. Paris: L’Harmattan, 2011. P. 46.

388

Serge Bianchi. Le rT1lfe de Maurice Dommanget dans le vie de la SER et des AHRF (1913–1976) // AHRF. 2008. N 353. P. 151.

389

Nikolaï Kareiev. Choses vécues et éprouvées. Leningrad: Éditions de l’Université de Leningrad, 1990. P. 218–219 (en russe).

390

Département scientifique des manuscrits de la Bibliothèque d’/tat russe. Fonds 119 (Kareiev). Carton 32. Dossier 37. P. 1–2.

391

Voir la lettre de Monod à Kareiev du 2 novembre 1907 // Ibid. P. 3.

392

Voir la lettre de Sée à Kareiev du 5 juillet 1930 // Ibid. Dossier 21. P. 3.

393

Voir son rapport du 9 avril 1925 lors de l’Assemblée générale de la Société des études robespierristes // AHRF. 1925. N 9. P. 271.

394

Département scientifique des manuscrits de la Bibliothèque d’/tat russe. Fonds 119 (Kareiev). Carton 32. Dossier 33. P. 1–1 recto verso. Il s’agit des Ouvres de Maximilien Robespierre. T. 3. Correspondance de Maximilien et Augustin Robespierre, recueillie et publiée par Georges Michon. Paris: Félix Alcan, 1926.

395

Nikolaï Kareiev. Les derniers travaux des historiens russes sur la Révolution française (1912–1924) // AHRF. 1925. N 9. P. 252–262; Maria Boukovetzkaya. Les derniers ouvrages des historiens russes sur la Révolution française (MM. Loukine, Zakher et Wainstein) // AHRF. 1926. N 15. P. 225–232; Nikolaï Loukine. La Révolution française dans les travaux des historiens soviétiques // AHRF. 1928. N 2. P. 128–138.

396

Albert Mathiez. Les travaux russes sur l’histoire de la Révolution française // AHRF. 1927. N 24. P. 589–592. Tarlé a constaté dans ses souvenirs sur ses missions scientifiques en France dans les années vingt que «les Français s’intéressaient, comme auparavant, aux études russes sur l’histoire française». Voir: Eugène Tarlé. En France (de brèves impressions) // Chercheur scientifique. 1927. N 7–8. P. 59 (en russe).

397

Les Archives de l’Académie des Sciences de la Russie. Fonds 627 (E. Tarlé). Inventaire 6. Dossier 67. P. 15.

398

Lettre d’Eugène Tarlé à Olga Tarlé du 31 août 1924 // De l’héritage littéraire de l’académicien E.V Tarlé. Moscou: Naouka, 1981. P. 211 (en russe).

399

Voir: S. Glagoléva-Danini. L’étude scientifique de la Grande révolution. Le quarantième anniversaire de La Révolution française, la revue d’Aulard // Annales. T. II. 1922. P. 41–58 (en russe); Sergeï Oldenbourg. Ernest Renan (28 février 1823–1923) // Ibid. T. III: 1923. P. 3–4 (en russe); Olga D[obiach]-R[ojdenstvenskaya]. Ernest Lavisse // Ibid. T. IV: 1924. P. 256–261 (en russe); N. S. Izmaïlova. Revue historique // Ibid. T. IV. P. 275–276 (en russe).

400

Voir la recension de Maria Boukovetzkaya sur la traduction russe du livre de Louis Madelin sur La révolution française (T. 1–2. Moscou, 1922) et celle de N. Radtzig sur le livre d’Henri Sée Les idées politiques en France au XVIIIe siècle (Paris, 1920), publiées respectivement dans les: Annalesю. T. III. 1923. P. 272273; Ibid. T. IV: 1924. P. 275–276.

401

Lettre d’Eugène Tarlé à Olga Tarlé du 13 novembre 1924 // De l’héritage littéraire de l’académicien E.V. Tarlé. P. 214 (en russe).

402

Les Archives de l’Académie des Sciences de la Russie. Fonds 627. Inventaire 3. Dossier 3. P. 1.

403

Ibid. P. 2.

404

Lettre d’Eugnne Tarlé à Olga Tarlé du 4 septembre 1924 // De l’héritage littéraire de l’académicien E.V Tarlé. P. 211 (en russe). Sur leurs relations trns amicales voir aussi: Souvenir d’E.V. Tarlé sur le travail dans les archives occidentales. (Avant-propos, publication et commentaires de Boris Kaganovitch), Dialogue avec le temps // Almanach de l’histoire intellectuelle. 1999. N 1/99. P. 346 (en russe).

405

Les Archives de l’Académie des Sciences de la Russie. Fonds 627. Inventaire 4. Dossier 140. P. 22–22 recto verso.

406

Ibid. p. 23.

407

Rappelons que Tarlé a organisé la publication d’un article sur lui dans les Annales: S. Glagoléva-Danini. L’étude scientifique de la Grande révolution. Le quarantinme anniversaire de La Révolution française… art. cit. (en russe). Remarquons, que l’activité scientifique d’Aulard a été analysée aussi en URSS par Loukine: Nikoläi Loukine. Alphonse Aulard (1849–1928) // Historien marxiste. 1928. T. 10. P. 71–88 (en russe). On y a publié son Histoire politique de la Révolution française en traduction russe quatre fois (la derninre publication a vu le jour en 1938).

408

Voir: Boris Kaganovitch. Sur la biographie d’E.V Tarlé (fin des années 1920-début des années 1930) // Histoire nationale. 1993. N 4. P. 85 (en russe).

409

Voir la lettre d’Eugnne Tarlé à Olga Tarlé du 4 septembre 1924: De l’héritage littéraire de l’académicien E.V. Tarlé. P. 211 (en russe).

410

L.S. Nikolskaya. L’établissement des contacts entre l’URSS et la France dans la sphnre de la science et de la culture (1919–1928) // Annuaire d’études françaises – 1970. Moscou: Naouka, 1972. P. 178 (en russe).

411

Lettre d’Eugène Tarlé à Olga Tarlédu 31 août 1924 // De l’héritage littéraire de l’académicien E.V Tarlé. P. 211 (en russe).

412

Lettre d’Eugène Tarlé à Olga Tarlé du 1er aobt 1926 // Ibid. P. 220 (en russe).

413

Voir: Courrier de l’Académie des Sciences de l’Union Soviétiques des Républiques Socialistes. VIIe série // Département des sciences sociales. 1928. N 8-10. P. 444–445 (en russe); Notes sur les savants membres correspondants de l’Académie des Sciences de l’URSS du département des sciences sociales, élus le 31 janvier 1929. Leningrad, 1930. P. 8. Voir aussi: Boris Kaganovitch. B. Eugène Viktorovitch Tarlé. L’historien et le temps. Saint-Pétersbourg: Éditions de l’Université européenne de Saint-Pétersbourg, 2014. P. 111 (en russe).

414

Albert Mathiez. La vie chère et le mouvement social sous la terreur. Paris: Payot, 1927. Les historiens soviétiques considèrent ce livre comme sa meilleure étude. Voir par exemple: Grigori Friedland. Le “cas’à de Mathiez // La lutte des classes. 1931. N 1. P. 103 (en russe).

415

Jacques Godechot. Les révolutions (1770–1799). Paris: Presses universitaires de France, 1986. P. 272.

416

Ibid. P. 274; Albert Soboul. Comprendre la Révolution. Paris: Maspero, 1981. P. 294; idem. La civilisation et la Révolution française. T. 2: La Révolution française. P. 31–32.

417

Voir: Jacques Godechot. Un jury pour la Révolution. P. 297–299; James Friguglietti. La querelle Mathiez-Aulard et les origines de la Société des études robespierristes // AHRF 2008. N 353. P. 63–94; Florence Gauthier. Albert Mathiez, historien de la Révolution française. P. 98–101. D’après le témoignage de Victor Daline, Mathiez considérait Aulard comme un journaliste, et non comme un historien: Victor Daline. Sur l’histoire de la pensée sociale en France. Moscou: Naouka, 1984. P. 7 (en russe). Godechot a témoigné ce même fait: Jac-que Godechot. Un jury pour la Révolution. P. 304.

418

Alexeï Vasioutinski. Des revues historiques françaises (1926–1927) // Historien-marxiste. 1928. T. 8. P. 192–199 (en russe); Natalia Freïberg. Des revues historiques françaises (1928/29) // Ibid. 1929. T. 14. P. 186–191 (en russe).

419

Vladimir Dounaïevski V. L’historiographie soviétiques sur l’historie moderne des pays d’Occident 1917–1941. Moscou: Naouka, 1979. P. 302 (en russe).

420

Albert Mathiez. La Révolution française. T. 1–3. Leningrad; Moscou: Kniga, 1925–1930 (en russe); idem. La vie chnre et le mouvement social sous la terreur. Moscou;Leningrad: Éditions étatiques, 1928 (en russe); idem. Comment la Révolution française a remporté une victoire. Moscou: Krasnaya presniya, 1928 (en russe); idem. Autour de Danton. Moscou; Leningrad: Moskovski* rabotchi*, 1928 (en russe); idem. La réaction thermidorienne. Moscou; Leningrad: Sotzekgiz, 1931 (en russe).

421

Voir par exemple: Nikolaï Loukine. La récente évolution de Mathiez // Historien-marxiste. 1931. T. 21. P. 38, 40 (en russe).

422

Rebeka Awerbuch, Victor Daline, Natalia Freïberg, Solomon Kounisski, Nikolaï Loukine, Sergeï Monossov, Jakov Starosselski, I. Zavitnévitch [Lettre à Albert Mathiez], AlbertMathiez. Choses de Russie Soviétique // AHRF. 1931. N 2. P. 150. Voir aussi: Nikolaï Loukine. La récente évolution de Mathiez. P. 40.

423

Tamara Kondratieva. Bolcheviks et Jacobins. Itinéraire des analogues. Paris: Payot, 1989. P. 186.

424

Anatoli Rybakov. L’an 35 et les autres années. Moscou: Sovetski* pisatel, 1989. P. 174 (en russe).

425

Voir la lettre de Mathiez à Friedland du 20 décembre 1930: La polémique d’Albert Mathiez avec les historiens soviétiques en 1930–1931 [publications de documents] / avant-propos de V. Douna*evski // Histoire moderne et contemporaine. 1995. N 4. p. 205 (en russe).

426

Yannick Bosc, Florence Gauthier. Introduction à la réédition d’Albert Mat-hiez // La réaction thermidorienne. Paris: La Fabrique, 2010. P. 16.

427

Ibid. P. 15–16.

428

Voir: Claudine Hérody-Pierre. Robert Schnerb. P. 40.

429

Voir sur cette période de sa vie: Boris Kaganovitch. Eugène Viktorovitch Tarlé // L’historien et le temps. P. 129–161. Il y a lieu de rappeler que Tarlé n’a été complètement réhabilité qu’en 1967, à titre posthume, grâfce à l’intervention d’Eugnne Tchapkévitch, l’un de ses biographes, auprès de la Cour Suprême de l’URSS. Voir: Eugène Tchapkévitch. Pendant que la plume n’est pas tombée de ses mains. // La vie et l’activité de l’académicien Eugène Viktorovitch Tarlé. Oriol: Éditions d’«Oriol», 1994. P. 105 (en russe). D’ailleurs, François Furet se trompe en remarquant qu’on avait précipité Tarlé de l’Académie des sciences au Goulag. Voir: François Furet. La Révolution en débat. Paris, 1999. P. 183.

430

NikolaïLoukine. Albert Mathiez (1874–1932) // Historien-marxiste. 1932. N 3. P. 83 (en russe).

431

Albert Mathiez. Choses de la Russie Soviétique. P. 156–157.

432

Voir par exemple: Nikolaï Loukine. Albert Mathiez (1874–1932). P. 83–84; Varoujean Poghosyan. Le rapport de V.M. Daline “Sur Tarlé’à // Annuaire d’études françaises – 2016. Moscou: Institut d’histoire générale, 2016. P. 244–294 (en russe).

433

Grigori Zaydel, Mikhaïl Tsvibak. L’ennemi de classe sur le front historique. Moscou;Leningrad: Éditions étatiques sociales économiques, 1931 (en russe).

434

Voir: Ibid. P. 3–6; Grigori Friedland. Le “cas’à de Mathiez. P. 104; Nikolaï Loukine. Albert Mathiez (1874–1932). P. 83–84. Voir aussi la communication de Jakov Starosselski sur «Les dernières recherches de la science historique sur la Grande révolution française» présentée à la réunion de la Société des historiens marxistes le 5 décembre 1930. Voir les: Archives de l’Académie des Sciences de la Russie. Fonds 377 (Société des historiens marxistes auprès de l’Académie Communiste du Comité Exécutif Central de l’URSS). Inventaire 2. Dossier 48. P. 18.

435

Michel Bouchemakine. Le neuf Thermidor dans la nouvelle littérature historique // AHRF 1930. N 5. P. 401–410. Voir à ce propos: Yannick Bosc, Florence Gauthier. Introduction à la réédition. P. 19. Remarquons que le grand intérêt qu’avait suscité la publication de cet article dans les AHRF est montré par la traduction russe de celui-ci, ainsi que des commentaires de Mathiez, conservés dans les archives de la Société des historiens marxistes. Voir les: Archives de l’Académie des Sciences de la Russie. Fonds 377. Inventaire 2. Dossier 81. P. 1–9.

436

Voir la lettre de Mathiez à Friedland du 20 décembre 1930: La polémique d’Albert Mathiez avec les historiens soviétiques en 1930–1931. P. 205; voir aussi: Albert Mathiez. Choses de la Russie Soviétique. P. 152.

437

Yannick Bosc, Florence Gauthier. Introduction à la réédition. P. 16.

438

Lettre de Mathiez à Friedland du 20 décembre 1930 //La polémique d’Albert Mathiez avec les historiens soviétiques en 1930–1931. P. 205.

439

Rebeka Awerbuch, Victor Daline, Natalia Freïberg, Solomon Kounisski, Nikolai Loukine, Sergeï Monossov, JakovStarosselski, I. Zavitnévitch [Lettre à Albert Mathiez]. P. 149–151.

440

Grigori Friedland. Le “cas’à de Mathiez. P. 100–105; Nikolaï Loukine. La récente évolution de Mathiez. P. 38–43; idem. Albert Mathiez (1874–1932). P. 60–86; Sophie Lotté. Robespierriste dans le rTfe d’un thermidorien de «gauche». (Mathiez historien de la Grande révolution française) // Problèmes du marxisme. 1931. N 8/9. P. 161–186 (en russe).

441

NikolaïLoukine. La récente évolution de Mathiez. P. 39; idem. Albert Mathiez (1874–1932). P. 60.

442

Albert Mathiez. Choses de la Russie Soviétique. P. 152.

443

Grigori Friedland. Le “cas’à de Mathiez. P. 100; Nikolaï Loukine. La récente évolution de Mathiez. P. 43.

444

Voir: James Friguglietti. Albert Mathiez historien révolutionnaire.P. 210216; Vladimir Dounaïevski. Nikola «Mikha «lovitch Loukine (1885–1940), dans Portraits des historiens. Le temps et les destins // Histoire universelle. T. 2. Moscou; Jérusalem: Ouniversitetskaya kniga, 2000. P. 316–317 (en russe); idem. Avant-propos // La polémique d’Albert Mathiez avec les historiens soviétiques. P. 199–201; Alexandre Gordon. Le pouvoir et la révolution: l’historiographie soviétique de la Grande révolution française. 1918–1941. Saratov: Naoutchnaya kniga, 2005. P. 93–96 (en russe).

445

Michel Bouchemakine. Le neuf Thermidor dans la nouvelle littérature historique. P. 401 (note de Mathiez).

446

Albert Mathiez. Choses de la Russie Soviétique. P. 153.

447

Yannick Bosc, Florence Gauthier. Introduction à la réédition. P. 20.

448

Jean Dautry. Albert Mathiez, historien de la Révolution française // AHRF. 1962. N 168. P. 133.

449

Albert Mathiez. Choses de la Russie Soviétique. P. 154.

450

Lettre de Mathiez du 20 décembre 1930 à G. Friedland // La polémique d’Albert Mathiez avec les historiens soviétiques en 1930–1931. P. 204, 205; Albert Mathiez. Choses de Russie Soviétique. P. 153.

451

Grigori Friedland. Le “cas’à de Mathiez. P. 104.

452

Ibid.

453

NikolaïLoukine. La récente évolution de Mathiez. P. 42.

454

Albert Mathiez. Choses de Russie Soviétique. P. 154.

455

Michel Bouchemakine. Le neuf Thermidor dans la nouvelle littérature historique. P. 401 (note de Mathiez).

456

Nikolaï Loukine. La récente évolution de Mathiez. P. 41.

457

Albert Mathiez. Choses de Russie Soviétique. P. 156.

458

Alexandre Gordon. Le pouvoir et la révolution. P. 95.

459

Jean Dautry. Albert Mathiez, historien de la Révolution française.

460

Jacques Godechot. Un jury pour la Révolution. P. 311.

461

James Friguglietti. Albert Mathiez historien révolutionnaire… P. 210–216.

462

Nikolaï Loukine. Ouvres choisies en trois tomes. T. 1. Moscou: Éditions de l’Académie des Sciences de l’URSS, 1960. P. 218–229, 489–491, 491–496 (en russe).

463

Voir Bibliographie des nuvres de N. M. Loukine dans: Ibid. T. 3. Moscou: Éditions de l’Académie des Sciences de l’URSS, 1963. P. 493 (en russe).

464

Voir: Varoujean Poghosyan. Parmi les historiens. Erevan: Edit Print, 2011. P. 21–22 (en russe).

465

Victor Daline. Sur l’histoire de la pensée sociale en France. P. 7.

466

Ibid.

467

Svetlana Obolenskaya. VM. Daline – doctor honoris causa de l’Université de Besançon // Annuaire d’études françaises – 1985. Moscou: Naouka, 1987. P. 310311 (en russe).

468

Victor Daline. Avant-propos // Albert Manfred. La Grande révolution française. Moscou: Naouka, 1983. P. 7 (en russe).

469

Voir: Victor Daline. Hommes et idées. De l’histoire du mouvement révolutionnaire et socialiste en France. Moscou: Naouka. P. 26 (en russe); idem. Historiens de la France des XIXe-XXe siècles. Moscou: Naouka, 1981. P. 132 (en russe).

470

Victor Daline. De la part du rédacteur; Loukine N.N. O uvres choisies en trois tomes. T. 1. P. 14 (en russe).

471

Encyclopédie historique soviétique. T. 9. Moscou: Sovetskaya encyclopédia, 1966. P. 185;Grande encyclopédie soviétique. T. 15. Moscou: Sovetskaya encyclopédia, 1974. P. 514–515.

472

La lettre d’Albert Mathiez à Jean Longuet // Annuaire d’études françaises – 1982. Moscou: Naouka, 1984. P. 164–165 (en russe); Jacques Godechot. Albert Mathiez // Ibid. P. 165–173 (en russe). Il s’agit de la traduction russe de ses souvenirs publiés dans les AHRF en 1959. Voir: Jacques Godechot. Mes souvenirs sur Albert Mathiez // AHRF. 1959. N 156. P. 97–109.

473

VictorDaline. Historiens de la France des XIXe-XXe siècles. P. 130.

474

Albert Manfred. La révolution française bourgeoise de la fin du XVIIIe siècle (1789–1794). Moscou: Éditions étatiques pédagogiques, 1950. P. 34 (en russe). Voir aussi la deuxième édition: idem. La Grande révolution bourgeoise française du XVIIIe siècle (1789–1794). Moscou: Éditions de la littérature politique, 1956. P. 83 (en russe).

475

Jean Dautry. Albert Mathiez, historien de la Révolution française. P. 140.

476

Albert Manfred. La Grande révolution française du XVIIIe siècle. Moscou: Éditions en langues étrangères, 1961. P. 89.

477

Albert Manfred. La Grande révolution française. Moscou: Naouka, 1983, p. 70 (en russe).

478

Il en était de même pour Alexandre Molok, collègue de Daline, ayant traité Tarlé dans les années trente d’«historien de la bourgeoisie contre-révolutionnaire». Voir: Vladimir Dounaïevski, Arkadi Tsphasman, Flourance Molok. Alexandre Ivanovitch Molok (1898–1977) // Portraits des historiens. Le temps et les destins. Historie moderne et contemporaine. T. 4. Moscou: Naouka, 2004. P. 314 (en russe). Or, d’après le témoignage de son fils, il a beaucoup regretté ultérieurement sa position négative envers Tarlé et ses discours contre lui. Voir: Flourance Molok. Des souvenirs sur le père-historien et ses collègues // Klio. 2003. N 4 (23). P. 210.

479

Voir: Albert Manfred. Nikola «Mikha «lovitch Loukine // L’Europe au temps moderne et contemporaine. Recueil d’article à la mémoire de N.M. Loukine. Moscou: Naouka, 1966. P. 3–20 (en russe); Valentin Gavrilitchev. De l’histoire de l’étude en URSS de la Grande Révolution française. Natalia Pavlovna Fre «berg // Ibid. P. 162–174 (en russe); Anatoli Sloutskiy. Grigori Solomonovitch Friedland (1896–1937), docteur es sciences historiques, professeur // Histoire et historiens. Historiographie de l’histoire universelle. Moscou: Naouka, 1966. P. 387–389 (en russe); Vladimir Dounaïevski, Arkadi Tsphasman. Nikola «Mikha «lovitch Loukine. Moscou: Naouka, 1987 (en russe).

480

Nikolaï Moltchanov. Montagnards. Moscou: Molodaya gvardiya, 1989. P. 555 (en russe); Vladlen Sirotkine. Napoléon et la Russie. Moscou: Olma Presse, 2000. P. 333 (en russe).

481

Ilya Galkine. N.M. Loukine, révolutionnaire et savant. Moscou: Éditions de l’Université de Moscou, 1984. P. 120 (en russe).

482

Vladimir Dounaïevski. L’historiographie soviétiques d’historie moderne des pays de l’Occident 1917–1941. P. 267 (en russe).

483

Albert Mathiez. Choses de Russie Soviétique. P. 149–155.

484

Vladimir Dounaïevski. La polémique d’Albert Mathiez avec les historiens soviétiques. P. 200, 202.

485

Alexandre Gordon. Le pouvoir et la révolution: l’historiographie soviétique de la Grande révolution française. 1918–1941. P. 95.

486

James Friguglietti. La querelle Mathiez-Aulard et les origines de la Société des études robespierristes. P. 94.

487

Voir la lettre de Mathiez du 20 décembre 1930 à Grigori Friedland: La polémique d’Albert Mathiez avec les historiens soviétiques en 1930–1931. P. 205.

488

Первоначальный вариант опубликован в: ФЕ – 2010. Источники по истории Французской революции XVIII в. и эпохи Наполеона. М., 2010. С. 410–432.

489

SuratteauJ.-R. Jacques Godechot et le Directoire. P. 329.

490

Godechot J. Mes souvenirs sur Albert Mathiez // AHRF. 1959. N 156. P. 104–105.

491

Godechot J. Un jury pour la Révolution. P. 285.

492

Ibid. P 316–317.

493

Godechot J. La Révolution dans le Midi toulousain. Toulouse, 1986. См. о его многоплановой деятельности в этом направлении: Fournier G. Jacques Godechot et le Midi toulousain // AHRF. 1990. N 281. P. 318–328.

494

См. неполный список его трудов: Bibliographie des travaux de Jacques Godechot // Godechot J. Regards sur l’époque révolutionnaire. Toulouse, 1980. P. 11–26.

495

См.: Гордон А.В. Великая французская революция в советской историографии. С. 108–109.

496

См. об этом: Чепурина М.Ю. Указ. соч. С. 271–294.

497

Mathiez A. Le Directoire du 11 brumaire an IV au 18 fructidor an V, publié d’après les manuscrits de l’auteur par Jacques Godechot. Paris, 1934; Lefebvre G. Le Directoire. Paris, 1946.

498

GodechotJ. Un jury pour la Révolution. P. 305. Досадно, что издание книги А. Матьеза было недавно, по недоразумению, приписано Ж. Лефевру. См.: Delacroix C, Dosse F., Garcia P. Les courants historiques en France XIXe – XXe siècle. /dition revue et augmentée. Paris, 2009. P. 180.

499

Примечательно, что сам А. Собуль, человек исключительно скромный, себя не считал специалистом по истории Директории, о чем он сам сказал мне в июне 1978 г. в Ясной Поляне при нашем совместном посещении дома-музея Л.Н. Толстого.

500

Godechot J. La propagande royaliste aux armées sous le Directoire. Paris, 1933; idem. La contre-révolution. Doctrine et action, 1789–1804. Paris, 1961.

501

Godechot J. Les commissaires aux armées sous le Directoire. Paris, 1937. T. 1–2; idem. Les institutions de la France sous la Révolution et l’Empire. Paris, 1951.

502

Как это ни парадоксально, о его еврейском происхождении, о чем он не раз упоминал, Ж. Ле Гофф и П. Тубер с изумлением узнали от автора этих строк в г. Павловске при посещении императорского дворца российского венценосца в октябре 1989 г.

503

См. о нем: Soboul A. Une conscience religieuse au temps de la Révolution, l’abbé Grégoire (1750–1831) // Soboul A. Portraits de révolutionnaires. Paris, 1986. P. 137–156; Chopelin C., Chopelin P. L’obscurantisme et les Lumières. Itinéraire de l’abbé Grégoire évêque révolutionnaire. Paris, 2013. P. 95–108.

504

Отметим, что при оккупации Франции немeцкие власти приказали разъединить памятник Грегуара в Люневилле. См.: Chopelin C., Chopelin P. Указ. соч. С. 208.

505

Godechot J. La Révolution française et les Juifs (1789–1799) // AHRF. 1976. N 223. P. 47. Отметим, что первые его научные статьи были посвящены истории еврейской общины Нанси. См. об этом: Gainot B. La contribution de Jacques Godechot aux Annales historiques de la Révolution française // AHRF 2008. N 353. P. 114.

506

См. о его плодотворном сотрудничестве с журналом: Gainot B. Op. cit. P. 114–116.

507

См.: Дунаевский В.А. Великая французская революция в советской историографии (1917–1941 гг.). С. 45–88; Далин В.М. Изучение Великой французской революции в СССР // Далин В.М. Историки Франции XIXXX веков. С. 65–95; Пименова Л.А. О советской историографии Великой французской революции (1979–1986 гг.) // Великая французская революция и Россия. С. 119–125. Отрадно, что Д.Ю. Бовыкин недавно написал обстоятельный аналитический обзор на эту тему в плане изучения современной российской науки: Бовыкин Д.Ю. О современной российской историографии Французской революции XVIII века (полемические заметки) // НиНИ. 2007. № 1. С. 48–73. См. также: Таньшина Н.П. К 150-летию изучения Французской революции в России: от Герье до «новой русской школы» // НиНИ. 2018. № 6. С. 131–135.

508

Petitfrere C. Jacques Godechot (1907–1989) // ÄHRE 1990. N 281. P. 317. Он также вспоминал различные мысли о жизни и о науке, которыми делился с ним Ж. Годшо. И выражал ему свою беспредельную признательность за осознание «цены свободы» [курсив наш. – В. П.]. См.: Там же.

509

См. рец. Ж. Годшо на книгу Furet F. Penser la Révolution française (Paris, 1979) // AHRF. 1979. N 235. P. 135–139. Рус. пер.: Годшо Ж. О книге Ф. Фюре // ФЕ – 1979. С. 255–260.

510

Адо А.В. Очередная атака на марксистскую концепцию Французской революции конца XVIII века // ВИ. 1973. № 4. С. 178–180.

511

AHRF. 1979. N 235. P 138.

512

Godechot J. La Grande Nation. L’expansion révolutionnaire de la France dans le monde de 1789 à 1799. T. 1–2. Paris, 1956; 2Iime éd.: 1983; idem. Les révolutions (1770–1799). Paris, 1963; 4Iime éd.: 1986; idem. L’Europe et l’Amérique а l’époque napoléonienne. Paris, 1967.

513

См. об этом: Gainot B. Op. cit. P. 124–126.

514

См., например: Манфред А.З. Великая французская революция XVIII в. и современность. (К 175-летию революции) // НиНИ. 1964. № 4. С. 59–74; Он же. О некоторых спорных и нерешенных вопросах историографии Великой французской революции // ФЕ – 1976. М., 1978. С. 172–173; Собуль А. Классическая историография Французской революции. О нынешных спорах // Там же. С. 157–159; Soboul A. La civilisation et la Révolution française. T. 2. La Révolution française. P. 35, 38–39.

515

GodechotJ. Un jury pour la Révolution. P. 358–360.

516

Godechot J. Soboul, tel que je l’ai connu // AHRF. 1982. N 250. P. 544.

517

См.: Godechot J. La Grande Nation. 2Iime éd. P. 9.

518

Godechot J. Soboul, tel que je l’ai connu. P. 544.

519

Собуль А. Указ. соч. С. 158; Манфред А.З. О некоторых спорных и нерешенных вопросах историографии Великой французской революции. С. 173.

520

См. об этом: Bétourné O., Hartig A.I. Penser l’histoire de la Révolution. Deux siècles de passion française. Paris, 1989. P. 123.

521

Манфред А.З. Великая французская революция XVIII в. и современность. (К 175-летию революции). C. 59–74.

522

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 39. Ед. хр. 52. Л. 1.

523

Там же. К. 47. Ед. хр. 10. Л. 17. См. также: Manfred A.Z. Die Grosse Französische Revolution des 18. Jahrhunderts und die Gegenwart // Studien über die Revolution. Herausgegeben von Manfred Kossok. Berlin, 1971. S. 173.

524

Godechot J. Op. cit. P 544.

525

Vovelle M. Jacques Godechot, historien de la Révolution française // ÄHRE 1990. N 281. P. 305; см. также: Petitfrère C. Op. cit. P. 314–315; Gainot B. La place de l’historiographie italienne dans l’Huvre de Jacques Godechot sur le Triennio // I lumi e la revoluzione francese nel debattito italiano del XX secolo. Firenze, 2010. P. 144.

526

Godechot J. La Révolution française. Chronologie commentée, 1787–1799. Paris, 1988; idem. Lère des Révolutions // L’état de la France pendant la Révolution (1789–1799). Sous la direction de Michel Vovelle. Paris, 1988. P. 12–16.

527

См. об этом: Bétourné O., Hartig A.I. Op. cit. P. 32–33.

528

Годшо Ж. Революционная экспансия в Европе и Америке // Великая французская революция и Россия. С. 82–90.

529

Манфред А.З. О некоторых спорных и нерешенных вопросах историографии Великой французской революции. С. 172, 173.

530

К В.М. Далину с просьбой помочь им в приобретении советских изданий неоднократно обращались и многие другие его зарубежные коллеги, что и побудило Е.В. Киселеву не без иронии как-то сказать: «Эти французы Виктора Моисеевича разорят».

531

Погосян В.А. Павел I и Людовик XVIII // ФЕ – 1980. М., 1982. С. 204210.

532

Письмо Ж. Годшо автору от 20 июня 1983 г. // Личный архив В.А. Погосяна.

533

Письмо В.М. Далина автору от 9 ноября 1983 г. // Личный архив В.А. Погосяна.

534

Погосян В.А. Роялисты, Директория и выборы 1797 года // НиНИ. 1988. № 2. С. 247–262.

535

Письмо Ж. Годшо автору от 1 октября 1988 г. // Личный архив В.А. Погосяна.

536

Письмо Ж. Годшо автору от 30 марта 1989 г. // Личный архив В.А. Погосяна.

537

К слову, недавно то же констатировал, ссылаясь на документы Архива внешней политики Великобритании, Д.Ю. Бовыкин. См.: Бовыкин Д.Ю. Король без королевства. Людовик XVIII и французские роялисты в 17941799 гг. М., 2016. С. 511.

538

Письмо Ж. Годшо автору от 28 мая 1989 г. // Личный архив В.А. Погосяна.

539

Итенберг Б.С. Россия и Великая французская революция. М., 1988.

540

Письмо Ж. Годшо автору от 12 февраля 1989 г. // Личный архив

B. А. Погосяна.

541

Mathiez A. Les travaux russes sur l’histoire de la Révolution française. P. 589.

542

Дунаевский В.А, Цфасман А.Б. Указ. соч.; Пименова Л.А. Дворянство накануне Великой Французской революции. М., 1986.

543

Письмо Ж. Годшо автору от 19 августа 1988 г. // Личный архив В.А. Погосяна.

544

Письмо Ж. Годшо автору от 12 февраля 1989 г. // Личный архив В.А. Погосяна.

545

AHRF. 1990. N 281. P 363–368.

546

Письмо А.В. Адо автору от 2 декабря 1990 г. // Личный архив В.А. Погосяна.

547

Письмо А.В. Адо автору от 12 января 1991 г. // Личный архив В.А. Погосяна. К слову сказать, его позицию неоднократно поддерживали и мои французские коллеги. См. письма автору С. Бианши от 11 февраля 1991 г., Б. Гэно от 10 апреля 1991 г. Однако самым страстным поборником расширения нашего сотрудничества стал бывший главный редактор «Исторических анналов Французской революции» Э. Леверс, о чем свидетельствуют его многочисленные письма ко мне.

548

Karéiev N. La Révolution française dans la science historique russe // La Révolution française. 1902. T. 42: Avril. P. 321–345; Idem. Les travaux russes sur l’époque de la Révolution française depuis dix ans // Bulletin de la société d’histoire moderne. 1912. T. 2. P. 132–144; Idem. Les derniers travaux des historiens russes sur la Révolution française (1912–1924) // AHRF. 1925. N 9. P. 252–262; Idem. «Russie» // «Histoire et historiens depuis cinquante ans. Méthodes, organisation et résultats du travail historique de 1876 à 1926». Paris, 1927. T. 1. P. 341–370; Idem. Les études sur l’histoire de France en Russie depuis vingt ans (1911–1931) // Revue d’histoire moderne. 1931. N 35. P. 369–389; Loukine N. Op. cit.

549

Это было ведомо не только мне одному. Вспоминая об А.В. Адо, и А.В. Чудинов отмечает, что тот «никогда не показывал, что он мэтр». См.: Бовыкин Д.Ю. Анатолий Васильевич Адо. С. 94.

550

Речь идет о моей рецензии на книгу, посвященную памяти А. Собуля: Dictionnaire historique de la Révolution française. Publié sous la direction scientifique de J.-R. Suratteau. Paris, 1989 // ВИ. 1991. № 11. С. 227–229.

551

Письмо А.В. Адо автору от 12 января 1991 г. // Личный архив В.А. Погосяна.

552

Соколова М.Н. Современная французская историография. М., 1979.

C. 250; Она же. Жак Годшо // НиНИ. 1989. № 3. С. 189.

553

Погосян В.А. Директория в исторической литературе // ФЕ – 1983. С. 237–254.

554

См. рец. В.А. Погосяна на книгу Ж. Годшо: Godechot J. La Révolution française. Chronologie commentée, 1787–1799 // НиНИ. 1989. № 6. С. 204.

555

О присущей ему обязательности упоминал и один из его близких друзей М. Булуазо. См.: Bouloiseau M. Mon ami Jacques Godechot // AHRF. 1990. N 281. P. 343.

556

Письмо Ж. Годшо автору от 30 марта 1989 г. // Личный архив В.А. Погосяна.

557

Письмо Т Годшо автору от 10 марта 1990 г. // Личный архив В.А. Погосяна.

558

Godechot J. La prise de la Bastille. 14 juillet 1789. [Paris], 1989.

559

Манфред А.З. Указ. соч. С. 172.

560

Помимо упомянутой рецензии, буквально в следующем номере журнала я опубликовал, без подписи, еще и его некролог: Памяти Жака Годшо (1907–1989) // НиНИ. 1990. № 1. С. 221. «Я уполномочен поблагодарить Вас от имени всей нашей семьи и сказать Вам, насколько мы были тронуты восторженными словами, которыми Вы оценили историческое наследие моего отца», – писал мне его сын. Письмо Т Годшо автору от 24 мая 1990 г. // Личный архив В.А. Погосяна.

561

Несомненно, прав А.В. Чудинов, обративший недавно внимание на «сплоченность» сообщества отечественных историков Французской революции как на фактор, обеспечивающий успешную работу на этом поприще. См.: Чудинов А.В. И пятьдесят, и десять лет спустя. Двойной юбилей «Французского ежегодника» // ФЕ – 2009: Левые во Франции. М., 2009. С. 11.

562

НиНИ. 1991. № 3. С. 235–238.

563

Письмо Т Годшо автору от 14 июня 1992 г. // Личный архив В.А. Погосяна.

564

Письмо А. Годшо автору от 11 июля 1991 г. // Личный архив В.А. Погосяна.

565

Ж. Годшо признавал, что в середине 1920-х гг. и он сам «горел желанием познакомится с Матьезом», чье имя он знал с 1922 г., но на лекцию которого ему впервые довелось попасть лишь 3 ноября 1927 г.: GodechotJ. Un jury pour la Révolution. P. 307–308.

566

См. рецензию Ж. Годшо на первое издание биографического исследования о Наполеоне Ж. Тюлара: TulardJ. Napoléon ou le mythe du sauveur. Paris, 1977 // ÄHRE 1978. N 232. P. 331–333.

567

Godechot J. Op. cit. P. 292; Suratteau J.-R. Georges Lefebvre disciple de Jaurns? // AHRF. 1979. N 237. P. 374.

568

Смирнов В.П. Анатолий Васильевич Адо: человек, преподаватель, ученый (1928–1995) // НиНИ. 1997. № 1. С. 208.

569

Смирнов В.П., Посконин В.С. Традиции Великой французской революции в идейно-политической жизни Франции, 1789–1989. М., 1991.

570

AHRF 1990. N 281. P 364–366; Ibid. 1994. N 296. P. 359–361.

571

Vovelle M. Op. cit. P. 304. Почти столько же рецензий были написаны Люсьеном Февром. См.: MüllerB. Lucien Febvre, lecteur et critique. Paris, 2003. P. 15.

572

Примечательно, что согласно свидетельству одного из коллег Ж. Годшо, Ж. Фурнье, он «имел для каждого дружественную улыбку, несколько воодушевляющих слов или уместных советов», а одно его присутствие, вселяя уверенность, способствовало исчезновению всех обыденных забот: Fournier G. Op. cit. P. 328.

573

Рабинович М.Б. Лектор, ученый, человек // Из литературного наследия академика Е.В. Тарле. С. 291.

574

Гюго В. Собрание сочинений. В 15 т. Т 15. М., 1956. С. 219. Не лишне отметить, что история доказала правоту единственно возможного прогноза Гюго: даже во Франции на рубеже 1870-1880-х гг. никто не изъявлял желания воздвигнуть памятник Бальзаку, что побудило Золя, его достойного преемника во второй половине XIX столетия, написать при обсуждении в 18801881 гг. вопроса о сооружении памятника Дюма-отцу: «Он [Бальзак. – В. П.] человек гениальный и может подождать, он рано или поздно получит свой памятник». См.: Золя Э. Памятник Бальзаку // Золя Э. Рассказы и статьи. М., 1952. С. 234.

575

Первоначальный вариант опубликован в: ФЕ – 2008. Англия и Франция – соседи и конкуренты. XIV–XIX вв. М., 2008. С. 246–258.

576

См. о нем подробно: Мхитарян М.А. Из истории восточноармянской периодической печати второй половины XIX века («Пордз», «Ардзаганк»). Ереван, 1976 [на арм. яз.].

577

См., например: Зайдель Г. и ЦвибакМ. Указ. соч.; Полемика Альбера Матьеза с советскими историками. 1930–1931 гг.; Poghosyan V. Op. cit. P. 31–54.

578

Иоаннисян А.Р. Ретиф-де-ла Бретон // Ретиф-де-ла Бретон. Южное открытие, произведенное летающим человеком, или французский Дедал. М.; Л., 1936. С. V–LVIII; Он же. Генезис общественного идеала Фурье. М.; Л., 1939.

579

См., например: Далин В.М. Из истории социальной мысли во Франции. С. 6–8.

580

Иоаннисян А.Р. Утопия Ретифа де ля Бретонна // Известия АН СССР. 1931. Отделение общественных наук. Серия VII. № 2. С. 171–200; № 7. С. 833–856.

581

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 251. Л. 3–3 об. Отметим, что, видимо, сохранившимся в архиве АР. Иоаннисяна этим рукописным отзывом В.П. Волгин предоставил его статью к публикации. На первой странице этой напечатанной статьи отмечено: «Предоставлено академиком В.П. Волгиным». См.: Известия АН СССР. 1931. Отделение общественных наук. Серия VII. № 2. С. 171.

582

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 251. Л. 1.

583

Несколько лет спустя, в 1939 г., сам А.Р. Иоаннисян писал о том же Первому секретарю ЦК(б) АрмССР Г.А. Арутюняну: «Для научно-исследовательской работы по новой истории необходимо не только свободное время, а и периодическое, длительное пребывание в Москве, где только (в частности в ИМЭЛ) можно найти необходимые материалы»: Там же. Д. 246. Л. 3 [в архиве А.Р. Иоаннисяна сохранилась напечатанная копия этого письма].

584

Там же. Д. 251. Л. 1–1 об.

585

Там же. Д. 250. Л. 2.

586

Иоаннисян А.Р. Комментарии // Ретиф-де-ла Бретон. Южное открытие. С. 237.

587

Там же.

588

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 261. Л. 9 [в архиве А.Р. Иоаннисяна сохранилась машинописная копия этого документа].

589

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 1–2.

590

Иоаннисян А.Р. Генезис общественного идеала Фурье. С. 92.

591

Иоаннисян А.Р. Коммунистические идеи в годы Великой французской революции. М., 1966. С. 178–248.

592

См.: Волгин В.П. Отзыв о работе тов. Иоаннисяна «Иейные предшестве-ники Фурье и формирование его учения» // НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 261. Л. 3–4 [в архиве А.Р. Иоаннисяна сохранилась машинописная копия этого отзыва].

593

Иоаннисян А.Р. Шарль Фурье. М., 1958.

594

См.: Иоаннисян А.Р. Неизданные произведения. С. 54–73.

595

ЗильберфарбИ.И. «Социальная философия» Шарла Фурье как предмет исторического исследования // ВИ. 1956. № 5. С. 58–76.

596

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 38.

597

В этом журнале он публиковался лишь однажды: Иоаннисян А.Р. Источники проектов ассоциаций Фурье // ИМ. 1939. № 1. С. 101–124.

598

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 250. Л. 4.

599

Ревякин А.В. Федор Васильевич Потемкин // Портреты историков. Время и судьбы. Т 2. С. 398.

600

Иоаннисян А.Р. Иосиф Эмин. Ереван, 1945; Он же. Россия и армянское освободительное движение в 80-х годах XVIII столетия. Ереван, 1947.

601

Книга А.Р. Иоаннисяна, по всей вероятности, была опубликована уже в конце 1946 г.

602

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 250. Л. 9–9 об. См. также: Иоаннисян А.Р. Неизданные произведения. С. 172.

603

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 261. Л. 9-10.

604

Иоаннисян А.Р. По поводу моей книги «Россия и армянское освободительное движение в 80-х годах XVIII столетия» // Известия: общественные науки (Ереван). 1950. № 4. С. 83–88.

605

Абдуллаев Г. О книге профессора А.Р. Иоаннисяна «Россия и армянское освободительное движение в 80-х годах XVIII столетия» // Известия Академии наук Азербайджанской ССР (Баку). 1949. № 9. С. 110–125.

606

Там же. С. 121.

607

Там же. С. 122.

608

Айрян Г. Решительно искоренить недостатки в научной работе // Правда. 1953. 14 января.

609

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 261. Л. 10.

610

Абдуллаев Г. Указ. соч. С. 124.

611

Айрян Г. Указ. соч.

612

Советакан Айастан. 1953. 28 января [на арм. яз.].

613

На этом посту его заменил С.Т Еремян, по слухам, по рекомендации самого И.В. Сталина. См.: Горская Н.А. Указ. соч. С. 174; Дубровский А.М. Указ. соч. С. 496.

614

Смирнов В.П. Наум Ефимович Застенкер (1903–1977) // Портреты историков. Время и судьбы. Т 4. С. 218.

615

Гутнова Е.В. Евгений Алексеевич Косминский (1886–1959) // Портреты историков. Время и судьбы. Т 2. С. 175. О его поведении в те годы см. также: Шарова А.В. Историк средневековой Англии в Советской России: компромиссы академика Е.А. Косминского // Одиссей. Человек в истории. 2003. М., 2003. С. 256–296.

616

Гуревич А.Я. Указ. соч. С. 20.

617

Дунаевкий В.А., Цфасман А.Б., Молок Ф.А. Александр Иванович Молок (1898–1977) // Портреты историков. Время и судьбы. Т 4. С. 318.

618

Сахаров А.Н. Дискуссия в советской историографии: убитая душа науки // Советская историография. М., 1966. С. 147.

619

Оболенская С.В. О Борисе Георгиевиче Вебере и не только о нем // Россия и Европа. Дипломатия и культура. Вып. 4. М., 2007. С. 190.

620

См., например: Цфасман А.Б., Ткаченко С.Г. Федор Ароновоч Ротштейн (1871–1953) // Портреты историков. Время и судьбы. Т 4. С. 411. К слову, в те годы многие из них из-за так называемой научной критики в их адрес или же не имея никакого желания служить господствовавшей идеологии долгие годы даже ни одной статьи не опубликовали. См.: Давидсон А.Б. Николай Александрович Ерофеев (1907–1996) // Там же. С. 185–186; Он же. Дмитрий Алексеевич Ольдерогге (1903–1987) // Там же. С. 341.

621

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 8–8 об.

622

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 248. Л. 2–2 об.

623

Там же. Л. 7–7 об.

624

Иоаннисян А.Р. Иосиф Эмин. Ереван, 1989; Он же. Россия и армянское освободительное движение в 80-х годах XVIII столетия. Ереван, 1990.

625

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 252. Л. 27.

626

Иоаннисян А.Р. Присоединение Закавказья к России и международные отношения в начале XIX столетия. Ереван, 1958.

627

Vandal A. Napoléon et Alexandre Ier. T. I. Paris, 1891. P. 225. См. также: Castonnet des Fosses H. Les relations de la France avec la Perse. Angers, 1889. P. 46; Quarré de Verneuil. Napoléon Ier et la Perse. Paris, 1904. P. 20.

628

К сожалению, некоторые зарубежные исследователи, для которых из-за незнания русского языка книга А.Р. Иоаннисяна оставалась недосягаемой, в 1990-х гг. трактовали политику Наполеона на Востоке в духе своих французских предшественников, обойдя более достоверные интерпретации советского историка. См., например: Amini I. Napoléon et la Perse. Les relations franco-persanes sous le Premier Empire dans le contexte des rivalités entre la France, l’Angleterre et la Russie. Paris, 1995. 2ème éd.: Paris, 2013. См. рецензию автора этих строк на второе издание этой книги: ФЕ – 2014. Кн. 2. Франция и Восток. М., 2014. С. 409–415.

629

Driault E. La politique orientale de Napoléon. Sébastiani et Gardane (18061808). Paris, 1904.

630

Иоаннисян А.Р. Коммунистические идеи в годы Великой французской революции.

631

См. подробно: Дунаевский В.А., Кучеренко Г.С. Указ. соч. С. 122–127.

632

Далин В.М. Историки Франции. С. 159.

633

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 256. Л. 10–10 об.

634

Там же. Л. 15.

635

Ioannissian A. Les idées communistes pendant la Révolution française. Moscou, 1984.

636

Иоаннисян А.Р. К истории французского утопического коммунизма первой половины XIX столетия. М., 1981.

637

Иоаннисян А.Р. Революционно-коммунистическое движение во Франции в 1840–1841 гг. М., 1983; Он же. Революционно-коммунистическое движение во Франции в 1842–1847 гг. М., 1986; Он же. Революция 1848 года во Франции и коммунизм. М., 1989.

638

См., например: Далин В.М. Указ. соч. С. 159–160, 280; Дунаевский В.А., Кучеренко Г.С. Указ. соч. С. 49–50, 58–61, 73–74, 77–78, 122–127. См. также рецензии В. Маркова на его книгу «Коммунистические идеи в годы Великой французской революции» (Zeitschrift für Geschichtswissenschaft. 1968. H. 2. S. 238–239) и А.В. Ревякина на три его монографии, опубликованные в 19811986 гг. (НиНИ. 1987. № 5. С. 216–221).

639

Гуревич А.Я. Указ. соч. С. 96.

640

Иоаннисян А.Р. Шарль Фурье.

641

Репина Л.П. Указ. соч. С. 289–290.

642

Godechot J. Albert Soboul, tel que je l’ai connu. P. 545.

643

См., например: Иоаннисян А.Р. Революционно-коммунистическое движение во Франции в 1840–1841 гг. С. 10.

644

В его архиве сохранилось официальное приглашение руководства Института всеобщей истории от 21 апреля 1970 г. См.: НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 30.

645

Проблемы якобинской диктатуры. Симпозиум в секторе истории Франции Института всеобщей истории АН СССР 20–21 мая 1970 г. // ФЕ – 1970. С. 272–313. См. об этом: Летчфорд С.Е. В.Г. Ревуненков против «московской школы»: дискуссия о якобинской диктатуре // ФЕ – 2002. С. 207–222; Чудинов А.В. Размышления о скрытых смыслах дискуссии по проблемам якобинской диктатуры (60-е – 80-е годы XX в.) // ФЕ – 2007. С. 256–265.

646

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 15а об.

647

См. об этом далее.

648

Иоаннисян А.Р. Из истории коммунистических идей в 1792–1796 гг. // ФЕ – 1962. М., 1963. С. 100–129.

649

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 251. Л. 26.

650

Иоаннисян А.Р. Из истории коммунистических идей в 1792–1796 гг. С. 118, 128. Позднее Д.М. Туган-Барановский косвенно поддержал точку зрения А.Р. Иоаннисяна в этом вопросе, остро критикуя своих советских предшественников: «Оценка переворота 9 термидора как контрреволюционного просто нелепа. Термидорианцы не были контрреволюционеры в привычном смысле этого слова. Они даже не помышляли о восстановлении феодализма. Смысл переворота 9 термидора заключался в возвращении революции в буржуазное русло». См.: Туган-Барановский Д.М. О проблемах изучения нисходящей фазы революции. С. 184.

651

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 34.

652

В этом можно легко убедиться после беглого просмотра библиографии его трудов. См.: Библиография трудов А.Р. Иоаннисяна и литература о нем / сост. В.А. Погосян // ФЕ – 2008. С. 259–266. К слову сказать, в архиве А.Р. Иоаннисяна я обнаружил многочисленные тексты его выступлений на русском и французском языках как по истории французской общественной мысли, так и по истории армянского народа, которые он представлял в основном на международных коллоквиумах, но потом так и не захотел опубликовать в виде статей. Представляющие по сей день интерес его труды я опубликовал отдельной книгой. См.: Иоаннисян А.Р. Неизданные произведения. См. также опубликованную нами еще одну его статью: Ioannissian A. De la pénétration en Orient des idées-Luminre du XVIIIe siècle // Айказян арменовед-ческий журнал (Бейрут). 2009. С. 287–295.

653

Иоаннисян А.Р. Робер Франсуа Дебон // НиНИ. 1970. № 4. С. 36–41.

654

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 58. Копия этого письма сохранилась в архиве А.З. Манфреда, кому он написал: «Пересылаю Вам копию письма на имя А.Л. Нарочницкого. Я был бы рад, если бы об этом письме узнали и другие мои коллеги». См.: Там же.

655

Именно по этой причине В.М. Далин передал М.В. Нечкиной для просмотра первоначальный текст своей рецензии на ее книгу о Ключевском. В письме от 8 апреля 1975 г. он ей писал: «Журнал “Новая и новейшая история’à заказал мне рецензию на Вашу книгу. Я ее написал и в течение почти месяца жил Ключевским. Так как рецензия, вероятно, подвергнется всяческим изменениям и сокращениям, посылаю ее вам в первоначальном виде». См.: АРАН. Ф. 1820. Оп. 1. Ед. хр. 560. Л. 4. См. его рецензию на эту книгу: НиНИ. 1975. № 4. С. 207–210.

656

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 49.

657

Там же. Л. 63.

658

В архиве А.Р. Иоаннисяна сохранилось множество предложений о написании статей, поступивших из самых авторитетных советских исторических изданий и от его коллег, на которые, однако, он неизменно реагировал отрицательно.

659

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 23–23 об.

660

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 35.

661

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 10.

662

Там же. Л. 21.

663

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 246. Л. 2 об.

664

АРАН. Ф. 1604. Оп. 4. Ед. хр. 446. Л. 5.

665

Речь идет о рецензии Б.Ф. Поршнева, написанной в соавторстве с Г. С. Кучеренко, на его книгу «Коммунистические идеи в годы Великой французской революции»: НиНИ. 1967. № 5. С. 172–174.

666

НИОР РГБ. Ф. 684. К. 30. Ед. хр. 58. Л. 1–2.

667

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 248. Л. 3 [в архиве А.Р. Иоаннисяна сохранилась машинописная копия этого письма].

668

См.: Иоаннисян А.Р. Из истории французского утопического коммунизма в 20-30-х гг. XIX столетия // НиНИ. 1977. № 3. С. 35–51.

669

Речь идет о его книге «К истории французского утопического коммунизма первой половины XIX столетия».

670

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 55.

671

Там же. Д. 248. Л. 7.

672

Об оценках, данных А. Матьезом Бабефу и «Заговору Равных», см.: Далин В.М. Гракх Бабеф накануне и во время Великой французской революции (1785–1794). С. 24–25.

673

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 20–20 об. – 21.

674

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 56. Л. 16–25. См. также: Иоаннисян А.Р. Неизданные произведения. С. 25–32.

675

Манфред А.З. Отчет о работе советских историков на VII советско-французской конференции (Париж-Дижон, 14–24 мая 1976 г.) // НИОР РГБ. Ф. 772. К. 38. Ед. хр. 8. Л. 8 [в архиве А.З. Манфреда сохранилась напечатанная копия этого отчета].

676

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 252. Л. 22.

677

Всемирная история. Т VI. М., 1959; Армянская советская энциклопедия. Т 1-12. Ереван, 1974–1986.

678

История армянского народа. Ереван, 1951; Григорян В.Р. Ереванское ханство в конце XVIII столетия (1780–1800 гг.). Ереван, 1958 [на арм. яз.].

679

Волгин В.П. Очерки истории социалистических идей. С древности до конца XVIII в. М., 1975; Он же. Очерки истории социалистических идей. Первая половина XIX в. М., 1976; Он же. Развитие общественной мысли во Франции в XVIII веке. М., 1977; Он же. Французский утопический коммунизм. М., 1979; Он же. Статьи и выступления. М., 1979.

680

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 250. Л. 16.

681

Советская историческая энциклопедия. Т. 1–2. М., 1961–1962.

682

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 247. Л. 3 [в архиве А.Р. Иоаннисяна сохранилась напечатанная копия этого письма].

683

Из истории армяно-венгерских исторических и культурных связей. Ереван, 1983 [на арм. яз.]. Отрадно, что заложенная им традиция со временем не угасла. В 2009 г. в Будапеште вышел в свет подготовленный совместными усилиями венгерских и армянских историков второй сборник статей: Tanulmjnyok az srmétny népirtjs témaksrébsl. Budapest, 2009.

684

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 251. Л. 18 об. – 19 об.

685

См.: Литература о В.П. Волгине //Дунаевский В.А., Кучеренко Г.С. Указ. соч. С. 266–268.

686

В этой связи была опубликована лишь обзорная статья С.Д. Сказкина. См.: Сказкин С.Д. Научная и общественная деятельность академика В.П. Волгина // Из истории социально-политических идей: сб. статей. К семидесятипятилетию академика Вячеслава Петровича Волгина. М., 1955. C. 14–21.

687

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 252. Л. 7.

688

Там же. 250. Л. 21–22.

689

Стенограмма заседания Группы по истории социалистических идей при Институте истории Академии наук СССР // Дунаевский В.А., Кучеренко Г.С. Указ. соч. С. 217.

690

Там же. С. 239–246.

691

Там же. С. 246.

692

Там же. Отметим, что Ленинскую премию В.П. Волгину присудили в 1961 г.

693

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 250. Л. 38.

694

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 8–8 об.

695

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 6–7.

696

А.З. Манфред, видимо, не захотел стать редактором этой книги, которая была опубликована без редактора. Зато он был редактором его книги о Шарле Фурье (см.: Иоаннисян А.Р. Шарль Фурье). К слову, В.М. Далин как-то в разговоре со мной сказал об Абгаре Рубеновиче: «Он не нуждается в редакторе». Тем не менее в 1950-1960-х гг. он делал исключения только для А.З. Манфреда.

697

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 10.

698

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 265. Л. 1–5. См. также: Иоаннисян А.Р. Неизданные произведения. С. 164–167.

699

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. 253. Л. 32.

700

См.: ВИ. 1968. № 8. С. 169–171.

701

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 24–25.

702

См.: Иоаннисян А.Р. Из истории коммунистических идей в 17921796 гг.

703

См.: НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 251. Л. 25.

704

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 56–56 об. Б.Б. Пиотровский говорил мне, что это он выступил инициатором выдвижения его книги. Однако, признал Борис Борисович, к положительному результату это не привело из-за «неактуальности темы».

705

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 7–8.

706

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 10.

707

Там же. Л. 17–18.

708

Иоаннисян А.Р. Франсуа Буассель и идея социализма в годы Французской революции // Век Просвещения. С. 289–304; loannissian A. François Boissel et l’ic I é du socialisme pendant la Révolution française // Au siècle des Lumières. Moscou; Paris, 1970. P. 287–304.

709

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 65–66.

710

Там же. Л. 41.

711

Там же. Л. 43.

712

Там же. Л. 34.

713

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 25–25 об.

714

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 37.

715

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. Ереван, 1975 [на арм. яз.].

716

Отметим также об издании в переводе на армянский язык в 1988 г. в Ереване его книги «Три портрета эпохи Великой французской революции», инициатором которого был автор этих строк.

717

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 38.

718

Впервые кандидатура А.З. Манфреда на присуждение Государственной премии за опубликованный им цикла работ по истории Франции была выдвинута Институтом всеобщей истории в 1972 г. См.: «Комитет по Ленинским и Государственным премиям СССР в области науки и техники при Совете Министров СССР» // Там же. К. 38. Ед. хр. 4. Л. 20–23. См. также: Известия. 1972. 23 мая.

719

Иоаннисян А.Р. О трудах А.З. Манфреда, выдвинутых на соискание Государственной премии СССР // НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 70. Л. 2–4. См. также: Иоаннисян А.Р. Неизданные произведения. С. 75–78.

720

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 48.

721

См. также его рецензию на книгу: Далин В.М. Гракх Бабеф накануне и во время Великой французской революции (1785–1794) // ВИ. 1965. № 1.

C. 155–158.

722

НиНИ. 1985. № 4. С. 163.

723

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 47.

724

Там же. Л. 68.

725

Там же. Л. 54.

726

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 56.

727

Там же. Л. 60.

728

Там же. Л. 59.

729

См.: Там же. Д. 266. Л. 1–4. См. также: Иоаннисян А.Р. Неизданные произведения. С. 168–171.

730

Однако в 1982 г. А.Р. Иоаннисян был по праву включен в образованную Национальным комитетом историков СССР советскую секцию Международной комиссии по истории Французской революции при комитете, взявшем на себя организационные функции в связи с исполняющимся в 1989 г. 200-летием революции. См.: Гордон А.В. Указ. соч. С. 320.

731

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 246. Л. 1–1 об.

732

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 2.

733

Там же. Л. 58.

734

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 249. Л. 1 [в архиве А.Р. Иоаннисяна сохранилась машинописная копия этого письма].

735

Далин В., Микаелян В. Выдающийся историк и крупный организатор науки // Вестник общественных наук АН Армянской ССР. 1983. № 6. С. 99 103.

736

В архиве А.Р. Иоаннисяна сохранились также весьма положительные отзывы В.П. Волгина, Н.М. Дружинина, А.З. Манфреда, В.М. Далина на некоторые из его опубликованных книг, а также рукописи книг. См.: НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 250. Л. 28; Д. 261. Л. 1–8; Д. 265. Л. 1–5; Д. 266. Л. 1–4. Я счел желательным опубликовать часть этих отзывов, а также некоторые сохранившиеся в его архиве письма именитых советских историков, адресованных ему, в приложении к его последней книге. См.: Иоаннисян А.Р. Указ. соч. С. 156–174.

737

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 5.

738

Там же. Л. 12.

739

Там же. Д. 252. Л. 21. Одну из основных причин сложившейся в АН СССР неприглядной обстановки в связи с выборами на примере схожей судьбы, выпавшей и на долю А.С. Ерусалимского, раскрыли Л.И. Гинцберг и Л.В. Поздеева: «Всем было известно, что перед очередными выборами в Отделении истории заседает партийная группа, где академиков и членов-корреспондентов инструктируют, за кого следует голосовать, а кого желательно провалить». Гинцберг Л.И., Поздеева Л.В. Указ. соч. С. 352. В связи с неизбранием Б.Ф. Поршнева членом-корреспондентом АН СССР в 1972 г. в разговоре с А.В. Гордоном Г.С. Кучеренко разъяснил, что академические выборы «были совершенно “естественны’à для академической верхушки, которая в тот момент особенно дорожила деловыми контактами с партаппаратом, с курировавшими науку отделами ЦК». См.: Гордон А.В. Б.Ф. Поршнев: впечатления и размышления // ФЕ – 2005. Абсолютизм во Франции. К 100-летию Б.Ф. Поршнева (1905–1972). М., 2005. С. 60. То же констатировал А.Я. Гуревич, по мнению которого академическая элита «отплясывала свой танец под эгидой Отдела науки ЦК КПСС». См.: Гуревич А.Я. Указ. соч. С. 20.

740

НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 249. Л. 3 [в архиве А.Р. Иоаннисяна сохранилась машинописная копия этого письма].

741

Цит. по: Брачев В.С. Укрощение строптивой, или как АН СССР учили послушанию // Вестник Академии наук СССР. 1990. № 4. С. 122.

742

Смирнов В.П. А.З. Манфред и советское франковедение // Россия и Франция: исторический опыт XVIII–XIX веков. С. 23.

743

См. отзыв В.М. Далина в: Иоаннисян А.Р. Указ. соч. С. 171.

744

Первоначальный вариант опубликован в: ФЕ – 2010. С. 433–442.

745

Впоследствии я посвятил мою первую книгу памяти А.З. Манфреда: Погосян В.А. Переворот 18 фрюктидора V года во Франции. Ереван, 2004.

746

Намазова А. Восьмая встреча советских и французских историков // ФЕ – 1978. С. 273.

747

Напомним, что Ф. Бродель характеризовал его как «великана». См. его воспоминания об А.З. Манфреде: Бродель Ф. In memoriam // ФЕ – 1976. С. 25. На похоранах Б.Ф. Поршнева, по свидетельству его дочери и других, ее отца сопоставили с мыслителями эпохи Просвещения. См.: Поршнева Е. Реальность воображения (записки об отце) // ПоршневБ.Ф. О начале человеческой истории проблемы палеопсихологии. СПб., 2007. С. 542.

748

Выражение А.З. Манфреда. См.: Манфред А.З. Борис Федорович Поршнев // ФЕ – 1972. М., 1974. С. 341.

749

В Фундаментальной библиотеке НАН Армении хранится экземпляр книги Г.С. Кучеренко «Сен-симонизм в общественной мысли XIX в.» из личной библиотеки А.Р. Иоаннисяна с дарственной надписью автора: «Дорогому Абгару Рубеновичу, старейшине советских “утопистов’à на добрую память».

750

См. об этом также беседу Д.Ю. Бовыкина с Н.В. Кузнецовой «Время заставляло думать о революции»: ФЕ – 2006. С. 16.

751

В этом отношении он разделил судьбу Б.Ф. Поршнева. См. о роковой роли выборов в АН СССР в судьбе Бориса Федоровича: Оболенская С.В. Первая попытка «Французского ежегодника». С. 68; Вите О.Т., Гордон А.В. Борис Федорович Поршнев (1905–1972) // НиНИ. 2006. № 1. С. 199. Полностью разделяю мнение С.В. Оболенской, имевшей все основания для характеристики выборов в АН СССР весьма несправедливым и порой даже грязным делом. См.: Оболенская С.В. Указ. соч. С. 68.

752

См. подробно: Гордон А.В. Великая французская революция в советской историографии. С. 253–270.

753

По признанию А.В. Гордона, у него сложился образ Р. Кобба – «одинокого чудака, делящего время между архивной работой и поглощением спиртного»: Там же. С. 252.

754

См., например: Адо А.В. О месте Французской революции конца XVIII века в процессе перехода от феодализма к капитализму // Актуальные проблемы изучения истории Великой французской революции. С. 9–10.

755

О том, как настороженно он относился к этой дискуссии см.: Гладышев А.В. Г.С. Кучеренко: штрихи биографии // ФЕ – 2002. С. 192.

756

Castries duc de. Louis XVIII. Portrait d’un roi. Paris, 1969.

757

Об этом вспоминала позднее и его вдова Н.Ф. Кучеренко. См.: Гладышев А.В. Указ. соч. С. 203.

758

Гладышев А.В. Три советских историка французского коммунизма XVIII в.: Волгин, Поршнев, Кучеренко // ФЕ – 2007. С. 211–212.

759

Гладышев А.В. Г.С. Кучеренко: штрихи биографии. С. 205.

760

Кучеренко Г.С. Судьба «Завещания» Жана Мелье в XVIII веке. М., 1968; Он же. Сен-симонизм в общественной мысли XIX в. М., 1975; Он же. Исследования по истории общественной мысли Франции и Англии XVI – первая половина XIX в. М., 1981; Дунаевский В.А., Кучеренко Г.С. Указ. соч.

761

Первоначальный вариант опубликован в: ФЕ – 2013. «Русская кампания» Наполеона: события, образы, память. М., 2013. С. 344–357.

762

См.: Погосян В.А. В окружении историков (сборник статей и рецензий). Ереван, 2011. С. 19.

763

Там же. С. 56.

764

Далин В.М. Предислтвие // Манфред А.З. Три портрета эпохи Великтй французской революции. С. 5–18; Он же. Предислтвие // Манфред А.З. Великая французская революция. С. 5–12; Daline V.M. Avant-propos // Manfred A.Z. Napoléon Bonaparte. M., 1980. P. 5–16.

765

См.: Хаинсон Ю.И. Присуждение премии имени В.П. Волгина // НиНИ. 1972. № 1. С. 216.

766

Оболенская С.В. В.М. Далин – птчетный дткттр Безанстнсктгт университета. С. 310.

767

GodechotJ. Vingt-cinq ans d’études sur l’histoire de la Révolution à Toulouse et dans la région toulousaine // AHRF. 1971. N 203. P. 172.

768

Чубарьян А.О. Указ. соч. С. 5; Давидсон А.Б. Указ. соч. С. 32.

769

Манфред А.З. Марат. М., 1962; Он же. Наполеон Бонапарт. М., 1971.

770

См.: Дополнение к библиографии трудов А.З. Манфреда и к литературе о нем / сост. В.А. Погосян // ФЕ – 1986. М., 1988. С. 257–262.

771

Цит. по: Давидсон А.Б. Указ. соч. С. 43.

772

Иоаннисян А.Р. К истории французского утопического коммунизма первой половины XIX столетия; Он же. Революционно-коммунистическое движение во Франции в 1840–1841 гг.

773

Рецензии А.В. Ревякина на эти книги А.Р. Иоаннисяна появились только после кончины В.М. Далина. См.: НиНИ. 1987. № 5. С. 216–221; История социалистических учений 1987. М., 1987. С. 274–279.

774

Иоаннисян А.Р. Неизданные произведения. С. 168–171.

775

Письмо В.С. Алексеева-Попова Н.В. Кузнецовой (вдове А.З. Манфреда), 30 июля 1978 г. // НИОР РГБ. Ф. 772. К. 41. Ед. хр. 15. Л. 1 об.

776

Небезынтересно отметить, что Ж. Годшо в своей рецензии на книгу назвал это предисловие «ценным вкладом в историографию» // AHRF. 1982. N 249. P 493.

777

Иоаннисян А.Р. О трудах А.З. Манфреда, выдвинутых на соискание Государственной премии СССР. С. 58–59.

778

Гурвич С.Н. Альберт Захарович Манфред. На всю оставшуюся жизнь // Россия и Европа. Дипломатия и культура. М., 2002. Вып. 2. С. 10. См. также: Погосян В.А. Указ. соч. С. 57.

779

То же констатировал К. Мазорик в отношении Ж.-Р. Сюратто к А. Собулю. См.: Mazauric C. Un historien en son temps. Albert Soboul (1914–1982). Éditions d'Albret, 2004. P. 56.

780

Погосян В.А. Указ. соч. С. 57.

781

Калмыков Н.П. Указ. соч. С. 198.

782

См.: НиНИ. 1958. № 2. С. 154–156; Новый мир. 1962. № 7. С. 273–275.

783

Борисов Ю.В. Указ. соч. С. 412.

784

См.: НИОР РГБ. Ф. 772. К. 10. Ед. хр. 35. Л. 1–2.

785

НАА. Ф. Оп. 1. Д. 257. Л. 42.

786

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 55. Ед. хр. 14. Л. 1–6.

787

А.З. Манфред, вместе с Э. Лабруссом и Р. Палмером, был избран одним из трех почетных председателей комиссии по истории Французской революции при Международном историческом комитете 26 августа 1975 г. на XIV Международном конгрессе историков в Сан Франциско [примеч. В.А. Погосяна].

788

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 10. Ед. хр. 8. Л. 1–3.

789

См. рец.: Виноградская П. // Новый мир. 1964. № 4. С. 269–270; Иоаннисян А.Р. // ВИ. 1965. № 1. С. 155–158; Собуль А. // НиНИ. 1965. № 1. С. 129–133; Markov W. // Zeitschrift für Geschichtswissenschaft (ZfG). 1964. N 8. S. 1471–1474; idem. AHRF. 1965. N 179. P 101–105; Bouloiseau M. // Annales. Economies. Sociétés. Civilisations. 1966. N 1. P. 223–226; Soboul A. // Revue d’histoire moderne et contemporaine. 1966. N 2. P. 166–171; GodechotJ. // Revue historique. 1967. N 481. P. 158 [примеч. В.А. Погосяна].

790

Daline V. Marx et Gobineau // Recherches internationale à la lumière du marxisme. 1973. N 74. P. 3–15; Далин В.М. У истоков расизма. Маркс и Гобино // Далин В.М. Люди и идеи. С. 344–353 [примеч. В.А. Погосяна].

791

См.: НиНИ. 1964. № 5. С. 96–108 [примеч. В.А. Погосяна].

792

Далин В.М. Гюстав Эрве и Домела Ньювенгуйс. (Из архива Домелы Ньювенгуйс) // ФЕ – 1966. С. 261–267 [примеч. В.А. Погосяна].

793

См. рец. на книгу В.М. Далина «Люди и идеи»: Черняк Е.Б. // НиНИ. 1971. № 2. С. 200–202; Застенкер НЕ. // ВИ. 1971. № 11. С. 171–174; Markov W. // ZfG. 1972. № 2. S. 240–241 [примеч. В.А. Погосяна].

794

См., например: Dalin V.M. Babeuf-Studien. Berlin, 1961; idem. Marc-Antoine Jullien après le 9 thermidor // AHRE 1964. N 176. P. 159–173; Ibid. 1965. N 179. P. 187–203; Ibid. 1966. N 185. P. 390–412; idem, Les idées sociales de Babeuf à la veille de la Révolution // Babeuf et les problèmes du babouvisme. Colloque international de Stockholm. Paris, 1963. P. 55–72; idem. Gilbert Romme, Pavel Stroganov et la cour de Saint-Pétersbourg // Revue d’Auvergne. 1965. T. 79. N 4. P. 213–224; idem. L’historiographie de Babeuf // Pensée. 1966. N 128. P. 63–101; idem. Napoleon e i babouvistes // Studi storici. 1969. N 3. P. 469–479; idem. Babeuf und der «Cercle Sociale» // Studien über die Revolution. Berlin, 1970. S. 108–119 [примеч. В.А. Погосяна].

795

Первоначальный вариант опубликован в: ФЕ – 2014. Жизнь двора во Франции от Карла Великого до Людовика XIV. С. 306–313.

796

См.: НИОР РГБ. Ф. 772. К. 10. Ед. хр. 49.

797

Mazauric C. Sur la Révolution française. Contributions à l’histoire de la Révolution bourgeoise. Paris, 1970.

798

См.: НИОР РГБ. Ф. 772. К. 10. Ед. хр. 27. Л. 2.

799

См.: Погосян В.А. К вопросу о научном сотрудничестве В.М. Далина и А.З. Манфреда // ФЕ – 2013. С. 350, 355–357.

800

См.: Гладышев А.В. Три советских историка французского коммунизма XVIII в.: Волгин, Поршнев, Кучеренко. С. 199.

801

КучеренкоГ.С. Сенсимонизм во французской общественной мысли первой половины XIX века: автореф. дис… д-ра ист. наук. М., 1974.

802

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 10. Ед. хр. 35. Л. 1–2.

803

Эта работа, написанная В.П. Волгиным в 1908 г., впервые увидела свет, однако, в 1918 г. См.: Волгин В.П. Жан Мелье и его «Завещание» // Голос минувшего. 1918. № 1–3.

804

См.: ПоршневБ.Ф. Жан Мелье и народные истоки его мировоззрения // Десятый международный конгресс историков в Риме, сентябрь 1955. Доклады советской делегации. М., 1956. С. 592–617; Он же. Жан Мелье и народные истоки его мировоззрения. М., 1955.

805

Поршнев Б.Ф. Мелье. М., 1964.

806

Судя по письму Б.Ф. Поршнева к А. Собулю от 21 июня 1966 г., его французский коллега проявлял желание организовать перевод этой книги на французский язык. См.: НИОР РГБ. Ф. 684. К. 29. Ед. хр. 22. Л. 1.

807

Кучеренко Г.С. Судьба «Завещания» Жана Мелье в XVIII веке.

808

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 10. Ед. хр. 26. Л. 1–5.

809

Диссертация Г.С. Кучеренко была опубликована в виде монографии год спустя. См.: Кучеренко Г.С. Сен-симонизм в общественной мысли XIX в.

810

Первоначальный вариант опубликован в НиНИ (2014. № 5. С. 151165).

811

Об этом см.: Коссок М. Вальтер Марков и изучение истории Французской революции. (К 60-летию со дня рождения) // ФЕ – 1968. М., 1970. С. 325.

812

См., например: Werner E., Markov W. Geschichte der Türken von den Anfängen bis zur Gegenwart. Berlin, 1978; Markov W. Grundzüge der Balkandiplomatie. Leipzig, 1999. О его деятельности в этой области см.: Коссок М. Указ. соч. С. 326.

813

Гинцберг Л.И. Марков В. // Советская историческая энциклопедия. Т 9. М., 1966. С. 93; Он же. Марков В. // Большая советская энциклопедия. Т 15. М., 1974. С. 379; Он же. Марков В. // Советский энциклопедический словарь. М., 1979. С. 772.

814

Коссок М. Указ. соч. С. 326.

815

Марков В. Ученый-интернационалист // ФЕ – 1976. С. 27.

816

Там же.

817

Манфред А.З. Французская буржуазная революция конца XVIII века (1789–1794 гг.). М., 1950.

818

Марков В. Указ. соч. С. 27.

819

Марков В. А.З. Манфред – историк Великой французской революции // ФЕ – 1981. С. 155.

820

Марков В. Ученый-интернационалист.

821

Там же. С. 28.

822

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 48. Ед. хр. 32. Л. 95 об.

823

Там же. Л. 97, 100–100 об., 101 об., 113–113 об., 115–115 об. Письма

B. Маркова к А.З. Манфреду от 27 февраля 1974 г., 27 декабря 1974 г., 30 марта 1975 г., 24 мая 1976 г., 30 августа 1976 г. Однако как в ГДР (Берлин, 1978), так и в ФРГ (Келнь, 1981) книга была издана в переводе на немецкий язык только после кончины автора.

824

Его рецензии на книги А.З. Манфреда см.: Essai d’histoire de France du XVIIIe au XXe siècle. Receuil d’articles (Moscou, 1969) // Zeitschrift für Geschichtswissenschaft (далее – ZfG). 1972. H. 2. S. 240–241; Наполеон Бонапарт (М., 1971) // ZfG. 1972. H. 10. S. 1307–1309; AHRF. 1973. N 4. P. 623–625; Три портрета эпохи Великой французской революции (М., 1978) // ZfG. 1979. H. 4. S. 372–373.

825

Markov 1Г. A.Z. Manfred zum Gedenken // ZfG. 1977. H. 4. S. 465.

826

Марков В. Ученый-интернационалист; Он же. А.З. Манфред – историк Великой французской революции.

827

См.: Markov Б., SoboulA. 1789. Die gro§e Revolution der Franzosen. Berlin, 1973.

828

Марков В. Ученый-интернационалист. С. 27–28.

829

См., например, его рецензии на книги В.М. Далина: «Гракх Бабеф накануне и во время Великой французской революции (1785–1794)» (M., 1963) – в: ZfG. 1964. H. 8. S. 1471–1474; AHRF. 1965. N 179. P. 101–105; «Люди и идеи. Из истории революционного и социалистического движения во Франции» (M., 1970) – в: ZfG. 1972. H. 2. S. 240–241; «Gracchus Babeuf à la veille et pendant la Grande Révolution française, 1785–1794» (Moscou, 1976) – в: ZfG. 1977. H. 9. S. 1122–1123; «Историки Франции XIX–XX веков» (М., 1981) – в: ZfG. 1983. H. 7. S. 662–663; «Из истории социальной мысли во Франции» (М., 1984) – в: ZfG. 1985. H. 6. S. 568, а также на первые два тома Сочинений Бабефа – в: ZfG. 1976. H. 11. S. 1327; ZfG. 1977. H. 5. S. 614–615.

830

Коссок М. Указ. соч. С. 326. См.: Dalin V.M. Babeuf-Studien. Eingeleitet und berausgegeben von Walter Markov. Berlin, 1961. Отметим, что к этому сборнику статей В.М. Далина В. Марков написал обширное предисловие: См.: Markov W. Vorbemerkung // Dalin V.M. Babeuf-Studien. S. 7-23.

831

Марков В. Ученый-интернационалист. С. 27.

832

Там же.

833

К примеру, в письме к А.З. Манфреду от 24 апреля 1961 г. он высказал по-русски весьма положительное мнение о втором выпуске «ФЕ»: «Я очень рад, что я получил одновременно «Французский ежегодник» (II) и оттиски моей статьи. Мне думается, что это очень хороший сборник» // НИОР РГБ. Ф. 772. К. 48. Ед. хр. 32. Л. 24.

834

Коссок М. Указ. соч. С. 325–329.

835

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 39. Ед. хр. 59.

836

Maximilien Robespierre 1758–1794. Beiträge zu seinem 200. Geburststag. In Verbindung mit Georges Lefevre, Präsident des Société des études robespierristes, herusgegeben von Walter Markov. Berlin, 1958.

837

Сборник этот советские историки не издали. Лишь в третьем выпуске «Французского ежегодника – 1960» (М., 1961) была помещена обстоятельная рубрика «К двухсотлетию со дня рождения Гракха Бабефа», в которой были опубликованы статьи В.П. Волгина, Ж. Лефевра, В.М. Далина, Я.М. Захера, М. Домманже, Ж.-Р Сюратто, Ю.Я. Мошковской, В. Маркова, Ж. Дотри, С. Бернстайна, А. Собуля, И.Г. Эренбурга, Л.С. Гордона и Б.Ф. Поршнева.

838

Манфред А.З. Предисловие редактора // Фридлянд Ц. Жан-Поль Марат и гражданская война XVIII в. 2-е изд. М., 1959. С. III–XVI.

839

Dalin V.M. Babeuf-Studien.

840

Марков В. Рукопись Жака Ру «Речь о причинах несчастий Французской республики» // ФЕ – 1959. С. 528–567.

841

Марков В. Бабеф и современная ему Германия // ФЕ – 1960. М., 1961. С. 136–153.

842

Марков В. Рукопись Жака Ру «Речь о причинах несчастий Французской республики».

843

Maximilien Robespierre 1758–1794.

844

Во «Французском ежегоднике – 1964» (М., 1965), в рубрику «К 175-летию Великой французской революции» были опубликованы статьи Л.С. Гордона, А. Собуля, А.Р. Иоаннисяна, А.В. Адо и Я.М. Захера. В. Марков статьи для этого выпуска не прислал.

845

Речь идет о не осуществившемся замысле советских историков написать коллективную монографию в трех томах о Французской революции XVIII столетия. Подробнее см. об этом: Гордон А.В. Великая французская революция в советской историографии. С. 216–226.

846

В копии письма количества листов нет.

847

В 1962–1963 гг. В. Марков был приглашен в Нигерию для работы в должности заведующего одной из кафедр в университете Нсукка. См.: Коссок М. Указ. соч. С. 326.

848

Марков В. Дореволюционный период Жака Ру // ФЕ – 1963. М., 1964. С. 22–40.

849

Markov T. Napoleone. Milano. 1967.

850

См.: Markov T. Die Freiheiten des Priesters Roux. Berlin, 1967.

851

Краткая всемирная история. В 2 кн. / под ред. проф. А.З. Манфреда. М., 1967.

852

Видимо, речь идет о книге: Markov Б. Die Freiheiten des Priesters Roux.

853

Рецензия А.В. Гордона на серию книг В. Маркова см.: Гордон А.В. Историк ГДР В. Марков о Жаке Ру // ВИ. 1970. № 6.

854

В. Марков принял участие в этой конференции, проходившей в Москве 25–26 ноября 1969 г., и выступил с докладом на тему «Ленин и проблемы истории Великой французской революции XVIII в.». См.: Сиволап И.И. В.И. Ленин и проблемы истории Франции. Международная конференция в Москве // НиНИ. 1970. № 2. С. 231–232.

855

Во время XIII Международного конгресса историков в Москве в 1970 г. проходил третий международный коллоквиум по истории Великой французской революции, посвященный патриотизму и национальной идее в Европе в эпоху Французской революции и наполеоновской империи. В. Марков выступил с докладом на тему «Иллирийский парадокс». См.: Вадимов Б. Третий международный коллоквиум по истории Великой французской революции // НиНИ. 1971. № 2. С. 232.

856

Манфред А.З. О природе якобинской власти // ВИ. 1969. № 5. С. 92107.

857

Гордон А.В. Историк ГДР В. Марков о Жаке Ру // ВИ. 1970. № 6. Речь идет о рецензии А.В. Гордона на серию книг: Markov Б. Jacques Roux und Karl Marx. Zum Einzug des Enragés in die Heilige Familie. Berlin, 1965; idem. Jacques Roux oder vom Elend der Biographie. Berlin, 1966; idem. Die Freiheiten des Priesters Roux; idem. Jacques Roux Scripta et acta. Textes présentés par W Markov Berlin, 1969.

858

Markov W. Exkurse zu Jacques Roux. Berlin, 1970.

859

На эту книгу В. Маркова А.З. Манфред рецензии не написал.

860

В сохранившейся копии письма название журнала не указано. Вероятно, речь идет о рецензии, опубликованной В. Марковым на эту книгу в журнале ZfG (1972. H. 10. S. 1307–1309).

861

См.: Марков В. Иллирийские провинции Наполеона // ФЕ – 1973. С. 163–175.

862

Markov Б., Soboul A. Указ. соч.

863

Речь идет о рецензии В. Маркова на «ФЕ – 1970» (М., 1972), опубликованной в журнале ZfG (1973. H. 12. S. 1515–1518).

864

Markov! – Г, Soboul A. Указ. соч.

865

В ответном письме от 27 декабря 1974 г. В. Марков писал А.З. Манфреду: «Я буду очень рад читать Вашу рецензию на мой (и Собуля) “1789”». // НИОР РГБ. Ф. 772. К. 48. Ед. хр. 32. Л. 100. Однако по неизвестной нам причине А.З. Манфред рецензии на эту книгу не написал.

866

Коллоквиум по революционной историографии, посвященный столетию со дня рождения А. Матьеза и Ж. Лефевра, был организован в конце 1974 г. в Париже.

867

О своем намерении поехать в Самарканд и в Бухару В. Марков сообщил А.З. Манфреду в письме от 30 августа 1976 г. // НИОР РГБ. Ф. 772. К. 48. Ед. хр. 32. Л. 115.

868

По поводу этой книги В. Марков в упомянутом письме от 30 августа 1976 г. писал по-русски: «Я передал в издательство [sic] рукопись [sic] “Groge Schlachten der Geschichte’à (60, от Рамзеса до Хирошими): по-видимому это отход от серьезной работы» // Там же. Л. 115 об.

869

Первоначальный вариант опубликован в AHRF (2015. N 380. P. 133147).

870

Dans les archives d’Albert Manfred est conservée la copie tapée à la machine de sa lettre à Edgar Faure. Celle-ci n’est pas datée, mais d’après son contenu, on peut constater qu’elle a probablement été écrite au milieu des années 1970. Il s’agissait dans cette lettre de la traduction russe de son ouvrage sur La Disgrâce de Turgot dont Albert Manfred était l’ordonnateur (voir: Département scientifique des manuscrits de la Bibliothèque d’/tat russe. Fonds 772. Carton 40. Dossier 17. P. 1). Ce livre a été publié à Moscou aux /ditions du Progrès en 1979 dans une rédaction de Victor Daline.

871

On a, à tort, récemment attribué le travail réalisé par Jacques Godechot à Georges Lefebvre voir: Christian Delacroix, François Dosse, Patrick Garcia. Les courants historiques en France XIXe-XXe siècle. Paris: Gallimard, 2009. P. 180.

872

«Préface» dans Jacques Godechol, Regards sur l’époque révolutionnaire. Toulouse: Privat, 1980. P. 9-10; Claude Petitfrère. Jacques Godechot (19071989) // AHRE 1990. N 281. P. 317. Claude Petitfrere rappelle que Jacques Godechot lui a «enseigné deux attitudes d’esprit fondamentales: dans la recherche de l’écriture de l’histoire, la rigueur et l’honnêteté, dans la vie, la tolérance et le prix de la liberté». Voir: Claude Petitfrère. Op. cit. P. 317.

873

Jacques Godechot. Un jury pour la Révolution. Paris: Robert Laffont, 1974. P. 301.

874

Les archives personnelles de l’auteur.

875

J’ai dédié à sa mémoire mon livre Parmi les historiens (en russe et en français). Erevan: Edit Print, 2011.

876

Victor Daline. «Sur le jubilé de Jacques Godechot» (en russe), Annuaire d’études françaises – 1981. Moscou: Naouka, 1983. P. 253–254.

877

Il s’agit de son discours «Sur certaines questions controversées et non résolues de l’historiographie de la Révolution française», présenté au VIIe Colloque des historiens de l’URSS et de la France, dont les travaux se sont déroulés à Paris et à Dijon. Voir ce texte publié en russe dans l’Annuaire d’études françaises -1976. Moscou: Naouka, 1978. P. 173.

878

Ibid. P. 172; Albert Manfred. Napoléon Bonaparte (en français). Moscou: Progrès, 1980. P. 131.

879

«American Historians Remember Jacques Godechot. Robert Forster, R.R. Palmer, James Friguglietti, and Emmet Kennedy» // French Historical Studies. 1990. V. 16. N 4. P. 879–892.

880

Il y a lieu, comme il me semble, de me référer à Georges Fournier, qui précise que Jacques Godechot «avait pour chacun un sourire amical, quelques mots d’encouragement ou quelques conseils pertinents» et «il se dégageait de sa personne une sérénité qui semblait effacer tous les soucis du moment». Voir: Georges Fournier. Jacques Godechot et le Midi toulousain» // AHRF. 1990. N 281. P. 328.

881

Jacques Godechot. La période révolutionnaire et impériale (publications de 1978 à 1985) // Revue historique. 1986. T. 557. P. 200.

882

Voir sa recension sur la traduction française de ce livre dans les: AHRE N 249. P. 495.

883

Jacques Godechot. /tat actuel des études sur la Révolution française dans le monde Occidental (en russe) // Annuaire d’études françaises – 1970. Moscou: Naouka, 1972. P. 264–277; idem. Sur le livre de François Euret (en russe) // Annuaire d’études françaises – 1979. Moscou: Naouka, 1981. P. 255–260; idem. L’expansion révolutionnaire en Europe et en Amérique dans: La Grande Révolution française et la Russie. Moscou: Progrès, 1989. P. 82–90 (ce recueil d’articles et de documents a vu le jour à Moscou en 1989 non seulement en russe, mais aussi en français).

884

Voir: Albert Manfred. Sur certaines questions controversées et non résolues de l’historiographie de la Révolution française. P. 172.

885

Paru en 1967.

886

Voir: Victor Daline. Gilbert Romme, Pavel Stroganov et la cour de Saint-Pétersbourg. Gilbert Romme (1750–1795) et son temps. Actes du Colloque tenu à Riom et Clermont (10–11 juin 1965). Paris: PUF, 1966. P. 69–80.

887

Il s’agit de la traduction française du livre d’Albert Manfred sur La Grande révolution française du XVIIIe siècle, parue à Moscou en 1961 dans les Éditions en langues étrangères. Voir le compte rendu de Jacques Godechot sur ce livre dans la Revue historique (1972. T. 504. P. 479).

888

Les deux éditions de ce livre d’Albert Manfred, publiées à Moscou en 1950 et 1956, ont été traduites en huit langues et publiées dans différents pays. Certes, il s’agit d’un livre de vulgarisation, rédigé sur la base de la méthodologie marxiste, or sa portée incontestable dans l’éducation de beaucoup de générations d’historiens de la Révolution est évidente. Walter Markov, par exemple, avait constaté: «Dans les Universités de beaucoup de pays socialistes, le travail d’A.Z. Manfred est devenu le premier livre pour les séminaires, lors de la préparation des examens de la jeune génération montante des historiens de la Révolution française; on ne pouvait presque rencontrer un étudiant qui n’avait pas utilisé ce travail, qui ne s’était pas orienté d’aprns lui». Walter Markov. A.Z. Manfred, historien de la Grande Révolution française (en russe) // Annuaire d’études françaises – 1981. Moscou: Naouka, 1983. P. 155.

889

Il fait une allusion à l’Annuaire d’études françaises – 1965, paru en 1966.

890

Il m’est difficile de préciser de quel article il s’agit. Dans ce volume de l’Annuaire furent publié seulement deux articles sur l’époque révolutionnaire celui de Walter Markov. «Jacques Roux et Karl Mar» (en russe). P. 66–75, et celui d’Anatoli Ado «Sur la pétition présentée par Pierre Dolivier à l’Assemblé Législative le 1 mai 1792» (en russe). P. 229–232.

891

Jacques Godechot. Talleyrand, Milano: C.E.I., 1966.

892

Dans les archives d’Albert Manfred sont conservés les tirés-à-part des articles suivants de Jacques Godechot: Jacques Godechot. «La création de la Première république Italienne (1802)» // Estratto da Quaderni Francesi. Vol. 1. Napoli, 1970; idem. Originalité et imitation dans les institutions Italiennes de l’époque napoléonienne // Astratto dai Vol. XXIII–XXIV (1971–1972) dell’ Annuario dell’ Institutio Storico Italiano per l’et" moderna e contemporenea, Roma 1975; idem. Les Français et l’unité Italienne sous le Directoire // Revue d’histoire politique et constitutionnelle, 1952. Voir: Département scientifique des manuscrits de la Bibliothèque d’/tat russe. Fond. 772. Cartob. 57. Dossier. 24.

893

Il s’agit de l’Annuaire d’études françaises.

894

Enna Jeloubovskaya, ancienne membre du comité de la rédaction de l’Annuaire d’études françaises, spécialiste du Second empire.

895

Ce volume a vu le jour en 1968.

896

Voir: Jacques Godechot. L’histoire sociale et économique de Toulouse au XVIIIe siècle // Annales du Midi. 1966. P. 363–374.

897

Il s’agit du IVe Colloque des historiens de l’URSS et de la France qui a eu lieu à Erevan en novembre 1969.

898

Jacques Godechot. Les Français et l’unité italienne sous le Directoire // Revue d’histoire politique et constitutionnelle. 1952. P. 548–580; idem. Francesi e l’unit" italiana sotto il Direttorio // Rivista storica italiana, 1952. P. 96–110, 193204. C’est article n’a pas été publié en version russe.

899

Il s’agit de la traduction française du livre d’Albert Manfred Essai d’histoire de France du XVIIIe au XXe siècle. Recueil d’articles, publié à Moscou par les Éditions du Progrès en 1969.

900

Jacques Godechot avait raison: voir les recensions de Jean Bruhat (France-URSS. 1970. N 25. P. 30), de Madeleine Rebérioux (Annales. 1971. N 5. P. 1077), de Jacques Godechot (Revue historique. 1972. T. 504. P. 479), de Maurice Agulhon (Mouvement social. 1975. N 92. P. 119–122). Voir aussi celle de Walter Markov dans la revue Zeitschrift für Geschichtswissenschaft, 1972, H. 2, S. 240–241. Notons, toutefois, que les interprétations d’Albert Manfred non pas été entièrement partagées par tous ses collègues français. Jean-Baptiste Duroselle, par exemple, après la réception de ce livre lui écrivait: «Merci infiniment de m’avoir envoyé ce précieuse [sic] recueil de certains de vos travaux concernant la France. J’ai aussitôt commencé à le lire. Je connaissais déj", évidemment, certains textes, mais je les relis avec plaisir. Il y a certes des points sur lesquels je ne partage pas entièrement votre interprétation. Mais, dans l’ensemble nous ne sommes pas éloignés. Et j’ai beaucoup apprécié votre conclusion». Voir: Département scientifique des manuscrits de la Bibliothèque d’État russe. Fond 772. Carton 42. Dossier 46. P. 4.

901

Il fait une allusion à sa prochaine participation aux travaux du XIIIe Congrès international des historiens qui a eu lieu à Moscou au mois d’aobt 1970.

902

La première édition de ce livre a été publiée à Moscou par les Éditions du Misl en 1971.

903

Remarquons que quelques-uns des collègues français d’Albert Manfred après la réception de ce livre lui ont posé la mme question. Voir les lettres de Jean Bruhat du 14 avril 1972 (Département scientifique des manuscrits de la Bibliothèque d’/tat russe. Fond 772. Carton 42. Dossier 42. P. 15) et de Claude Willard du 15 avril 1972 (Ibid. Fond 772. Carton 43. Dossier 2. P. 16).

904

Jacques Godechot a hautement apprécié ce livre après la lecture de sa traduction française, parue à Moscou dans les /ditions du Progrès en 1980: voir ses deux recensions citées plus haut et publiées dans les AHRF (1982. N 249. P. 493–495) et dans la Revue historique (1986. T. 557. P. 199–200).

905

Paru à Moscou en 1972.

906

Jacques Godechot. /tat actuel des études sur la Révolution française dans le monde Occidental // Annuaire d’/tudes françaises – 1970. Moscou: Naouka, 1972. P. 264–277.

907

Marianna Sokolova. Les revues historiques françaises contemporaines (aperçu historiographique) (en russe) // Ibid. P. 244–266.

908

II s’agit du Colloque des historiens de la Révolution française qui a eu lieu le 19 aobt 1970, lors des travaux du XIIIe Congrès international des historiens de Moscou. Voir: Le troisième Colloque sur l’histoire de la Révolution française (en russe) // Ibid. P. 314.

909

La première partie de ce volume (P. 5-122) a été consacrée au centième anniversaire de Lénine.

910

II s’agit de l’Annuaire d’études françaises – 1973, paru en 1975.

911

Albert Manfred a été élu président honoraire de cette Commission.

912

Le fascicule de ce document est également conservé dans les archives d’Albert Manfred. Voir: Département scientifique des manuscrits de la Bibliothèque d’/tat russe. ond. 772. Carton 43. Dossier 39. P. 30–30 recto verso.

913

Jacques Godechot a été élu président de cette Commission.

914

II s’agit du VIIe Colloque des historiens de l’URSS et de la France, dont les travaux se sont déroulés à Paris et à Dijon lors duquel Albert Manfred a présenté une communication sur certaines questions controversées et non résolues de l’historiographie de la Révolution française.

915

Jacques Godechot a été privé de la possibilité de rencontrer à nouveau Albert Manfred.

916

Первоначальный вариант опубликован в: ФЕ – 2015. К 225-летию Французской революции. М., 2015. С. 392–430.

917

См., например: Оболенская С.В. Человек, обладавший даром привлекать сердца. С. 158–165; см. также: Погосян В.А. В окружении историков. С. 57.

918

Оболенская С.В. Указ. соч. С. 163; Намазова А.С. К читателю // Россия и Европа. Дипломатия и культура. М., 2002. С. 5.

919

ФЕ – 1976. С. 9, 11.

920

Дневники академика М.В. Нечкиной // ВИ. 2006. № 5. С. 138.

921

См.: Письмо А.З. Манфреда к М.В. Нечкиной от 2 марта 1971 г. // АРАН. Ф. 1820. Оп. 1. Ед. хр. 686. Л. 9.

922

О его отношении к М.В. Нечкиной см.: Манфред А.З. Милица Васильевна Нечкина – мастер исторического повествования С. 22–28.

923

АРАН. Ф. 1820. Оп. 1. Ед. хр. 686. Л. 19. Очевидно, такой сборник, к сожалению, так и не вышедший в свет, должен был продолжить ту совместную плодотворную работу советских и французских историков, результатом которой ранее стали совместные научые издания. Век Просвещения. 1970; Au siècle des Lumières; Франко-русские экономические связи. М.; Париж, 1970; La Russie et l’Europe XVIe-XIXe siècles. Moscou; Paris, 1970.

924

Об их бескорыстной дружбе см.: Погосян В.А. Письма А.З. Манфреда немецкому историку В. Маркову // НиНИ. 2014. № 5. С. 151–165.

925

См. многочисленные рецензии на нее: Библиография трудов А.З. Манфреда // сост. С.Н. Гурвич, М.И. Ковальская, В.А. Погосян // Грузия и страны Европы (политические, экономические, культурные связи). Т 4. Тбилиси, 1989. С. 192–195.

926

См. его письма к А.З. Манфреду за 1973–1976 гг.: НИОР РГБ. Ф. 772. К. 43. Ед. хр. 29.

927

Там же. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 40 об.

928

См. недатированное письмо А.З. Манфреда к А.Р. Иоаннисяну, написа-ное, судя по его содержанию, в сентябре 1969 г.: НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 253. Л. 32.

929

Там же. Оп. 1. Д. 257. Л. 42.

930

Там же. Л. 43. Усилия А.З. Манфреда не прошли даром, монография А.Р. Иоаннисяна в переводе на французский была опубликована издательством «Прогресс» в 1984 г. См.: loannissian A. Les idées communistes pendant la Révolution française.

931

См. недатированное письмо А.З. Манфреда к А.Р. Иоаннисяну, написанное, вероятно, в феврале 1973 г.: НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 67.

932

См., например: Из литературного наследия академика Е.В. Тарле. С. 164–269; Цыганков ДА. Указ. соч. С. 110–419.

933

Письма Ж. Годшо к нему и к руководителям «ФЕ» я недавно представил вниманию читателей журнала «AHRF». См.: Poghosyan V. Les lettres de Jacques Godechot à Albert Manfred et aux responsables de l’Annuaire d’études françaises // AHRF. 2015. N 380. P. 133–147.

934

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 1–2. Рукопись.

935

На первый выпуск «ФЕ» за 1958 г., о котором идет речь, А.Р Иоаннисян рецензию не написал. Впрочем, рецензий писать Абгар Рубенович вообще не любил и на протяжении своей долгой научной деятельности написал их только шесть. См.: Библиография трудов А.Р. Иоаннисяна и литература о нем. С. 259–266.

936

Такой монографии А.Р. Иоаннисян не написал, но посвятил Ретифу де ля Бретону третью главу своего главного труда «Коммунистические идеи в годы Великой французской революции».

937

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 52. Ед. хр. 1. Л. 9. Рукопись.

938

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 43. Ед. хр. 23. Л. 26. Рукопись.

939

Манфред А.З. Очерки истории Франции XVIII–XX вв.: сб. статей. М., 1961.

940

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 41. Ед. хр. 23. Л. 1. Рукопись. Антадзе Коте Додоевич (1929–2006), доктор исторических наук, профессор Тбилисского государственного университета имени Иванэ Джавахишвили.

941

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 32–33. Рукопись.

942

Речь идет о замысле советских историков написать коллективную монографию в трех томах о Французской революции XVIII в. Проспект этой книги для обсуждения был разослан советским историкам в конце 1962 г. (См., например, письмо В.С. Алексеева-Попова к А.З. Манфреду от 19 января 1963 г. // НИОР РГБ. Ф. 772. К. 41. Ед. хр. 14. Л. 36). Однако по ряду причин, в том числе из-за разногласий концептуального характера, издание трехтомника не состоялось. См. подробно: Гордон А.В. Великая французская революция в советской историографии. С. 216–226.

943

Речь идет о его книге «Коммунистические идеи в годы Великой французской революции».

944

А.З. Манфред с пониманием отнесся к отказу А.Р. Иоаннисяна, написав в ответном письме от 4 января 1964 г.: «В том же, что касается вопроса по существу – о Вашем участии в этом издании, то я должен, видимо, согласиться с Вашим решением. Конечно, завершение и издание Вашей книги – важнее всего – и для Вас, и для науки нашей» // НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 16–17.

945

Супруга А.Р. Иоаннисяна.

946

Дора Семеновна (1896–1972) – первая супруга А.З. Манфреда.

947

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 41. Рукопись.

948

В письме от 26 января 1964 г. к нему А.З. Манфред одобрил эту тему: «“Буассель в годы революции’à – тема превосходная и для доклада на группе, и для статьи в “Ежегоднике”. Будем считать, что мы по этому вопросу договорились; теперь остается уточнить сроки» (НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 18). Отметим, что А.Р. Иоаннисян, тем не менее, ни разу не выступил с докладом на французской группе: в отчетах о работе группы по изучению истории Франции за 1964–1967 гг., опубликованных в «ФЕ», о его выступлении не упоминается. Да и такой статьи для «ФЕ» он не написал.

949

НИОР рГб. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 4. Рукопись.

950

См.: Иоаннисян А.Р. Мишель Кюбер в годы революции // ФЕ – 1964. С. 50–56.

951

См.: Он же. Утопия Ретифа де ля Бретонна; он же. Ретиф-де-ла Бретон // Ретиф-де-ла Бретон. Южное открытие, произведенное летающим человеком, или французский Дедал. С. V–LVIII; Он же. Ретиф де ла Бретон и французский реализм XIX века // Литературный критик. 1936. № 7. С. 41–70.

952

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 8–8 об. Рукопись.

953

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 10. Рукопись.

954

Это письмо является ответом на недатированное письмо А.З. Манфреда к А.Р. Иоаннисяну, в котором, высказывая восторженные оценки его труда по истории коммунистических идей в годы Французской революции, А.З. Манфред сообщал также о предпринятых им шагах по организации издания этого труда Институтом истории АН СССР: «Прежде всего, хочу Вас от всей души поздравить с завершением работы. Закончить книгу – это ведь большая радость; в наши годы – особенно! Судя по тому, что мне пришлось читать и что Вы мне рассказывали о собранных Вами материалах – эта книга будет большим событием не только в Вашей научной биографии, но и скажет новое слово и в науке – в истории социалистических идей XVIII века, в истории революции.

Могу Вам сообщить новость, которая, – будет Вам приятна. Еще до отъезда в Кисловодск я беседовал с Влад[имиром] Михайловичем] Хвостовым о Вашей книге и мы договорились, что она пройдет через наш Ученый совет по всеобщей истории, и будет выпущена как издание Института истории АН СССР.

Я думаю, что на заседании Совета я ее сам представлю от группы по истории Франции;но, понятно, что Ваше присутствие обязательно» (НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 6–7).

955

Книга А.Р. Иоаннисяна «Коммунистические идеи в годы Великой французской революции» была опубликована без научного редактора. Отметим, что второе издание его книги «Шарль Фурье» (М., 1958) было опубликовано под редакцией А.З. Манфреда. Однако последующие его монографии по истории французской утопической и социалистической мысли не имели научного редактора. Как-то в разговоре со мной В.М. Далин так объяснил это: «Он не нуждается в редакторе».

956

Как это выясняется из недатированного письма А.З. Манфреда к А.Р. Иоаннисяну, работы по написанию коллективного труда по истории Франции, опубликованного в 1972–1973 гг. в трех томах под редакцией А.З. Манфреда, были начаты еще в 1965 г. По предварительному замыслу, издание намечалось осуществить только в двух томах. А.З. Манфред, учитывая огромный научный авторитет Абгара Рубеновича, обратился к нему с просьбой принять участие в этой работе: «У меня к Вам просьба-предложение. Мы издаем (и довольно спешно) двухтомную «Историю Франции», в написании которой участвуют все наши крупнейшие специалисты-франковеды: С.Д. Сказкин, Ф.В. Потемкин, В.М. Далин, А.Д. Люблинская, С.И. Павлова, [А.И.] Молок и друг[ие]. Мы не мыслим себе выхода этого издания без Вашего участия, и я (на меня возложены обязанности главого редактора) прошу Вас дать согласие написать нам главу о Франции XVIII века (до революции). Естественно, что главным в этой главе (главным в главе – стилистически нехорошо; прошу меня извинить) будет «Просвещение», предреволюционная идеология и лучшим автором по этой главе можете быть Вы» (НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 7–8).

957

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 34. Рукопись.

958

См.: ВИ. 1967. № 2. С. 171–173.

959

А.З. Манфред, несмотря на высказанные два незначительных пожелания, остался доволен этой рецензией: «Там все очень правильно, хорошо», – писал он в ответном письме от 25 ноября 1966 г. (НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 23).

960

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 44. Ед. хр. 1. Л. 1–1 об. Рукопись.

961

По свидетельству В.Г. Сироткина, А.З. Манфред и В.М. Далин остались не очень довольны первоначальным вариантом работы К.Е. Джеджулы «Россия и Великая французская буржуазная революция конца XVIII века». См.: Копия отзыва В.Г. Сироткина на мою кандидатскую диссертацию по истории переворота 18 фрюктидора // Личный архив В.А. Погосяна.

962

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 14–14 об. Рукопись.

963

Письмо к нему А.З. Манфреда от 3 февраля 1967 г. свидетельствует об огромных усилиях, приложенных им для организации публикации в советских исторических изданиях квалифицированных рецензий на монографию А.Р Иоаннисяна о коммунистических идеях в годы Французской революции: «Хотел Вам сообщить, что в определенной части дела улажены так, как мы и говорили. Я беседовал с А.В. Адо, затем звонил в редакцию «В[опросов] и[стории], и в итоге достигнута полная договоренность: А.В. Адо в ближайшее время напишет рецензию, и она будет помещена в журнале. Во втором журнале – “Н[овой] и н[овейшей] и[стории]’à – дело несомненно сложнее. Когда я с ними подвел разговор на эту тему, мне сказали, что рецензия поручена Г.С. Кучеренко и Б.Ф. Поршневу; последнему она будет переслана в Париж. Что-либо изменить мне не удалось. Я смог лишь дать Кучеренко ориентирующие его соображения, и он обещал, что все будет как следует. Я буду наблюдать и за этим; Кучеренко ходит ко мне в сектор, и я думаю, что все будет как следует» (НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 25). См.: рецензии Б.Ф. Поршнева и Г.С. Кучеренко в НиНИ (1967. № 5. С. 172–174) и А.В. Адо в ВИ (1968. № 8. С. 169–171).

964

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 17–18. Рукопись.

965

См.: Иоаннисян А.Р. Франсуа Буассель и идея социализма в годы Французской революции. С. 289–304; loannsisian A. François Boissel et Vidée du socialisme pendant la Révolution française. P. 287–304.

966

Академик А.А. Губер (1902–1971), председатель Национального комитета историков СССР с 1957 г.

967

Имеется в виду проведение предстоящей IV конференции советских и французских историков, состявшейся в ноябре 1969 г. в Ереване.

968

Кузнецова Надежда Васильевна (1924–2008) – вторая супруга А.З. Манфреда.

969

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 48. Ед. хр. 39. Л. 2. Машинопись.

970

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 53–54. Рукопись.

971

Речь идет о вышеупомянутом сборнике статей «Век Просвещения».

972

Четвертая глава книги А.Р. Иоаннисяна «Коммунистические идеи в годы Великой французской революции» посвящена Буасселю.

973

А.Р. Иоаннисян был намерен организовать IV конференцию советских и французских историков в Ереване осенью 1968 г., однако Жан Шнейдер, председатель Французского комитета исторических наук, отклонил это предложение из-за возникшей в университете Нанси проблемы с избранием его преемника на пост декана факультета гуманитарных наук, которое, т. е. избрание, собирались провести как раз в октябре 1968 г. См. его письмо к А.Р. Иоаннисяну от 22 июля 1968 г.: НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 256. Л. 13.

974

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 47–48 об. Рукопись.

975

В.Д. Корганов (1865–1934) – видный армянский музыковед и общественный деятель, основатель издававшегося в Тифлисе в 1900–1904 гг. на русском языке научно-литературного журнала «Кавказский вестник», автор книг о Бетховене и Моцарте.

976

В декабре 1975 г. в личной беседе со мной А.Р. Иоаннисян признал, что интерес к истории французской общественной мысли у него возник еще в годы его обучения в Ереванском университете после ознакомления в Публичной библиотеке АрмССР с книгами французских мыслителей XVIII столетия из личной библиотеки В.Д. Корганова.

977

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 36–37 об. Рукопись.

978

Академик Виктор Амазаспович Амбарцумян (1908–1996) занимал должность президента АН АрмССР и Республики Армения в 1947–1993 гг.

979

Жан Шнейдер (1903–2004), член Института с 1968 г., был в конце 1960-х гг. председателем Французского комитета исторических наук, деканом факультета гуманитарных наук университета Нанси. Этого письма Ж. Шнейдера в архиве А.Р. Иоаннисяна нам обнаружить не удалось. К слову, в письме от 30 декабря 1969 г. к А.З. Манфреду, касаясь приема, оказанного французской делегации в ноябре 1969 г. в Ереване, Ж. Шнейдер писал: «Время не стирает ту благодарную память, которую мы храним об оказанном нам в СССР превосходном приеме» (НИОР РГБ. Ф. 772. К. 53. Ед. хр. 10. Л. 3). То же констатировала в письме от 7 янвяря 1970 г. к А.Р. Иоаннисяну супруга одного из членов французской делегации Жана Глениссона. См.: НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 256. Л. 20.

980

Жан Глениссон (родился в 1921) был директором Института исследований текстов и их истории в Национальном центре научных исследований Франции. Этого письма Ж. Глениссона в архиве А.Р. Иоаннисяна нам обнаружить не удалось.

981

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 45–45 об. Рукопись.

982

Неясно, о какой статье идет речь, поскольку за эти годы А.Р. Иоаннисян ни одной статьи во «Французском ежегоднике» не опубликовал.

983

Имеет в виду проведение IV конференции советских и французских историков в Ереване, состоявшейся с 12 по 18 ноября 1969 г. См. о ней: Нарочницкий А.Л. Четвертая советско-французская конференция историков // НиНИ. 1970. № 3. С. 164–166.

984

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 56–56 об. Рукопись.

985

Речь идет о выдвыжении в 1969 г. на присуждение Государственной премии СССР монографии А.Р Иоаннисяна «Коммунистические идеи в годы Великой французской революции». Академик Б.Б. Пиотровский говорил мне, что это он выступил инициатором выдвижения. Однако, признал Борис Борисович, к положительному результату это не привело из-за «неактуальности темы».

986

Помимо вышеупомянутых рецензий Б.Ф. Поршнева, Г.С. Кучеренко и А.В. Адо, см. также рецензию В. Маркова в: Zeitschrift für Geschichtswissenschaft. 1968. H. 2. S. 238–239.

987

Рукопись этой книги была в 1965 г. рекомендована к печати на основе письменного отзыва А.З. Манфреда, текст которого я обнаружил в личном архиве А.Р. Иоаннисяна и опубликовал. См.: Иоаннисян А.Р. Неизданные произведения. С. 164–167. А.З. Манфред и позднее следил за ходом издания этой книги. В письме к А.Р. Иоаннисяну от 28 ноября 1965 г. он писал: «Я рад возможности Вам, прежде всего, сообщить, что работа с Вашей книгой в издательстве проходит успешно. Я слежу за ней» (НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 19).

988

Об этом обсуждении его уведомил А.З. Манфред в письме от 9 сентября 1969 г. «Я рад возможности сообщить Вам приятные вещи. Летом (это было в начале июня) по поручению Комитета по премиям я организовал в нашей французской группе широкое обсуждение Вашей работы в связи с выдвыжением ее на премию. Было много народу и работа получила исключительно высокую оценку. Т[ак] к[ак] Комитет хотел широкой и всесторонней оценки работы, то был ряд выступлений специалистов; практически выступили все специалисты по этой эпохе: В.М. Далин, А.В. Гордон, А.В. Адо, Б.Г. Вебер, Б.Ф. Поршнев и я.

Я совершенно уверен в благоприятном конечном решении, но даже независимо от него должен Вам сказать, что та аргументированная очень высокая оценка Вашего труда специалистами сама по себе была уже большим торжеством, и единственно, о чем я жалел, – это то, что Вас не было. Я думаю, что буду иметь возможность Вас еще поздравлять, но я рад возможности Вас поздравить уже сейчас с большим заслуженным успехом и в заключительном слове, подведя итоги обсуждения, я это уже сделал» (НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 250. Л. 34; Там же. Д. 257. Л. 14. Это письмо было написано на двух листах, которые из-за оплошности сотрудников НАА попали в разные дела архива А.Р. Иоаннисяна).

989

В недатированном письме, написанном, судя по содержанию, во второй половине сентября 1969 г., А.З. Манфред так среагировал на эту просьбу А.Р. Иоаннисяна: «Все что я писал о Вашей книге и что делал в связи с ней, – все это по велению сердца и по искренней моей радости, что Вы создали хорошую книгу. То, что Вы пишете о “Правде’à или “Известиях”, – совершенно правильно. Но в отношении этих изданий существует такая давняя традиция, что инициатива должна исходить от них. Другими словами, это значит, что туда не принято самим предлагать что-либо. Само собой разумеется, что я с великой охотой написал бы о Вашей книге и повторил бы все лестные суждения о ней, которые не раз высказал. Но надо, чтобы кто-то им бы подсказал эту идею» (НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 253. Л. 32–33).

990

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 38. Л. 1. Машинопись. Кигурадзе Гиви Шалвович (1922–1978), доктор исторических наук, профессор Тбилисского государственного университета имени Иванэ Джавахишвили.

991

Неясно, о какой статье идет речь, ибо мне не удалось обнаружить ее во «Французском ежегоднике».

992

Речь идет о коллективной монографии «История Парижской Коммуны» (М., 1971).

993

Донадзе Варлам Барнабович (1907–1986), доктор исторических наук, профессор Тбилисского государственного университета имени Иванэ Джавахишвили.

994

А.З. Манфред счел желательным опубликовать эту статью во «Французском ежегоднике». См.: Донадзе В.Б., Кигурадзе Г.Ш. Парижская Коммуна и передовая грузинская общественная мысль второй половины XIX века // ФЕ – 1971. С. 70–82.

995

Жордания Гиви Георгиевич (1911–2001), доктор исторических наук, профессор Тбилисского государственного университета имени Иванэ Джавахишвили.

996

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 15-15а-15а об. Рукопись.

997

См.: Проблемы якобинской диктатуры. Симпозиум в секторе истории Франции Института всеобщей истории АН СССР 20–21 мая 1970 г. С. 272–313.

998

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 12. Рукопись.

999

Ниже полностью привожу сохранившийся в архиве А.З. Манфреда текст машинописной копии письма А.Р. Иоаннисяна от 15 сентября 1970 г. к А.Л. Нарочницкому:

«Редактору журнала “Новая и новейшая история’à Алексею Леонтьевичу Нарочницкому.

В № 4 журнала “Новая и новейшая история’à опубликована моя статья “Робер Франсуа Дебон”. Я весьма признателен Вам за Ваше любезное согласие опубликовать эту статью. Однако она была напечатана в таком виде, что я вынужден обратиться к Вам с этим письмом.

1. Статья, и без того краткая, была без всякого основания еще сокращена, причем сокращена крайне неумело, в результате чего были даже перепутаны ссылки на архивные документы. Когда я получил гранки, я сделал самые минимальные исправления, указав в своем письме, что необходимо или их внести, или вообще пока что не печатать статью. Однако это не было сделано.

2. В опубликованной статье после моей фамилии напечатано “Вице-президент АН АрмССР”. Я, как Вы знаете, всегда был против указания каких либо званий авторов и специально просил в прошлом давать только мою фамилию без каких либо титулов. Тем более совершенно недопустимо указывать при опубликовании научной статьи должность автора. Откровенно говоря, это граничит с издевательством и ставит меня в смешное и неловкое положение перед моими коллегами» (НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 58).

1000

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 49. Ед. хр. 17. Л. 11–11 об. Рукопись. Дата определена по штемпелю почты на конверте.

1001

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 49. Ед. хр. 17. Л. 3. Рукопись.

1002

Там же. Л. 8–9. Рукопись.

1003

Речь идет о коллективной монографии «История Парижской Коммуны», в редколлегию которой входил и А.З. Манфред.

1004

Отметим, что после получения книги А.З. Манфреда о Наполеоне с таким же вопросом или же выражая такую надежду, к нему обратились и некоторые из его зарубежных коллег. См.: Письмо Ж. Годшо от 6 апреля 1972 г. // НИОР РГБ. Ф. 772. К. 43. Ед. хр. 39. Л. 20; Письмо Ж. Брюа от 14 апреля 1972 г. // Там же. К. 42. Ед. хр. 42. Л. 15; Письмо К. Виллара от 15 апреля 1972 г. // Там же. К. 43. Ед. хр. 2. Л. 16.

1005

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 48. Ед. хр. 39. Л. 17. Рукопись.

1006

Имеется в виду «Наполеон Бонапарт».

1007

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 20–20 об-21. Рукопись.

1008

«Наполеон Бонапарт».

1009

Этой статьи А.Р. Иоаннисян так и не написал.

1010

Об оценках, данных А. Матьезом Бабефу и «Заговору равных» см.: Далин В.М. Гракх Бабеф накануне и во время Великой французской революции (1785–1794). С. 24–25.

1011

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 43. Ед. хр. 60. Л. 12–12 об. Рукопись.

1012

Имеется в виду В.Г. Белинский.

1013

Очевидно, В.М. Далин написал это письмо при чтении рукописи «Наполеона Бонапарта».

1014

Он талантлив (нем.).

1015

Неразборчивое слово.

1016

Речь идет о полотне французского художника Э.Ж.Л. Мейсонье (18151891) «Наполеон I в 1814 г.», созданном в 1862 г.

1017

Красавиц эпохи (фр.).

1018

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 25–25 об. Рукопись.

1019

Р.Г. Хачатрян (1921–1996), секретарь по идеологии ЦК КП АрмССР в 1966–1973 гг. Во многом содействовал переводу книги «Наполеон Бонапарт» на армянский язык и изданию ее в Армении.

1020

«Наполеон Бонапарт».

1021

В ответном письме от 24 февраля 1972 г. А.З. Манфред писал: «Вы спрашиваете мое согласие на перевод и издание моей книги в государственном] издательстве Армении. Выход моего «Наполеона Бонапарта» в переводе на армянский язык – большая честь для меня, и, естественно, я был бы этому рад». См.: НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 37. Отметим, что А.З. Манфред счел своим долгом написать специальное предисловие для издания книги в переводе на армянский, где высказал самые восторженные оценки армянской культуры. См.: Манфред А.З. Предисловие к армянскому изданию // Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. Ереван, 1975. С. 9–13 [на арм. яз.].

1022

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 52. Ед. хр. 40. Л. 1. Рукопись.

1023

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 23–23 об. Рукопись.

1024

Примечательно ответное письмо А.З. Манфреда от 30 марта 1972 г., в котором, в частности, отмечено: «Мне особенно приятно, что и Вы, и Роб[ерт] Грач[икович] Хачатурян [sic] оценили моего «Нап[олеона] Бонапарта» до появления статьи в «Правде» [он имел в виду статью академика Е.М. Жукова «Новое исследование по истории Франции», опубликованной в газете «Правда» 28 марта 1972 г. – В. П.]. На другой день после статьи издат[ельст]-во «Мысль» предложило мне второе издание; вы же проявили доброе отношение к книге, ничего не зная о статье «Правды» (НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 35).

1025

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 52. Ед. хр. 1. Л. 7. Машинопись.

1026

Речь идет о первом издании «Наполеона Бонапарта» А.З. Манфреда.

1027

См., например, рецензию Г.Г. Пайчадзе: Вестник АН ГрузССР. Серия истории, археологии, этнографии и истории искусства. 1973. № 1. С. 167172.

1028

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 28–29. Рукопись.

1029

А.З. Манфред после возвращения из научной командировки во Франции писал ему в недатированном, но, судя по содержанию писем обоих корреспондентов, написанном в феврале 1973 г. письме: «В Париже я встретился с профессором] Леоном Робель [sic] – он коммунист, зав[едующий] кафедрой литературы и авторитетный знаток советск[ой] литературы. Под его руководством переведена на француз[ский] язык антология современ[ной] армянской поэзии. Председатель Вашего союза писателей Степан Агаджанян говорил, что пригласит Робеля и его жену в Армению еще до того, как будет закончен перевод (осуществленный на общественных началах, как говорил Робель). Приглашения он до сих пор не получил, хотя вся работа закончена. Если, для Вас это не затруднительно, переговорите об этом с Агаджаняном» (НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 66–67).

1030

Галина Альбертовна Кузнецова – дочь А.З. Манфреда.

1031

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 48. Ед. хр. 39. Л. 124. Рукопись.

1032

Речь, видимо, идет о третьем томе монографии И.И. Минца «История Великого Октября» (М., 1973).

1033

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 49. Ед. хр. 17. Л. 17–18. Рукопись.

1034

История Франции в трех томах / под ред. А.З. Манфреда. Т 1–2. М., 1972–1973.

1035

А.З. Манфред еще в 1965 г. «надеялся выпустить» это издание «не только на русском, но и на французском языке». См. недатированное письмо А.З. Манфреда к А.Р Иоаннисяну: НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 8. Однако книга была переведена на французский и опубликована уже после его кончины. См.: Histoire de la France. T. 1–3. M., 1978–1980.

1036

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 52. Ед. хр. 1. Л. 10. Рукопись.

1037

Судя по письму А.З. Манфреда к А.Р. Иоаннисяну от 8 февраля 1974 г., речь, видимо, идет о состоявшемся в октябре 1973 г. в Реймсе международном коллоквиуме, посвященном юбилею Мелье (1664–1729) (см.: НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 41–42). В архиве А.З. Манфреда есть письмо президента АН ГрузССР в 1972–1977 гг., одного из виднейших математиков, академика И.Н. Векуа (1907–1977) от 29 января 1974 г., где тот выражал свою глубокую признательность А.З. Манфреду, с кем он познакомился во время пребывания во Франции, за пересылку ему книги о Наполеоне, которой, по собственному признанию, он ждал «с большим нетерпением» (НИОР РГБ. Ф. 772. К. 42. Ед. хр. 56. Л. 1). Сохранилось также приглашение за подписью И.Н. Векуа на научную сессию в честь 100-летия со дня рождения академика И.А. Джавахишвили, которую АН ГрузССР собиралась организовать в Тбилиси в октябре 1976 г. См.: Там же. Л. 3.

1038

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 49. Ед. хр. 17. Л. 20–21. Рукопись.

1039

Обе упоянутые книги вышли в 1973 г.

1040

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 49. Ед. хр. 17. Л. 22–23. Рукопись.

1041

См.: Нечкина М.В. Василий Осипович Ключевский. История жизни и творчества.

1042

Статья А.З. Манфреда «Молодой Руссо» была опубликована в двух номерах НиНИ: 1974. № 4. С. 162–171; № 5. С. 132–148.

1043

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 52. Ед. хр. 1. Л. 12. Рукопись.

1044

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 41. Ед. хр. 5. Л. 5-6-6 об.-7. Рукопись.

1045

Э.А. Резенде – выпускник исторического факультета МГУ по кафедре новой и новейшей истории, приступивший к переводу книги А.З. Манфреда «Наполеон Бонапарт» на французский язык. А. Собуль, инициатор этого перевода, подобрал переводчика, который, как он писал, «прекрасно говорит по-русски и по-французски». См.: Письмо А. Собуля к А.З. Манфреду от 17 января 1973 г. // НИОР РГБ. Ф. 772. К. 51. Ед. хр. 29. Л. 69.

1046

В книге указаны фамилии двух переводчиц: Патриции Шампиэ и Женевьевы Дюпон. См.: Manfred A.Z. Napoléon Bonaparte.

1047

Перeводчице все же не удалось полностью справиться с этой сложной задачей, что не ускользнуло от внимания Ж. Годшо, одного из многочисленных рецензентов французского перевода книги. В своей рецензии, отметив, что «в целом, перевод очень хорош», он в то же время высказал упрек за неправильную транскрипцию отдельных имен (см.: AHRF. 1982. N 249. P 494). Нелишне отметить, что с аналогичной, довольно щепетильной проблемой сталкнулся в ГДР и доктор Бах, переводчик книги на немецкий язык. См.: Письмо академика В. Маркова к А.З. Манфреду от 27 декабря 1974 г. // НИОР РГБ. Ф. 772. К. 48. Ед. хр. 32. Л. 100 об. Книга эта была издана на немецком не только в ГДР (Берлин, 1978), но и в ФРГ (Кельн, 1981).

1048

Судя по многочисленным письмам А. Собуля к А.З. Манфреду за 19731975 гг., он не только внимательно следил за ходом этой сложной работы, но и постоянно держал своего друга в курсе происходившего. Однако книга все же не была опубликована в издательстве «Éditions sociales», как он это планировал. Она была издана в Москве в издательстве «Прогресс» в 1980 г.

1049

Поршнев.

1050

НИОР РГБ. Ф. 772. К. 46. Ед. хр. 17. Л. 38–38 об. Рукопись.

1051

А.З. Манфред в недатированном письме рекомендовал А.Р. Иоаннисяну выдвынуть свою кандидатуру на место члена-корреспондента на надвигавшихся в декабре 1976 г. выборах в АН СССР. Считая такое выдвижение «перспективным», он в то же время не преминул отметить: «Конечно, в таких вопросах никогда нельзя быть точно уверенным» (НАА. Ф. 1169. Оп. 1. Д. 257. Л. 12).

1052

А.Р. Иоаннисян на выборах в декабре 1976 г. потерпел очередное поражение, как это уже было до того, да и впоследствии тоже.

1053

А.Р. Иоаннисян был в двухмесячной научной командировке в Италии летом 1976 г.

1054

Первоначальный вариант опубликован в: Запад, Восток и Россия. История и историк в ситауции интердисциплинарности. Вопросы всеобщей истории. Вып. 17. Ч. II: сб. научных и учебно-методических трудов (ежегодник). Екатеринбург, 2015. С. 149–163.

1055

Karéiev N. Les derniers travaux des historiens russes sur la Révolution française (1912–1924); Boukovetzkaya M. Les derniers ouvrages des historiens russes sur la Révolution française (MM. Loukine, Zakher et Wainstein); Loukine N. Op. cit.

1056

Mathiez A. Les travaux russes sur l’histoire de la Révolution française.

1057

Матьез А. Французская революция. Т 13; Он же. Борьба с дороговизной и социальное движение в эпоху террора; Он же. Новое о Дантоне; Он же. Как побеждала Великая французская революция; Он же. Термидорианская реакция.

1058

См.: Записки об ученых трудах проф. Альберта Матьез [sic] // Известия Академии наук Союза Советских Социалистических Республик. VII серия: Отделение гуманитарных наук. 1928. № 8-10. С. 444–445; Записки об ученых трудах проф. К. Блока // Записки об ученых членов-корреспондентов Академии наук СССР по отделению гуманитарных наук, избранных 31 января 1929 года. Л., 1930. C. 8. См. также: Каганович Б.С. Евгений Викторович Тарле. Историк и время. С. 111.

1059

См. об этом: Каганович Б.С. Указ. соч. С. 129–153.

1060

Hérody-Pierre C. Op. cit. P. 40.

1061

См. подробно: Погосян В.А. К вопросу о полемике Альбера Матьеза с советскими историками // ФЕ – 2012. С. 428–437.

1062

АРАН. Ф. 514 (В.П. Волгин). Оп. 3. Ед. хр. 78. Л. 1 об.

1063

См. письма Ж. Годшо к нему: Poghosyan V. Les lettres de Jacques Godechot à Albert Manfred et aux responsables de l’Annuaire d’études françaises. P. 139, 140, 141, 145.

1064

См.: Poghosyan V. La correspondance entre Boris Porchnev et Albert Soboul. Un témoignage de l’amitié entre historiens soviétiques et français. P. 167.

1065

См. отчет В. Шункова об этой конференции, копия которой сохранилась в личном архиве А.З. Манфреда: НИОР РГБ. Ф. 772. К. 38. Д. 6. С. 7. См. также письмо А. Собуля А.З. Манфреду от 22 апреля 1956 г., в котором он высказывал свою уверенность, что приглашения для участия в этой конференции он не получит. См.: Там же. К. 43. Д. 60. С. 3 об.

1066

Mazauric C. Un historien en son temps. Albert Soboul (1914–1982). P. 48.

1067

Daline V. Hommage à Albert Soboul. Un ami fidèle… P. 361.

1068

См.: Poghosyan V. La correspondance entre Boris Porchnev et Albert Soboul. Un témoignage de l’amitié entre historiens soviétiques et français.

1069

См. о нем: Вольфцун Л.Б. Владимир Сергеевич Люблинский (1903–1968) // Портреты историков: время и судьбы. Т 5. С. 100–117.

1070

Люблинский В.С. Вольтер и «мучная война» // Из истории общественных движений и международных отношений: сб. статей в память академика Евгения Викторовича Тарле. М., 1957. С. 135–147.

1071

ЛюблинскийВ.С. Новые данные о майских волнений 1775 г. // ВИ. 1955. № 11. С. 113–117.

1072

Тексты этих статей в его архиве не сохранились.

1073

Эта конференция, посвященная истории якобинской диктатуры, состоялась в Одессе 20–22 июня 1958 г. Статья В.С. Люблинского «Народное движение 1775 г. и проблематика ранних плебейских и крестьянских выступлений», написанная на основе его выступления, была опубликована в сборнике «Из истории якобинской диктатуры. Труды межвузовской научной конференции по истории якобинской диктатуры» (Одесса, 1962. C. 197–222), включавшем доклады, представленные на этой конференции.

1074

Эта статья не была опубликована на французском.

1075

Речь идет о публикации каталога документов Бастилии, хранящихся в Российской национальной библиотеке. Он был подготовлен к публикации женой В.С. Люблинского А.Д. Люблинской. См.: Документы из Бастильско-го архива. Аннотированный каталог / сост. А.Д. Люблинская. Л., 1960 (на ротаторе). Дополненое издание этого издания было опубликовано после ее кончины. См.: Люблинская А.Д. Бастильский архив в Ленинграде. Аннотированный каталог. Л., 1988.

1076

Такого сообщения для «Исторических Анналов Французской революции» не было написано.

1077

Такого сообщения для «Исторических Анналов Французской революции» никто не написал.

1078

См.: AHRF. 1959. N 159. P 127–145.

1079

См.: Люблинский В.С. Два трудных случая восстановления угасшего текста // Новые методы реставрации и консервации документов и книг: сб. работ за 1958 год. М.; Л., 1960. C. 149–173.

1080

См.: Pensée. 1960. N 91. P. 118–122.

1081

Это письмо адресовано госпоже и господину Люблинским.

1082

См.: À propos de l’affaire de Calas. I. Lettre de Vladimir Lublinsky (Leningrad) // AHRF. 1964. N 175. P. 124–126. II. Remarques de René Po-meau // Ibid. P. 126–127.

1083

Первоначальный вариант опубликован в: ФЕ – 2016. Протестные движения в эпоху Французской революции и Первой империи. М., 2016. С. 244294.

1084

См. об этом: Академическое дело 1929–1931 гг. Документы и материалы следственного дела, сфабрикованного ОГПУ. Вып. 1. Дело по обвинению академика С.Ф. Платонова. СПб., 1993; Вып. 2. Ч. 1–2. Дело по обвинению академика Е.В. Тарле. СПб., 1998.

1085

См.: Брачев В.С. «Дело» академика С.Ф. Платонова // ВИ. 1989. № 5. С. 117–129; Чапкевич Е.И. Пока из рук не выпало перо… Жизнь и деятельность академика Евгения Викторовича Тарле. С. 87–90; Шмидт С.О. Сергей Федорович Платонов (1860–1933) // Портреты историков. Время и судьбы. Т 1. С. 131; Каганович Б.С. Евгений Викторович Тарле. Историк и время. С. 129–136.

1086

Куманев В.А. Указ. соч. С. 79.

1087

Покровский М. Институт истории и задачи историков-марксистов. (Речь на заседании, посвященном открытию Института истории при Ком. Академии, 18 ноября 1929 года) // ИМ. 1929. Т 14. С. 12.

1088

Гладышев А.В. Вячеслав Петрович Волгин (1879–1961) // Портреты историков. Время и судьбы. Т 4. С. 80.

1089

См. об этом: Ананьич Б.В., Панеях В.М. О Петербургской исторической школе и ее судьбе // Отечественная история. 2005. № 5. C. 105–113.

1090

Там же. C. 108.

1091

Ананьич Б.В. О воспоминаниях Н.С. Штакельберг // Исторический сборник памяти Ф.Ф. Перченка. М.; СПб., 1995. С. 84.

1092

К примеру, об аресте в 1928 г. В.С. Люблинского по делу религиознофилософского кружка «Воскресенье» см.: Вольфцун Л.Б. Указ. соч. С. 106107.

1093

Ананьич Б.В. Указ. соч. С. 86.

1094

Долгова Е.А. Предисловие // Ученый в эпоху перемен: Н.И. Кареев в 1914–1931 гг. Исследования и материалы. С. 6.

1095

Там же. С. 59.

1096

На заседании Методологической секции 18 декабря 1930 г. с идеологической критикой творчества Н.И. Кареева выступила Н.П. Фрейберг. См.: Буржуазные историки Запада в СССР (Тарле, Петрушевский, Кареев, Бузескул и др.) // ИМ. 1931. Т 21. С. 76–85.

1097

Из литературного наследия академика Е.В. Тарле. С. 211.

1098

Там же. С. 212. См. также письма заведующего кафедрой Французской революции Сорбонны Альфонса Олара к нему от 12 октября и 10 ноября 1924 г.: АРАН. Ф. 627 (Е.В. Тарле). Оп. 3. Ед. хр. 3. Л. 1–2.

1099

Из литературного наследия академика Е.В. Тарле. С. 220. Пользуясь случаем, отметим, что о признании своих научных заслуг он писал только своей жене. По свидетельству Л.Е. Белозерской, «он никогда не говорил о своих многочисленных званиях, не перечислял иностранных институтов, членом которых был избран, никогда не говорил о количестве своих трудов». См.: Белозерская Л.Е. Так было (воспоминания об академике Е.В. Тарле) // Вестник Академии наук СССР. 1989. № 9. С. 87.

1100

Дунаевский В.А., Чапкевич Е.И. Евгений Викторович Тарле: человек в тисках беззакония // Трагические судьбы: репрессированные ученые Академии наук СССР. М., 1995. С. 115.

1101

См.: Каганович Б.С. Сергей Федорович Ольденбург. Опыт биографии. С. 203. См. также: Чапкевич Е.И. Указ. соч. С. 89–90.

1102

Лагно А.Р. Указ. соч. С. 143.

1103

Число этих лиц окончательно не установлено. По мнению В.С. Брачева, оно достигало 115, а других исследователей – 150. См.: БрачевВ.С. Указ. соч. С. 125; [Ананьич Б.В., Панеях В.М., Цамутали А.Н.], Предисловие // Академическое дело 1929–1931 гг. Вып. 2. Ч. 1. С. XXIV; Каганович Б.С. Указ. соч. С. 203–204. Однако В.А. Дунаевский и Е.И. Чапкевич, принимая во внимание аресты историков-краеведов на периферии, полагают, что количество арестованных было «неизмеримо большим». См.: Дунаевский В.А., Чапкевич Е.И. Указ. соч. С. 117.

1104

Молок Ф.А. Из воспоминаний об отце-историке и его коллегах // Клио. 2003. № 4. С. 209. В.А. Твардовская почему-то не упоминает имени Е.В. Тарле среди арестованных по «Академическому делу». См.: Твардовская В.А. Указ. соч. С. 121–122.

1105

Каганович Б.С. Евгений Викторович Тарле. С. 137–153.

1106

См.: Mathiez A. Choses de Russie Soviétique. P. 157–158; Полемика Альбера Матьеза с советскими историками 1930–1931 гг. С. 210–211. Отметим, что среди советских историков только А.К. Дживилегов выступил за восстановление ученого звания Е.В. Тарле. В 1931 г. в письме в АН СССР, как отметили А.А. Егоров и С.С. Казаров, он подчеркнул, что «имя Тарле хорошо известно и уважаемо на Западе, настаивал на необходимости скорейшего восстановления его в прежнем ученом звании, отметив принятую академией “несправедливую и потерявшую теперь окончательно всякий смысл меру”». См.: Егоров А.А., Казаров С.С. Алексей Карпович Дживилегов // НиНИ. 2000. № 1. С. 184.

1107

Дунаевский В.А., Чапкевич Е.И. Указ. соч. С. 117.

1108

Чапкевич Е.И. Тоталитаризм и судьба историка // Историческая наука в меняющемся мире. Вып. 1. Историография всеобщей истории. Казань, 1993. С. 99.

1109

Дунаевский В.А., Чапкевич Е.И. Е.В. Тарле и его книга о Наполеоне // Тарле ЕВ. Наполеон. М., 1992. С. 570.

1110

Каганович Б.С. Указ. соч. С. 171.

1111

Кен О.Н. Между Цезарем и Чингисханом: «Наполеон» Е.В. Тарле как литературный памятник общественно-политической борьбы 1930-х годов // Клио. 1998. № 3. С. 67.

1112

Давидсон А.Б. Указ. соч. С. 31. См. об этом также: Гордон А.В. Историки железного века. С. 231.

1113

См.: ИМ. 1937. Кн. 1. С. 158.

1114

Дунаевский В.А., Чапкевич Е.И. Указ. соч. С. 576.

1115

Чапкевич Е.И. Указ. соч. С. 105.

1116

Как работает Общество историков-марксистов // Борьба классов. 1931. № 1. С. 109.

1117

См.: Зайдель Г. и Цвибак М. Указ. соч.

1118

См., например: Куманев В.А. Указ. соч. С. 78; Чапкевич Е.И. Указ. соч. С. 89–90; Гладышев А.В. Указ. соч. С. 84; Гордон А.В. Власть и революция: советская историография Великой французской революции. 1918–1941. С. 76–90; Лагно А.Р. Указ. соч. С. 143.

1119

См., например: Куманев В.А. Указ. соч. С. 78; Перченок Ф.Ф. Академия Наук на «великом переломе» // Звенья. Исторический альманах. Вып. 1. М., 1991. С. 224–232; Чапкевич Е.И. Указ. соч. С. 91; Дунаевский В.А., Чапкевич Е.И. Евгений Викторович Тарле. С. 117; Гордон А.В. Указ. соч. С. 70–76; Брачев В. Травля русских историков. М., 2006. С. 118–199; Лагно А.Р. Указ. соч. С. 143; Каганович Б.С. Указ. соч. С. 143–146.

1120

См., например: Venturi F. Evgenij Viktorovitc Tarle // Venturi F. Historiens du XXe siècle. Jaurès, Salvemini, Namier, Maturi, Tarlé et discussion entre historiens italiens et soviétiques. Genève, 1966. P. 109–140; Grahan L.R. The Soviet Academy of Sciences and the Communist Party, 1927–1932. Princeton, 1967. P. 129–130; BarberJ. Soviet Historians in Crisis, 1928–1932. Birmingham, 1981. P. 35–37.

1121

См.: Karéiew N. Les paysans et la question paysanne en France dans le dernier quart du XVIIIe siècle. Paris, 1899. P. X, XI. Отметим, что в связи с этой книгой А.М. Воден писал Н.И. Карееву 5 декабря 1925 г.: «В 1893 году Ф. Энгельс говорил мне (у себя в Лондоне, где я долго жил), что он считает Ваш труд по крестьянскому вопросу во Франции до Революции исследованием, составившим эпоху. и констатировал, что таково было и мнение К. Маркса». См.: Ученый в эпоху перемен. С. 175.

1122

См.: Oliva G. Georges Lefebvre et les historiens russes de la Révolution française // AHRF. 1979. N 237. P. 401.

1123

См.: Буржуазные историки Запада в СССР (Тарле, Петрушевский, Кареев, Бузескул и др.). С. 60.

1124

См.: ПокровскийМ. «Новые» течения в русской исторической литературе // ИМ. 1928. Т 7. С. 13; Буржуазные историки Запада в СССР. С. 49; Мохов С. Интервент Тарле под защитой Востокова // Борьба классов. 1931. № 2. С. 120–121.

1125

Такую рецензию на книгу Е.В. Тарле Г.С. Фридлянд не опубликовал. См.: Библиография трудов Г.С. Фридлянда // История и историки. Историография всеобщей истории. М., 1966. С. 390–398.

1126

АРАН. Ф. 1759 (М.Н. Покровский). Оп. 4. Ед. хр. 409. Л. 2 [в архиве сохранилась напечатанная копия этого письма]. Заметим, что с годами характер Е.В. Тарле не претерпел особых изменений, и подобным выступлениям против себя он и впредь не придавал большого значения. Так, в связи с критикой его книги «Нашествие Наполеона на Россию» неким С.И. Кожуховым в 1951 г. в журнале «Большевик» (см. подробно: Каганович Б.С. Указ. соч. С. 305–306), он написал А.С. Ерусалимскому 8 сентября 1951 г., что мнение этого автора не может его «особенно живо интересовать» // АРАН. Ф. 1539 (А.С. Ерусалимский). Оп. 1. Ед. хр. 460. Л. 2.

1127

См.: Хвостов В.М. От редактора // Тарле Е.В. Соч. В 12 т. Т 5. М., 1958. С. 6.

1128

Вандалковская М.Г. Милица Васильевна Нечкина // Историческая наука России в XX веке. М., 1997. С. 414.

1129

Иванова Л.В. Указ. соч. С. 141.

1130

Никуленкова Е.Н. Историческое отделение Института красной профессуры в 1920-е гг. // Новейшая история России. 2014. № 1. С. 108.

1131

Сидорова Л.А. Проблема смены поколений в исторической науке. Первое поколение советских историков и его характеристики // Очерки истории отечественной исторической науки XX века. Омск, 2005. С. 342.

1132

См.: Оболенская С.В. Памяти Виктора Моисеевича Далина. С. 17; Гордон А.В. Великая французская революция в советской историографии.

C. 253; Погосян В.А. В окружении историков. С. 42–44.

1133

См.: Гордон А.В. Указ. соч. С. 28; Смирнов В.П. От Сталина до Ельцина: автопортрет на фоне эпохи. С. 485.

1134

Гордон А.В. Встречи с В.М. Далиным. С. 38.

1135

Гутнова Е.В. Пережитое. М., 2001. С. 139–140.

1136

Панеях В.М. Яков Самойлович Лурье и петербургская историческая школа // Сборник памяти Я.С. Лурье. СПб., 1997. С. 143.

1137

Зайдель Г. и Цвибак М. Указ. соч. С. 159.

1138

См., например, выступления Н.М. Лукина, С. Кривцова, Ф.В. Потемкина и В.М. Далина на открытом заседании Методологической секции от 18 декабря 1930 г.: Буржуазные историки Запада в СССР. С. 48, 51, 53, 58. См. также отрицательное мнение Заведующего управлением научных учреждений при Совнаркоме СССР Е.П. Воронцова о Е.В. Тарле, высказанное в 1928 г.: «Если бы Тарле свои марксистские взгляды выражал бы не на словах, а побольше письменно. а то выходит, в своих заявлениях он марксист, а в своих научных трудах – иное». Цит. по: Каганович Б.С. Указ. соч. С. 125.

1139

От редакции // Правда. 1937. 11 июня. С. 4; От редакции // Известия. 1937. 11 июня. С. 3. В общий контекст критического подхода до середины 1937 г. к книге Е.В. Тарле о Наполеоне вписывается и написанная Е. Адамовым с явно субъективных позиций критическая рецензия на нее. См.: «Исторический журнал». 1937. № 3–4. С. 240–246.

1140

АРАН. Ф. 1539. Оп. 1. Ед. хр. 432. Л. 3 об.

1141

Каганович. Б.С. Указ. соч. С. 332.

1142

Артизов А.Н. Судьбы историков школы М.Н. Покровского (середина 1930-х годов) // ВИ. 1994. № 7. С. 48.

1143

См.: Далин М.В. «Запечатленные моменты» из жизни В.М. Далина – пламенного революционера и трепетного поклонника музы Клио. С. 24–30; Погосян В.А. Указ. соч. С. 52–53.

1144

Мосолов В.Г. Указ. соч. С. 316.

1145

См. об этом: Полемика Альбера Матьеза с советскими историками 1930–1931 гг. С. 199–211; Погосян В.А. К вопросу о полемике Альбера Матье-за с советскими историками. С. 428–437.

1146

В первой половине 1930-х годов Н.М. Лукин характеризовал Е.В. Тарле как деятельного участника «антисоветских организаций», «участника монархического заговора», «контрреволюционера», «буржуазного историка», представителя «вредительской» профессуры и т. д. См.: Буржуазные историки Запада в СССР. С. 45, 48; Лукин Н.М. Альбер Матьез (1874–1932). С. 83–84.

1147

А.А. Дементьев допустил, к сожалению, ошибку, упомянув имя Е.В. Тарле среди тех, чьи семинары В.М. Далин посещал в годы своего обучения в ИКП. См.: Дементьев А.А. Далин Виктор Моисеевич // Энциклопедический словарь Московского университета. Исторический факультет. С. 113–114.

1148

Каганович Б.С. Указ. соч. С. 146.

1149

Далин В.М. Историки Франции XIX–XX веков. С. 69–71. Отметим, что в этой книге наряду с фотографиями своих учителей и коллег он поместил также фотографию Е.В. Тарле. См.: Там же. С. 87.

1150

Имеется в виду Коммунистический университет имени Я.М. Свердлова – высшее учебное заведение ЦИК СССР и ВКП(б), готовившего в Москве в 1918–1937 гг. кадры для советской и партийной администрации. На его базе позднее была создана Высшая партийная школа при ЦК ВКП(б).

1151

См.: Тарле Е.В. Очерки и характеристики из истории европейского общественного движения в XIX веке. СПб., 1903.

1152

См.: Тарле Е.В. Рабочий класс во Франции в первые времена машинного производства. От конца Империи до восстания рабочих в Лионе. М.; Л., 1928.

1153

См.: Там же. Гл. 3.

1154

Фридлянд Ц., Слуцкий А. История революционного движения Западной Европы (1789–1914). Хрестоматия. Ч. 1. 5-е изд. М.; Л., 1928. Такого документа в этом сборнике нет.

1155

См.: Тарле Е.В. Рабочие национальных мануфактур во Франции в эпоху революции (1789–1799). СПб., 1907.

1156

См.: Тарле Е.В. Рабочий класс во Франции в эпоху революции. Исторические очерки. Ч. 1. СПб., 1909.

1157

См.: Тарле Е.В. Рабочий класс во Франции в эпоху революции. Ч. 2. (С приложением неизданных документов). СПб., 1911.

1158

См.: Тарле Е.В. Падение абсолютизма в Западной Европе. Исторические очерки. Ч. 1. СПб.; М., [1906].

1159

См.: Революционный трибунал в эпоху Великой Французской революции. Воспоминания современников и документы / ред. проф. Е.В. Тарле.

Ч. 1–2. Петроград, 1918–1919.

1160

См.: Тарле Е.В. Европа в эпоху империализма. 1871–1919. М.; Л., 1927.

1161

М.Н. Покровский его упрекал, в частности, в усыновлении антимарксистского подхода и в «антантофильстве». См.: Покровский М. Указ. соч. С. 137.

1162

См.: Тарле Е. К вопросу о начале войны. (Ответ М.Н. Покровскому) // ИМ. 1928. Т. 9. С. 105–106.

1163

См.: Тарле Е.В. Германская ориентация и П.Н. Дурново // Былое. 1922. № 19. С. 161–176.

1164

См.: Тарле Е.В. Граф С.Ю. Витте. Опыт характеристики внешней политики. Л., 1927.

1165

См.: Тарле Е.В. Англия и Турция. Исторические корни и развитие конфликта // Анналы. 1923. № 3. С. 21–71.

1166

См.: Тарле Е.В. Бегство Вильгельма II. (К истории падения монархии в Германии) // ИМ. 1927. T 4. С. 62–72.

1167

Эту «ошибку» признавали как руководство «Историка-марксиста», так и М.Н. Покровский. В этом журнале «От редакции» написано: «Откровенно скажем, что и появление одной из глав этой книги [ «Европа в эпоху империализма». – В. П.] на страницах «Историка-марксиста» без соответствующего примечания от редакции тоже факт ненормальный. Не досмотрели». // ИМ. 1928. Т 9. С. 109. См. также письмо М.Н. Покровского в редакцию «Историка-марксиста» от 19 ноября 1928 г.: «Не очень сильный закал дает Западное отделение ИКП, к сожалению. Но это вопрос особый. Упомянуть же об этом нужно было, как и о том, что главу из книги Тарле в “Историк-марксист’à мы напечатали зря»: Горин П.О. М.Н. Покровский – большевик-историк: сб. статей о М.Н. Покровском. Минск, 1933. С. 97.

1168

См.: Покровский М. Указ. соч. С. 17.

1169

Выступление Е.В. Тарле состоялось 30 ноября 1929 г. в Сорбонне. См.: Каганович Б.С. Указ. соч. С. 107.

1170

В.М. Далин, по собственному признанию в разговоре со мной, присутствовал на этом выступлении Е.В. Тарле с большой неохотой. См.: Погосян В.А. В окружении историков. С. 49.

1171

Ректором Сорбонны в 1927–1937 гг. был Себастьян Шарлети (18671945).

1172

Текст этого курса был опубликован в 1945 г. См.: Тарле Е.В. Екатерина вторая и дипломатия. I. Стенограмма лекции, читанной 7 мая 1945 года. М., 1945.

1173

О доброжелательном отношении Я.М. Захера к Е.В. Тарле в 19281931 гг., кого он считал своим учителем, который «очень многое» дал ему в науке, см.: Золотарев В.П. Яков Михайлович Захер (1893–1963) // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 2. С. 339; Гордон А.В. Личность и судьба ученого: Яков Михайлович Захер // ФЕ – 2014. Кн. 2. С. 358.

1174

По поводу второго издания книги Е.В. Тарле «Европа в эпоху империализма» (М.; Л., 1928) Н. Рубинштейн писал: «Е. Тарле от ошибочных положений 1-го издания – неполон и непоследователен. Тарле пытается оговоркой, изменением ударения, смягчением резкой формулировки добиться того, что может быть достигнуто прямым признанием ошибки, переходом к другой исторической схеме, отказом от основного греха – фаталистического понимания исторического процесса». См.: Рубинштейн Н. Отступление в боевом беспорядке // ИМ. 1929. Т 11. С. 161–162.

1175

Речь идет о книге: Петрушевский Д.М. Очерки из экономической истории средневековой Европы. М.; Л., 1928. Об указанной дискуссии, в которой приняли участие Г.С. Фридлянд, Е.А. Косминский, А.Д. Удальцов, А.И. Неусыхин и др. см.: Диспут о книге Д.М. Петрушевского. (О некоторых предрассудках в исторической науке) // ИМ. 1928. Т 8. С. 79–128. См. также: Фридлянд Ц. Два шага назад. (О книге проф. Д.М. Петрушевского «Очерки из экономической истории средневековой Европы») // Под знаменем марксизма. 1928. № 2. С. 147–161.

1176

См.: Покровский М. Указ. соч. С. 5–10. Линию, проводимую в этой книге Д.М. Петрушевским, М.Н. Покровский охарактеризовал как антинаучную. См.: Там же. С. 5.

1177

См.: Фридлянд Ц. История Западной Европы, 1789–1914. Ч. 2. Европа в эпоху империализма [1871–1914]. Харьков, 1928.

1178

В 1928 г. «Историк-марксист» характеризовал Е.В. Тарле «классовым противником». См.: От редакции // ИМ. 1928. Т 9. С. 109.

1179

См.: Тарле Е.В. Рабочий класс во Франции в первые времена машинного производства. От конца Империи до восстания рабочих в Лионе. М.; Л., 1928.

1180

См.: Каутский К. Как возникла мировая война. По документам германского министерства иностранных дел. М., 1924.

1181

См.: Винтер К. [Далин В.М.] Чего нельзя простить академику. (Рец. на кн.: Тарле Е.В. Краткий очерк истории Европы (1814–1919). 2-е изд. Л., 1929) // Книга и революция. 1929. № 15–16. С. 8–11.

1182

См. об этом: Каганович Б.С. Указ. соч. С. 31–34.

1183

См.: Щеголев П.П. Указ. соч.

1184

См.: Он же. После термидора. Очерки по истории термидорианской реакции. М.; Л., 1930.

1185

П.П. Щеголев (1903–1936) принял активное участие в гонениях на Е.В. Тарле, выступил против него на заседании Института истории при ЛОКА и Ленинградского отделения Общества историков-марксистов. См.: Зайдель Г. и Цвибак М. Указ. соч. С. 126–138. Об отрицательном к нему отношении Е.В. Тарле свидетельствовал М.Б. Рабинович: «Е.В. Тарле чрезвычайно враждебно относился к П.П. Щеголеву. Истоки этого отношения уходят в те времена, когда началось преследование Тарле, закончившееся его высылкой. Тогда были организованы “разоблачительные выступления”, направленные против новоявленных “врагов народа на историческом фронте”. В этой кампании принял участие П.П. Щеголев, чего Тарле ему не простил и остался настолько к нему враждебен, что, вопреки своей обычной вежливости, именовал его (правда, в узком кругу) “Павлушкой”, и, когда тот умер, не пошел на его похороны». См.: Рабинович М.Б. Воспоминания долгой жизни. С. 141. Е.В. Тарле также «свою подпись под некрологом, помещенным в газете “Литературный Ленинград”, не поставил». См.: Молок Ф.А. Указ. соч. С. 210.

1186

Речь идет о книге Е.В. Тарле «Очерки и характеристики из истории европейского общественного движения в XIX веке».

1187

Тарле Е.В. Очередная задача // Анналы. 1922. № 1. С. 5–20; Он же. Три катастрофы. Вестфальский мир. Тильзитский мир. Версальский мир // Там же. 1922. № 2. С. 59–94; Он же. Англия и Турция. Исторические корни и развитие конфликта // Там же. 1923. № 3. С. 21–71; Он же. Гегемония Франции на континенте (в прошлом и настоящем) // Там же. 1924. № 4. С. 34–92.

1188

«Книга Е. Тарле посвящена преимущественно истории международных отношений эпохи империализма и чужда нашей коммунистической постановке вопроса», – писал Г.С. Фридлянд. См.: Фридлянд Ц. Указ. соч. С. 5.

1189

Покровский М.Н. Империалистическая война: сб. статей. 1915–1927. М., 1928.

1190

См. об этом: Процесс «Промпартии» (25 ноября – 7 декабря 1930 г.). Стенограмма судебного процесса и материалы, приобщенные к делу. М., 1931; Есиневич А.А. Мнимые вредители. «Шахтинское дело». «Дело Промпартии». СПб., 2004. C. 31–42.

1191

См.: Тарле Е.В. К вопросу о начале войны. С. 101–107.

1192

Тарле Е.В. К вопросу о начале войны. С. 107.

1193

В своем ответе на выступление Е.В. Тарле, редакция «Историка-марксиста» заявила: «Не будучи марксистом, Е.В. Тарле не в силах, конечно, понять вообще нашего отношения к трактуемому им сюжету. Он обиделся на тон заметки “Историка-марксиста”. Извините, это – тон, каким мы всегда разговариваем с нашими классовыми противниками. Случайно или намеренно, вольно или невольно вы попали в их число». См.: От редакции // ИМ. 1928. Т. 9. С. 109.

1194

Такой книги у М.Н. Покровского нет. Эта статья была перепечатана в другом его сборнике статей: Покровский М.Н. Историческая наука и борьба классов. (Историографические очерки, критические статьи и заметки). Вып. II. М.; Л., 1933. С. 305–324. См. также второе издание этого сборника (М., 2011).

1195

Первоначальный вариант опубликован в: ФЕ – 2017. Франция и Средиземноморье в Новое и Новейшее время. М., 2017. С. 370–384.

1196

Bouchemakine M. Le neuf thermidor dans la nouvelle littérature historique // AHRF. 1930. № N 41. P. 401–410.

1197

См.: Бушмакин М. Новая работа по истории социальных движений в эпоху террора. (По поводу книги Al. Mathiez – La vie chère et le mouvement social sous la terreur. Paris: Payot, 1927. 620 p.) // Научно-педагогический сборник. Вып. 4. 1928. С. 200.

1198

См.: Friguglietti J. Op. cit. P. 211; Poghosyan V. Sur la polémique entre Albert Mathiez et les historiens soviétiques. P. 33–39.

1199

Подробнее см.: Погосян В.А. Доклад В.М. Далина «О Тарле».

1200

Bouchemakine M. Op. cit. P. 401.

1201

Ibid.

1202

Ibid. P. 407, 409.

1203

АРАН. Ф. 377 (Общество историков-марксистов при Коммунистической академии ЦИК). Оп. 2. Ед. хр. 81. Л. 1-10.

1204

АРАН. Ф. 377. Оп. 2. Ед. хр. 48. Л. 18.

1205

См.: Лукин Н.М. Новейшая эволюция Альбера Матьеза. С. 38–43; Фридлянд Ц. «Казус» Матьеза. С. 100–105; Лотте С. Указ. соч. С. 161–186.

1206

Awerbuch R., Daline V., Freïberg N., Kounisski S., Loukine N., Monossov S., Starosselski J., Zavitnévitch I. Op. cit. P. 149–151. Русск. пер. см.: Полемика Альбера Матьеза с советскими историками в 1930–1931 гг. С. 205–207.

1207

Полемика Альбера Матьеза с советскими историками 1930–1931 гг. С. 205, 208. Об этой дискуссии подробнее см.: FrigugliettiJ. Op. cit. P. 210–216; Дунаевский В.А. Николай Михайлович Лукин (1885–1940). С. 316–317; Гордон А.В. Власть и революция: советская историография Великой французской революции. 1918–1941. С. 93–96; Poghosyan V. Op. cit. P. 39–44.

1208

Полемика Альбера Матьеза с советскими историками 1930–1931 гг. С. 207.

1209

НИОР РГБ. Ф. 879 (В.А. Дунаевский). К. 5. Ед. хр. 26. Л. 9 (речь идет о написанных В.И. Адо текстах о С.П. Сингалевиче и М.Д. Бушмакине).

1210

См.: Гавриличев В.А. Великая французская буржуазная революция конца XVIII века в советской историографии (1917–1960 гг.). (Библиографический указатель). Казань, 1961. С. 128; Новая история. Указатель литературы, изданной в СССР на русском языке 1917–1940. Ч. 1. Общий отдел. Первый период новой истории 1640–1870 гг. / под ред. А.В. Адо, М.С. Мейера. М., 1980. С. 215; Великая французская революция. Указатель русской и советской литературы. М., 1987. С. 186.

1211

НИОР РГБ. Ф. 879. К. 29. Ед. хр. 21. Л. 1–6.

1212

См. его рецензии на советские издания: Бушмакин М. Обществоведение в школе // Библиографический бюллетень секции обществоведения педагогического общества при Восточном Педагогическом Институте. 1927. № 1. С. 3; Он же. Статистические справочники // Бюллетень секции обществоведения педагогического общества при Восточном Педагогическом Институте. 1927. № 3. С. 6–7; Он же. Издания статуправления ТССР // Там же. 1927. № 4–5. С. 16–17.

1213

См.: Бушмакин М. К вопросу о типе учебника по древней истории для младших классов средней школы // Труды и протоколы. II. Вып. 1. Казань, 1912. С. 34–39; Он же. Самодеятельность учащихся при преподавании истории // Труды и протоколы. II. Вып. 3. Казань, 1913. С. 28–40; Он же. Средняя школа и ее программа. (По поводу статьи проф. А.И. Яроцкого «Какова должна быть средняя школа?» // Труды и протоколы. III. Вып. 1. Казань, 1915. С. 66–79.

1214

См.: Бушмакин М. В.В. Перцов // Казанский музейный вестник. 1921. № 3–6. С. 154–157; Он же. А. Олар // Известия Общества археологии, истории и этнографии при Казанском государственном университете имени В.И. Ульянова-Ленина. Т 34. Вып. 1–2. 1928. C. 210–211.

1215

См.: Бушмакин М.Д. Профессор Н.А. Осокин – первый казанский медиевист // Средние века. Вып. 17. М., 1960. С. 344–348.

1216

См.: Бушмакин М. Новая работа по истории социальных движений в эпоху террора. (По поводу книги Al. Mathiez – La vie chnre et le mouvement social sous la terreur. Paris: Payot, 1927. 620 p.) // Научно-педагогический сборник. 1928. IV. С. 200–210.

1217

См.: Бушмакин М. Дантон и Робеспьер во французской исторической литературе последних лет // Научно-педагогический сборник. Вып. 5. Казань, 1930. С. 67–83; Bouchemakine M. Op. cit.

1218

«Михаил Дмитриевич сидел подавленный, угнетенный, никаких возражений против критики он как будто не сделал». См.: Адо В. Вспоминая о прошлом. Записки русского интеллигента XX века // Казань. 2000. № 10. С. 96.

1219

Е.В. Тарле находился в Казани с 1941 по 1943 г., но о его участии в 1942 г. на защите М.Д. Бушмакина в Казанском государственном университете, к сожалению, не упоминали даже его отечественные биографы. См.: Чапкевич Е.И. Пока из рук не выпало перо. Жизнь и деятельность академика Евгения Викторовича Тарле; Каганович Б.С. Евгений Викторович Тарле. Историк и время. С. 233–251.

1220

Вторым его оппонентом был Б.Ф. Поршнев. См.: Тыринов В.В. М.Д. Бушмакин – педагог и ученый // Проблемы всеобщей истории. Вып. V. Казань, 2005. С. 171.

1221

См.: Бушмакин М.Д. Герцог Сюлли и его мемуары // Ученые записки Казанского государственного педагогического института. Вып. 4. 1941; Он же. Из истории французской дипломатии начала XVII века. (Дипломатическая миссия герцога Сюлли в Англии в 1603 г.) // Средние века. Вып. VII. 1955. С. 302–312;Он же. Международная обстановка в Европе к началу XVII века и основные тенденции внешней политики Франции после заключения Вервенского мира // Ученые записки Казанского государственного педагогического института. Вып. 11. 1956. С. 127–148.

1222

См. о нем сохранившийся в архиве В.А. Дунаевского и составленный

B. И. Адо информационную справку: НИОР РГБ. Ф. 879. К. 29. Ед. хр. 22. Л. 1–5.

1223

См.: Бушмакин М. Очередные задачи педагогического образования. (По поводу примерных планов П.У.З.) // Вестник просвещения. 1923. № 3–4. C. 53–60; Он же. Из истории средней школы. (Движения в средних учебных заведениях г. Казани в 1905-6 гг. по данным второго стола канцелярии Попечителя Казанского Учебного Округа) // Там же. № 5. C. 14–31; Он же. Обзор работы Восточного Педагогического Института в 1922/3 академическом году // Там же. C. 59–60; Он же. Из истории средней школы. (Движения в средне-учебных заведениях г. Казани в 1905–1906 гг., по данным 2-ого стола канцелярии Попечителя Казанского Учебного Округа) // Там же. № 6. C. 12–22; Он же. К вопросу о характере подготовки учителя современной школы // Там же. 1924. № 2. C. 41–46.

1224

См.: Бушмакин М.Д. На заре человеческой культуры. Опыт путеводителя по Археологическому Музею Казанского Университета. Казань, 1927.

1225

Его жена, Жанна Паш, работала преподавателем французского языка в гимназиях, училищах Казани, в Восточно-педагогическом институте. См.: Тыринов В.В. Указ. соч. С. 167.

1226

Исследование осуществлено в Государственном академическом университете гуманитарных наук по гранту Правительства Российской Федерации в рамках подпрограммы «Институциональное развитие научно-исследовательского сектора» государственной программы Российской Федерации «Развитие науки и технологий» на 2013–2020 гг. Договор № 14.Z50.31.0045. Первоначальный вариант опубликован в: «ახალი და უახლესი ისტორიის საკითხები». თბილისი, 2018. № 1–2 (22). გვ. 331–338 [ «Вопросы новой и новейшей истории». Тбилиси, 2018. № 1–2 (22). С. 331–338].

1227

Погосян В.А. Письма советских историков к А.З. Манфреду // ФЕ -2015. С. 392–430.

1228

Там же. С. 425.

1229

Там же.

1230

ტაბაღუა ი. ფრანგი ისტორიკოსი – ალბერ სობული (დაბადებიდან 60 წლისთავის გამო) // ევროპის ქვეყნების ისტორიის პრობლემები. II. თბილისი, 1978. გვ. 234–241.

1231

Погосян В.А. Указ. соч. С. 423.

1232

საქ. სსრ მეცნიერებათა კადემიის მოამბე. ისტორიის, არქეოლოგიის, ეთნოგრაფიის და ხელოვნების ისტორიის სერია. 1973. № 1. გვ. 167–172.

1233

Погосян В.А. Указ. соч. С. 425.

1234

Библиография трудов А.З. Манфреда и литература о нем. Составители С.Н. Гурвич, М.И. Ковальская, В.А. Погосян // საქართველო და ევროპის ქვეყნები (პოლიტიკური, ეკონომიკური, კულტურული ურთიერთობები). IV. თბილისი, 1989. გვ. 179–202.

1235

Погосян В.А. Указ. соч. С. 400.

1236

Жордания Г.Г. Французы в русском государстве в первой половине XVII в. // ФЕ – 1960. С. 297–332; Табагуа И.М. Из истории франко-грузинских отношений в первой четверти XVIII в. // ФЕ – 1969. М., 1971. С. 23–40; Донадзе В.Б., Кигурадзе Г.Ш. Указ. соч.

1237

კიღურაძე გ. საფრანგეთის დიდი ბურჟუაზიული რევოლუციის ისტორიიდან და ახალი არმიის ორგანიზება. თბილისი, 1963.

1238

კიღურაძე გ. ნარკვევები პირველი მსოფლიო ომის მომზადების ისტორიიდან (მაროკოს პირველი კრიზისი). თბილისი, 1960.

1239

Кигурадзе Г.Ш. Проблема армии в период Великой французской буржуазной революции (1789–1794 гг.): автореф. дис… д-ра ист. наук. Тбилиси, 1967.

1240

Погосян В.А. Указ. соч. С. 415.

1241

კიღურაძე გ. საფრანგეთის არმის დიდი რევოლუციის პირველ ეტაპზე (1789–1792). თბილისი, 1982.

1242

Кигурадзе Г.Ш. Пробуждение армии//ФЕ – 1984. М., 1986. С. 125–138.

1243

Вольфцун М.А. М.А. Буковецкая – историк Французской революции // Всеобщая история и история культуры. Петербургский историографический сборник. СПб., 2008. С. 217–226. [В. П.]

1244

Дживилегов А.К. Армия Великой французской революции и ее вожди. Исторический очерк. М.; Петроград, 1923. [В. П.]

1245

Godechot J. La prise de la Bastille. 1789.14 juillet. [Paris], 1965. [В. П.].

1246

Эта конференция состоялась в ноябре 1969 г. в Ереване.

1247

Публикуется впервые.

1248

Роже Сейду Форнье де Клозон (1908–1985) был французским потомственным дипломатом, государственным и общественным деятелем, чрезвычайным и полномочным послом Франции в СССР в 1968–1973 гг.

1249

Публикуется впервые.

1250

Публикуется впервые.

1251

Voir: AERHSP. Fonds 71 (Institut du Marxisme-Léninisme auprns du CC PCUS, 1931–1991). Inventaire 50. Dossier 7.

1252

Daline V. Gracchus Babeuf à la veille et pendant la Révolution française, 1785–1794. Moscou, 1976; 2nme éd.: Moscou, 1987.

1253

Матьез А. Борьба с дороговизной и социальное движение в эпоху террора. C. 2.

1254

Renard E. Louis Blanc, sa vie, son Huvre. Paris, 1928.

1255

L’article n’est pas conserva

1256

Voir: Mathiez A. La vie chnre et le mouvement social sous la terreur.

1257

DommangetM. Eugène Varlin. [Paris], 1926.

1258

Il s’agit de la traduction de ses deux livrets: Домманже М. Бабеф и заговор равных. Л., 1925; idem. Бланки. Л., 1925; Citons qu’on a publié des courtes recensions sur ceux-ci dans la revue de l’Institut Marx-Engels: Летописи марксизма. 1926. Т 1. С. 123–124, 131.

1259

Ce livre a été publié en traduction russe en 1928.

1260

Considerant V. Destinée Sociale. T. 1–2. Paris, 1834.

1261

Le manuscrit de ce livre de 342 pages est conservé dans ces archives. Voir: AERHSP. Fonds 71. Inventaire 50. Dossier 150.

1262

Домманже М. Коммунар Варлен (1839–1871). Пер. с франц. под ред. и с предисл. А. Молока. Л., 1927.

1263

C’est la copie de ce document adressée à Maurice Dommanget.

1264

Cette partie de ce livre n’y a pas été publié.

1265

WalterK.G. Thomas MŸnzer (1849–1525) et les luttes sociales à l’époque de la Réforme. Paris, 1927.

1266

Lantoine A. Un précurseur de la franc-maçonnerie. John Toland (16701722). Paris, 1927.

1267

Sée H. La France économique et sociale au XVIIIe sincle. Paris, 1925.

1268

Vandervelde É. Le marxisme a-t-il fait faillite? Bruxelles, 1928.

1269

Zévaès A. Jules Guesde. Paris, 1928.

1270

Voir: Домманже М. Парижская Коммуна и народное образование // Революция и культура. 1929. № 5. С. 8–12.

1271

Elle n’est pas conservée.

1272

Dommanget M. Victor Considerant. Sa vie, son nuvre. Paris, 1929.

1273

Il s’agit de sa recension sur le livre de F. Funck-Brenano sur Rétif de la Bretonne. Ames et visages d’autrefois (Paris, 1928) publiée dans les «Archives Marx-Engels» (T. V. Moscou; Léningrad, 1930. P. 486–488, en russe).

1274

Deux exemplaires de cette liste sont conservés dans ces archives qui comprends les titres de 39 ouvrages de Sylvain Maréchal publiés de 1770 à 1922. Voir: AERHSP. Fonds 71. Inventaire 50. Dossier 149. P. 34–36, 37–39.

1275

Cette «Table des matiures» est également conservée dans ces archives. Voir: AERHSP. Fonds 71. Inventaire 50. Dossier 149. P. 44–47.

1276

Voir: Dommanget M. Le symbolisme et la prosélytisme révolutionnaires à Beauvais et dans l’Oise // AHRF. 1930. N 37. P. 45.

1277

Lettre de la mairie de Noyon est datée du 1er mai 1930, est celle du Comité archéologique, historique et scientifique de cette ville est datée du 16 mai 1930. Elles sont conservées dans ces archives. Voir: AERHSP. Fonds 71. Inventaire 50. Dossier 149. P. 52–53.

1278

Cette liste n’est pas conservée.

1279

Dans ces archives deux listes sont conservées: «Ouvrages modernes sur Blanqui possédés par l’Institut Marx-Engels», qui comprend des titres de 8 livres et «Lettres de Blanqui et à Blanqui possédés par l’Institut Marx-Engels» comprenant 9 lettres de Blanqui et 5 lettres adressées à lui. Voir: AERHSP. Fonds 71. Inventaire 50. Dossier 149. P. 65–66.

1280

Горев Б.И. Огюст Бланки. Его жизнь, революционная деятельность и роль в истории социализма. М., 1921.

1281

Ce livre n’a pas été publié en traduction russe.

1282

Je possède la copie de la lettre à Lacambre du 16.VII.1861 [c’est la citation de l’auteur].

Content

Варужан Погосян
Историки Французской революции

Введение

Раздел I Статьи

Глава I Виктор Моисеевич Далин

Глава II В.М. Далин, каким я его знал

Глава III К вопросу о полемике Альбера Матьеза с советскими историками

Глава IV Sur la polémique entre albert mathiez et les historiens soviétiques

Глава V Жак Годшо: взгляд со стороны

Глава VI А.Р. Иоаннисян: портрет историка

Глава VII Г.С. Кучеренко (по личным воспоминаниям)

Раздел II Публикации

Глава I К вопросу o научном сотрудничестве В.М. Далина и А.З. Манфреда

Глава II Штрихи к портрету А.З. Манфреда

Глава III Письма А.З. Манфреда немецкому историку В. Маркову

Глава IV Les lettres de Jacques Godechot a Albert Manfred et aux responsables de l’Annuaire d’etudes françaises

Глава V Письма советских историков к А.З. Манфреду

Глава VI Корреспонденция Альбера Собуля с Владимиром Сергеевичем Люблинским

Глава VII Доклад В.М. Далина «О Тарле»

Глава VIII О советском историке М.Д. Бушмакине

Глава IX Отзыв А.З. Манфреда о докторской диссертации Г.Ш. Кигурадзе

Глава X Отчет о командировке во Францию в октябре 1967 г.*

Глава XI Отзыв Роже Сейду о книге А.З. Манфреда «Наполеон Бонапарт»

Глава XII Комитет по Ленинским и Государственным премиям СССР в области науки и техники при Совете Министров СССР

Глава XIII Correspondance de Maurice Dommanget avec les patrons de L’Institut Marx-Engels

Список сокращений

Примечания