Патрик Несс

Война хаоса

© Осипов А., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Посвящается Дениз Джонстон-Берт

Кто в бункере у нас?

Кто в бункере у нас?

Сначала женщины и дети,

Сначала дети

И дети.

Я ржу до отвала башки.

Глотаю, пока не лопну.

Radiohead, «Idioteque»

– Война, – глаза мэра Прентисса сверкали. – Наконец-то.

– Заткнись, – бросил я. – Нет в ней никаких «наконец-то». Никто, кроме тебя, ее не хотел.

– Тем не менее, – он повернулся ко мне; на лице сияла улыбка. – Вот она.

И, понятное дело, я уже гадал, не совершил ли только што самую ужасную ошибку в своей жизни – когда развязал его… когда открыл ему дорогу к этой битве…

Нет…

Нет, только так я мог спасти ее. Я должен был это сделать, штобы ее спасти.

И я заставлю его спасти ее, даже если для этого мне придется его убить.

Садилось солнце. Мы с мэром стояли на развалинах и смотрели туда, через площадь, где армия спаклов зигзагом спускалась по склону холма, и рог ревел так, што чуть не рвал тебя пополам…

А армия мистрис Койл – армия Ответа – входила в город у нас за спиной, взрывая все на своем пути

Буммм! Буммм! БУМММ!..

И первые порядки мэровой собственной армии уже подходили в быстрой формашии с юга, с мистером Моллотом во главе, и он уже скакал к нам через площадь, спеша получить новый приказ…

И жители Нового Прентисстауна сломя голову неслись во всех направлениях сразу, пытались спасти себе жизнь…

И разведчик новых поселенцев садился где-то на не видимом отсюда холме, но в непосредственной близости от мистрис Койл – ей-богу, хуже места и не придумаешь…

И Дэйви Прентисс лежал мертвый в пыли и щебенке, убитый собственным отцом… убитый одним выстрелом, рукой человека, которого я только что отпустил на свободу…

И Виола…

Моя Виола…

Мчалась верхом прямо в гущу всего этого… со сломанными ногами, не способная даже стоять самостоятельно…

Да, думал я…

Вот и она.

Вот и он, конец всего.

Конец истории.

– О да, Тодд, – кивнул мэр, потирая руки. – Воистину так.

И он снова произнес это слово – так, будто самое заветное желание только што исполнилось у него на глазах.

– Война.

Она начинается

Две битвы

[ТОДД]

– МЫ УДАРИМ ПО СПАКЛАМ НАПРЯМУЮ! – Шум мэра Прентисса целил прямо в сердцевину каждой головы.

Даже моей.

– Они соберутся в начале дороги, – продолжал он. – Но дальше этого рубежа они не пройдут!

Я положил ладонь на бок Ангаррад. И двух минут не прошло, как мы с ним уже сидели верхом – Морпет и Ангаррад сами вынеслись нам навстречу из-за развалин собора, и к тому времени, как мы перелезли через бесчувственные тела тех, кто пытался помочь мне свергнуть мэра, и вскарабкались в седла, армия перед нами уже кое-как сформировала порядки. Порядки вышли скверные, но уж какие есть.

Да и армия была тут не вся – меньше половины от силы: все остальное тянулось вдоль южной дороги, той, што вела к холму с зазубриной, где должна была состояться битва.

МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК? думала Ангаррад. Нервы у нее так и кололись иголками по всему телу. Перепугана только што не насмерть.

Как, между прочим, и я.

– БАТАЛЬОНЫ К БОЮ! – прокричал мэр, и немедленно мистер Моллот и едва подоспевшие мистер Тейт с мистером О’Хеа и мистером Морганом отщелкнули салют, и солдаты бегом потекли в правильную формашию – ряды прямо струями завились, прошивая друг друга насквозь, да так быстро, што у меня глаза заболели на это смотреть.

– Я знаю, – скромно сказал мэр. – Красота, правда?

Я наставил на него ствол.

– Не забывай про наш уговор. Виола в безопасности и никаких попыток контролировать меня Шумом. Делаешь так – живешь. Это единственная причина, по которой я тебя отпустил.

– А ты понимаешь, что теперь тебе нельзя спускать с меня глаз? Даже если для этого придется идти за мной в бой. К этому ты готов, Тодд?

– Готов, – ответил я, хотя готов не был, но старался об этом не думать.

– У меня такое чувство, что ты отлично справишься, – кивнул он, сверкнув взглядом.

– Заткнись, – отрезал я. – Побил тебя раз, побью и еще.

– В этом у меня нет ни малейших сомнений, – осклабился он.

– АРМИЯ ГОТОВА, СЭР! – рявкнул с седла мистер Моллот и яростно отдал честь.

– Армия готова, Тодд, – перевел мэр, не сводя с меня глаз, голос дразнил и жалил. – А ты?

– Шевелись давай!

Улыбка сделалась еще шире. Он повернулся к войскам.

– Две дивизии на западную дорогу для первого удара! – голос снова неотступной змеей пополз в каждый череп. – Капитан Моллот – авангард, капитан Морган – арьергард. Капитан Тейт и капитан О’Хеа собирают оставшихся людей и вооружения и присоединяются к битве как можно скорее.

«Вооружения?» – мелькнуло у меня в голове.

– Если к тому времени, как они к нам присоединятся, сражение еще не будет окончено…

Армия в ответ на это расхохоталась – громко, нервно и злобно.

– …мы объединенными силами загоним спаклов обратно на холм и заставим их пожалеть о том, что КОГДА-ТО РОДИЛИСЬ НА СВЕТ!

Это было встречено восторженным ревом.

– Сэр! – прокричал капитан Моллот. – А что с армией Ответа, сэр?

– Сначала разберемся со спаклами, – сказал мэр. – После этого Ответ будет детской игрушкой.

Он окинул взглядом своих людей и холм, по которому шел вниз неприятель, потом вскинул кулак и выдал самый оглушительный Шум, какой я в жизни слышал: этот крик вбуравился в самую сердцевину всякого, кто оказался в пределах поражения.

– В БОЙ!

– В бой! – согласно взревела армия и свирепым маршем хлынула прочь с площади, к водопадам… к зигзагу…

Мэр бросил на меня последний взгляд: ему было так весело, што еще мгновение – и ударится в хохот! А затем, не тратя ни слова, дал шпоры Морпету и галопом помчался вслед уходящей армии.

Армии, уходящей на войну.

– ЗА НИМ? – спросила Ангаррад; страх сходил с нее градом, как пот.

– Он прав, – пробормотал я. – Теперь нам нельзя упускать его из виду. Он должен сдержать слово. Должен выиграть войну. И спасти ее.

ЗА НЕЕ, подумала Ангаррад.

За нее, ответил я, и все мое чувство встало за этим словом.

И дальше я подумал имя – Виола.

И Ангаррад ринулась в бой.

[ВИОЛА]

Тодд, думала я, пробираясь на Желуде сквозь запрудившую дорогу кашу из людей, каждый из которых пытался убежать сразу и от жутких взревов рога с одной стороны, и от рвущихся бомб мистрис Койл – с другой.

БУМММ! – грохнула еще одна, и высоко в небо выплюнуло шар пламени. Крик кругом стоял невыносимый. Те, кто бежал в одну сторону, сталкивались с теми, кто бежал в другую, все путались у всех под ногами.

И у нас, пытавшихся первыми добраться до разведчика.

Рог протрубил снова, криков стало еще больше.

– Нам надо туда, Желудь, – сказала я ему промеж ушей. – Что бы это ни было, люди с моего корабля смогут…

Тут меня схватили за руку и практически сдернули с седла.

– Отдай лошадь! – орал какой-то мужчина, таща со всех сил. – Отдай ее мне!

Желудь крутанулся было, чтобы вырваться, но на дороге было слишком много народу…

– Пусти! – рявкнула я в лицо нападавшему.

– Отдай! – взвыл он. – Спаклы идут!

– Чего?! – я так удивилась, что чуть не слетела с конской спины.

Но он меня не слушал, и даже в этом меркнущем свете я видела, как сверкают в ужасе его белки…

– ДЕРЖАТЬСЯ! – взревел Шум Желудя, и я пуще прежнего вцепилась ему в гриву, а он вскинулся на дыбы, сшиб мужика с ног и прянул одним прыжком в темноту. Люди кинулись с криками врассыпную, мы еще кого-то опрокинули, и Желудь наддал, бороздя эту кашу, а я держалась за него, как за собственную жизнь.

Выбравшись, наконец, туда, где народу было хоть чуть-чуть поменьше, он припустил еще быстрее.

– Спаклы?.. – пробормотала я. – О чем он? Ведь не может быть, что…

СПАКЛЫ, подумал Желудь. СПАКЛЫ АРМИЯ. СПАКЛЫ ВОЙНА.

Я на ходу оглянулась – туда, где вдалеке текли по холму зигзагом огни. Огни.

Спачья армия.

Спачья армия тоже шла в город

Тодд! – думала я, зная, что с каждым ударом копыт уношусь все дальше от него. От него и от связанного мэра.

Единственная надежда – корабль. Они смогут нам помочь. Как-то, не знаю как, но они помогут нам с Тоддом.

Мы уже остановили одну войну – остановим и другую.

И я снова подумала его имя Тодд, посылая ему силу. И помчалась дальше по дороге, в сторону Ответа, в сторону разведчика… против самой надежды надеясь, что поступила правильно.

[ТОДД]

Ангаррад скакала вслед за Морпетом. Армия быстрым маршем шла по дороге, без церемоний расшвыривая тех граждан Нового Прентисстауна, которым не посчастливилось оказаться на пути. Первый батальон вел орущий во все горло мистер Моллот верхом на лошади, второй – менее громогласный мистер Морган. По общему счету человек там было около четырехсот – ружья на плечо, лица искажены от воплей.

И Шум…

Какое же чудовище был их общий Шум, слитный, сам на себя закрученный, РЕВУЩИЙ одной, единой глоткой, будто злющий великан топал к холмам.

У меня от всего этого только што сердце из груди не выпрыгивало.

– Держись поближе ко мне, Тодд! – крикнул мэр с Морпета, подваливая ко мне сбоку и не сбавляя темпа.

– Уж ‘б этом не б’спокойся! – я покрепче сжал ружье.

– Я про спасение твоей жизни говорю, – оглянулся он. – И не забывай про свою часть сделки. Мне совершенно не нужны жертвы от огня с нашей же стороны.

И он мне, еть, подмигнул.

ВИОЛА, подумал я прямиком в него, как кулаком Шумным двинул.

Он дернулся.

Ну, хоть ухмыляться перестал, и то хлеб.

Мы ехали следом за армией через западную окраину города, по главной дороге, мимо того, што осталось от тюрьмы, которую Ответ спалил при самой своей большой атаке. До сегодняшнего дня – самой большой. Я тут только однажды бывал до сих пор, когда бежал бегом в город с Виолой на руках, по этой вот самой дороге зигзагом, думая, што она умирает, Виола, тащил ее к спасению, к безопасности, думал, ага, как же, и вот теперь снова тут, а рядом – человек, который убил тысячу спаклов, штобы только развязать эту войну… который пытал Виолу ради информашии, которая у него и так, еть, была… который убил собственного сына…

– А тебе, стало быть, надо кого-то другого, чтобы вел тебя в битву? – отозвался он, прочтя мой Шум. – Кого-то более подходящего для войны?

Чудовище, подумал я, памятуя, что сказал однажды Бен. Война делает из людей чудовищ.

– Вздор, – отрезал мэр. – Именно война вернее всего делает нас мужчинами. Пока не случится война, мы – всего лишь дети.

Еще один взрев рога покатился на нас – такой оглушительный, што чуть не посшибал нам головы с плеч. Армия, по всяком случае, с шага сбилась.

Факелы собирались у подножья холма. Спаклы ждали нас.

– Ну что, Тодд, готов повзрослеть? – спросил мэр.

[ВИОЛА]

БУМММ!

Еще один взрыв – впереди, прямо по курсу. Над деревьями полетел какой-то дымящийся мусор. Я так напугалась, что машинально попыталась пришпорить Желудя, как показывали на видео на корабле, позабыв напрочь о состоянии ног… – и согнулась впополам от боли. Повязки на лодыжках, которые сделал Ли, – Ли до сих пор где-то там, в ночи… пытается отыскать Ответ, где его нет и быть не может, ох, только бы он был в безопасности, пожалуйста, только бы… – хорошие вообще-то повязки, да только кости под ними все равно сломаны, и на секунду агония полыхнула на все тело, снизу вверх, до самого браслета на руке (все еще дергает)… да, прямо дотуда. Я закатала рукав посмотреть. Кожа вокруг железки вся красная и воспалилась, и сама железка – тонкая стальная пластинка, несдвижимая, неотъемлемая, пометившая меня номером 1391 до конца моих дней, до самого смертного часа.

Я заплатила эту цену.

Чтобы найти его – заплатила.

– А сейчас нам придется сделать так, чтобы это было не зря, – сказала я Желудю.

А его Шум сказал мне в ответ: ДЕВОЧКА-ЖЕРЕБЕНОК. Просто в знак согласия.

Воздух был полон дыма. Впереди в дыму отсвечивали красным пожары. Люди все так же носились мимо нас – во всех направлениях, но теперь уже меньше, потому что дома потихоньку отступали.

Если мистрис Койл с Ответом начали с Управления опроса и движутся к центру города с востока, значит, они уже миновали холм, где раньше стояла коммуникационная вышка. Скорее всего, именно там корабль и сел. Мистрис Койл наверняка развернулась и кинулась к месту приземления, чтобы первой их встретить, первой поговорить… но вот кого она оставила за главного?

Желудь нажал, закладывая дугу, и…

БУМММ!

Вспышка света… еще один барак взлетел на воздух, на одно блистающее мгновение выхватив из тьмы всю дорогу…

Тут я увидела их.

Ответ.

Шеренги мужчин и женщин с синими «О» на груди – а иногда еще и на лице.

И все с ружьями наперевес…

А за ними телеги, груженные оружием.

И хотя кого-то из них я узнала – мистрис Лоусон, Магнуса, мистрис Надари… это были совсем незнакомые люди: свирепые, сосредоточенные, напуганные, отважные, целеустремленные… настолько, что я даже повисла на поводьях Желудя, страшась ехать прямо к ним.

Зарево взрыва угасло, и видение вновь потонуло во тьме.

– ВПЕРЕД? –  спросил Желудь.

Я втянула воздух сквозь зубы, гадая, как они отреагируют, увидев меня… и увидят ли они меня вообще… и не снимут ли одним выстрелом с седла по ошибке.

– Кажется, выбора у нас нет, – прошептала, наконец, я.

И не успел мой конь сделать шаг…

– Виола? – послышалось из тьмы.

[ТОДД]

Дорога выбежала из города на широкое поле, очерченное рекой справа. Грохот водопада и змеящийся по склону зигзаг были прямо впереди нас. Армия с ревом выплеснулась на пустошь с капитаном Моллотом во главе… и хотя я видел эту местность всего один раз, я помнил, што там… там должны были расти деревья… деревья и маленькие домики… – значит, мэр велел своим людям все тут расчистить, заранее готовя поле битвы…

Словно он знал, к чему все идет.

Но времени обдумать это мне все равно не дали, потому што мистер Моллот уже орал:

– Войско… СТОЙ! – и войско действительно встало стройным порядком, глядя вперед через поле…

Потому что там…

Напротив…

Стояли они —

авангард спачьей армии.

Разворачиваясь веером по равнине, дюжина… две дюжины… десять дюжин спаклов стекали с холма, как река белой крови – факелы высоко над головами, луки и стрелы и еще какие-то длинные белые палки… спачьи пехотинцы роились вокруг спачьей кавалерии верхом на таких громадных белых тварях навроде буйвола, но выше и ширше, с единственным толстым рогом, торчащим из конца носа… они еще и в доспехах были, эти твари, с виду как бы из глины… и на многих солдатах были такие же: глина на белой коже…

И снова ударил рог – такой оглушительный, што, клянусь, у меня кровь потекла из ушей… а рог уже было видно невооруженным глазом: притороченный на спины двух этих носьих рóгов – стоят надо всем на холме и дует в него преогромнейший спакл…

И бог ты мой…

Бог мой…

Их Шум…

Он катился, рокоча, вниз по холму, словно сам по себе – оружие, затопляя поле пеной от ярой реки – к нам, к нам, сюда… и в нем картины того, как их армия режет нас… наши солдаты, порванные на куски… так ужасно, так отвратительно, што и словами не описать… картины…

…летящие в них назад – от нас, поднимающиеся потопом из гущи людей впереди: оторванные головы… пули разносят белую плоть вдребезги… и резня, бесконечная, бесконечная ре…

– Сосредоточься, Тодд, – донесся до меня голос мэра. – Или битва заберет и твою жизнь. А лично мне, например, ужасно интересно, что за человек из тебя получится. Не лишай меня этого удовольствия.

– В ОДНУ ШЕРЕНГУ СТРОЙСЬ! – раздался крик мистера Моллота, и солдаты за ним немедленно принялись растягиваться в одну длинную линию вдоль фронта. – ПО МОЕМУ СИГНАЛУ!

Люди встали и вскинули ружья на изготовку, готовые ринуться в атаку. За их спинами выстроилась вторая линия.

Спаклы тоже остановились – такой же длинной линией у подножья холма. Посреди рогатая тварь разделила ее пополам: спакл у нее на спине стоял во весь рост позади какой-то белой штуки в форме двузубца, будто бы сделанной из кости, в половину его ширины… она торчала на таком специальном поставце, вделанном в твариную броню.

– Это еще што такое? – спросил я у мэра.

– Думаю, скоро мы это узнаем, – улыбнулся он, словно сам себе.

– ГОТОВСЬ! – гаркнул мистер Моллот.

– Держись со мной рядом, Тодд, – тихо сказал мэр. – По возможности не лезь в бой.

– Ага, знаю, – в Шуме у меня стало тяжело. – Руки марать ты не любишь.

– О, Тодд, впереди у нас немало грязных деньков, можешь мне поверить, – он поймал мой взгляд.

И…

– В АТАКУ!!! – во всю глотку проревел мистер Моллот.

Война началась.

[ВИОЛА]

– Уилф! – возопила я, подлетая к нему.

Он ехал на своей запряженной волами телеге, в первой линии сбоку.

Ответ маршировал по дороге в дымной тьме.

– Ты живая! – он соскочил с облучка и кинулся ко мне. – А мистрис Койл сказала, ты помёрла!

В животе у меня горячо взорвался гнев – на все, что пыталась со мной сделать мистрис Койл, на бомбу, предназначенную для мэра… – подумаешь, еще и девчонку с собой заберет, делов-то.

– Она о многом вам врет, Уилф.

Он уставился на меня, и в свете двух лун я отчетливо увидела ужас у него в Шуме – панику, страх у самого невозмутимого человека на всей этой планете… который жизнью своей рисковал, чтобы спасти нас с Тоддом, и не один раз… страх у того, кто ничего не боится.

– Спаклы идуть, Виола. Тебе надоть отсюдова выбираться.

– Я еду за помощью, Уилф.

БУМММ!

Здание через дорогу от нас вспухло изнутри. Уилфу даже за поводья пришлось схватиться, чтобы не упасть.

– Да что они такое творят! – взвизгнула я.

– Приказ мистрис. Чтобы спасти тело, надоть, быват, и ногу оттяпать.

– Именно такими глупостями она вас и кормит, – я едва прокашлялась от дыма. – Где она сама?

– Ускакала, кось только корабь тот над главою прошел. Тудыть, где он сел.

Сердце у меня так и подскочило.

– Где он сел, Уилф? Где конкретно?

Он махнул назад, вдоль дороги.

– Тама, на холме, где башня стояла.

– Я так и знала!

Вдалеке снова взревел рог. Каждый раз после этого горожане принимались голосить пуще прежнего. Даже со стороны Ответа донеслись какие-то вопли.

– Скачи отседова, Виола, – Уилф тронул меня за руку. – Спачья армия – скверная новость. Скачи. Скорее!

Я придушила внутри вспышку страха за Тодда.

– Тебе тоже надо бежать, Уилф. Уловка мистрис Койл не сработала. Мэрская армия уже в городе.

Уилф аж присвистнул.

– Мы захватили мэра. Тодд сейчас пытается остановить армию. Если вы сейчас ударите, вас просто перережут.

Он оглянулся на марширующий по дороге Ответ – все мрачные, сосредоточенные… правда, некоторые уже увидели меня с Уилфом – живую, верхом, – и удивление заплескалось по лицам. Кто-то назвал мое имя… еще… и еще.

– Мистрис Койл велела не останавливаться, – покачал головой Уилф. – И бомбить. Что бы мы ни услышали.

– Кого она оставила за главного? Мистрис Лоусон? – мне не ответили, и я повнимательнее вгляделась в Уилфа. – Тебя, да?

Он медленно кивнул.

– Ск’зала, я лучше всех исполняю приказы.

– Еще одна ошибка с ее стороны, – бросила я. – Уилф, ты должен повернуть их назад.

Он оглянулся на Ответ – идут, маршируют…

– Другие мистрис меня слушать не станут, – пробормотал он, но я видела его мысли…

– Да, – ответила я на них, – зато все остальные станут.

Он посмотрел на меня.

– Тада я их заверну’ть.

– Мне нужно добраться до корабля. Они нам помогут.

Уилф кивнул и ткнул большим пальцем назад, через плечо.

– Вторая большая дорога в той стороне. Мистрис Койл уск’кала минут двадцать вперед тебя.

– Спасибо, Уилф.

Он кивнул и повернулся лицом к Ответу.

– Отступаем! – закричал он. – Отступаем!

Я послала Желудя вперед. Мимо мелькнули Уилф и ошарашенные физиономии мистрис Лоусон и Надари в авангарде Ответа.

– Под чью ответственность? – рявкнула эта последняя.

– Под мою! – отрезал Уилф.

Таким могучим я его еще никогда не видела.

Я уже пробивалась насквозь через порядки Ответа, понукая Желудя скакать скорее, и потому не видела лица Уилфа, когда мне в спину донеслось:

– И её!

Но я знала, куда указывает его палец.

[ТОДД]

Наш авангард побежал через поле – так стена валится со склона холма…

Углом побежал; мистер Моллот – верхом, крича криком – на самом острие…

Вторая линия стартовала на долю секунды позже, и вот уже две их несется на головоломной скорости к спаклам: ружья наперевес, но…

– Почему они не стреляют? – спросил я мэра.

Он чуть слышно выдохнул.

– Переоценивают себя, надо полагать.

– Видишь ли, до сих пор мы всегда дрались со спаклами в ближнем бою. Так было эффективнее всего, но…

Его взгляд перескочил на авангард противника…

Который не двигался с места.

– Думаю, нам стоит отодвинуться немного дальше, Тодд, – и не успел я ничего ответить, как он повернул Морпета назад по дороге.

Я оглянулся на бегущих…

И на неподвижных спаклов…

Люди неостановимо приближались к ним.

– Но почему?..

– Тодд! – позвал мэр с добрых сорока футов позади.

Вспышка Шума прорезала ряды спаклов – наверное, какой-то сигнал.

Весь авангард одним движением поднял луки…

Или белые палки – у кого што было…

Спакл на спине у рогатого зверя уже стоял с горящими факелами в обеих руках…

Люди взяли ружья на изготовку…

– Я бы, правда, отъехал на твоем месте, – повторил мне мэр.

Я слегка натянул поводья Ангаррад…

Не в силах отвести глаз от поля битвы, от бегущих через него людей… и еще людей за ними, готовых сделать то же самое… и еще…

И позади всего этого мы с мэром – ждали.

– ЦЕЛЬСЬ! – проорал мистер Моллот сразу и голосом, и Шумом.

Развернув Ангаррад, я поскакал к мэру.

– Почему они не стреляют?

– Которые из них? Люди или враги? – он продолжал изучать спаклов.

Я проследил его взгляд…

– Да все они…

Пять…

– А вот сейчас будет правда интересно, – заключил мэр.

Спакл на спине рогача свел свои факелы вместе позади той двузубой штуки и…

ВВВУХХХ!

Громовой горючий опаляющий поток огня взорвался и хлынул вперед на наш далекий взгляд словно цельная река да только извергся он с ревом из этой их двузубой штуки больше гораздо больше чем можно себе представить расширяясь вырастая пожирая мир словно живой кошмар…

…прямиком в лицо мистеру Моллоту…

который рванул коня резко вправо…

отпрыгивая с пути…

но было уже поздно…

Огонь облизнул и проглотил его…

Сомкнулся вокруг…

Пристал к коню и всаднику, как вторая кожа…

И уже мчась от него прочь, они горели горели горели…

Направляясь к реке…

Но до реки мистер Моллот не добрался…

Рухнул с горящего седла своей горящей лошади…

И упал наземь дергающейся, корчащейся кучей огня…

Остался лежать, пока конь убегал в реку…

И вода смыкалась над ним…

Крик…

Крик…

Я перевел взгляд на армию.

У тех, что на передней линии, не было коней – унести их с пути огня…

А он был гуще… огонь – гуще…

И тяжелее обычного…

Он прокатился сквозь строй, как лавина, как оползень…

Сожрав первых же десятерых, кого коснулся…

Спалив так быстро, что они едва успели вскрикнуть…

И им еще повезло…

Потому что дальше он пошел вширь…

Прилепляясь к мундирам, к волосам…

К самой коже…

Бог ты мой, к самой коже солдат в авангарде по обе стороны от…

И они падали…

Падали и горели…

И кричали, как лошадь мистера Моллота…

И еще кричали… и еще…

А их Шум бил, взвивался вверх, над Шумом всего остального…

А огненный залп тем временем рассеивался, и мистер Морган орал первой линии солдат: «ВСЕ НАЗАД!» – а они уже поворачивали уже поворачивали и бежали и палили из ружей назад и первые спачьи стрелы уже чертили белые дуги в черном воздухе а другие спаклы поднимали свои белые палки и из концов вырывались вспышки и пойманные стрелой люди – в спину пойманные в живот в лицо – уже начали падать а те в кого попали из белой палки лишались куска руки или плеча или головы и тоже падали наземь уже падали наземь мертвые мертвые мертвые…

Я так вцепился в гриву Ангаррад, што чуть ей волосы не повыдергал…

А она, бедняжка, была так перепугана, што и не пикнула…

Потому что слышал я только одно…

Как мэр рядом сказал…

– Наконец-то, Тодд…

И он повернулся ко мне и сказал…

– Наконец-то достойный противник.

[ВИОЛА]

И минуты не прошло после встречи с Ответом, когда мы с Желудем миновали первую дорогу и я признала местность. Она… эта дорога вела к дому исцеления, где я провела свои первые недели в Новом Прентисстауне. К дому исцеления, откуда мы с Мэдди тайно выбрались как-то ночью…

Куда принесли тело Мэдди готовить к погребению… после того как сержант Моллот застрелил ее просто так, на ровном месте.

– Вперед, Желудь, – сказала я, отталкивая мысль прочь. – Дорога к башне должна быть где-то рядом…

Мглистое небо позади внезапно озарилось. Мы оба обернулись, и хотя город остался далеко за деревьями, стало видно огромную вспышку света, безмолвную на таком расстоянии – никакого грохота от взрыва… просто яркое-преяркое зарево, которое росло, росло, а потом начало гаснуть… осветив тех немногих на дороге, кто успел забраться так далеко от города… что там могло случиться, чтобы получился такой отсвет?

И где сейчас Тодд?..

Уж не посреди ли всего этого?

[ТОДД]

Следующий залп огня пришел раньше, чем хоть кто-то успел приготовиться…

ВВУХХХ!

Прострелив насквозь всю пустошь… ловя отступающие войска, плавя ружья, выжигая тела, руша их наземь кучами… кучами…

– Надо выбираться отсюда! – крикнул я мэру, который будто завороженный пялился на поле битвы: без движенья, застыл, только глаза рыщут туда и сюда, вбирая, жадно поглощая все…

– Эти их белые палки, – спокойно сказал он. – Ясно, что баллистика, но ты только посмотри, сколько разрушений, а?

Я вытаращился на него во все глаза.

– ДА СДЕЛАЙТЕ ЖЕ ШТО-НИБУДЬ! – вырвалось у меня. – Их же там убивают!

Он приподнял одну бровь.

– А что такое, по-твоему, война?

– Но у спаклов теперь оружие лучше! Мы не сможем их остановить!

– Неужели? – он кивнул туда.

Я посмотрел.

Спакл на рогаче уже готовил факелы для нового залпа, но впереди, перед ним, один из солдат подымался там, где упал, весь обожженный, и целился из ружья, и стрелял…

Спакл уронил факел и схватился за шею, где в нее вошла пуля, а потом тяжело свалился со спины чудища наземь.

По рядам мэрских людей пронесся радостный вопль.

– У всякого оружия есть свои слабости, – заметил мэр.

А солдаты уже стремительно перегруппировывались, и мистер Морган выезжал на коне вперед и становился во главе армии – всей армии на этот раз! – и палили ружья, и хотя со стороны спаклов летели стрелы и виднелись белые вспышки, и опять падали солдаты… – но спаклы падали тоже, и их глинные доспехи трескались и лопались под ногами других спаклов, шедших следом…

Но они все равно шли.

– Они превосходят нас числом! – крикнул я мэру.

– О, десять к одному в лучшем случае, – отмахнулся он.

Я ткнул пальцем в вершину холма.

– И у них есть еще эти огненные штуки!

– Но они еще не готовы, Тодд, – возразил он.

И правда: еще рогатые твари застряли на зигзагообразной дороге, не имея никакой возможности стрелять, – если, конечно, их возницы не хотели снести половину собственной армии.

А авангард спаклов уже крошился об авангард людей, и мэр быстро обмахнул пальцем порядки, подсчитывая, а потом оглянулся на дорогу за нами.

– Знаешь что, Тодд? – он крепко взялся за поводья Морпета. – Похоже, нам понадобятся все люди до последнего.

И обернулся ко мне.

– Пора и нам вступать в битву.

И как ножом в сердце меня ударило: если уж сам мэр идет в бой…

Дела наши действительно плохи.

[ВИОЛА]

– Туда! – крикнула я, тыча пальцем в дорогу, взбегавшую по склону холма к башне.

Желудь ринулся прямо вверх, облетая хлопьями пены с шеи и плеч.

– Знаю, – сказала я ему промеж ушей. – Почти приехали.

ДЕВОЧКА-ЖЕРЕБЕНОК, подумал он, и на мгновение я подумала, уж не ржет ли он там над моим сочувствием… А может, это он просто пытался меня утешить.

На дороге, завивавшейся вокруг вершины, было до жути темно. Меня словно отрезало от всего, от всего остального мира – от звуков города, от зарева того, что творилось за ним, от Шума, способного подсказать, что происходит… Мы с Желудем словно неслись через сам черный космос, через этот странный покой, когда ты – всего лишь крошечный кораблик, затерянный в безбрежности пространства… где твой маленький свет так бесполезен против всей этой окружающей тьмы, словно его и нет вовсе…

И тут до меня оттуда, сверху, донесся звук…

И этот звук я узнала.

Пар из сопла.

– Охладители! Это же охладители! – заорала я Желудю, словно это были самые счастливые слова в целом свете.

Свист пара, рвущегося из охладителей, сделался громче. Мы уже почти вылетели на бровку холма. Воображение рисовало мне: два громадных сопла в хвостовой части разведчика, как раз над моторами – охлаждают их после входа в плотные слои атмосферы…

Как раз такие вызвали наше крушение и прикончили моих маму с папой…

Желудь вынесся на холм, и какую-то секунду я видела только большую поляну, пустое место, там, где коммуникационная вышка… где раньше стояла башня, которую мистрис Койл взорвала только затем, чтобы мэр первым не вышел на связь с моими кораблями. Бо́льшую часть металлического лома с тех пор уже расчистили, навалив огромными кучами, и Желудь понесся через эту пустоту… Сначала я видела только эти кучи мусора в лунном свете – три пирамиды, пыльные и заброшенные за те месяцы, что прошли со взрыва башни…

Три металлических месива…

И за ними четвертое.

В форме исполинского ястреба – крылья простерты в стороны…

– Туда!

Желудь наддал, и мы помчались к хвосту разведчика. Сопла выбрасывали в небо пар и жар… Слева маячил столб света – наверняка открытый под крылом шлюз…

Да! – сказала я про себя. – Да! Они здесь…

Потому что они правда были здесь!

Я уже почти успела поверить, что они никогда не прилетят, и теперь меня словно надуло воздухом, и дыхание зачастило, потому что они здесь они здесь они здесь…

У шлюза на земле стояли три фигуры, четко вырисовываясь на фоне светового столба…

Заслышав топот Желудя, тени обернулись.

Чуть в стороне в тени стояла телега. Волы мирно щипали траву…

Ближе…

И ближе…

И вот уже лица фигур выпрыгнули в свет – это мы с Желудем ворвались в этот падающий от люка столб и остановились, едва не врывшись копытами в землю…

И да, это были именно те, о ком я и думала, и у меня сердце пропустило удар – от счастья и тоски по дому, и несмотря на все, что было и стало, глаза мгновенно налились влагой, и горло перехватило, и я почти задохнулась…

Потому что там стоял Брэдли Тенч с «Беты», и с ним Симона Уоткин с «Гаммы», и они прилетели искать меня – они всю дорогу летели сюда, чтобы найти маму и папу, и меня…

И они даже слегка отшатнулись от неожиданности, когда я появилась так внезапно, и было видно, что они вглядываются мне в лицо, – так ведь сразу не разглядишь через всю эту сажу и грязь, и длинные волосы…

И я ведь вдобавок стала больше…

Выше…

Почти взрослая…

И глаза у них сделались большие-пребольшие, когда они, наконец, поняли, кто перед ними…

И Симона раскрыла рот…

Но заговорил не ее голос.

А третий – третьей фигуры, у которой глаза (теперь, когда я соизволила в них, наконец, посмотреть) стали еще больше, чем у них, и она, эта третья, произнесла мое имя, да с таким изумлением, от которого, должна признать, я на мгновение ощутила острый укол удовольствия.

– Виола! – выдохнула мистрис Койл.

– Ага, – согласилась я, глядя ей прямо в глаза. – Она самая – Виола.

[ТОДД]

Я даже подумать ничего не успел, когда мэр с Морпетом пронеслись мимо и ввинтились в самую гущу боя. Я просто дал шпоры Ангаррад, и она доверилась мне и прянула следом…

Я не хотел туда…

Я не хотел ни с кем драться…

Но если так она будет в безопасности…

(Виола)

Значит, трепать-колотить, я буду драться…

Мы миновали пехоту, все еще бегущую вперед… поле у подножья холма бурлило людьми и спаклами и я не мог отвести глаз от зигзага дороги который выплескивал вниз еще спаклов и еще и еще и мне казалось я муравей который падает в муравейник огромный такой муравейник и земли было не видать под корчащимися телами…

– Туда! – мэр круто забрал влево, прочь от реки.

Людские порядки теснили спаклов к реке и к холмам, удерживая…

– НЕНАДОЛГО, – сказал мэр прямо у меня в голове.

– Не смей так делать! – крикнул я ему на скаку, подымая ружье.

– Мне нужно твое внимание, а еще мне нужен хороший солдат! – рявкнул он в ответ. – Если ты на это не способен, значит, от тебя не будет проку в этой войне и у меня куда меньше причин тебе помогать!

И как все успело так повернуться, что это он решил помогать мне, когда это я его связал, я победил, он был в моей власти…

Но на это уже не было времени, потомуш я видел, куда он скачет.

Левый фланг, тот, что дальше от реки, слабел… людей там было меньше, и спаклы это уже поняли и давили туда со всех сил.

– ЗА МНОЙ! – крикнул мэр, и ближайшие к нам солдаты развернулись и кинулись следом.

Сразу, немедленно, ни секунды не раздумывая.

Туда, на левый фланг… и мы были там гораздо быстрее, чем я ожидал, и меня захлестнуло с головой, потопило то, как там было громко… и люди орали и ружья палили и тела со стуком падали оземь и этот етьский спачий рог ревел каждые две секунды и Шум Шум Шум Шум…

Я на полном скаку влетел в кошмар…

Воздух свистнул рядом с ухом, и, оглянувшись, я увидел, как стрела, миновавшая мою голову, вонзается в щеку бегущего следом солдата…

И он кричит и падает…

И остается там, позади…

СМОТРИ ПО СТОРОНАМ, ТОДД, раздался внутри головы голос мэра. МЫ ЖЕ НЕ ХОТИМ ПОТЕРЯТЬ ТЕБЯ В ПЕРВОЙ ЖЕ БИТВЕ, А?

– ПРЕКРАТИ это! – завопил я, вертясь в седле.

НА ТВОЕМ МЕСТЕ Я БЫ ПРИГОТОВИЛСЯ!

Я повернулся…

И увидел…

Спаклы были совсем рядом.

[ВИОЛА]

– Ты жива! – лицо мистрис Койл сменило выражение искреннего удивления на другое, уже куда менее искреннее удивление. – Слава богу!

– Не смей! – рявкнула я в это удивленное лицо. – Даже не смей со мной разговаривать!

– Виола… – начала она, но я уже слетала с Желудя и рычала от боли в лодыжках, но удерживалась на ногах и бросала Симоне и Брэдли: – Не верьте ничему, что она говорит.

– Виола? – Симона шагнула вперед. – Это правда ты?

– Она несет ответственность за эту войну не меньше мэра. Не делайте ничего, что она…

Но тут меня облапил Брэдли и стиснул так крепко, что несколько секунд мне было некуда вдохнуть.

– Бог ты мой, Виола! – у него в голосе было столько чувства, что я… – Мы же ничего не получали с твоего корабля. Мы думали…

– Что случилось, Виола? – вмешалась Симона. – Где твои родители?

Но я сама была в таком потрясении от встречи, что не сразу смогла говорить и отодвинулась немного от Брэдли – перевести дух. Свет выхватил его лицо – я увидела его, по-настоящему увидела, эти добрые карие глаза, кожу в точности того же темного оттенка, что у Коринн, и короткие курчавые волосы, седеющие на висках, Брэдли, который всегда был моим любимцем во всем конвое, учил меня искусству и математике… а если посмотреть чуть в сторону, там будет веснушчатая щека Симоны, такая знакомая, и рыжие волосы, стянутые в хвостик, и крошечный шрам на подбородке… как же далеко они отступили в глубину моего разума за все это время… как эта необходимость просто выживать, просто оставаться в живых на этой чертовой чертовой идиотской планете заставила меня забыть, что я не отсюда, что я из другого мира, где меня любят, где люди заботятся обо мне и друг о друге, где кто-то красивый и умный, вроде Симоны, и добрый и смешной, вроде Брэдли, взаправду прилетит за мной… взаправду желает мне добра.

Вода снова потекла у меня из глаз. Слишком больно оказалось вспоминать. Будто та жизнь случилась с каким-то совсем другим человеком.

– Мама с папой погибли, – наконец выдохнула я. – Было крушение, и они умерли.

– Ох, Виола… – голос у Брэдли был такой мягкий.

– А меня нашел мальчик, – я с каждым словом возвращала себе силу. – Храбрый, потрясающий мальчик, который спасал мне жизнь не раз и не два… а сейчас он там – пытается остановить войну, которую она развязала!

– Я ничего такого не делала, моя девочка, – возразила мистрис Койл, больше не давая себе труда изображать удивление.

– Не смей меня так называть…

– Мы сражаемся с тираном, с диктатором, который убил сотни, если не тысячи человек. Который бросал женщин в тюрьму, клеймил их…

– Захлопни рот, – тихо и угрожающе проговорила я. – Ты пыталась убить меня, так что не смей здесь больше высказываться – ни о чем!

– Она – что? – раздалось со стороны Брэдли.

– Ты велела Уилфу, доброму, мирному Уилфу, идти маршем на город, взрывая все на своем пути…

Она аж вздрогнула.

– Виола…

– Я велела тебе заткнуться!

И она почему-то действительно заткнулась.

– Тебе известно, что там сейчас происходит? – ткнула я пальцем вниз. – Ты вообще в курсе, на что послала Ответ?

Она только тяжело дышала; на лице бушевала буря.

– Мэр разгадал твою уловку, – бросила я. – К тому времени, как твои люди дойдут до центра города, их будет ждать целая армия. Вас просто уничтожат.

– Не надо недооценивать боевой дух Ответа, – только и сказала она на это.

– Что за Ответ такой? – встрял Брэдли.

– Террористическая организация, – сказала я – хотя бы ради того, чтобы полюбоваться выражением лица мистрис Койл.

Оно того стоило.

– Ты говоришь очень опасные вещи, Виола Ид! – сжав кулаки, мистрис Койл шагнула ко мне.

– И что ты намерена с этим сделать? – поинтересовалась я. – Снова взорвать меня?

– Эй! Эй! – между нами ввинтилась Симона. – Что бы тут на самом деле ни происходило, – повернулась она к мистрис Койл, – вы нам явно рассказали не всю историю.

– Я не сказала ни слова лжи о том, что сделал тот человек, – мрачно вздохнула та. – Или как, Виола?

Я попыталась было ее переглядеть, но он – он и правда делал ужасные вещи.

– Мы все равно его уже победили. Тодд сейчас там, в городе, со связанным мэром, и ему нужна наша помощь, потому что…

– Мы уладим наши разногласия позже, – быстро сказала мистрис Койл – мимо меня, Брэдли и Симоне. – Именно об этом я и хотела вам рассказать. Там целая вражеская армия, которую нужно немедленно остановить…

– Две армии, – вставила я.

Мистрис Койл в ярости повернулась ко мне.

– Ответ не надо останавливать…

– А я тебе не об Ответе говорю, – оборвала ее я. – Армия спаклов спускается с холмов у водопада.

– Армия кого? – переспросила Симона.

Но я смотрела только на мистрис Койл – глаз не отрывала…

Потому что у нее отвалилась челюсть.

И по лицу холодной волной прошла тень ужаса.

[ТОДД]

Вот и они…

С этой стороны склон был очень крутой и каменистый, так что спаклы не могли просто обрушиться на нас, но это не мешало им наступать через поле – как раз там, где строй был всего тоньше, и…

Вот они…

Вот они…

Вот…

Я взял на изготовку ружье.

Вокруг было густо от солдат: кто-то давил вперед, кто-то назад, врезаясь в Ангаррад, которая непрестанно вопила в Шуме: МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК, МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК!

– Все хорошо, девочка, все в порядке! – бесстыдно соврал я.

Потомуш они уже…

Повсюду взорвалась пальба, словно стая птиц снялась с кустов.

Стрелы со звоном распороли воздух.

Спаклы выстрелили из своих палок…

И не успел я и глазом моргнуть, как солдат впереди меня с каким-то странным шипением дернулся назад…

Хватаясь за горло…

Которого больше не было на положенном месте…

А я никак не мог отвести от него глаз и смотрел, как он падает на колени…

И повсюду на нем уже была кровь, просто повсюду, настоящая кровь, его собственная, и я даже чуял ее железный запах…

А он смотрел вверх, на меня…

Поймал мой взгляд и держал…

И его Шум…

Бог мой, его Шум…

Я вдруг уже был там, внутри его Шума, прямо в нем, в том, что он думал… картинки семьи… его жены и малыша сына… и он пытался удержаться за них но Шум уже распадался разбивался на кусочки и сквозь это все струей бил страх словно яркий багровый свет а он тянулся все тянулся к жене к своему крошке сыну…

А дальше ему в грудь с чавканьем воткнулась стрела.

И Шум просто исчез…

А меня выдернуло обратно, на поле боя…

Прямо в этот ад…

СОБЕРИСЬ, ТОДД! вложил мне в голову мэр.

Но я все таращился на мертвого солдата…

А его мертвые глаза все таращились на меня…

– Черт возьми, Тодд! – рявкнул мэр и…

Я ЕСМЬ КРУГ И КРУГ ЕСТЬ Я.

…стукнуло мне в мозг, словно кем-то брошенный кирпич.

Я ЕСМЬ КРУГ И КРУГ ЕСТЬ Я.

Его голосом и моим – сразу…

Переплетенными вместе…

Прямо в самую сердцевину головы…

– Еть отсюда… – попытался крикнуть я…

но голос вышел какой-то до странности тихий.

И…

И…

И я поднял глаза…

И мне сразу же стало спокойней…

Словно весь мир разом стал чище и медленней…

И между двух солдат проломился спакл…

И уже поднял свою белую палку… на меня…

И мне, кажется, придется сейчас это сделать…

(убийца…)

(ты – убийца…)

Мне придется застрелить его раньше, чем он застрелит меня…

И я поднимаю ружье…

Дэйвино ружье, которое я у него забрал…

И кладу палец на спусковой крючок, думая при этом: Пожалуйста…

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

И…

Щелк…

И недоуменно смотрю вниз.

Мое ружье не заряжено.

[ВИОЛА]

– Ты лжешь, – прошипела мистрис Койл, но уже на повороте, словно могла отсюда пронзить взглядом древесную тьму, добраться до города.

Не вышло – впереди была только тень леса на фоне дальнего зарева. Сопла так громко гнали пар, что мы и себя-то почти не слышали, какой там город. Если мистрис Койл ринулась за кораблем, едва увидев, как он заходит на посадку, она могла и рога не слышать.

– Это невозможно! – пробормотала она. – Они же согласились… они подписали перемирие!

СПАКЛЫ! сказал за спиной Желудь.

– Что ты говоришь? – обернулась Симона.

– Нет, – прошептала мистрис Койл. – О нет…

– Может, кто-нибудь объяснит мне, наконец, что тут происходит? – вопросил Брэдли.

– Спаклы – аборигенный вид, – объяснила я. – Разумный и развитый…

– И свирепый в бою, – вставила мистрис Койл.

– Единственный, которого я встречала, был добрый и боялся людей больше, чем эти люди – их…

– Ты не дралась с ними на войне, – возразила она.

– Я их и не порабощала.

– Я не стану торчать тут и препираться с ребенком…

– Вряд ли они зашли просто так, – я отвернулась от нее к Брэдли и Симоне. – Спаклы напали потому, что мэр вырезал всех спаклов-рабов, и если бы могли с ними просто поговорить… объяснить, что мы не такие, как мэр…

– Они убьют твоего драгоценного мальчика, – перебила мистрис Койл. – В этом можешь даже не сомневаться.

У меня перехватило дух, по телу от ее слов моментально поползла паника, но я вовремя подумала, как ей понравится, если я испугаюсь. Испуганную меня куда как проще контролировать.

Нет, так дело не пойдет, потому что мы сей же час это прекратим. Все это прекратим.

Именно этим мы с Тоддом сейчас и заняты.

– Мы захватили мэра, – бросила я. – И если спаклы это увидят…

– Со всем моим уважением, – обратилась мистрис Койл к Симоне. – Виола – всего лишь девочка и обладает очень ограниченными знаниями об истории этого мира. Если спаклы атакуют, мы обязаны дать сдачи!

– Дать сдачи? – нахмурился Брэдли. – Да за кого вы нас принимаете?

– Тодд нуждается в нашей помощи, – вмешалась я. – Мы можем полететь туда и остановить все это, пока еще не слишком поздно…

– Уже слишком поздно! – отрезала мистрис Койл. – Если бы вы просто взяли меня на борт, я бы вам показала…

– Атмосфера оказалась гораздо плотнее, чем мы ожидали, – покачала головой Симона. – Нам пришлось садиться в полно-охлажденном режиме.

– Нет! – вырвалось у меня, хотя и ребенку было понятно, что да.

Вон же два сопла открыты, одновременно…

– Что это значит? – не поняла мистрис Койл.

– Это значит, что мы никуда не полетим следующие восемь часов, по меньшей мере. За это время двигатели остынут и восстановят свои топливные клетки, – объяснила Симона.

– Восемь часов?! – вырвалось уже у мистрис Койл.

Она даже кулак сжала – на самом деле сжала и даже в воздухе им взмахнула от отчаяния.

Ну, наконец-то она показала, что чувствует.

– Но мы должны помочь Тодду! – вскричала я. – Он не может контролировать одну армию и параллельно сдерживать другую!

– Ему придется отпустить президента, – тихо сказала мистрис Койл.

– Нет, – быстро сказала я. – Не будет он такого делать.

Или… будет?

Нет, не может быть.

Только не после всего, что мы сделали.

– Война заставляет делать отвратительные вещи, – покачала головой мистрис Койл. – И как бы ни был хорош твой мальчик – он там один против тысяч.

Я снова задавила панику и резко развернулась к Брэдли.

– Мы должны что-то сделать!

Он тяжело, с выражением смотрел на Симону – оба явно гадали, посреди какой катастрофы их угораздило приземлиться. А потом Брэдли щелкнул пальцами, будто только что вспомнил о чем-то.

– Погодите, – и он бегом умчался обратно на катер.

[ТОДД]

Я еще раз нажал на курок…

И получил еще один пустой щелк…

Я даже вверх успел посмотреть —

…спакл поднимал свою белую палку…

(да что это вообще за штуки?)

(что они такое, если могут причинять столько разрушений?)

Ну все, мне конец…

Конец…

Ко…

БАММ!

Ружейный залп прямо у меня над ухом…

Спакл вместе со своей палкой дернулся вбок, струя крови прочертила воздух – из шеи, прямо над воротом доспеха…

Мэр…

Мэр застрелил его прямо с седла, с Морпета…

Я стоял, вытаращившись на него, позабыв о кипевший вокруг со всех сторон битве…

– Ты послал на войну сына С НЕЗАРЯЖЕННЫМ РУЖЬЕМ? – возопил я, трясясь от ярости и от того, што только што чуть не умер…

– Сейчас не время, Тодд, – покачал головой он.

А я снова дернулся от свиста очередной стрелы мимо, прямо мимо меня, и схватился за поводья и попытался пришпорить Ангаррад – вон, вон отсюда! – и увидел, как солдат налетает на Морпета и как кровь хлещет у него из жуткого вида дыры в животе, и он тянет кровавую руку вверх, к мэру, прося помощи…

И мэр выхватывает у него ружье и кидает мне…

Я поймал – чисто рефлекторно, поймал… руки тут же стали мокрые – оно все в крови…

И ДЛЯ ДЕЛИКАТНОСТИ СЕЙЧАС ТОЖЕ НЕ ВРЕМЯ, рявкнул мэр у меня в голове. ПОВЕРНИСЬ! СТРЕЛЯЙ!

И я повернулся…

И выстрелил…

[ВИОЛА]

– Контрольно-измерительный зонд! – Брэдли скатился обратно по трапу с чем-то вроде насекомого-переростка в руках, с фут длиной: сверкающие крылышки раскрывались над тонким металлическим телом.

Показал его Симоне, она кивнула – ага, значит, она командующий миссией.

– Какой именно зонд? – требовательно вопросила мистрис Койл.

– Они сканируют местность, – сказала Симона. – У вас, что ли, таких не было, когда вы садились?

– Наши корабли покинули Старый Свет за двадцать три года до ваших, моя девочка, – фыркнула мистрис Койл. – По сравнению с вами мы сюда, можно сказать, на паровозе приехали.

– А с вашим что случилось? – полюбопытствовал Брэдли, выставляя настройки зонда.

– Крушение с нашим случилось. И со всем остальным тоже. У меня едва еды хватило.

– Эй, – насколько могла мягко и утешительно сказала Симона. – Но ты смогла. Ты выжила.

Она собралась было обнять меня…

– Осторожнее, – предупредила я. – У меня обе лодыжки сломаны.

– Виола… – в ужасе отшатнулась она.

– Слушай, я же живая, – сказала я. – Но живая исключительно благодаря Тодду, понятно? И сейчас он в беде там, внизу. Симона, я должна ему помочь…

– Только и думает, что о своем мальчишке, – пробормотала мистрис Койл. – Первым делом личные интересы, а там хоть трава не расти.

– Потому что лично для тебя никто ничего не значит, вот ты и готова весь мир к чертям взорвать!

К ЧЕРТЯМ, подумал Желудь, нервно переступая с ноги на ногу у меня за спиной.

Симона уставилась на него, наморщив лоб.

– Так, минуточку…

– Готов! – Брэдли отступил, наконец, от зонда. В руке у него был маленький пульт управления.

– Откуда он знает, куда лететь? – спросила мистрис Койл.

– Я запрограммировал его на ближайший источник света. Эта модель с ограниченной широтой охвата, но на несколько холмов его хватить должно.

– А его можно заставить найти конкретного человека? – тут же загорелась я.

И умолкла – потому что ночное небо вдруг снова окатило тем же заревом, что я видела по дороге сюда. Все посмотрели в сторону города.

– Запускай его! – крикнула я. – Запускай скорее!

[ТОДД]

Я выпалил из ружья, не успев даже подумать, а хочу ли этого…

БАММ!

К отдаче я был не готов. Меня крепко садануло в ключицу, я схватился за поводья, чтобы не упасть, и описал верхом на Ангаррад полный круг, прежде чем разглядел наконец…

Спакла…

Лежащего передо мной на земле…

(с ножом, торчащим из…)

С огнестрельной раной и кровью по всей груди…

– Недурной выстрел, – одобрил мэр.

– Ты опять это сделал! – рявкнул я в ответ. – Я велел тебе держаться подальше от моей головы!

– Даже если нужно спасти тебе жизнь, Тодд? – кротко осведомился он, стреляя из ружья.

Упал еще один спакл.

Я развернулся…

Они все еще наступали.

Я прицелился в спакла, натянувшего лук и держащего на мушке солдата…

Я выстрелил…

Но специально взял в сторону в последний момент и напрочь промахнулся…

Спакл отпрыгнул. Это сработало.

– Так войны не выигрывают, Тодд! – крикнул мэр, стреляя в спакла, которого я пощадил, попадая ему в подбородок и посылая в недолгий полет. – Ты сказал, что готов убивать за нее? – мэр обвел стволом округу, ища следующую жертву. – Ты за свои слова отвечаешь?

Снова свист стрелы…

И ужасный, умопомрачительный вопль снизу…

Ангаррад.

Ей попали в правую заднюю ляжку…

МАЛЬЧИК! ЖЕРЕБЕНОК! –  провизжала она.

Я не раздумывая протянул руку и попытался схватить древко и одновременно не свалиться с прыгающей от боли кобылы… хрясь! деревяшка переломилась у меня в пальцах, обломанный конец так и остался торчать у нее в ноге МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК! МАЛЬЧИК! –  я попробовал ее успокоить штобы она меня не скинула в бурлящую вокруг сплошную массу солдат…

Тут-то оно опять и случилось…

ВВВУХХХ!

Колоссальная вспышка. Я обернулся поглядеть…

Еще одна огневая пушка у подножья холма.

Огонь хлынул со спины рогатого зверя и врезался прямо в гущу солдат. Люди кричали горели… кричали… горели… и солдаты разворачивались и бежали ломая порядки и Ангаррад вертелась вскидывалась на дыбы визжала и брызгала кровью и волна беглецов нахлынула на нас и она снова сделала свечку и я…

…уронил ружье…

И огонь шел вверх и вширь…

И люди бежали…

И все заволок дым…

Внезапно Ангаррад как-то выкрутилась из этой каши на пустое место… где армия оказалась позади… а спаклы – спереди, и ружья у меня больше не было, а где мэр, я не знал.

И тот спакл на спине рогача с огненной машиной нас увидел…

…и двинул свою тварь прямо на нас.

[ВИОЛА]

Брэдли нажал экран на пульте управления. Зонд легко вспорхнул с земли – вертикально вверх и практически беззвучно (за исключением тихого з-зип). Повисев секунду над нами, он развернул крылышки и взял курс на город – так быстро, что я даже не заметила, как он свалил: вот только что был и нет его.

– Ого, – вполголоса выразилась мистрис Койл, провожая его глазами. – И мы сможем видеть, что там происходит?

– И слышать. До некоторой степени.

Он снова нажал экран, повозил по нему большим пальцем, настраивая; на краю устройства вспыхнул свет и выдал трехмерную проекцию, которая просто повисла в воздухе – ярко-зеленая из-за режима ночного видения. Внизу неслись деревья, промелькнула дорога, несколько размытых бегущих человеческих пятнышек…

– Как далеко отсюда до города? – спросил Брэдли.

– Километров десять? – предположила я.

– Значит, сейчас увидим…

И зонд действительно был уже там, на окраине, летел над горящими зданиями, которые успел поджечь Ответ, над руинами собора, над толпами людей, в панике бегущих с площади…

– Бог мой… Виола… – прошептала Симона, поворачиваясь ко мне и…

– Он летит дальше, – перебила мистрис Койл, не отрывавшая глаз от картинки.

Он и правда летел – мимо площади и дальше, по главной дороге.

– Самый яркий источник света… – начал объяснять Брэдли… но не закончил.

Потому что мы увидели, что было самым ярким источником света.

[ТОДД]

Повсюду горели люди…

Повсюду…

Огонь и крик…

И жуткий запах жареного мяса…

Я с трудом перехватил рвоту уже где-то на выходе.

А спакл все так же ехал в мою сторону…

Он стоял на спине рогатого зверя, сунувши ноги в такие стремена типа цельных сапог по обе стороны седла, так што можно было торчать в них стоймя, не боясь потерять равновесие…

И в каждой руке у него было по горящему факелу, в впереди – эта самая двузубая штука…

И в его Шуме…

У него в Шуме я увидел себя…

Нас с Ангаррад, одних, посреди пустоты…

И как она визжит и вертится со сломанной стрелой в боку…

А я смотрю на него…

Таращусь во все глаза…

И ружья у меня нет…

А за мной самое слабое место строя…

И у себя в Шуме спакл уже стрелял в равнину языком огня и слизывал меня и тех, кто за мной…

Открывая спаклам ход прямо в город, и они уже текут туда, как…

И война для них выиграна, еще даже толком не начавшись…

Я натянул поводья и попытался стронуть кобылу с места но боль и ужас так стреляли молниями через ее Шум и она продолжала вопить МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК! и ТОДД! и у меня сердце рвалось пополам от этих криков и я завертелся пытаясь найти мэра да хоть кого-нибудь кто сейчас одним выстрелом снимет этого спакла со спины рогатой твари…

Да только мэра нигде было не видно…

Один только дым и люди в панике…

И никто не подымал ружье, не целился, не стрелял…

Зато спакл уже подносил факелы к этой своей рогатине…

И я думаю Нет…

Я думаю Невозможно, чтобы оно вот так закончилось…

Я думаю Виола…

Я думаю Виола…

И потом думаю Виола?

Может, оно и на спакле сработает?

Я приподнялся на седле как можно выше…

И подумал, как она скачет прочь на Дэйвином коне…

И у нее сломаны обе лодыжки…

И подумал, как мы говорим друг другу, что никогда не расстанемся, даже в голове…

Ее пальцы переплелись с моими…

(А о том, что она скажет, когда узнает, что я отпустил мэра, нет, не думаю…)

Я просто думаю Виола…

И даже ВИОЛА…

Прямо в спакла на рогатом звере…

Я думаю…

ВИОЛА!

И голова у спакла отдергивается назад, и он роняет оба своих факела и падает назад, через спину рогача, выскальзывает из этих его сапог и на землю… и его скотина от внезапного изменения веса поворачивает назад, врезается в шеренгу наступающих спаклов, сшибает их с ног, расшвыривает во все стороны…

А за мной раздается ликующий вопль…

Я оборачиваюсь… Солдаты встают, собираются, мчатся вперед, словно река, мимо меня, обтекая, огибая со всех сторон…

– Превосходная работа, Тодд, – мэр уже здесь, внезапно снова рядом. – Я знал, что в тебе это есть.

Ангаррад уже едва стояла подо мной, но все равно звала…

МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК? МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК? ТОДД?

– Нет времени отдыхать, – отрезал мэр.

И я поднял глаза и увидел все ту же гигантскую стену спаклов, сходящую вниз по холму, как лавина… Сходящую сожрать нас заживо…

[ВИОЛА]

– О мой бог, – пробормотал Брэдли.

– Это… – выдохнула Симона, делая шаг к проекции. – Это они… горят?

Брэдли нажал что-то на пульте, и картинка вдруг подъехала ближе, и…

И да, они действительно горели.

Сквозь полосы дыма мы видели хаос… бегущих в разные стороны людей… кто-то ломил вперед, кто-то пробивался назад…

А некоторые просто горели…

Горели, горели, и кто-то, горя, пытался бежать к реке, а кто-то падал на землю и просто лежал и уже не шевелился.

И я только думала Тодд.

– Но ты же сказала, они заключили перемирие! – Симона резко развернулась к мистрис Койл.

– После кровавой войны, которая унесла жизни сотен из нас и тысяч из них, – безжизненно кивнула та.

Брэдли снова что-то перенастроил, и камера отъехала назад, показывая дорогу и подножье холма, заполоненные невозможными толпами спаклов в каких-то красновато-коричневых доспехах… с какими-то длинными палками… верхом на…

– А это еще что такое? – я ткнула пальцем в проекцию… в это громадное, словно танк, существо, топающее вниз по дороге, с единственным толстым рогом, торчащим из носа.

– Боероги, – отозвалась мистрис Койл. – По крайней мере, так их зовем мы. У спаклов нет устного языка, только визуальный… но это и неважно. Если они сейчас сомнут армию мэра… они продолжат наступать и перебьют нас всех.

– А если он победит? – спросил Брэдли.

– Если он победит их, его контроль над этой планетой станет абсолютным, и, поверьте, это будет не такое место, где вы захотели бы жить.

– А если бы абсолютным стал твой контроль? – бросил Брэдли с неожиданным огнем в голосе. – Что это получилось бы за место?

Мистрис Койл даже заморгала от неожиданности.

– Брэдли… – начала было Симона

Но я их больше не слушала…

Я смотрела на проекцию…

Где камера уехала немного вниз по холму и южнее…

И там был он…

Прямо посреди всего этого…

В окружении солдат…

Он бился со спаклами…

Тодд, прошептала я…

И в следующий миг увидела человека верхом рядом с ним…

В животе у меня что-то упало.

Мэр был рядом с ним.

Несвязанный, свободный, в точности как сказала мистрис Койл…

Тодд его отпустил…

Или мэр его заставил.

И сейчас Тодд был на самом переднем крае битвы…

А потом поднялся дым, и он исчез.

– Приблизь камеру! – вскрикнула я. – Тодд там, во всем этом!

Брэдли забегал пальцами по экрану (мистрис Койл стрельнула в меня глазами), и камера зарыскала по полю сражения… по кишащим повсюду телам, мертвым и живым, человечьим и спачьим, и вот уже в упор непонятно, где кто, с кем ты дерешься, как вообще можно стрелять хоть из какого оружия, не боясь попасть в своего…

– Мы должны вытащить его оттуда! – воскликнула я. – Мы должны его спасти!

– Восемь часов, – напомнила Симона, качая головой. – Мы не можем…

– Нет! – рявкнула я, ковыляя обратно к Желудю. – Я должна до него добраться…

Но тут рот открыла мистрис Койл.

– У вас же есть на этом катере какое-то оружие, так?

Я развернулась обратно.

– Вы не стали бы садиться невооруженными.

Никогда еще я не видела у Брэдли такого сурового лица.

– Это вас совершенно не касается, мадам…

Но Симона уже отвечала ей.

– У нас на борту двенадцать двухпунктовых ракет направленного действия…

– Нет! – воскликнул он. – Мы здесь не для этого. Мы пришли, чтобы мирно поселиться на этой планете…

– …и стандартный комплект гроздочек, – закончила Симона.

– Гроздочек? – не поняла мистрис Койл.

– Вид небольших бомб, – объяснила Симона. – Сбрасываются партиями, но…

– Симона, – яростно вмешался Брэдли. – Мы здесь не для того, чтобы сражаться с…

– Что-нибудь из этого годится для стрельбы с севшего корабля?

Мистрис Койл даже его не слушала.

[ТОДД]

Мы наступали…

Наступали наступали наступали…

Прямо на строй атакующих спаклов…

Их было так много…

И Ангаррад все визжала подо мной от боли и страха…

Прости меня, девочка, прости…

Но времени все равно не было…

Ни на что на этой войне нет времени, кроме… войны…

– Возьми, – мэр сунул мне в руку новое ружье.

И во главе небольшого отряда людей мы…

понеслись навстречу куда большему отряду спаклов…

и я целился из ружья…

И нажимал курок…

БАХ!

В момент выстрела я конечно закрыл глаза и не смотрел куда стреляю но в воздухе все равно было столько дыма и со всех сторон падали спаклы и люди кричали и Ангаррад орала но все равно скакала вперед и спачьи доспехи трескались и лопались под неустанным огнем и еще стрелы и еще белые палки и мне было так страшно што я едва дышать мог и только палил из ружья и палил из ружья и даже не видел куда летят пули…

А спаклы все наступали лезли через кучи солдатских тел и Шум у каждого был широко распахнут и у всех солдат тоже вообще у всех здесь на поле и словно тысяча войн шла сразу а не только одна та что видел я но все отражалось и повторялось и бушевало в каждом Шуме человека и спакла повсюду вокруг и вот уже весь воздух и небо и мозг и душа все было полно войной и война кровью хлестала у меня из ушей и я с кровью сплевывал ее изо рта и кажется больше ничего в жизни не знал только войну ничего больше не помнил никогда ничего больше не было и никогда не будет…

И какой-то шипящий звук и руке вдруг стало очень горячо и я инстинктивно отшатнулся но увидел как спакл целится в меня из своей белой палки и кусок рукава на мне сгорает облаком вонючего дыма а кожа под ним как будто огрели с размаху всей пятерней и наверняка еще дюйм и я бы потерял руку и…

БАХ!

Рядом грохнул выстрел и это был мэр он застрелил спакла уложил наземь и обернулся ко мне…

– Уже дважды, Тодд!

…и нырнул обратно в гущу битвы.

[ВИОЛА]

Брэдли начал что-то отвечать мистрис Койл, но его перебила Симона.

– Да, можем.

– Симона! – рявкнул Брэдли.

– Но в кого мы будем стрелять? – продолжала она. – В какую армию?

– В спаклов, конечно! – закричала мистрис Койл.

– Всего секунду назад ты хотела, чтобы мы помогли остановить президентскую армию! – сказал Брэдли. – А Виола утверждает, что ты пыталась убить ее ради собственной выгоды. И с какой же стати мы станем доверять твоему суждению?

– Ни с какой! – воскликнула я.

– Даже когда я права, моя девочка? – она свирепо ткнула в проекцию. – Они проигрывают битву!

…в более темном фронте людей зиял прорыв, и в него как река, потерявшая берега, текли спаклы.

Тодд, подумала я, уходи уходи оттуда.

– Мы могли бы ударить двухпунктовой в самый низ холма, – сказала Симона.

– И сделать нашим первым поступком на этой планете уничтожение сотен представителей аборигенного вида? – не поверил своим ушам Брэдли. – Разумного аборигенного вида, рядом с которым, если ты вдруг забыла, нам предстоит жить бок о бок до конца нашей жизни?

– Очень короткой жизни, если вы не поторопитесь и не сделаете хоть что-нибудь! – почти заорала мистрис Койл.

– Мы могли бы просто показать им нашу огневую мощь, – сказала ему Симона. – Заставить отступить, а потом попытаться начать переговоры…

Мистрис Койл презрительно щелкнула языком.

– С ними нельзя вести переговоры!

– Вы же вели! – бросил Брэдли, не глядя на нее. – Слушай, Симона, ты хочешь, чтобы мы вляпались прямиком в войну? Безо всякого понятия, какой стороне доверять? Просто взорвем что попало и понадеемся, что последствия будут не слишком ужасны?

– Там люди умирают! – завопила уже благим матом мистрис Койл.

– Люди, которых ты только что просила нас УБИТЬ! – оборвал ее Брэдли. – Если президент действительно устроил геноцид, возможно, они пришли мстить только ему, и наша атака еще больше все испортит!

– Хватит! – внезапно рявкнула Симона голосом командира экипажа.

Брэдли и мистрис Койл умолкли.

– Виола? – Симона посмотрела на меня.

Все они посмотрели на меня.

– Ты там была, – продолжала Симона. – Как, по-твоему, мы должны поступить?

[ТОДД]

Мы проигрывали…

Без вариантов…

То, што я сбил спакла с рогача, улучшило положение только на время…

Люди наступали и палили из ружей, спаклы падали и умирали…

Но с холма спускались новые спаклы…

И их было гораздо гораздо больше, чем нас…

Единственное, што нас до сих пор спасало, – они пока еще не стащили сверху по дороге вторую такую огненную штуковину…

Но они шли…

Они шли…

И когда они сойдут…

Я ЕСТЬ КРУГ И КРУГ ЕСТЬ Я.

Ударило мне в голову, когда конь мэра почти врезался в Ангаррад – бедняга уже так устала, что и головы поднять не могла.

– Сосредоточься на настоящем! – он выпалил из ружья куда-то мимо меня. – Иначе все будет потеряно!

– Все и так потеряно! – огрызнулся я. – Нам их не победить!

– Ночь всегда темнее перед рассветом, Тодд.

Я обескураженно уставился на него.

– Да ничего подобного! Што это еще за идиотская поговорка? Перед рассветом всегда светлее!

ВНИЗ! –  прозвучало у меня в голове, и я пригнулся без единой мысли в голове. Через то место, где только што была моя голова, вжикнула стрела.

– Трижды, Тодд, – заметил мэр.

И снова взревел спачий рог, так оглушительно, што звук было почти што видно – он согнул воздух, раздавил его, закрутил, и теперь в нем был словно новый голос…

Голос победы.

Мы обернулись.

Строй солдат прорван…

Мистер Морган валяется под ножищами рогатой твари…

Спаклы водопадом хлещут вниз по холму…

На поле, со всех сторон сразу…

Прорезая, сминая еще сражающихся людей…

Идут волной стеной идут на нас с мэром…

– Готовсь! – кричит мэр.

– Мы должны отступить! – кричу я в ответ. – Надо убираться отсюда!

И пытаюсь развернуть несчастную Ангаррад…

но бросаю взгляд назад и вижу…

Спаклы обошли нас кругом…

Мы взяты в клещи.

– Готовсь! – кричит мэр прямо в Шум солдат, всех наших солдат…

Виола думаю я…

Их слишком много думаю я…

помогите думаю я…

– Драться до последнего человека! – приказывает мэр.

[ВИОЛА]

– Она? – взвилась мистрис Койл. – Она всего лишь девочка!

– Девочка, которой мы доверяем, – отрезала Симона. – Девочка, прошедшая подготовку поселенца, как и ее родители.

Мне в щеки кинулся жар – и лишь отчасти от смущения. Это была чистая правда. Меня действительно к этому готовили. И я достаточно много пережила на этой планете, чтобы мое мнение имело вес.

Я снова посмотрела на проекцию, на поле битвы – положение там, кажется, ухудшалось на глазах. Думай, думай… Все выглядело ужасно донельзя, но спаклы напали не на пустом месте. Возможно, им действительно нужен мэр и только он, и ведь мы уже один раз его побили, но, с другой стороны…

– Твой Тодд сейчас там, – сказала мистрис Койл. – И его непременно убьют, если ты ничего не сделаешь.

– Думаешь, я не в курсе? – вызверилась я… потому что в нем-то все и дело – он перевешивал все; я повернулась к Симоне и Брэдли. – Простите, но мы должны его спасти. Должны! Мы уже почти спасли всю планету… когда они все испортили…

– Спасти его ценой чего-то более важного? – Брэдли говорил мягко, но очень серьезно, пытаясь переключить меня, заставить увидеть… – Подумай как следует, Виола. То, что ты делаешь первым – неважно где, – запоминается навсегда. Оно определяет все будущее.

– Я не собираюсь верить этой женщине, Виола, – сказала Симона, и мистрис Койл прожгла ее взглядом. – Но это не значит, что она не может правильно оценить ситуацию. Если ты скажешь «да», мы вмешаемся.

– Если ты скажешь да, Виола, – эхом подхватил Брэдли, – мы начнем нашу жизнь здесь как завоеватели, а ты подаришь всем грядущим поколениям череду новых войн.

– Ради бога! – в отчаянии возопила мистрис Койл. – Сила сейчас здесь, Виола! Здесь, сейчас мы можем изменить все! Не для меня, моя девочка, – для тебя, для Тодда! Твое решение может положить всему этому конец!

– Или, – возразил Брэдли, – дать начало чему-то еще хуже.

Все трое смотрели на меня. Я снова впилась взглядом в проекцию. Спаклы уже разняли строй людей и лились внутрь, и все больше их наступало с холма…

И там, внизу, был Тодд…

– Если ты немедленно ничего не предпримешь, – сказала мистрис Койл, – твой парень погибнет.

Тодд подумала я…

Я правда начну новую войну, только чтобы спасти тебя?

Я…

– Виола? – до меня донесся голос Симоны. – Как нам будет правильно поступить?

[ТОДД]

Я конечно стреляю но кругом так много спаклов и людей всех вперемешку што приходится брать прицел сильно выше штобы точно не задеть никого из наших но поэтому я и в спаклов не попадаю и вот уже один опять прямо передо мной со своей белой палкой и тычет ей прямо в голову Ангаррад и я размахиваюсь со всей силы прикладом ружья и въезжаю ему крепко за ухом слишком высоко посаженным ухом и он валится но за ним уже торчит другой и прыгает и хватает меня за руку а я думаю ВИОЛА ему прямо в рожу и его отбрасывает назад но тут меня что-то дергает за другой рукав это через него пролетела стрела чудом не воткнувшись мне в мягкое место прямиком под челюстью и я тяну Ангаррад за поводья чтобы развернуть потомуш тут вообще никак не остаться в живых и надо бежать но солдату рядом прилетает из белой палки и мне все лицо окатывает брызгами крови я отворачиваюсь и не вижу куда еду и тащу за собой Ангаррад а в голове в голове в голове посреди всего этого Шума я слышу как люди умирают и спаклы умирают и вижу в Шуме как они умирают даже с закрытыми глазами и я думаю только…

Вот это и есть война?

Этого мужчины так сильно хотят?

Это делает их мужчинами?

Смерть летит тебе в лицо с ревом и громом так быстро што ничего нельзя с этим поделать…

И я слышу голос мэра…

– ДЕРИТЕСЬ! – кричит он…

Голосом и Шумом сразу…

ДЕРИТЕСЬ!

Я стираю кровь открываю глаза и ясно как день што кроме войны в мире больше нет ничего и не будет пока мы все не умрем и вон мэр на Морпете оба покрыты кровью и всадник и конь и он дерется с такой яростью што я слышу его Шум прямо ушами и он холоден как лед и твердит ДО КОНЦА ДО КОНЦА ДО КОНЦА…

Я ловлю его взгляд…

И понимаю, што вот он, действительно, конец…

Мы проиграли…

Их слишком много…

Мы проиграли…

И хватаюсь за гриву Ангаррад обеими руками и стискиваю кулаки и думаю Виола…

И тогда…

Вся нижняя часть холма, по которому вниз идут спаклы, взрывается вихрем огня земли и мяса…

Тучей вздымается в воздух, покрывая все вокруг, орошая нас камнями грязью и ошметками спаклов…

И Ангаррад визжит и оба мы падаем куда-то вбок и валимся наземь и повсюду орут люди и спаклы и бегут куда попало а нога у меня застряла под Ангаррад которая извивается и пытается встать и мимо несется мэр…

И я слышу его хохот…

– Што за черт это было? – ору я ему.

– ДАР! – он летит через дым и грязь и кричит людям. – ВПЕРЕД! В АТАКУ! В АТАКУ!

[ВИОЛА]

Мы снова вперились в проекцию.

– Это что сейчас было? – спросила я.

До нас донесся внезапный буммм, но зонд показывал только плотную стену дыма. Брэдли подкрутил настройки пульта, и камера пошла вверх, но дым покрывал абсолютно все.

– Он записывает? – вмешалась Симона. – Можешь отмотать назад?

Еще немного манипуляций с экраном, и картинка побежала назад, в облако, дым начал всасываться в центр…

– Вот! – воскликнул Брэдли и снова пустил запись вперед, но на сей раз в замедленном режиме.

Битва. Хаос. Ужас. Все как и было. Людей захлестывает волна спаклов…

И тут…

БУМММ!

Подножье холма просто взрывается. Внезапное свирепое извержение. Земля, камни, тела спаклов и их зверюг летят во все стороны, кадр быстро заволакивает дым.

Брэдли снова перемотал, и мы посмотрели еще раз. Небольшая вспышка – и вот уже целый кусище холма вырывает с корнем и подбрасывает в воздух, и повсюду гибнут спаклы…

Гибнут и гибнут, и гибнут.

Десятками.

Мне пришел на память тот, на реке…

И его страх…

– Это вы? – Симона повернулась к мистрис Койл. – Это ваша армия вступила в бой?

– У нас нет ракет, – та не отрывала глаз от экрана. – Если бы были, я бы вас не просила применить ваши.

– Тогда откуда же она взялась?

Брэдли еще повозился с пультом, и картинка сделалась ближе и чище. На самом медленном режиме мы увидели, как что-то маленькое летит и вонзается в подножье холма… и еще медленнее – как вспучивается и брызжет во все стороны земля и рвутся на куски тела спаклов и какая разница что у них были за жизни кого они любили как их зовут или звали…

Просто куски тел – во все стороны…

Просто кончаются жизни…

Мы сделали это с ними, мы заставили их напасть, мы порабощали и убивали их… по крайней мере, мэр – да…

И мы снова их убиваем, здесь, сейчас…

Симона и мистрис Койл уже о чем-то спорили, но я их почти не слушала…

Потому что я знала.

Когда Симона спросила меня, что делать…

Я собиралась сказать: стреляйте.

Запускайте ракету.

Я сама собиралась причинить все вот это. Сказать: да, давайте, огонь…

Убить всех этих спаклов… у которых была настоящая причина напасть на тех, кто заслуживает этого больше всех на планете…

И если бы даже это спасло Тодда, какая разница – я все равно собиралась обречь их на смерть…

Я бы убила сотни, тысячи, чтобы спасти Тодда.

Я бы еще бо́льшую войну устроила ради него.

И все это… понимание было таким огромным, что мне пришлось схватиться за Желудя.

Иначе я бы упала.

Дальше до меня долетел голос мистрис Койл, которая, наконец, перекричала Симону:

– Это может означать только одно: он сам все это время строил себе артиллерию!

[ТОДД]

Посреди дыма и воплей Ангаррад кое-как сумела подняться на ноги. Шум ее теперь был пуст и не говорил ничего вообще, но от этого мне стало за нее реально страшно. Но она хотя бы стояла, и я оглянулся назад и увидел, откуда пришел выстрел…

Другие подразделения.

Те, которые с мистером Тейтом и мистером О’Хеа, забиравшие остаток солдат и вооружений, о которых тогда говорил мэр.

Вооружений, про которые я, оказывается, и понятия не имел.

– Секретное оружие работает, только если оно и правда секретное, – сказал мэр, подъезжая ко мне.

С широкой улыбкой на лице.

С городской дороги катила целая волна солдат, сотни и сотни – свежие, вопящие, готовые к битве…

А спаклы уже оборачивались…

Глядели вверх, пытаясь понять, есть ли какой-то путь через то место, где земля взорвалась…

И была еще одна вспышка, и над головами у нас что-то просвистело…

Я дернулся, Ангаррад взвизгнула, и в холме пробило еще одну дыру…

И снова воздух наполнился дымом, землей и кусками спачьих тел, и кусками тел рогатых зверюг.

Мэр и бровью не повел, только смотрел, как новые солдаты затопляют равнину вокруг, а в армии противника наступают хаос и смятение, и они поворачивают и пытаются бежать…

И их отрезают наши новоприбывшие…

Дыхание тяжело вырывается из груди…

Поток разворачивается…

Я раскрываю рот, штобы сказать…

Я должен сказать…

(заткнись)

При виде этой картины меня охватывает…

(заткнись, я сказал)

…облегчение и восторг, и кровь стучит в голове… – когда я вижу, как падают спаклы…

(заткнись заткнись заткнись)

– И как ты сейчас себя чувствуешь, Тодд? – осведомился мэр.

Я обернулся к нему – кровь и грязь уже подсыхали на лице; повсюду кругом валялись тела: люди, спаклы; новый, светлый, яркий Шум заливал воздух… я даже и не думал, што он может стать еще громче…

– Ну, смотри! – сказал мэр. – Вот что это такое – быть на победившей стороне.

И он поехал прочь, навстречу новым солдатам.

А я – за ним, ствол на изготовку, но не стреляя… Оглядываясь по сторонам, ощущая…

Этот трепет, волнение…

Потомуш это оно и есть…

Грязная, грязная тайна войны…

Когда ты победил…

Когда победил – это на хрен круто…

Спаклы бежали вверх по холму, карабкались через завалы – и бежали…

От нас!

И я взял прицел…

Прицелился в спину бегущего спакла, первого попавшегося…

Палец на курке…

Одно маленькое движение и…

Спакл спотыкается о тело другого спакла… и оно там не одно – два тела, три…

А потом дым рассеялся, и я увидел больше… тела повсюду, люди и спаклы, и рогатые твари…

И я уже снова в монастыре, где тела навалены на тела, и кучи, кучи тел…

И волнение все куда-то делось.

– ГОНИТЕ ИХ ВВЕРХ ПО ХОЛМУ! – крикнул мэр своим солдатам. – ПУСТЬ ПОЖАЛЕЮТ, ЧТО НА СВЕТ РОДИЛИСЬ!

[ВИОЛА]

– Она заканчивается, – сказала я. – Битва заканчивается.

Брэдли снова пустил трансляцию на самотек. Мы наблюдали за прибытием остальной армии.

Видели второй взрыв.

Видели, как спаклы разворачиваются и пытаются бежать по своим же, по развороченному холму, и всюду был хаос, кто-то падал в реку, на дорогу внизу, прямо в гущу битвы, где никто не оставался в живых надолго.

От такого количества смертей кругом мне чуть не стало дурно, лодыжки снова проткнуло болью, да так, что пришлось привалиться к Желудю…

А остальные спорили.

– Если он такое может, – говорила мистрис Койл, – значит, он еще опаснее для вас, чем я предполагала. Вы правда хотите, чтобы он стоял во главе мира, в котором вы собираетесь жить?

– Не знаю, – возражал Брэдли. – Хотите сказать, что вы – единственная альтернатива?

– Брэдли, – это уже Симона, – между прочим, в ее словах есть смысл.

– Да ну?

– Мы не можем основать здесь новое поселение посреди всей этой войны. Эта планета – наше последнее место назначения. Кораблям больше некуда лететь. Нам придется найти способ жить здесь, и если этот человек представляет опасность…

– Мы можем высадиться в какой-нибудь другой точке планеты.

Мистрис Койл со свистом втянула воздух сквозь зубы.

– Но вы же так не поступите!

– Нет такого закона, что мы обязаны присоединиться к прошлым поселенцам, – повернулся к ней Брэдли. – Мы никогда не получали от вас никаких сообщений и пришли к выводу, что вы и не хотели выходить на связь. Мы можем просто оставить вас воевать друг с другом. Найти себе другое место и начать жизнь заново.

– И бросить их? – потрясенно воскликнула Симона.

– Вам все равно рано или поздно придется воевать со спаклами, – покачала головой мистрис Койл. – И рядом не будет никого опытного, чтобы вам помочь.

– …в каковом случае мы окажемся втянуты в войну и со спаклами, и с людьми, – отрезал Брэдли. – И, видимо, в конечном итоге с вами.

– Брэдли… – начала Симона.

– Нет, – перебила я, достаточно громко, чтобы меня все услышали.

Потому что я до сих пор глядела в проекцию – на то, как умирали спаклы и люди…

И думала о Тодде и обо всех тех смертях, которые с готовностью причинила бы ради него…

От этих мыслей у меня кружилась голова.

И нет, я больше не хотела оказаться в таком положении. Никогда.

– Никакого больше оружия, – сказала я. – Никаких бомбежек. Спаклы отступают. Мы уже один раз побили мэра и, если придется, сделаем это снова. И то же самое насчет перемирия со спаклами.

Я посмотрела прямо в глаза мистрис Койл, лицо которой затвердело при этих словах.

– Никаких больше смертей – если это хоть как-то будет от меня зависеть. Даже ради армии, которая этого заслуживает, будь она человечьей или спачьей. Мы найдем мирное решение.

– Хорошо сказано, – с чувством кивнул Брэдли и посмотрел на меня тем своим взглядом, который я так хорошо помнила, полным доброты, любви и гордости за меня – таких яростных, что они почти обжигали.

И я отвела глаза – потому что помнила, как близка была к тому, чтобы отправить ракету в полет.

– Ну, раз вы все так в этом уверены, – голос мистрис Койл был холоден, как дно реки, – я пошла. Мне еще жизни спасать.

И прежде чем ее кто-то успел остановить, она была такова. Побежала к своей телеге и укатила в ночь.

[ТОДД]

– БЕЙТЕ ИХ! – орал мэр. – ГОНИТЕ ВВЕРХ!

Неважно даже, што именно он орал – да хоть названия фруктов! – солдаты все равно затопляли нижнюю часть дорожного зигзага, лезли через завалы на месте взрыва, настигали лезших впереди спаклов, стреляли в них.

Мистер О’Хеа возглавлял ведущий атаку отряд, а вот мистера Тейта мэр остановил и подозвал к нам, туда, где мы стояли, на равнине внизу.

Я соскочил с Ангаррад, штобы рассмотреть стреловую рану у нее в ляжке. Рана оказалась не так уж плоха, но кобыла все равно молчала, не говорила ничего у себя в Шуме – никаких даже нормальных лошадиных звуков. Одна тишина. Кто его знает, што это значило, но вряд ли што-то хорошее.

– Девочка? – я попытался ласково, спокойно погладить ей бочину. – Мы тебя зашьем, девочка, не волнуйся, ладно? Мы тебя починим, будешь как новенькая, слышишь, девочка?

Но она только стояла, свесив голову к земле, капала пеной с губ, лоснилась потом на боках.

– Простите, што задержались, сэр, – говорил у меня за спиной мэру мистер Тейт. – Надо еще поработать над их мобильностью.

Я кинул взгляд туда, где располагалась артиллерия. Четыре громадные пушки сидели на стальных телегах, которые волокли изможденного вида волы. Металл пушек… он был черный, толстый и выглядел так, словно прикидывал, как бы так почище сковырнуть тебе череп с плеч. Оружие… тайное оружие, выстроенное где-то подальше от города… и людей, што его строили, держали отдельно, штоб никто не слышал их Шума. Оружие, которое собирались использовать против Ответа, готовое разнести их на мелкие кусочки, без проблем, сэр, и теперь сделавшее то же самое со спаклами.

Безобразное, зверское оружие… сделавшее мэра Прентисса еще сильнее.

– Оставляю все улучшения на вас, капитан, – отвечал мэр. – В ваших умелых руках. А сейчас отыщите капитана О’Хеа и передайте, чтобы отступал к подножью холма.

– Отступал? – невольно воскликнул мистер Тейт.

– Спаклы бегут, – мэр кивком показал на дорогу – она была практически чиста, спаклы скрылись за гребнем холма, в верхней долине. – Но кто знает, сколько их там, наверху, на дороге? Возможно, тысячи. Они перегруппируются и выработают новый план. Мы здесь поступим так же и будем готовы встретить их лицом к лицу.

– Есть, сэр!

И мистер Тейт поскакал прочь.

Я приник к Ангаррад, вжался лицом ей в бок, закрыл глаза… но все равно видел все в Шуме: спаклов, людей, битву, огонь, смерть, смерть и смерть…

– Ты хорошо справился, Тодд, – мэр подъехал сзади почти вплотную. – Просто превосходно.

– Это было… – начал я, но замолчал.

Потому как… што? што это было?

– Я горжусь тобой, – выдал он.

Я обернулся к нему с таким лицом, што он расхохотался.

– Я действительно горд. Ты не сломался, выдержал невероятное напряжение, не потерял головы. Сохранил коня, даже несмотря на рану. И, что важнее всего, ты сдержал свое слово, Тодд.

Я посмотрел ему в глаза… в эти черные глаза цвета приречных скал.

– Ты действовал как мужчина, Тодд. Воистину это так.

И в его голосе была правда. В словах была правда.

Но ведь у него это всегда так, не забыл?

– Я ничего не чувствую, – произнес я. – Ничего, кроме ненависти – к тебе.

Он лишь улыбнулся.

– Возможно, сейчас это выглядит по-другому, Тодд, – сказал он, – но потом ты будешь вспоминать это как день, когда ты, наконец, стал мужчиной. – Его глаза сверкнули. – Как день твоего превращения.

[ВИОЛА]

– Кажется, у них там все кончилось, – заметил Брэдли, глядя в проекцию.

На дороге образовался водораздел. Мэрские люди отступали в свою сторону, а спаклы – в свою, оставляя посередине пустой, голый холм. Теперь вся армия мэра была на виду – огромные пушки, которые он невесть как раздобыл; солдаты перестраиваются в какой-то новый порядок у основания холма… наверняка готовятся к следующей атаке.

И… боже, Тодд.

Я, наверное, вслух выкрикнула имя. Брэдли тут же приблизил картинку – к той точке, куда я тыкала пальцем. Сердце припустило вскачь, потому что там стоял Тодд, привалившись к боку Ангаррад, – живой, живой, живой…

– Тот самый твой друг? – спросила Симона.

– Да! Это Тодд, он…

Я замолчала.

Потому что там, на картинке, к Тодду подъехал мэр.

Подъехал и завел разговор как ни в чем не бывало.

– А это там не тиран, часом? – полюбопытствовала Симона.

Я вздохнула.

– Все сложно…

– Да, – отозвался Брэдли. – Мне тоже так показалось.

– Нет, – твердо отрезала я. – Если когда-нибудь вы хоть в чем-то здесь усомнитесь, если не будете знать, что думать и кому верить, – верьте Тодду, понятно? Запомните это.

– Хорошо, – улыбнулся мне Брэдли. – Мы запомним.

– Правда, остается еще один большой вопрос, – вмешалась Симона. – Нам-то что теперь делать?

– Мы думали обнаружить здесь мертвые поселения и где-то среди них тебя с родителями, – сказал Брэдли. – А вместо этого получили диктатора, революционерку и вторжение армии местных.

– Насколько велика армия спаклов? – вспомнила я и снова повернулась к проекции. – Можешь поднять повыше?

– Ненамного, – однако он поколдовал с настройками, и зонд пошел вверх, вдоль зигзага дороги, перевалил через вершину, и…

– О мой бог… – выдохнула я и услышала, как Симона резко втянула воздух.

В свете обеих лун и бивуачных костров… и факелов, которые они несли в руках…

Целый народ спаклов протянулся вверх по течению реки, над водопадами, заполонив верхнюю долину… в разы, во много раз больше мэровой армии… способный захлестнуть ее одним единым потоком… необозримый. Непобедимый.

Тысячи, тысячи их.

Десятки тысяч.

– Превосходящее количество, – негромко заметил рядом Брэдли, – против превосходящей огневой мощи. Верный рецепт для нескончаемой резни.

– Мистрис Койл говорила, у них было перемирие, – пробормотала я. – Если раньше такое было, может быть и еще.

– А армия против армии уже тоже была? – спросила Симона.

– Скорее генерал против генерала, – ответила я. – Если мы сможем разрулить этих двух, все станет проще.

– А начать нам, я думаю, стоит, – Брэдли повернулся ко мне, – со встречи с твоим Тоддом.

Он вернул кадр к верховым на поле, приблизил: вот он опять – Тодд рядом с Ангаррад.

И тут он на меня посмотрел – Тодд, прямо на зонд, прямо в кадр…

Посмотрел на меня.

Мэр тоже заметил и поднял взгляд.

– Они знают, что мы здесь, – сказала Симона и зашагала к трапу. – Я принесу что-нибудь для твоих ног, Виола, и свяжусь с конвоем. Хотя ума не приложу, с чего начинать объяснения…

Она скрылась в корабле. Брэдли подошел, положил руку на плечо и ласково его сжал.

– Я тебе очень сочувствую, Виола… насчет родителей. Словами не выразить.

Я сморгнула внезапно подступившую влагу с глаз… не только от мысли о маме и папе, гибнущих в крушении… но и от этой вот его доброты.

А потом чуть не ахнула, вспомнив, что это он, Брэдли, подарил мне ту штуку, которая оказалась полезней всего, – коробку, которая делала огонь… делала свет во тьме – коробку, которая взорвала целый мост, спасая жизнь мне и Тодду…

– Оно подмигивает, – вырвалось у меня.

– Что? – он поднял глаза.

– Тогда, еще в конвое, ты велел рассказать тебе потом, на что похоже ночное небо при свете костра – потому что я первой увижу это. Оно подмигивает.

Он улыбнулся, припоминая, глубоко вздохнул.

– А это – на что похож свежий воздух, – потому что он в первый раз за всю свою жизнь дышал им; Брэдли ведь тоже знал только корабль. – Он другой, не такой, как я ждал. Крепче.

– Многое тут совсем не такое, как мы ждали.

Он снова сжал мне плечо.

– Теперь мы здесь, Виола. Ты больше не одна.

Я проглотила слюну и посмотрела в проекцию.

– Я и не была одна.

Брэдли еще раз вздохнул, глядя со мной. ОНО ПОДМИГИВАЕТ, сказал он.

– Нужно будет развести костер, чтобы ты сам увидел.

– Что увидел?

– Как оно подмигивает.

Он несколько секунд озадаченно таращился на меня.

– А раньше ты что сказала?

– Ничего. Это ты только что сказал…

ГОСПОДИ, О ЧЕМ ОНА? –  воскликнул он.

Только ничего он на самом деле не воскликнул.

А у меня живот завязался в узел.

Нет.

Ох, нет.

– Ты это слышала? – он ошарашенно завертелся по сторонам. – Звучит совсем как мой голос…

НО КАК ЭТО МОЖЕТ БЫТЬ МОЙ… – подумал он и умолк.

И уставился на меня…

И сказал ВИОЛА?

Только сказал это в Шуме.

В своем новехоньком Шуме.

[ТОДД]

Я прижал пластырь к ляжке Ангаррад и подождал, пока лекарство пройдет в кровоток. Она до сих пор молчала, но я все равно гладил ее руками, звал по имени.

Лошадям нельзя оставаться в одиночестве, они этого не умеют, и я должен дозваться ее, как один из ее табуна.

– Вернись ко мне, Ангаррад, – шептал я ей в уши. – Давай, девочка! Возвращайся!

Мэр разговаривал со своими людьми. Как же, к черту, до этого дошло, а?

Мы же его победили. Побили, связали и победили!

А теперь…

Теперь вон он, снова расхаживает с таким видом, словно все здесь ему принадлежит… словно он властвует надо всем этим чертовым миром – опять! – и все, што я с ним сделал, как его победил – все это больше ни хрена не значит.

Но я его побил. И сделаю это снова.

Я выпустил монстра, чтобы спасти Виолу.

И сейчас мне нужно каким-то образом удержать в руках поводок.

– Глаз в небесах все еще там, – он подошел ко мне и, задрав голову, поглядел вверх, на световую точку.

Какое-то следящее устройство, не иначе. С час назад мы впервые заметили, как она там парит, – мэр как раз раздавал распоряжения своим капитанам, приказывал поставить здесь, внизу, лагерь, у подножья холма, разослать шпионов, выяснить, с чем мы имеем дело, и еще специальный отряд – посмотреть, што там случилось с армией Ответа.

Но искать корабль-разведчик пока никого не посылали.

– Они нас уже видят, – мэр все так же смотрел вверх. – Когда захотят встретиться, смогут просто взять и прийти ко мне, а?

Он медленно обвел взглядом округу. Его люди располагались на бивуак.

– Ты только послушай их голоса, – как-то странно прошептал он.

Воздух все еще полнился Шумом, но, судя по блеску в глазах, он имел в виду што-то другое.

– Какие голоса? – не понял я.

Он моргнул, словно удивляясь, што я все еще тут… улыбнулся и положил руку на гриву Ангаррад.

– Не трогай ее, – бросил я и смотрел на него в упор, пока он не убрал руку.

– Я знаю, что ты чувствуешь, Тодд, – мягко произнес он.

– Нет, не знаешь.

– Знаю, – повторил он. – Я помню свою первую битву в самой первой спачьей войне. Ты думаешь, что вот-вот умрешь, Тодд. Думаешь, это самое ужасное, что с тобой в жизни случалось, и как вообще теперь жить, после того как ты это увидел? Как вообще люди могут жить, увидев такое?

– Убирайся из моей головы!

– Я просто говорю с тобой, Тодд. Больше ничего.

Я не удостоил его ответом. Продолжал гладить Ангаррад и шептать.

– Я здесь, девочка, я с тобой.

– С тобой все будет хорошо, Тодд, – сказал мэр. – И с твоей лошадью тоже. Вы оба просто стали сильнее. Лучше. Все, в конце концов, к лучшему.

– Как после такого кто-то может стать лучше? – я впился в него взглядом. – Как кто-то может остаться человеком после этого?

Он наклонился поближе.

– Ну, ведь это было еще и волнующе, правда?

Я промолчал.

(потомуш так оно и было)

(на минутку… но да)

А потом я вспомнил, как умирал солдат… как тянулся в Шуме к своему сыночку… который никогда его больше не увидит.

– Ты почувствовал это волнение, когда мы гнали их вверх по холму, – говорил тем временем мэр. – Я видел. Оно пылало у тебя в Шуме как огонь. И каждый человек в армии – каждый, Тодд! – чувствовал то же самое. В битве ты чувствуешь себя живым – живее всего в жизни!

– А после нее – мертвее мертвого, – буркнул я.

– А! Философия, – улыбнулся он. – Вот уж не думал, что в тебе это есть.

Я отвернулся от него к Ангаррад.

И услышал…

Я ЕСМЬ КРУГ И КРУГ ЕСТЬ Я.

Я развернулся и врезал ему ВИОЛОЙ…

Он дернулся, но улыбки не потерял.

– Именно, Тодд. Все, как я тебе раньше и говорил. Контролируй Шум, и ты сможешь контролировать себя. Контролируй себя, и…

– Ты сможешь контролировать мир, – закончил я. – Да, я и в первый раз тебя прекрасно расслышал. Мне нет дела до остального мира.

– Все это говорят. Пока не попробуют власть на вкус, – он снова задрал голову и посмотрел на зонд. – Интересно, друзья Виолы смогут нам рассказать, сколько их там, наверху?

– Слишком много, вот сколько, – ответил я. – Там, скорее всего, весь спачий мир. Ты их всех не поубиваешь.

– Пушки против стрел, мой мальчик. Даже с этим их мудреным огненным оружием и белыми палками, чем бы они там ни были… – пушек у них нет. И летающих кораблей, – он показал подбородком на восток, где сел разведчик, – тоже. Я бы сказал, что в данный момент силы примерно равны.

– Тем больше причин закончить войну здесь и сейчас!

– Тем больше причин продолжать сражаться, – парировал он. – На этой планете властвовать будет только одна сторона, Тодд. Только для нее одной есть место.

– Но если мы…

– Нет, – уже с большей силой сказал он. – Ты отпустил меня на свободу только по одной причине. Чтобы сделать эту планету безопасной для твоей Виолы.

И я промолчал.

– Я согласился на твое условие, и теперь ты дашь мне сделать то, что должно быть сделано. Ты позволишь мне сделать эту планету безопасной для нее и для всех нас. И для тебя, Тодд, потому что сам для себя ты этого сделать не сможешь.

Я помнил, как солдаты исполняли каждый его приказ… как кидались в битву… и умирали… – просто потому, што он так сказал.

Да, он прав. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь сделать такое.

Он мне нужен. Ненавижу, ненавижу его за это, но он мне нужен.

Я отвернулся. Закрыл глаза, уткнулся лбом в шею Ангаррад…

Я есмь круг и круг есть я, подумал…

Если контролировать Шум, контролируешь себя.

А если я смогу контролировать себя…

Возможно, я смогу контролировать и его.

– Возможно, и сможешь, – согласился он. – Я всегда говорил, что в тебе есть сила.

Я поднял глаза.

Мэр улыбался.

– А теперь, – сказал он, – поставь лошадь на ночь и как следует отдохни.

Он втянул носом воздух. Теперь, когда нам не грозило умереть в любую секунду, сделалось ощутимо холоднее. Над вершиной холма разливался бледный отсвет спачьих бивуачных костров.

– Мы выиграли первую стычку, Тодд, – сказал мэр. – Но война – она только началась.

И Третий

(Возвращение)

Земля ждет. Я жду вместе с ней.

И горю ожиданием.

Потому что мы победили врага. У подножия их холма, на окраинах их города мы окружили армию людей, и теперь она в нашей власти. Они были сломлены, растеряны и готовы потерпеть поражение…

Битва почти выиграна. Мы победили.

Но в этот миг земля разверзлась у нас под ногами и наши тела полетели в воздух.

Мы отступили. Мы бежали, карабкаясь вверх по холму, по битому камню, по размозженной дороге, вверх, за гребень, чтобы лечить наши раны и оплакивать мертвых.

Но мы были близки к победе. Так близки, что впору попробовать ее на вкус.

Я и сейчас чувствую этот вкус, глядя на долину внизу, где люди из Расчистки разбивают лагерь, лечат свои раны и хоронят своих мертвецов, небрежно побросав наших в кучи.

Я помню другие кучи тел, в другом месте…

Я снова горю от одного воспоминания.

А потом я вижу еще кое-что, оттуда, где сижу, с гребня холма – рядом с тем местом, где река рушится в долину. Я вижу свет, парящий в ночном небе.

Следящий за нами. Следящий за Землей.

Я подымаюсь на ноги, чтобы уйти, и обнаруживаю Небо.

По речной дороге я углубляюсь в лагерь. Полнотелая тьма ночи пятится от костров. Брызги воды на перекатах поднимают туманную дымку – от огней она тихо мерцает. Земля смотрит, как я лавирую между ними, их лица светлы, хоть и устали от битвы, голоса открыты.

Небо? показываю я голосом на ходу. Где здесь дорога к Небу?

В ответ мне показывают путь меж костров и спрятанных бивуаков, меж яслей и выгонов для боерогов…

Боерогов, шепчут за пределами взгляда – потрясенно и даже с отвращением, потому что это слово не из языка Земли, а из речи врагов, из Зачистки, и я возвышаю голос, чтобы заглушить его, и показываю Небо?

Земля показывает дорогу дальше.

Но за этой готовностью помочь я слышу… – неужели сомнения?

Потому что кто я такой, в конце-то концов?

Герой? Спаситель?

Или жертва? Опасность?

Начало я или конец?

Воистину ли я от Земли?

И если быть честным, я тоже не знаю ответов.

Они показывают мне дорогу к Небу, и я иду меж них и чувствую себя листом, плывущим в реке… над рекою… в реке…

Но, возможно, не от нее.

А вперед меня летит весть о моем приходе.

Возвращение близко, показывают они один другому. Возвращение близко.

Потому что так они зовут меня. Возвращение.

Но у меня есть и другое имя.

Мне пришлось выучить, как Земля называет разные вещи, вытаскивая слова из их бессловесного языка, из великого единого голоса Земли – чтобы я мог их понимать. Земля – так они себя зовут и всегда звали, потому как разве же они не сама Земля этого мира? На которую сверху взирает Небо?

Люди их Землей не зовут. Они изобрели какое-то свое имя, на основании самой первой попытки установить контакт, а потом им даже не хватило любопытства его поменять. Может быть, с этого-то все проблемы и начались.

Расчистка – так Земля зовет людей, паразитов, явившихся из ниоткуда и решивших сделать наш мир своим новым нигде, поубивать всю Землю в диких количествах, но потом перемирие привело к вынужденному разделению: Земля – в одну сторону, а Расчистка – в другую. Навсегда.

За исключением, конечно, Земли, которую бросили. Земли, которая осталась в рабстве у Расчистки по условиям мира. Земли, которая перестала зваться Землей, быть Землей, которую вынудили даже перенять язык Расчистки. Эта брошенная Земля была большим стыдом для Земли, и стыд этот стал зваться «Бремя».

Пока Расчистка не уничтожила все Бремя одним махом.

Один день убийств. Всё.

И теперь есть еще я, Возвращение. Именуемый так не только потому, что я единственный из Бремени вернулся живым, – мое возвращение вынудило Землю вернуться сюда, на этот холм, после многих лет перемирия, в вышине над Расчисткой, гордую и решительную, с лучшим оружием, в лучших количествах и с лучшим Небом.

Все они здесь из-за Возвращения. Из-за меня.

Но мы больше не атакуем.

Возвращение идет, показывает Небо, когда я приближаюсь к нему, хотя он стоит ко мне спиной. Он обращается к Дорогам, которые сидят перед ним полукругом. Он показывает им послания, которые нужно разнести по всей Земле; послания мелькают так быстро, что мне трудно их прочесть.

Возвращение заново выучит язык Земли, показывает Небо, заканчивая с Дорогами и подходя ко мне. Со временем.

Они понимают мои слова, показываю я в ответ, глядя на Землю: все они смотрят, как я говорю с Небом. Они сами ими пользуются, когда говорят со мной.

Слова Расчистки хранятся в памяти Земли, показывает Небо, беря меня за руку и ведя прочь. Земля никогда не забывает.

Вы забыли о НАС, показываю я, и так жарко за этими словами, что я не могу этого жара сдержать. Мы вас ждали. Ждали до самой смерти.

Земля сейчас здесь, показывает он.

Земля отступила, отвечаю я с жаром. Земля сидит на верхушке холма, хотя могла бы убивать Расчистку, прямо сейчас, этой самой ночью. Нас больше. Даже с этим их новым оружием мы…

Ты молод, показывает он мне. Ты многое видел, слишком многое, но ты даже еще не вполне взрослый. Ты никогда не жил среди Земли. Сердце Земли плачет, что было уже слишком поздно спасать Бремя…

Я перебиваю его – грубость, неслыханная среди Земли – Ты ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЕШЬ…

Но Земля ликует, что Возвращение уцелел, продолжает он, словно я ничего и не показывал. Земля ликует, что память о Бремени теперь будет отомщена.

Никто ни за что не МСТИТ!

И воспоминания текут в мой голос рекой… и только сейчас, только здесь, когда боль от них становится столь велика, что я больше не могу говорить на языке Расчистки… только сейчас во мне просыпается истинный язык Земли, бессловесный, ощущаемый и изливающийся из меня – всё одновременно. И я ничего не могу с этим сделать, я показываю ему мою утрату и как Расчистка обращалась с нами, будто с животными, и как считала, что их голоса и наши – это такое проклятие, болезнь, и ее нужно лечить, и я ничего не могу с этим сделать и показываю всей Земле, как умирало Бремя от рук Расчистки, о пулях и клинках и безмолвных криках, о целом поле тел, наваленных в кучи…

И о том, кого я в особенности потерял…

Небо показывает мне утешение в голосе, и вся Земля вокруг нас тоже, и вот я уже плыву в потоке голосов, которые тянутся со всех сторон, утешая, успокаивая меня, и никогда еще я не чувствовал себя настолько частью Земли, настолько дома, настолько мирно и вместе с единым общим голосом Земли…

И я понимаю, что случиться это смогло, только когда мне стало так больно, что я позабыл о себе.

Это пройдет, показывает Небо. Ты повзрослеешь и исцелишься. Тебе станет легче быть среди Земли…

Мне станет легче, показываю я, когда Расчистка уберется отсюда навеки.

Ты говоришь на языке Бремени, показывает он. А это и язык Расчистки тоже, язык людей, с которыми мы сражаемся, и хотя мы рады тебе как брату, вернувшемуся к Земле, первое, что ты должен понять и выучить – и я говорю это тебе на языке, который ты способен понять, – что нет никакого Я и нет никакого ТЫ. Есть только Земля.

На это я не отвечаю ничего.

Ты искал Небо? наконец спрашивает он.

Я гляжу ему в глаза – маленькие для Земли, хотя и совсем не такие, как чудовищно мелкие глазенки Расчистки… мелкие, злые глаза, которые только прячут и прячут и прячут… – но глаза Неба все же достаточно велики, чтобы в них отражались луны… костер… и я – глядящий в них.

И я знаю – он ждет меня.

Потому что я прожил жизнь среди Расчистки и я многому от них научился.

В том числе и тому, как прятать свои мысли за другими мыслями, как скрывать то, что я чувствую и думаю. Как делать голос слоистым, чтобы его было труднее прочесть.

Один среди Земли, я не един с ее общим голосом.

Еще нет.

Я оставляю его в ожидании еще на мгновение, потом все-таки открываю голос и показываю свет, паривший над полем битвы… показываю, что я об этом думаю. Он понимает мгновенно.

Такое же, как то, что пролетело над Землей, пока мы шли сюда, но меньше, показывает он.

Да, показываю я и вспоминаю: свет в небе, огни, одна из их машин летит над дорогой: так высоко, что ее как бы и нет – только звук.

Значит, Земля должна ответить, показывает он и, взяв меня за руку, ведет назад, к гребню холма.

Небо смотрит на свет – он все еще там, – а я на Расчистку: она устраивается на ночь. На их слишком маленькие лица, на тела – приземистые, короткие, нездорового розового и песочного цвета.

Небо знает, что я ищу.

Ты ищешь его, показывает он. Нож.

Я видел его в сражении. Но был слишком далеко.

Ради собственной безопасности Возвращения, показывает он.

Он МОЙ…

Но я умолкаю.

Потому что в этот миг я его вижу.

Посреди лагеря он приник к своему ездовому животному, этой лошади, как они их называют, говорит с ней, без сомненья, с большим чувством, с большой тревогой от того, что увидел.

С огромной заботой и добротой.

И именно поэтому, искаженно, Возвращение так ненавидит Нож, показывает Небо.

Он худший из них, показываю я. Он хуже всех.

Потому что…

Потому что он ЗНАЛ, что поступает неправильно. Он чувствовал БОЛЬ от своих действий…

Но он их не исправил, показывает Небо.

Остальные ничем не лучше животных, показываю я, но хуже всех тот, кто знает больше и НИЧЕГО не делает.

Однако Нож освободил Возвращение, показывает Небо.

Ему лучше было меня убить. Он уже убил одного из Земли до этого, ножом, в голосе, который он не в силах заглушить. Но оказался слишком труслив, чтобы оказать эту милость и Возвращению.

Если бы он убил тебя, как ты того хотел, показывает Небо (причем так, что я невольно перевожу взгляд обратно на него), Земли бы здесь не было.

Да, показываю я, здесь, где мы ничего не делаем. Где мы сидим, наблюдаем и ждем, вместо того чтобы БИТЬСЯ С ВРАГАМИ.

Ожидание и наблюдение – тоже часть битвы. Расчистка стала сильнее за время перемирия. Люди сделались яростнее, как и их оружие.

Но и Земле тоже ярости не занимать, разве нет?

Небо долго смотрит мне в глаза, потом отворачивается и говорит на языке Земли, рассылая весть, которая летит от одного к другому и достигает той, кто – теперь я вижу – уже приготовила лук с горящей стрелой. Она целится и пускает стрелу в ночь с самой вершины холма.

Вся Земля провожает ее глазами – своими собственными или через голос других, – пока она не поражает парящий свет, который, крутясь, летит вниз и падает в реку.

Сегодня состоялась одна битва, показывает мне Небо (из лагеря Расчистки доносится негромкий вскрик). Но в войне их много.

Он снова берет меня за руку – за ту, на которой я отрастил густой рукав из лишайника… за ту, которая болит и не исцелится уже никогда. Я отдергиваю ее, но он снова тянется и берет, и я даю длинным белым пальцам легонько поднять ее за запястье и раздвинуть рукав…

И нет, мы не забудем, зачем мы здесь, показывает Небо.

И слово идет дальше, на языке Бремени, которого Земля боится, потому что это стыд, – оно распространяется среди всех, пока я не начинаю слышать их всех, чувствовать их всех…

Чувствовать, как вся Земля говорит вместе: мы не забудем.

Они видят мою руку глазами Неба.

Полоску металла с надписью на языке Расчистки.

Вечное клеймо на мне, истинное имя, что навек отделило меня от них.

1017.

Вторые шансы

Затишье

[ВИОЛА]

ШУМ БРЭДЛИ БЫЛ УЖАСЕН.

ГРОМКО,

КАК ЖЕ ГРОМКО

СИМОНА И ВИОЛА ТАРАЩАТСЯ НА МЕНЯ ТАК, БУДТО Я УМИРАЮ…

Я ПРАВДА УМИРАЮ?

ПРИЗЕМЛИТЬСЯ ПОСРЕДИ ВОЙНЫ

55 ДНЕЙ ДО КОНВОЯ.

Может, можно полететь куда-то еще?

55 ДНЕЙ ДО НОРМАЛЬНОЙ МЕДИЦИНЫ, ГОСПОДИ.

55 ДНЕЙ ЖДАТЬ СМЕРТИ.

Я ЧТО, ПРАВДА, УМИРАЮ?

– Ты не умираешь! – подала я голос с койки, где Симона колола сращивающее кости лекарство мне в лодыжки. – Брэдли…

– Нет, – он протянул руки, чтобы меня остановить. – Я себя чувствую голымголымголым! Ты себе не представляешь, каким голым я себя из-за этого чувствую!

Симона превратила спальный отсек разведчика в импровизированный дом исцеления. Одну койку занимала я, другую Брэдли: глаза вытаращены, уши зажаты руками, Шум с каждой секундой все громче…

– Ты уверена, что с ним все будет в порядке? – прошептала мне на ухо Симона, заканчивая с инъекциями и переходя к наложению повязок.

Голос у нее вышел напряженный.

– Я только знаю, – прошептала в ответ я, – что местные мужчины в конце концов привыкли и…

– Но было же лекарство, так? – перебила она и тут же добавила: – Которое этот их мэр сжег до последней крошки.

– Да, но это хотя бы значит, что лечение возможно, – возразила я.

ХОРОШ ПРО МЕНЯ ТРЕПАТЬСЯ, сказал Шум Брэдли.

– Ой, прости, – повинилась я.

– За что это? – удивился он, а потом до него дошло. – Так. Вы не могли бы на некоторое время оставить меня одного? Пожалуйста.

А Шум добавил: Христа ради, уберитесь обе отсюда и дайте вздохнуть спокойно!

– Я только закончу с Виолой, – сказала Симона, стараясь на него не глядеть (голос все еще дрожал), и обернула последний пластырь вокруг моей левой лодыжки.

– Еще один прихвати, – тихонько попросила я.

– Это еще зачем?

– Снаружи скажу. Не хочу расстраивать его еще больше.

Она бросила на меня подозрительный взгляд, но все-таки взяла из ящика еще один пластырь, и мы двинулись к двери. Шум Брэдли заполнял тесную комнатку от стены до стены.

– Я все-таки никак не пойму, – на ходу заговорила Симона. – Я вполне себе слышу это ушами… но параллельно еще и внутри головы. Слова… – тут она невольно оглянулась на Брэдли и сделала большие глаза, – и картинки…

И действительно, он уже начал выдавать и картинки – они могли возникать прямо у тебя в голове, а могли висеть в воздухе перед глазами…

Вот сейчас там показывали, как мы стоим и глядим на него… как он сам лежит на кровати…

Потом пошли виды того, что мы наблюдали на проекциях зонда… что случилось, когда горящая спачья стрела попала в него, и сигнал пропал…

Дальше разведчик – вот он сходит с орбиты… пейзажи планеты далеко внизу, необозримый сине-зеленый океан и леса, протянувшиеся на целые мили… и никому даже в голову не приходит искать армию спаклов – она сливается с берегом… а корабль кружит и кружит над Новым Прентисстауном…

А потом появились другие картинки.

Симона…

Симона и Брэдли…

– Брэдли! – Симона в ужасе попятилась.

– Ну пожалуйста! – вскрикнул он. – Просто уйдите! Это невыносимо!

Я и сама испугалась, потому что картинки Брэдли с Симоной были на редкость четкие, и чем больше он старался их спрятать, тем четче они становились… так что я просто схватила Симону за локоть и потащила прочь, долбанув по панели, чтобы скорее закрыла дверь… которая все равно заглушила Шум… – ну, примерно с тем же успехом, с каким могла бы заглушить очень громкий голос.

Мы вышли из катера.

ДЕВОЧКА-ЖЕРЕБЕНОК?

Это Желудь перестал щипать траву и подошел к нам поближе.

– Так, еще и животные! – всплеснула руками Симона. – Да что же это за место такое!

– Это просто информация, – я припомнила рассказ Бена о том, каким предстал Новый Свет первым поселенцам… той ночью, на кладбище, невозможно давно. – Информация, все время, нескончаемым потоком, хочешь ты того или нет.

– Он так испугался, – у Симоны дрогнул голос. – Но то, о чем он там думал…

Она отвернулась, а я слишком смутилась, чтобы спросить: эти его картинки – это то, что он вспоминал… или то, чего только хотел…

– Это все еще наш Брэдли, тот же самый, – сказала я. – Об этом придется помнить. Представляешь, что было бы, если бы все вдруг услышали то, что ты не хотела бы говорить вслух?

Она вздохнула и поглядела на две луны, висящие в небе.

– В конвое больше двух тысяч поселенцев-мужчин, Виола. Двух тысяч! А ты представляешь, что будет, когда мы их всех тут разбудим? Всех сразу?

– Они привыкнут, – повторила я. – Все мужчины привыкают.

Симона фыркнула, проглотила ком в горле.

– А женщины?

– Ну… это здесь такой… довольно сложный вопрос.

Она потрясла головой, потом заметила, что все еще держит пластырь.

– Так зачем тебе это было нужно?

Я прикусила на секунду губу.

– Только не дергайся, ладно?

Я медленно закатала рукав и показала браслет на запястье. Кожа вокруг покраснела еще хуже. в лунном свете блеснул номер.

1391.

– Ох, Виола, – голос Симоны был опасно тих. – Это тот человек с тобой сделал?

– Не со мной, – ответила я. – Но с большинством других женщин – да.

Я кашлянула.

– Это я сделала с собой сама.

– Ты… что? Сама?

– На то была причина. Я потом объясню. А вот пластырь мне не помешал бы прямо сейчас.

Она секунду поколебалась, потом, все так же не отрывая от меня взгляда, осторожно обернула пластырь вокруг предплечья. От лекарства – такого холодненького! – тут же стало лучше.

– Дорогая? – в голосе было столько могучей свирепой нежности, что я не смогла на нее смотреть. – Ты на самом деле в порядке?

Я применила едва заметную улыбку – стряхнуть ее беспокойство.

– Мне столько нужно тебе рассказать!

– Что правда, то правда, – она закрепила повязку. – И пора бы уже начать.

– Не могу, – я покачала головой. – Мне нужно добраться до Тодда.

Она нахмурилась.

– Что… сейчас? – Симона выпрямилась. – Но нельзя же вот так лезть в самую гущу войны!

– Там затишье. Мы сами видели.

– Мы видели, как две огромные армии встали лагерем по сторонам от линии фронта, а потом кто-то сбил наш зонд! Нет, ты туда не пойдешь.

– Но там Тодд, – твердо сказала я. – И туда-то мне и надо.

– Ни за что. Как командир миссии я тебе запрещаю, и дело с концом.

Я даже моргнула.

– Ты мне запрещаешь?

И откуда-то из живота вверх пошел… крайне неожиданный гнев.

Симона увидела мое лицо и тут же смягчила свое.

– Виола, то, что ты перенесла за последние пять месяцев, просто поразительно. Это выходит за всякие рамки. Но теперь здесь мы. Я слишком тебя люблю, чтобы позволить тебе подвергать себя такой опасности. Ты не можешь уйти. Нет, невозможно!

– Если нам нужен мир, мы не можем дать этой войне разрастись!

– И как же одна девочка и один мальчик собираются ее остановить?

И вот тут-то во мне и правда начал подниматься гнев. Я попыталась напомнить себе, что она просто не в курсе. Не знает, через что я прошла, что мы с Тоддом сделали. Не знает, что людей, пытавшихся мне что-то запретить, я оставила в далеком-далеком прошлом.

Я взяла Желудя за поводья, и он послушно подогнул передние ноги.

– Виола, нет! – Симона топнула ногой.

ПОДЧИНИСЬ! –  вскинулся и взвизгнул Желудь.

Симона от неожиданности отскочила, а я по-быстрому перекинула больную, но уже хотя бы целую ногу через седло.

– Никто мне больше не командир, Симона, – негромко проговорила я, стараясь сохранять спокойствие… и дивясь, какой сильной вдруг себя ощутила. – Останься в живых мои родители, и все, возможно, было бы по-другому… Но они умерли.

Она явно хотела подбежать ко мне, но теперь опасалась Желудя – вдруг он еще что-нибудь скажет?

– Это еще не значит, что вокруг нет людей, которым ты небезразлична… которые могут позаботиться о тебе!

– Пожалуйста. Тебе придется мне доверять.

В ее взгляде были отчаяние и печаль.

– Ты еще слишком молода, чтобы так повзрослеть.

– Ага, – кивнула я. – Но иногда у тебя просто нет других вариантов.

Желудь встал, готовый пуститься в путь.

– Я вернусь, как только смогу.

– Виола…

– Мне нужно найти Тодда. Нужно, и точка. А теперь, когда битва закончилась, придется найти еще и мистрис Койл, пока она не начала все тут опять взрывать.

– Но ты хотя бы не должна ехать одна, – попробовала последний аргумент Симона. – Я еду с тобой…

– Брэдли ты сейчас нужна больше, чем мне, – отрезала я. – Ты можешь не хотеть чего-то там видеть у него в мыслях, но ты нужна ему.

– Виола…

– Да пойми ты, мне тоже не улыбается скакать сейчас туда, в зону военных действий, – сказала я уже помягче, даже с извинением… потому что поняла, как на самом деле испугана. – Может, вам удастся послать еще один зонд, чтобы следил за мной?

Симона подумала несколько секунд, потом тряхнула головой.

– У меня есть идея получше.

[ТОДД]

– Мы реквизировали одеяла из ближайших домов, – сообщил мэру мистер О’Хеа. – И припасы, конечно, тоже.

– Благодарю, капитан, – кивнул тот. – И принесите достаточно всего Тодду.

Мистер О’Хеа попытался прожечь меня взглядом.

– У нас всего очень мало, сэр…

– Еда для Тодда, – заметно тверже оборвал его мэр. – И одеяло. Холодает.

Мистер О’Хеа втянул воздух – звук получился не слишком счастливый.

– Есть, сэр.

– И для моей лошади тоже, – вставил я.

Меня удостоили косого взгляда.

– И для его лошади, капитан, – отчеканил мэр.

Мистер О’Хеа кивнул, фыркнул и потопал прочь.

Люди мэра расчистили для нас место на самом краю лагеря. Костер и немного пространства вокруг, где можно сидеть, плюс пара палаток для него и ближайших офицеров на ночь. Я сел подальше от всех, но достаточно близко, штобы наблюдать. Ангаррад тоже стояла тут – голова все еще вниз, Шум молчит. Я все время тормошил ее, гладил, но она так ничего и не сказала. Вообще ничего.

С мэром тоже было разговаривать особо не о чем. Он слушал доклад за докладом: мистер Тейт и мистер О’Хеа вводили его в курс дела по всем возможным вопросам. Ну, и обычные солдаты… они постоянно подходили к костру, застенчивые такие – поздравляли с победой, забыв, что именно он всю эту кашу первым и заварил.

Я уткнулся лицом в шею Ангаррад, пробормотал едва слышно:

– Што же мне делать теперь, девочка?

Потому как и правда – што мне теперь делать? Я освободил мэра, он выиграл первое сражение, штобы мир был безопасен для Виолы… – все, как и обещал.

А еще у него есть армия, которая сделает все, што он скажет… которая умрет за него. Какая разница, што я могу его побить, если кругом столько народу и мне даже попытаться не дадут?

– Мистер президент? – снова подошел мистер Тейт, таща одну из этих белых спачьих палок. – Первая сводка по новому оружию.

– Говорите, капитан, – мэр выглядел весьма заинтересованным.

– Судя по всему, это некое кислотное ружье. Внутри есть полость, заполненная смесью двух субстанций – вероятно, ботанического происхождения, – он показал на отверстие. – Далее что-то вроде храповика аэрирует дозу и впрыскивает третье вещество, и все вместе мгновенно подается в ствол, воспламеняется небольшим запалом, – он показал на конец ствола, – и выстреливает вот отсюда… испаряясь, но при этом как-то сохраняя цельность заряда, пока не попадает в цель, на каком этапе…

– На каком этапе, – перебил его мэр, – это уже горящая кислота, достаточно едкая, чтобы отхватить тебе руку целиком. Впечатляющая работа за такой короткий промежуток времени, капитан.

– Я уговорил наших химиков работать очень быстро, – ответил мистер Тейт с ухмылкой, которая мне совершенно не понравилась.

– И какого черта все это значило? – буркнул я, когда мистер Тейт удалился.

– Тебя разве не учили химии в школе? – полюбопытствовал мэр.

– Ты, между прочим, закрыл школу и сжег все книги.

– Ах да. Точно, – улыбнулся он и устремил взгляд вверх, туда, где над кромкой холма разливалось тусклое свечение: это в облаке брызг от водопада отблескивали костры спачьей армии. – Когда-то это были просто собиратели и охотники, Тодд. Плюс дикое фермерство, но совсем чуть-чуть. Ни разу не ученые.

– А это што значит?

– Это значит, что все последние тринадцать лет, прошедших с прошлой войны, наш враг внимательно нас слушал, учился и мотал на ус, что совсем не удивительно на этой планете информации, – он побарабанил пальцами по подбородку. – Мне ужасно интересно, как они учились? Как будто каждый из них – часть единого общего голоса…

– Если бы ты не поубивал всех тех, в городе, можно было бы спросить… – съязвил я.

Эту реплику он оставил без ответа.

– Все это в сумме дает нам тот факт, что противник с каждым шагом становится все более достойным.

Я поморщился.

– Звучит так, будто ты от этого счастлив.

Вернулся капитан О’Хеа – с полными руками и кислой рожей.

– Одеяла и еда, сэр.

Мэр кивнул в мою сторону, вынуждая его передать мне все самому. Он передал и умчался, туча тучей, хотя, как и у мистера Тейта, Шум не выдал, што его так взбесило. Шума у него попросту не было.

Я накрыл одеялом Ангаррад, но она так ничего и не сказала. Рана уже заживала, прямо на глазах, так што дело было не в ней. Кобыла просто стояла понурившись, таращилась в землю, ничего не ела, не пила и вообще никак на мои действия не реагировала.

– Ты бы привязал ее с остальными конями, Тодд, – посоветовал мэр. – Так ей хотя бы будет теплее.

– Ей нужен я, – пробурчал я в ответ. – Останусь с ней.

Он кивнул.

– Твоя верность достойна восхищения. Превосходное качество. Я всегда видел ее в тебе.

– Учитывая, што в тебе ее нет ни на грош?

Он лишь улыбнулся. Опять улыбнулся. От такой улыбки хочется голову с плеч сшибить одним махом, право слово.

– Ты должен поесть и поспать, Тодд, – пока можешь. Никогда не знаешь, когда битва снова потребует тебя…

– Битва, которую развязал ты, – огрызнулся я. – Нас бы здесь вообще не было, если бы…

– Ну вот, ты опять, – в голове проглянул металл. – Пора тебе уже прекратить ныть о том, что могло бы быть, и начать думать про то, что есть.

И вот тут крышу снесло уже у меня…

Я уставился на него…

И подумал о том, што есть…

О том, как он падал в руинах собора, после того как я врезал ему Виолиным именем. О том, как он недолго думая застрелил собственного сына… Даже ни секунды не помедлил.

– Тодд…

Я думал о том, как он смотрит на Виолу, а она бьется под водой в Управлении вопроса, потому што он, именно он ее сейчас пытает. О моей ма думал – што она говорила о нем у себя в дневнике, когда мне его читала Виола, и о женщинах Прентисстауна, и што он с ними сделал…

– Это неправда, Тодд, – произнес он. – Тогда случилось совсем не это…

Я подумал о двух мужчинах, которые вырастили меня, которые любили меня, и вот Киллиан погиб на ферме, чтобы дать мне время сбежать, а Бена Дэйви застрелил на обочине дороги – за то же самое, за то, што спасал меня… и о Мэнчи, моем прекрасном чертовом псе, который тоже… тоже меня спасал…

– Ко мне это не имело никакого отношения…

Я думал о том, как пал Фарбранч, как стреляли в людей, а он, мэр, смотрел… я думал о…

Я ЕСМЬ КРУГ И КРУГ ЕСТЬ Я.

Это ударило меня, крепко, в самый центр головы.

– Не сметь! – взвизгнул я, отшатываясь.

– Тебя слишком занесло, Тодд Хьюитт, – рявкнул он, наконец-то почти в гневе. – Как ты вообще собираешься вести за собой людей, если вываливаешь наружу все свои чувства до последнего?

– Я не собираюсь водить людей! – огрызнулся я.

– Ты собирался возглавить эту армию, когда связал меня, и если такой день наступит снова, тебе придется полагаться только на себя, не так ли? Ты продолжал тренироваться в том, чему я тебя учил?

– Мне не нужно ничего из того, чему ты мог бы меня научить!

– Еще как нужно, – он даже шагнул ко мне. – И я буду твердить тебе это так часто, как нужно, – чтобы ты поверил наконец: в тебе есть сила, Тодд Хьюитт. Сила, способная править этой планетой!

– Способная править тобой.

Он снова улыбнулся, но улыбка вышла раскаленная добела.

– Ты знаешь, как я делаю свой Шум неслышимым, Тодд? – тихий, извилистый голос… – Чтобы никто вокруг не услышал мои тайны, все до последней?

– Нет…

Он наклонился ко мне.

– Минимальными усилиями.

И я уже кричал

– Назад!

…но

Снова оно, снова, прямо в центре моей головы:

Я ЕСМЬ КРУГ И КРУГ ЕСТЬ Я.

Но сейчас слова звучали по-другому…

Легкость…

Как дуновение…

Невесомое чувство, от которого в животе у меня становится легко-легко…

– Я вручаю тебе дар, Тодд, – его голос плывет сквозь мой разум, словно облако, полное огня. – Тот же дар, что я дал моим капитанам. Воспользуйся им. Воспользуйся им, чтобы победить меня. Я вызываю тебя. Попробуй!

Я смотрю в его глаза, в их тьму, черноту, которая проглатывает меня целиком…

Я ЕСМЬ КРУГ И КРУГ ЕСТЬ Я.

И больше я в целом свете не слышу ничего.

Ничего.

[ВИОЛА]

В городе царил зловещий покой. Мы с Желудем шагом продвигались вперед. Даже не только покой – тишина. Жители Нового Прентисстауна бежали куда-то в холодную ночь. Невозможно себе представить, в каком страхе они это сделали… не знать, что происходит, что тебя ждет.

Выехав на пустую площадь перед развалинами собора, я оглянулась. В вышине, над еще стоящей колокольней висел еще один зонд. Держался подальше от огненных спачьих стрел и следил за мной.

И это еще не все.

Мы переехали площадь и двинулись по дороге, которая вела на недавнее поле боя – все ближе и ближе к армии. И вот уже достаточно близко, чтобы их стало видно. Они ждали. Смотрели, как я еду к ним. Солдаты сгрудились у костров, сидя на вещевых мешках. Лица усталые, почти на всех печать потрясения; уставились на меня так, словно к ним из тьмы выехал призрак.

– Желудь, – шепнула я ему. – На всякий случай: плана у нас вообще-то нет.

Один из солдат встал при нашем приближении и наставил ружье.

– Стой где стоишь, – скомандовал он.

Совсем молоденький, волосы грязные, на лице – свежая рана, скверно зашитая при свете костра.

– Я желаю видеть мэра, – сказала я, стараясь держать голос ровно.

– Кого?

– Это кто такая? – спросил другой солдатик, тоже вставая – еще один мальчишка… возраста Тодда, возможно.

– Одна из ентих, террористов, – объяснил ему первый. – Приперлась бомбу ставить.

– Я не террорист, – твердо ответила я, глядя поверх голов, пытаясь высмотреть Тодда, расслышать его Шум через весь этот РЕВ…

– Слазь с коня, – приказал первый. – Живо.

– Моя имя Виола Ид, – сказала я (Желудь переступил с ноги на ногу). – Мэр… ваш президент меня знает.

– А мне плевать, как там тебя зовут, – сообщил первый. – Слазь, быстро!

Девочка-жеребенок, предупредил Желудь…

– Я сказал, слазь с коня!

Щелкнул затвор. И тогда я завопила:

– Тодд!

– Больше предупреждать не буду, – сказал солдат.

Кругом уже вставали остальные…

– ТОДД! – снова закричала я.

Второй солдат схватил мои поводья, другие наступали со всех сторон…

ПОДЧИНИСЬ! –  прорычал Желудь, оскалившись, но солдат просто хватил его по голове прикладом.

– ТОДД!

Руки уже хватали меня, Желудь визжал ПОДЧИНИСЬ! ПОДЧИНИСЬ! но солдаты тащили меня вон с седла, а я держалась, держалась за него из последних сил…

– Отпустить, – велел голос, разом прорезав крики, хотя его даже никто не повышал.

Меня мгновенно выпустили, и я постаралась выровняться на седле.

– Добро пожаловать, Виола, – сказал мэр, когда толпа схлынула и между нами открылось пустое пространство.

– Где Тодд? – резко спросила я. – Что ты с ним сделал?

И услышала другой голос…

– Виола?

…на шаг позади… проталкиваясь мимо него, прямо-таки отпихнув с дороги тычком в плечо, ко мне пробирался… глаза огромные, оглушенные… но вот он, идет…

– Виола.

…протягивает ко мне руки и улыбается, и я тянусь тоже…

На секунду, на одну только быструю секунду, что-то странное у него в Шуме… легкое, мимолетное… проскочило и исчезло…

На один только миг, я едва услышала…

А потом всё смыли его чувства, и это снова был Тодд. Он сгреб меня в охапку и сказал:

– Виола.

[ТОДД]

– А тут Симона и говорит: у меня, дескать, есть идея получше.

Виола полезла в новую сумку, с которой приехала, и вытащила какие-то две плоские металлические штуковины. Маленькие такие, как камешки, которыми пекут блинчики на воде, округлые, сверкающие – и ложатся в ладонь, как будто для нее и сделаны.

– Коммы. Ну, коммуникаторы. Мы с тобой сможем говорить друг с другом, где бы мы ни были.

Один она протянула мне.

…Я на мгновение почувствовал ее пальцы, и меня всего опять захлестнуло облегчением. Облегчением от того, што я ее вижу, што она здесь, вот прямо тут, передо мной, и ее тишина все так же тянет меня за сердце; што она до сих пор как-то так… слегка смешно на меня смотрит.

На Шум мой на самом деле смотрит, куда же еще.

Я есмь круг и круг есть я. Он положил это мне в голову, такое легкое, исчезающее. Сказал: это такая «текника», и я ее могу сам тренировать, штобы быть таким же тихим, как он и его капитаны.

И на какую-то минуту, на какую-то минуту я думал, что я…

– Комм один, – сказала она в свой комм, и металлическая поверхность моего вдруг превратилась в экран с ладошку размером, а на нем – улыбающаяся Виолина физиономия.

Как будто я держал в руке ее саму.

Она усмехнулась и показала мне свой комм: там была уже моя физиономия, вся такая озадаченная.

– Сигнал идет через зонд, – она показала назад, в сторону города, где вдалеке над дорогой парила точка света. – Симона держит его подальше отсюда, чтобы никто не сбил.

– Умный ход, – заметил мэр, стоявший поодаль. – Можно мне посмотреть?

– Нет, – отрезала Виола, даже не глядя на него. – А если ты сделаешь вот так… – она нажала на угол устройства, – сможешь поговорить и с кораблем. Симона?

– Я тут, – сказала женщина, возникая на экране у меня в руке, прямо рядом с Виолой. – Вы там все в порядке? Мне тут на минуту…

– Со мной все хорошо, – перебила Виола. – Я с Тоддом. Это, кстати, он.

– О, Тодд. Рада познакомиться, – сказала женщина.

– Гм, – сказал я. – Привет?

– Я вернусь, как только смогу, – заверила ее Виола.

– Я буду присматривать за тобой. Тодд?

– А? – я так до сих пор и таращился на ее маленькое личико на экране.

– Позаботься там о Виоле, слышишь?

– Не извольте волноваться, – ответил я.

Виола снова что-то нажала на своем комме, и все лица исчезли. Она испустила долгий вздох и устало мне улыбнулась.

– Вот стоило тебя на пять минут оставить, и ты уже ускакал на войну?

Она это типа как в шутку сказала, но вот што интересно…

Интересно, уж не оттого ли, што я видел все эти смерти, Виола теперь выглядит как-то по-другому? Как бы более настоящая, более здесь… словно это самая потрясающая, невозможная вещь на свете, што мы с ней все еще живы, и в груди у меня так смешно и тесно, и я думаю Вот и она, здесь, со мной, моя Виола, приехала за мной, она здесь…

И я думаю, как же мне хочется взять ее за руку и никогда больше не отпускать, и чувствовать ее тепло, гладкость кожи, сжимать ее крепко-крепко и…

– У тебя такой забавный Шум, – она снова странно на меня посмотрела. – Весь размытый какой-то. Я чувствую, что там есть чувства… – она отвела взгляд, а мне почему-то краска в лицо бросилась ни с того ни с сего, – но ничего толком не прочесть.

Я уже собирался сказать ей про мэра, как я вроде бы на минутку отключился, а когда открыл глаза, мой Шум уже был светлее, тише…

Уже прямо рот открыл сказать…

– Это как с твоей лошадью, да? – она наклонилась поближе и понизила голос (видела, што Ангаррад стоит вся тихая – Желудь из нее даже обычного лошадиного «здрасьте» не вытянул, как в табуне положено). – Это из-за того, что ты видел?

И этого хватило штобы вся битва сразу вывалилась обратно в авангард моих мыслей ринулась как потоп со всем своим ужасом и какой бы там затуманенный ни был мой Шум она наверняка все поняла потому что схватила меня за руку и это была сама забота сама тишина и покой и мне вдруг захотелось свернуться там у нее в ладони навсегда и лежать до конца моих дней и плакать плакать плакать и глаза у меня сделались мокрые а она только выдохнула Тодд и вся доброта на свете была там так што мне даже глаза пришлось отвести и как-то так вышло што мы оба уже стояли и смотрели на мэра по ту сторону костра который внимательно за нами оттуда наблюдал…

Она вздохнула.

– Зачем же ты отпустил его, Тодд? – прошептала она.

– Выбора не было, – так же шепотом ответил я. – Спаклы наступали, а армия пошла бы в бой только с ним.

– Но спаклам-то нужен в первую очередь он, разве нет? Они же напали только из-за геноцида?

– В этом-то я как раз и не уверен, – пробормотал я и только сейчас по-настоящему впустил в свои мысли 1017, которого упорно оттудова гнал… и то, как сломал ему руку от ярости… и как вытащил его из кучи мертвых тел… и што бы я на самом деле ни сделал, хоть хорошее, хоть дурное, он теперь все равно хотел, штобы я умер…

Я посмотрел на нее.

– Што же нам теперь делать, Виола?

– Останавливать войну, вот что. Мистрис Койл говорила, у них уже было перемирие – надо попытаться заключить новое. Может быть, Брэдли и Симона смогут поговорить со спаклами. Объяснить им, что мы не все такие…

– Но што, если они снова нападут еще до этого? – мы снова посмотрели на мэра, который нам приветливо кивнул. – Он понадобится нам, штобы не дать спаклам нас всех поубивать тем временем.

– И он снова выйдет сухим из воды со всеми своими преступлениями, – Виола нахмурилась. – Потому что он нам нужен.

– У него армия, – напомнил я. – Они слушаются его. Не меня.

– А он слушается тебя?

Я вздохнул.

– Таков был план. Пока што он держит слово.

– Пока что, – тихо повторила она, потом вдруг зевнула и потерла глаза. – Я вообще не помню, когда в последний раз спала.

Я опустил глаза на свою руку – которая больше не держала её – и вспомнил, што она сказала Симоне.

– Так ты возвращаешься к ним?

– Придется, – кивнула она. – Надо найти мистрис Койл, пока она еще каких-нибудь пакостей не натворила.

Я снова вздохнул.

– Ладно. Но помни, что я сказал: я тебя не покину. Никогда. Даже у себя в голове.

И тогда она опять взяла меня за руку и ничего не сказала но ей и не надо, потомуш я знал… да, я знал ее а она меня и мы еще немного посидели вместе но куда деваться ей все же пора было уходить…

Виола неуклюже поднялась на ноги. Желудь еще разок боднул Ангаррад головой и подошел подхватить Виолу.

– Я буду тебе рассказывать, как у меня дела, – она помахала коммом. – И где я – тоже. Я вернусь, как только смогу.

– Виола? – подал голос мэр, подходя к нам от костра (она как раз уже успела вскарабкаться в седло).

– Что? – она закатила глаза.

– Я подумал, – сказал он непринужденно, будто заскочил одолжить яйцо-другое, – не будешь ли ты так любезна передать людям с твоего корабля, что я готов встретиться с ними в любой момент, когда им будет удобно.

– Да, это я им точно передам, – огрызнулась она. – А в ответ скажу вот что, – и ткнула пальцем в зонд, висящий вдалеке, в ночном небе. – Мы за тобой наблюдаем. Только тронь Тодда пальцем и будь уверен: орудия с корабля разнесут тебя на миллионы кусочков – просто потому, что я попросила. Ясно?

Клянусь, улыбка мэра сделалась только шире.

Виола подарила мне последний долгий взгляд и ускакала. Назад, через город – искать, где скрывалась сейчас мистрис Койл.

– Что за девушка, – рядом со мной возник мэр.

– Даже не смей говорить о ней, – отрезал я. – Никогда.

Это он пропустил мимо ушей.

– Уже почти светает. Отдохни хоть немного. Это был большой день.

– И я не хочу, чтобы он повторился.

– Боюсь, с этим мы сделать ничего не можем.

– Еще как можем, – теперь, когда Виола сказала, что из всего этого может найтись выход, мне стало гораздо лучше. – Мы снова заключим мир со спаклами. Тебе нужно просто сдерживать их, пока это не произойдет.

– Что, правда? – ему эта мысль, кажется, понравилась.

– Да, – уже жестче ответил я.

– Увы, это так не работает, Тодд. Они совершенно не заинтересованы в переговорах, пока думают, что находятся в позиции силы. С какой стати им заключать мир, если они уверены, что могут в любой момент нас уничтожить?

– Но…

– Не волнуйся, Тодд. Я знаю эту войну. Я знаю, как выиграть эту войну. Сначала ты показываешь врагу, что можешь его победить, а потом заключаешь любой мир, какой только пожелаешь.

Я даже начал ему што-то в ответ говорить, но на самом деле был слишком усталый, штобы спорить. Я вообще-то тоже не помнил, когда спал последний раз.

– А знаешь что, Тодд? – сказал мэр. – Держу пари, твой Шум уже стал немного тише.

и…

Я ЕСМЬ КРУГ И КРУГ ЕСТЬ Я.

Он снова послал мне это прямо в голову, и та же легкость, то же плывущее ощущение…

Ощущение, от которого Шум стихает…

О котором я не сказал Виоле ни слова…

(потомуш от него вопли войны стихают тоже, и я больше не вижу, как умирают люди, и…)

(и там ведь есть что-то еще, да?)

(тихое такое жужжание позади всего этого света)

– Не лезь ко мне в голову, – сказал я. – Я тебе говорил, если попытаешься снова меня контролировать…

– Я вовсе не у тебя в голове, Тодд, – возразил он. – В том-то и красота. Это все ты. Тренируйся, Тодд. Это дар.

– Не нужны мне от тебя никакие дары.

– Уверен, в том-то и дело, – все еще улыбаясь, заявил он.

– Мистер президент! – встрял, внезапно появляясь, мистер Тейт.

– Ах да. Капитан, – отозвался мэр. – Прибыли первые доклады шпионов?

– Пока нет, сэр. Ожидаем сразу после рассвета.

– И они сообщат нам, что наблюдают ограниченные передвижения к северу, над рекой, которая слишком широка, чтобы спаклы могли переправиться, и к югу, вдоль гряды холмов, которые слишком далеко, чтобы их можно было эффективно использовать, – мэр поднял глаза на холм. – А значит, нападать они будут вон оттуда, в этом нет сомнений.

– Но я к вам не за этим, сэр, – мистер Тейт протянул ему какую-то кипу сложенной ткани. – Оказалось непросто найти ее в развалинах собора. Но она оказалась совершенно нетронутой.

– Превосходно, капитан, – мэр принял ношу; в голосе его звучало неподдельное удовольствие. – Просто превосходно.

– Что это такое? – полюбопытствовал я.

Мэр развернул ткань и поднял повыше: это оказался нарядный с виду мундир и брюки к нему.

– Моя генеральская форма.

И на глазах у мистера Тейта, у меня и у всех солдат с ближайших бивуаков он стащил свой обычный мундир, заляпанный кровью и пылью, и натянул этот, идеально подогнанный, темно-синий, с золотой полосой вдоль каждого рукава. Разгладил его ладонями по всей длине и глянул на меня все с той же прыгающей в глазах довольной искоркой.

– Ну что ж, да начнется битва за мир.

[ВИОЛА]

Мы с Желудем возвращались по дороге… в город… через площадь… Небо на востоке тихо розовело под натиском надвигающейся зари.

Пока могла, я оглядывалась на Тодда… Но вскоре он пропал из виду. Я ужасно за него беспокоилась, за его Шум… Даже когда я отъезжала, в нем все еще была эта странная размытость, эта муть: деталей не разглядишь, но чувства все равно бушуют…

(даже те… ну, те самые, которые было видно всего-то с минуту, пока он не растерялся, не смутился – физические чувства, без слов, сосредоточенные на ощущении моей кожи, на том, как ему хотелось не прерывать контакт, от которых мне самой захотелось…)

…и я снова задумалась, не тот ли это самый шок, что и у Ангаррад? Увиденное в битве оказалось настолько плохим, что он захотел перестать его видеть, совсем, даже у себя в Шуме… – от одной этой мысли у меня просто сердце разрывалось.

Еще одна причина немедленно прекратить войну.

Я поплотнее запахнула бушлат, который мне выдала Симона. Стоял жуткий холод, я вся дрожала, но вместе с тем почему-то истекала потом – из краткого курса целительницы явствовало, что у меня поднимается температура. Подтянула рукав, заглянула под повязку: кожа вокруг браслета была воспаленная и красная.

А теперь от него к запястью еще и тянулись красные протуберанцы.

Которые означали инфекцию. Очень скверную инфекцию.

Которую даже пластырь победить не смог.

Я опустила рукав и попыталась не думать о том, что увидела. И о том, что не сказала Тодду, как ужасно это было, – тоже. Не думать.

Потому что мне все равно надо найти мистрис Койл.

– Так, – сказала я Желудю. – Она все время толковала про океан. Интересно, он правда так далеко, как она…

Я подскочила: это у меня в кармане пискнул и заворочался комм.

– Тодд? – я мгновенно выхватила аппарат из кармана, но это оказалась Симона.

– Возвращайся сюда немедленно, – сказала она.

– Почему? – встревожилась я. – Что случилось?

– Я нашла твой Ответ.

Прежде

[Возвращение]

Солнце уже почти собралось вставать, когда я дошел до провиантских костров и взял себе еды. Земля смотрела, как я беру миску и накладываю в нее жаркого. Их голоса открыты – вряд ли их можно закрыть и все еще оставаться частью Земли, – и я слышу, как они обсуждают меня, мысли распространяются от одного к другому, образуя одно мнение, потом другое, противоположное, потом опять возвращаются к первому – мне едва удавалось за ними поспевать.

А потом они приходят к решению. Одна из них подымается на ноги и протягивает мне большую костяную ложку, чтобы мне не пришлось просто хлебать жаркое из миски, через край, и за нею я слышу голоса Земли, их общий голос, который протягивает ее мне вместе с дружбой.

Я протягиваю руку, беру…

Говорю спасибо на языке Бремени…

И вот оно опять, легкое общее неудобство от языка, на котором я говорю, неприязнь к чему-то, столь чуждому, столь… индивидуальному, говорящему – слишком внятно – о чем-то постыдном. Его быстро замяли, заспорили в вихре голосов, но на мгновение – да, оно там было.

Я не взял ложку.

В спину мне несутся извиняющиеся голоса, но я ухожу и не оборачиваюсь. Иду по тропинке, которую нашел, – вверх, на каменистый холм у обочины дороги.

Земля в основном расположилась лагерем вдоль дороги, в плоской части долины, но на склоне тоже стоят наши – из тех краев, где Земля селится в горах, кому привычнее и знакомей на крутизне. А внизу – те, кто пришел из низин, от рек и спит теперь в наскоро вытесанных лодках.

Но какая разница – Земля же все равно одна, едина в себе, разве нет? В Земле нет иных, нет других – никаких они или те.

Есть только одна Земля.

А я – тот, кто стоит снаружи.

Дальше холм становится так крут, что приходится лезть. Вон там, чуть подальше, утес – можно сесть на него и сидеть, глядя на Землю внизу… как она сама может посмотреть через кромку холма и увидать внизу, под собою, Расчистку.

Место, где я могу остаться один.

Я не должен быть один.

Мой один особенный должен быть здесь, рядом со мной – есть со мной, борясь со сном, пока заря медленно высвечивает небо… Ждать следующей фазы войны.

Но моего одного особенного здесь нет.

Потому что моего одного особенного убила Расчистка, когда Бремя выгоняли из садов и подвалов, из запертых комнат, с половины слуг. Нас с одним особенным держали в садовом сарае, и когда в ночи к нам выбили дверь, один особенный вступил в бой. За меня вступил. За то, чтобы не дать им меня увести.

И оказался сражен. Зарублен тяжелым клинком.

А меня поволокли прочь. Я истошно щелкал – идиотские, негодные звуки, все, что нам осталось после того, как Расчистка заставила всех принять это их «лекарство». Звуки, совершенно не способные выразить, каково это – когда тебя отрывают от твоего одного особенного и кидают в толпу Бремени, согнанных со всех сторон… которым приходится повалить тебя наземь и придавить, чтобы не пустить назад, в этот сарай, где…

Чтобы тебя самого там не зарубили.

Я ненавидел за это Бремя. Ненавидел, что не дали мне умереть тогда же, на том самом месте, раз уж одного горя не хватило, чтобы положить конец моей жизни. Ненавидел за то, как они…

За то, как мы смирились со своей долей, как пошли туда, куда нам сказали, ели, что нам сказали, спали, где велели. За все это время мы однажды – только однажды! – дали сдачи. Ножу и тому, второму, что был с ним, громкому – он был больше, но казался моложе. Мы взбунтовались, когда этот, второй, застегнул ошейник на шее у одного из нас – из чистой жестокой забавы.

В тот момент, в тишине, Бремя вдруг снова друг друга поняло. На один миг мы снова стали едины, связаны…

Больше не одиноки.

И дали сдачи.

И некоторые из нас умерли.

И больше мы не сопротивлялись.

Ни когда группа Расчистки вернулась с ружьями и саблями. Ни когда нас построили и начали убивать. Стрелять нас, рубить нас, издавая этот их высокий цокот, который называется смех. Убивая молодых и старых, матерей и детей, отцов, сыновей. Если мы пытались дать отпор, нас убивали. Если не пытались – тоже убивали. Если мы бежали – нас убивали. И если не бежали – тоже.

Одного за другим одного за другим одного за другим…

И никакой возможности разделить этот ужас друг с другом. Никакой возможности скоординировать свои действия и защититься. Никакого утешения в смертный час.

Мы умирали одни. Каждый из нас – один.

Все – кроме одного.

Кроме 1017.

Прежде чем начать резню, они просмотрели наши браслеты и нашли меня. Они вытащили меня к стене и заставили смотреть. Слушать… как затихает щелканье Бремени, как трава промокает от крови… пока я не остался единственным выжившим Бременем в целом свете.

И тогда меня оглушили дубинкой по голове, и я очнулся в куче тел – со знакомыми лицами, руками, что несли мне утешение, устами, что делились едой, глазами, что пытались поделиться страхом…

Я очнулся, один среди мертвых… и они давили на меня, давили, душили…

А дальше там оказался Нож.

Он сейчас здесь…

Тащит меня наружу из кучи тел Бремени…

И мы вместе катимся наземь, а я – прочь от него…

Мы таращимся друг на друга, от дыхания в холоде виснут облачка…

Его голос распахнут настежь – ужасом, болью от того, что он видит…

Ужасом, болью, которые он чувствует всегда…

Ужасом, болью, которые грозят вот-вот захлестнуть его, в любой момент…

Но так и не захлестывают.

– Ты жив, – говорит он, и в нем такое облегчение, такое счастье, оттого что он видит меня посреди всей этой смерти, где я отныне один один один навек, он так счастлив, что я клянусь себе его убить…

И тогда он спрашивает меня о своем одном особенном…

Спрашивает, не видал ли я здесь, среди резни моего народа, одного из его народа…

И моя клятва делается нерушима.

Я показываю, что убью его…

Во всей слабости моего возвращающегося голоса я показываю, что я его убью…

И да, я убью…

Сейчас, я сделаю это прямо сейчас…

Ты в безопасности, говорит мне голос.

Я уже на ногах, в панике размахиваю кулаками.

Небо с легкостью ловит их в свои огромные руки. Вывалившись из кошмара этой грезы, я чуть не падаю вниз со своего утеса. Ему снова приходится меня ловить. Рука хватает меня ровно за браслет, и я кричу, пока он ставит меня на ноги; его голос окружает боль в моем, обволакивает ее, гасит, держит в объятиях, пока огонь в руке не унимается.

Все еще так больно? – мягко спрашивает Небо на языке Бремени.

Я тяжело дышу, у меня шок от возвращения в реальность, от того, что рядом обнаруживается Небо, от боли.

Да, все, что я могу сейчас ему показать.

Прости, что я так и не смог ее исцелить, показывает он. Земля удвоит свои усилия.

Усилия Земли лучше направить в другое русло, показываю я. Это отрава Расчистки, предназначенная для животных. Исцелить это могут только они, да и то не наверняка.

Земля многому учится у Расчистки, показывает Небо. Мы слышим их голос, даже когда они не слышат нашего. И учимся. В его голосе появляется неподдельное чувство. Мы спасем Возвращение.

Мне не нужно спасение, показываю я.

Ты не ХОЧЕШЬ спасения, это совсем другое. И к тому же это займет Землю.

Боль в руке отпускает, я тру ладонями лицо, пытаясь поскорее проснуться.

Я не собирался спать, показываю я. Я вообще не хочу спать, пока Расчистка не уберется отсюда навсегда.

И что, тогда в твои сны вернется мир? – озадаченно показывает Небо.

Ты не понимаешь, показываю я. Не можешь понять.

И снова его тепло окружает мой голос.

Возвращение не прав. Небо в силах разделить прошлое в голосе Возвращения, такова природа голоса Земли: все переживают опыт как один, ничто не забывается, а все вещи…

Это не то же самое, что быть там самому, перебиваю я, понимая, что груб. Воспоминание не равно событию.

Он умолкает, но тепло остается со мной.

Возможно, и нет, показывает он наконец.

Чего вы хотите? – показываю я, немного слишком громко, пристыженный его добротой.

Он кладет руку мне на плечо, и мы вместе смотрим, как внизу, вдоль дороги, расстилается Земля: справа – до самого края холма, нависающего над Расчисткой, а слева – докуда только хватает глаз, за излучину реки и еще того дальше, я знаю.

Земля отдыхает, показывает Небо. Земля ждет. Ждет Возвращения.

Я не показываю ничего.

Ты – от Земли, показывает он. Ты – один из нас, сколь бы отдельным себя сейчас ни ощущал. Но это не все, чего ждет сегодня Земля.

Я смотрю на него.

Что-то изменилось? Мы будем атаковать?

Еще не сейчас, показывает он. Но есть много способов воевать.

Он открыл свой голос и показал мне, что сейчас видят глаза других по всей Земле…

В свете нового солнца, текущем в самые глубокие долины…

И я вижу тоже.

Я вижу грядущее.

И ощущаю свою собственную маленькую искорку тепла.

[ВИОЛА]

– Можешь представить место безопаснее, моя девочка? – сказала мистрис Койл.

После звонка Симоны мы с Желудем со всех ног припустили обратно на холм.

Где успел расположиться лагерем Ответ.

Холодное солнце вставало над поляной, битком набитой телегами, людьми и первыми кострами. Уже и полевую кухню успели поставить, где теперь мистрис Надари и мистрис Лоусон деловито распределяли припасы и выдавали пайки – с синими «О» на груди. А у кое-кого еще и на лицах – вон их несколько виднеется в толпе. Магнус и другие, из знакомых, ставили палатки. Я помахала Уилфу, который занимался скотиной. С ним была Джейн, которая так жизнерадостно замахала в ответ, что я испугалась, она себе руку вывихнет.

– Может, твои друзья и не хотят лезть в нашу войну, – заявила мистрис Койл с припаркованной прямо у трапа корабля телеги (там она устроила себе постель и там же сидела теперь, поедая завтрак). – Но если мэр или спаклы вздумают напасть, они наверняка захотят как-то себя защитить.

– Наглости тебе не занимать, – сердито бросила я, не слезая с Желудя.

– Не занимать, – согласилась она, отправляя в рот еще ложку каши, – потому что наглость, она же выдержка, – это то, что поможет сохранить жизнь моим людям.

– Ага. Пока ты не решишь снова кем-то пожертвовать.

– Думаешь, ты меня знаешь, – она прожгла меня взглядом. – Думаешь, я злая, жестокая и вообще тиран. Да, мне приходилось принимать трудные решения, но у них всегда была только одна цель, Виола. Избавиться от этого человека и вернуть Убежище, каким мы знали его когда-то. Вовсе не резня ради резни. И не бессмысленное жертвоприношение хороших людей. Как ни удивительно, это всегда была та же цель, что и у тебя, моя девочка. Мир.

– Вот только средства у тебя чересчур военные.

– У меня взрослые средства, – покачала головой она. – А взрослые средства не милы и не добры. Зато они помогают добиться цели, – она кивнула кому-то у меня за спиной. – Доброе утро.

– Доброе утро.

По трапу спустилась Симона.

– Как он? – спросила я.

– Разговаривает с конвоем. Пытается выяснить, есть ли от этого какое-то лекарство, – она скрестила руки на груди. – Пока безрезультатно.

– У меня лекарство было, но все вышло, – сообщила мистрис Койл. – Но есть природные средства, они помогают смягчить острое состояние.

– Держись от него подальше – предупредила я.

– Я целитель, Виола, – напомнила она, – нравится тебе это или нет. Я и тебя была бы не прочь исцелить – это ведь лихорадка, как я погляжу.

Симона встревоженно поглядела на меня.

– Она вообще-то права, Виола. Ты плоховато выглядишь.

– Эта женщина меня больше пальцем не тронет, – отрезала я. – Никогда.

Мистрис Койл тяжело вздохнула.

– Даже в порядке возмещения убытков, моя девочка? Как первый знак примирения между нами?

Я испытующе посмотрела на нее… Ведь и правда, превосходная целительница… как она сражалась за жизнь Коринн… как смогла одной силой воли превратить горстку целительниц и дезертиров в армию, способную, как она и сказала, свергнуть мэра, не подоспей вдруг спаклы…

Но и о бомбах я тоже не забыла, вот в чем закавыка.

Особенно о той, последней.

– Ты пыталась убить меня.

– Я пыталась убить его, – вздохнула она. – Разница есть.

– Для новеньких местечко будет? – сказал позади новый голос.

Мужчина, с ног до головы в пыли, униформа драная и хитрые глаза. Их-то я и узнала.

– Айвен?

– Продрал я глаза в соборе, а у вас тут война в полный рост.

За ним другие уже тянулись к полевой кухне – те, кто пытался помочь нам с Тоддом свергнуть мэра… кого оглушила Шумовая атака мэра… Айвен тогда упал последним.

Не могу сказать, что я сильно ему обрадовалась.

– Тодд говорил, ты всегда на той стороне, где сила.

– Потому-то я до сих пор и жив, – он мне чуть ли не подмигнул.

– Добро пожаловать, – решительно вмешалась мистрис Койл, будто это она тут командовала.

Айвен благодарно кивнул и пошел питаться.

Я посмотрела на нее: она улыбалась. Улыбалась тому, что я сказала – про силу.

Потому что на сей раз он пришел к ней.

[ТОДД]

– Очень умно, – похвалил мэр. – Именно это я бы и сделал на ее месте. Попытался перетянуть наших новых поселенцев на свою сторону.

Виола первым делом позвонила мне и рассказала, што у них на холме объявился Ответ. Я попытался скрыть это от мэра, держа Шум легким, светлым – и все это без малейших усилий.

Ясное дело, он меня все равно услышал.

– Нет никаких сторон, – отрезал я. – Больше не может быть сторон. Сейчас все мы – против спаклов.

На это он сказал только «м-м-м-м».

– Мистер президент? – это мистер О’Хеа явился с очередным докладом.

Мэр жадно уткнулся в него голодными глазами.

Потомуш до сих пор ничего не произошло. Он, наверное, ждал, што новая битва начнется прямо с рассветом, но холодное солнце уже успело вскарабкаться на небосклон, а ничего так и не случилось. Вот и полдень подоспел – и опять ничего. Будто и не было вчера никакой резни.

(только вот она была)

(а у меня в голове… у меня в голове она шла до сих пор…)

(Я есмь круг и круг есть я, подумал я так легко, как только мог)

– Не слишком информативно, – сказал мэр мистеру О’Хеа.

– Есть сообщения о возможных маневрах к югу…

Мэр сунул ему обратно бумаги, прервав на полуслове.

– Ты отдаешь себе отчет, Тодд, что, если они начнут наступление всеми силами сразу, мы ничего не сможем поделать? У наших орудий рано или поздно кончатся боеприпасы, люди все будут убиты, но и тогда неприятеля будет более чем достаточно, чтобы стереть наши остатки с лица земли, – он задумчиво клацнул зубами. – Так чего же они не наступают?

Он повернулся к мистеру О’Хеа.

– Велите людям подойти ближе.

Тот удивленно воззрился на него.

– Но, сэр…

– Нам нужна информация.

Мистер О’Хеа секунду смотрел на него.

– Есть, сэр, – сказал он и зашагал прочь, но было видно, что приказу этому он не слишком рад.

– Возможно, спаклы думают не как ты, – сказал я. – Может быть, их цель – не просто война.

– Ты уж прости меня, Тодд, – расхохотался он, – но ты не знаешь нашего врага.

– Возможно, ты тоже. Не так хорошо, как ты думаешь, во всяком случае.

Он перестал ржать.

– Я уже их бил, Тодд. И побью снова, даже если с тех пор они стали и умнее, и лучше, – он стряхнул какую-то пылинку со своих генеральских брюк. – Они нападут, помяни мое слово, и когда они это сделают – я их побью.

– И тогда мы заключим мир, – твердо закончил я.

– Да, Тодд, – согласился он. – Как скажешь.

– Сэр? – на сей раз это был мистер Тейт.

– Ну, в чем дело? – развернулся мэр.

Но мистер Тейт не смотрел на нас. Он смотрел нам за спины, за армию… где мужской РЕВ уже тоже менялся при виде…

Мы с мэром повернулись посмотреть.

И на какую-то секунду, клянусь, я глазам своим не поверил.

[ВИОЛА]

– Я правда думаю, что мистрис Койл стоит на это взглянуть, Виола, – встревоженно сказала мистрис Лоусон, перебинтовывая мне руку.

– Вы и сами прекрасно справляетесь, – возразила я.

Дело было в импровизированном доме… комнате исцеления на борту нашего разведчика. Пока утро раскачивалось, мне и вправду становилось все хуже. И наконец я отправилась искать мистрис Лоусон, а та чуть в обморок не упала, когда увидела мою руку. На бегу испросив разрешения у Симоны, она потащила меня на корабль и кинулась жадно читать инструкции ко всем новым приборам, которые они привезли.

– Это самые сильные антибиотики, какие мне удалось найти, – сказала она, заканчивая повязку.

Вместе с лекарством под кожу поползла прохлада. Красные щупальца уже тянулись в обе стороны от браслета.

– Теперь нам остается только ждать.

– Спасибо, – пробормотала я, но она меня вряд ли услышала, так как снова бросилась прочесывать местный медицинский арсенал.

Лоусон всегда была самой доброй из мистрис. Маленькая, кругленькая, в Убежище она отвечала за педиатрию. И больше всего на свете хотела одного: чтобы люди рядом с ней перестали страдать.

Я оставила ее заниматься своим делом и потопала по трапу обратно на поляну, где лагерь Ответ уже выглядел так, будто стоял тут всю жизнь. Сверху над ним нависала ястребиная тень корабля. Ряды и ряды аккуратных палаток, костров, провиантских складов, точек сбора. И утра, можно сказать, не прошло, а лагерь уже ничем не уступал тому, который я увидела первым, в копях. Кто-то радостно со мной здоровался, когда я шла между палатками, но другие делали вид, будто не замечают. Не понимали, стало быть, какую роль я во всем этом играю.

Этого я вообще-то и сама не понимала.

К мистрис Лоусон я пошла только потому, что собиралась тут же ехать обратно, к Тодду… хотя устала уже настолько, что, чего доброго, могла заснуть прямо в седле. За утро я успела уже дважды с ним переговорить. Голос через комм получается жестяной и далекий-далекий, а Шум – сильно приглушенный, задавленный в маленьких коммовских динамиках Шумом всей окружающей его армии.

Но хотя бы лицо его увидеть – и то хорошо.

– Это, стало быть, все твои друзья? – осведомился Брэдли, оказываясь вдруг позади меня.

– Привет! – я прямо бросилась ему на шею. – Как ты себя чувствуешь?

Громко, сказал его Шум, а Брэдли даже чуть улыбнулся – он и правда был сегодня поспокойнее, не настолько в панике.

– Ты привыкнешь, – пообещала я. – Слово даю.

– Хочу я того или нет, ага.

Он отвел мне прядку с глаз. ТАКАЯ ВЗРОСЛАЯ, сказал Шум. И ТАКАЯ БЛЕДНАЯ. И показал мне меня – из прошлого года, на классе по математике. Такую маленькую, такую чистую, что я невольно расхохоталась.

– Симона разговаривает с конвоем, – сообщил он. – Они согласны, что нужен мирный подход. Мы попробуем встретиться с этими спаклами и предложить гуманитарную помощь местному населению. Последнее, что нам нужно, – это оказаться втянутыми в войну, которая к нам не имеет никакого отношения, – он крепко сжал мне плечо. – Ты была совершенно права, Виола, пытаясь не дать нам вмешаться.

– Хотела бы я знать, что нам теперь делать, – я постаралась отстраниться от его похвалы, вспомнив, как близко подошла к тому, чтобы выбрать другой вариант… – Я хотела выяснить у мистрис Койл, как сработало первое перемирие, но…

Тут я умолкла, потому что к нам кто-то бежал через поляну, оглядываясь по сторонам, разыскивая знакомое лицо… потом увидел корабль, увидел меня и припустил со всех ног…

– Это кто там? – спросил Брэдли, но я уже оторвалась от него, и…

Потому что это был…

– ЛИ!!! – закричала я и кинулась навстречу.

ВИОЛА, вопил его Шум, ВИОЛА, ВИОЛА, ВИОЛА, и вот мы встретились, и он схватил меня и закружил в выжимающем весь воздух из легких объятии, от которого у меня тут же заболела рука.

– Слава богу!

– Ты как? Ты цел? Где ты…

– Река! – едва дыша, перебил меня он. – Что творится с рекой?

Он посмотрел на Брэдли, назад на меня. Шум встал волной, а за ним и голос.

– Вы что, не видели реку?!

[ТОДД]

– Но как? – я таращился на водопад…

Который на глазах делался все тише и тише…

И уже почти начал совсем иссякать…

Спаклы поворачивали реку вспять.

– Очень умный ход, – сказал сам себе мэр. – Просто очень умный.

– Што? – я почти заорал ему в лицо – Што они такое делают?

Вся армия до последнего солдата уже смотрела туда – РЕВ стоял такой, што не услышишь – не поверишь… – в панике следя за тем, как водопад превращается в тонкую струйку, словно там, наверху, кто-то взял и закрутил кран, и река внизу съеживалась, и вот уже там, где лежал берег, были только футы и футы сырой грязи…

– Ни слова от наших шпионов, так, мистер О’Хеа? – вопросил мэр отнюдь не довольным голосом.

– Ни единого, сэр, – отрапортовал тот. – Если это дамба, она должна быть очень далеко. Гораздо выше по течению.

– Значит, нам надо выяснить в точности, что там происходит, не так ли?

– Сейчас, сэр?

Мэр так на него посмотрел, што тот отдал честь и смылся с рекордной скоростью.

– Да што происходит-то? – взвыл я.

– Они хотят осады, Тодд, – объяснил мэр. – Вместо того чтобы сражаться в открытом бою, они лишили нас воды и теперь просто подождут, пока мы ослабеем и они смогут пройти по нам пешком, – кажется, он почти гневался. – Им не это полагалось делать, Тодд. И им такой ход с рук не сойдет. Капитан Тейт!

– Сэр! – рявкнул Тейт, который стоял рядом и смотрел вместе с нами.

– Стройтесь в боевые порядки.

– Сэр? – донельзя удивился тот.

– Какие-то проблемы с исполнением приказа, капитан?

– Бой на холме, сэр… Вы же сами говорили…

– Это было до того, как враг отказался играть по правилам.

Слова мэра плыли по воздуху, кружились, проникали в головы солдат по всему периметру лагеря…

– Каждый солдат исполнит свой долг, – продолжал мэр. – Каждый будет биться, пока мы не победим. Они не ожидают, что мы обрушимся на них так внезапно и жестко, – фактор неожиданности на нашей стороне. Вам все ясно?

– Да, сэр, – и мистер Тейт кинулся в лагерь, выкрикивая приказы.

Ближайшие к нам полки уже вооружались и строились.

– Готовься, Тодд, – мэр проводил его взглядом. – Сегодня мы расставим все точки над «i».

[ВИОЛА]

– Как? – вырвалось у Симоны. – Как они это сделали?

– Вы можете послать наверх зонд? – спросила мистрис Койл.

– Они его снова собьют, – возразил Брэдли, набирая что-то на пульте дистанционного управления.

Мы все собрались вокруг трехмерной проекции, в тени от крыла корабля: я, Симона, Брэдли, Ли… мистрис Койл, конечно. И из Ответа стал подтягиваться народ, как только прошел слух.

– Так, смотрим, – проекция сделалась еще больше.

В толпе ахнули. Река практически пересохла, водопад иссяк. Ракурс пошел выше, но разглядеть удалось только то, что и над водопадом река исчезает на глазах, а на дороге сплошной бело-глиняной массой раскинулась армия спаклов.

– А другие источники воды здесь есть? – сразу же спросила Симона.

– Мало, – ответила мистрис Койл. – Пара прудов и родников, но…

– Значит, у нас большие проблемы, – перебила Симона. – Так?

– Ты думаешь, у нас только теперь большие проблемы? – Ли наградил ее остолбенелым взглядом.

– А я вам говорила, что их не стоит недооценивать, – сказала Брэдли мистрис Койл.

– Нет, – отрезал Брэдли. – Вы нам говорили разбомбить их к чертям, даже не пытаясь заключать никакое перемирие.

– И скажете, я была не права?

Брэдли поколдовал с настройками. Зонд взмыл выше в небо и показал еще больше спачьей армии – тысячи, тысячи, протянувшиеся вдоль дороги. В толпе снова заахали – до Ответа, наконец, стало доходить, сколько там на самом деле спаклов.

– Нам их всех не убить, – покачал головой Брэдли. – Мы бы только подписали себе смертный приговор.

– Что сейчас делает мэр? – сдавленно поинтересовалась я.

Брэдли поменял угол обзора. Армия мэра строилась в боевые порядки.

– Нет, – с присвистом прошептала мистрис Койл. – Не может быть.

– Чего не может быть? – чуть не выкрикнула я. – Чего?

– Он не может сейчас атаковать. Это форменное самоубийство.

Пикнул комм, я выхватила его из кармана.

– Тодд?

– Виола? – его встревоженное лицо оказалось у меня в ладони.

– Что у вас происходит? Ты в порядке?

– Река, Виола… Она…

– Мы ее видим. Следим прямо отсюда…

– Водопад! Они в водопаде!

[ТОДД]

В тени под исчезающим водопадом протянулась череда огней – вдоль той самой тропинки, где прошли когда-то мы с Виолой, убегая от Аарона… мокрой, скользкой каменной тропинки за рушащейся стеной воды, что вела в заброшенную церковь в кармане скалы. На внутренней стене большой белый круг и два маленьких… эта планета и две кружащие вокруг нее луны – вон они, светятся над цепочкой огней, бегущей вдоль… теперь уже просто мокрого утеса.

– Ты их видишь? – спросил я у Виолы через комм.

– Погоди, – ответила она.

– Тот бинок все еще при тебе, Тодд? – подал голос мэр.

Я совсем забыл, што отобрал бинок у него обратно… – побежал к Ангаррад, которая по-прежнему молча стояла у моей поклажи.

– Не волнуйся, девочка, – сказал я ей, роясь у себя в сумке, – я смогу тебя защитить.

Бинок я отыскал, но к мэру назад не пошел, а жадно вперился в него сам. Нажал какие-то кнопки, приблизил картинку…

– Мы их видим, Тодд, – сказала Виола из комма. – Это группа спаклов, они на той тропинке, по которой мы тогда бежали…

– Знаю-знаю, – ответил я. – Я их тоже вижу.

– Что ты видишь, Тодд? – рядом нарисовался мэр. – Что они там такое несут?

– Типа лука, кажется… – попробовал разглядеть я. – Но только они не похожи на…

– Тодд! – вскрикнула она, и я посмотрел поверх биноков…

Одно пятнышко света оторвалось от цепочки, выстрелило прямо из-под церковного символа и теперь медленной дугой спускалось к речному ложу…

– Что это там? – снова подал голос мэр. – Слишком большое для стрелы.

Я снова уткнулся в бинок и стал водить им, выискивая это световое пятно, с каждой секундой приближающееся к нам…

Ага, вот оно…

С виду как-то… колышется, што ли… мерцает, то пригаснет, то снова вспыхнет…

Теперь уже все следили глазами его полет, крутой аркой над последними жалкими струйками воды.

– Тодд?

– Да что это там такое, Тодд? – прорычал над ухом мэр.

А я все смотрел через бинок…

Как огонек чертит воздух…

Меняет траекторию…

И берет курс на армию…

На нашу армию…

И уже совсем не мигает…

Он вращается…

И огонек уже больше не огонек…

А огонь.

– Нам нужно вернуться! – сказал я, не отрывая бинока от глаз. – Вернуться в город.

– Оно летит прямо к вам, Тодд! – закричала в комме Виола.

Терпение у мэра лопнуло, и он попытался вырвать у меня бинок…

– Эй! – заорал я…

И отвесил ему правой в скулу…

Он отшатнулся, больше удивившись, чем пострадав…

Но позади уже подымался крик, и на него-то мы и оглянулись…

Крутливый огонь добрался до армии…

Толпа солдат попыталась расступиться, убраться с дороги, потому што он пер прямо на них…

И летел к нам…

Ко мне летел…

Но на пути было слишком много народу…

И этот чертов огонь, крутясь и слепя, шел прямо через них…

На уровне головы…

И первых солдат, кого он коснулся, разорвало практически пополам…

Но он не остановился…

Он, еть, и не думал останавливаться…

Даже вращение не сбавило оборотов…

Он прожигал себе дорогу через строй солдат, словно спички чиркал…

Уничтожая все на своем пути…

Заливая людей по обе стороны липким белым пламенем…

И все равно летел вперед…

На той же бешеной скорости…

Прямо на меня…

На меня и мэра…

И бежать…

Было…

Некуда…

– Виола! – закричал я…

[ВИОЛА]

– Тодд! – закричала я при виде этого огня, который описал дугу по воздуху и врезался в гущу солдат…

Насквозь… гущи солдат…

Сзади, где люди тоже смотрели в проекцию, послышались вопли ужаса.

Огонь резал толпу пополам легко, словно кто-то линию ручкой рисовал, – еще и дугу загибал… рвал солдат на куски, отправлял тела в полет, обмазывал все поблизости от себя жидким огнем…

– Тодд! – истошно заорала я в комм. – Убирайся оттуда!

Но я даже лица его больше не видела – только огонь, проедавший себе путь через проекцию, убивающий все на пути, а потом…

А потом он взял и взмыл.

– Что за черт? – выдохнул рядом со мной Ли.

Огонь резко пошел вверх, вон из толпы, бросив вдруг убивать людей…

– Закладывает новую траекторию, – прокомментировал Брэдли.

– Что это такое? – обратилась Симона к мистрис Койл.

– Понятия не имею. Никогда раньше не видела, – ответила та, не в силах оторвать взгляд от проекции. – Очевидно, спаклы времени зря не теряли.

– Тодд? – сказала я в комм.

Но ответа не получила.

Брэдли большим пальцем нарисовал квадрат на экране пульта. В проекции появилась рамка, захватила эту огненную штуковину, увеличила и сместила вбок от главной картинки. Еще какие-то настройки, и она, наконец, замедлилась. Огонь горел на вращающейся, состоящей из лезвий восьмерке, такой яркой и злой, что на нее даже смотреть было трудно…

– Она летит обратно, к водопадам! – Ли ткнул пальцем в проекцию, где огненная штука взлетела над армией, закладывая дугу и все так же умопомрачительно быстро.

Она поднялась еще выше в воздух, завершая широченную окружность, вдоль холма с зигзагообразной дорогой и направилась к каменной полке под теперь уже окончательно пересохшим водопадом. Горя и крутясь. Теперь там было видно спаклов, десятки их – они стояли с новыми горящими штуками на изготовку, натянув луки. Когда первая полетела прямо на них, они и глазом не моргнули. Вот уже можно было разглядеть спакла с пустым луком, который ее и запустил…

Он перевернул лук вверх тормашками, показав загнутый крюк на нижнем его конце, и идеальным движением изловил летящую восьмерку, вынул ее уверенным движением из воздуха и мгновенно перезарядил, готовый стрелять снова. Высотой она, надо сказать, была в полный его рост.

В отраженном свете горящих штук было видно, что руки и все тело у спаклов покрыты толстым, но гибким слоем глины, защищающим от ожогов.

– Тодд? – повторила я в комм. – Тодд, ты там? Вам надо бежать! Тодд, беги…

А тем временем на приближенном кадре все спаклы подняли луки…

– Тодд! – заорала я. – Ответь мне!

И как один…

Выстрелили…

[ТОДД]

– ВИОЛА! – закричал я…

Но комма у меня больше не было и бинока тоже…

Их у меня вышибла из рук стена бегущих солдат, толкающихся, отпихивающих друг друга с дороги и орущих…

И горящих…

Вертлявый огонь пропахал дугу через толпу прямо передо мной, убивая так быстро, што убитые не успевали даже понять, што с ними произошло, и обливая огнем на два-три ряда в обе стороны…

И в тот самый миг, когда я сам должен был лишиться головы…

Он ушел вверх.

Ушел вверх и стал закладывать обратную дугу…

Возвращаясь на полку за водопадом, из которой вылетел…

Я завертелся на месте, пытаясь понять, куда бежать…

И тут поверх всего солдатского ора…

Услышал визг Ангаррад…

И я развернулся, и, толкаясь, пихаясь, расшвыривая людей, стал пробираться к моей лошади…

– Ангаррад! АНГАРРАД!

Но ее нигде не было видно…

Зато слышно – перепуганный, пронзительный визг…

Я ринулся в толпу с новой силой…

Но тут меня схватили за воротник…

– Нет, Тодд! – проорал мэр, оттаскивая меня назад.

– Мне надо к ней! – рявкнул я и вырвался…

– Нам надо бежать!

И поскольку мэр ни за что, никогда бы такого не сказал, я повернулся посмотреть на него…

Но его взгляд был устремлен к водопаду…

И я проследил его тоже…

И…

И…

Святый боже…

Расширяющаяся арка огня неслась на нас от утеса…

Спаклы выпалили изо всех луков сразу…

Десятки луков…

…способных оставить от нашей армии пустое место… только пепел и куски тел…

– Скорее! – прокричал мэр, снова хватая меня. – В город!

Но я уже увидел прореху в толпе и в ней Ангаррад…

Она в ужасе встала на дыбы…

Вытаращив глаза, она пыталась вывернуться из хватающих ее со всех сторон рук…

И я прыгнул за ней…

…прочь от мэра…

Все пространство меж нами было битком набито солдатней…

– Я здесь, девочка! – и я поднажал еще сильнее…

Но она только кричала, кричала…

Я добрался до нее и сдернул солдата, уже почти взобравшегося в седло…

Вращающиеся огни были все ближе… ближе…

Чертя дуги в обе стороны на сей раз…

Заходя с разных сторон…

Беря в клещи…

Солдаты метались во все стороны сразу – в сторону города, к реке, где по грязи еще текла утлая струйка, и даже назад, к расчерченному зигзагом холму…

– Беги, моя девочка! – прошептал я.

Когда крутящиеся огни накрыли нас…

[ВИОЛА]

– Тодд! – снова крикнула я…

Одни огни пошли прямо над рекой, другие – дугой вдоль окаймлявших долину холмов…

Забирая армию в клещи с обеих сторон…

– Где он?! – завопила я. – Ты его видишь?

– Я в этой неразберихе вообще ничего не вижу, – ответил Брэдли.

– Мы должны что-то сделать!

Мистрис Койл поймала мой взгляд, впилась глазами в лицо, цепко, изучающе…

– Тодд? – я переключилась на комм. – Ответь мне, пожалуйста!

– Они долетели до армии! – вскрикнул Ли.

Все воткнулись обратно в проекцию…

Где летучие и крутящиеся огни резали бегущих людей во всех направлениях…

Они доберутся до Тодда…

Они его убьют…

Они там всех до последнего поубивают…

– Мы должны это остановить! – сказала я.

– Виола… – предостерегающе начал Брэдли…

– Как остановить? – в голосе у Симоны была все та же, прежняя мысль…

– Да, Виола, – подхватила мистрис Койл, глядя прямо мне в глаза, в самую глубину. – Как остановить?

Я снова уставилась в проекцию… на армию, которая горела и умирала у меня на глазах…

– Они убьют твоего мальчика, – мистрис Койл словно читала мои мысли. – На сей раз без вариантов.

Она видела мое лицо…

Видела, как я об этом думаю…

Снова об этом думаю…

Думаю обо всей этой смерти.

– Нет, – прошептала я. – Нельзя…

Или все-таки можно?

[ТОДД]

ВВВУХХХ!

Один крутящийся огонь пронесся слева, совсем рядом с нами. С солдата, попытавшегося пригнуться, слетела голова…

Я повис на поводьях у Ангаррад, но она снова в панике вскинулась на дыбы, выкатив глаза, сверкая белками; в Шуме один сплошной пронзительный визг, который я едва мог вынести…

Второй огонь ВВВУХХХнул поперек дороги впереди, поливая все вокруг жидким пламенем, и Ангаррад так перепугалась, што оторвала меня, висящего на поводьях, от земли, и мы с ней оба ввалились прямо в гущу толпы…

– СЮДА! – закричал кто-то сзади.

Мэр…

…а крутящийся огонь, между тем, превратил в горящую стену десяток людей прямо за нами …

И вот когда он, мэр, это прокричал, ноги словно сами развернули меня к нему лицом – как дернуло что-то…

Но я заставил себя вернуться к Ангаррад…

– Идем, девочка! Идем! – заорал я, пытаясь заставить ее двигаться – хоть куда-нибудь, хоть как-то…

– ТОДД! БРОСЬ ЕЕ!

Мэр уже каким-то образом успел оказаться на Морпете и теперь скакал между людьми и уворачивался от очередного огненного колеса, как раз решившего загнуть траекторию обратно, в небо…

– В ГОРОД! ВСЕ В ГОРОД! – крикнул он солдатам.

Вонзая это прямо им в Шум…

Прямо мне в Шум…

Пробиваясь в него насквозь по лезвию тихого, настойчивого гула…

И я снова ударил его, отбросил прочь у себя в голове…

Но солдаты рядом лишь побежали еще быстрее…

Крутящиеся огни все еще неслись по небу, словно пикирующие на жертву птицы…

Но сейчас они возвращались туда, откуда пришли…

Повсюду горели люди, но те, что пока оставались в живых, тоже заметили, что огни улетают…

Что у нас есть несколько секунд до новой атаки…

И люди бежали, бежали в сторону города, и первые уже устремлялись вперед по дороге, где мэр орал во все горло…

– ТОДД! ТЫ ДОЛЖЕН БЕЖАТЬ!

Но Ангаррад все еще вопила и взбрыкивала, пытаясь вырваться из моей хватки …

А у меня сердце рвалось пополам…

– ИДЕМ ЖЕ, ДЕВОЧКА! НУ!

– ТОДД!

Но я не собирался бросать Ангаррад…

– Я ЕЕ НЕ БРОШУ! – крикнул ему я…

Потому что, черт меня возьми, не брошу, и все…

Я уже бросил Мэнчи…

Я оставил его, ушел…

И больше я этого не сделаю…

Я оглянулся…

Он скакал прочь, взяв курс на город…

С остальными своими людьми…

Нас с Ангаррад оставили одних в быстро пустеющем лагере…

[ВИОЛА]

– Мы не станем запускать ракету, – сказал Брэдли (Шум у него просто ревел). – Это решение мы уже приняли и менять не будем.

– Так у вас и ракеты есть? – изумился Ли. – Тогда какого черта вы ими не пользуетесь?

– Потому что мы хотим заключить мир с этим видом! – заорал, наконец, Брэдли. – Если мы откроем огонь, последствия будут катастрофические!

– Они уже катастрофические, прямо сейчас, – напомнила мистрис Койл.

– Катастрофические для армии, против которой вы просите нас выступить. Катастрофические для армии, которая сейчас атакует…

– Брэдли… – вмешалась Симона.

Он развернулся к ней (Шум был полон до ужаса грубых слов).

– На нашей ответственности почти пять тысяч человек. Ты правда хочешь, чтобы они проснулись и обнаружили себя посреди безнадежной войны, которую невозможно выиграть?

– Да вы же уже по уши в войне! – вставил Ли.

– Нет! – еще громче отрезал Брэдли. – И именно поэтому у нас еще есть шанс вытащить из нее остальных.

– Вам всего только и нужно, что наглядно показать: спаклам есть о чем беспокоиться почище пушек мэра, – почему-то мистрис Койл сказала это мне, а не Брэдли с Симоной. – В первый раз нам удалось заключить с ними мир, моя девочка, потому что мы были на позиции силы. Именно так работает война. Именно так устроено перемирие. Мы показываем им, что обладаем силой, превышающей всякое их воображение, и после этого они делаются куда более готовыми к переговорам.

– А потом возвращаются через пять лет, когда сами станут сильнее, и убивают всех людей на этой планете, – закончил за нее Брэдли.

– За пять лет вполне можно навести мосты между нашими племенами и сделать так, что в новой войне не будет никакой необходимости, – отбрила мистрис Койл.

– Что у вас изумительно получилось в прошлый раз, как я погляжу!

– Да чего вы ждете-то? – решил подать голос Айвен из толпы; несколько человек к нему тут же присоединилось. – Пальните в них ракетой, и дело с концом!

– Тодд, – прошептала я и снова уставилась на проекцию.

Огни уже летели обратно, к водопаду, их ловили и перезаряжали…

И тут я его увидела…

– Он один! – закричала я. – Они бросили его там одного!

Армия спешно отступала по дороге назад, к городу, – толкаясь и стремясь поскорее добраться до деревьев…

– Он пытается спасти свою конягу! – сказал Ли.

Я снова защелкала коммом.

– Черт, Тодд! Ответь мне немедленно!

– Моя девочка! – мистрис Койл даже пальцами прищелкнула, чтобы привлечь мое внимание. – Мы снова достигли того критического момента, когда у тебя и твоих друзей есть шанс – второй шанс сделать выбор.

Шум Брэдли издал яростный звук; он повернулся к Симоне за помощью, но ее глаза метались по толпе – по толпе, которая окружала нас со всех сторон, требуя открыть огонь.

– Не вижу для нас никакого выбора, – развела руками она. – Если мы ничего не сделаем, те люди погибнут.

– А если мы что-то сделаем, они все равно погибнут, – нетерпение Брэдли так и плескало во все стороны. – А с ними и мы, и все, кто сейчас летит сюда на кораблях. Это не наша война!

– Рано или поздно она все равно станет нашей, – покачала головой Симона. – Мы продемонстрируем силу. Это может заставить их пойти на переговоры с нами уже сейчас.

– Симона! – почти крикнул Брэдли, а его Шум добавил кое-что реально грубое. – Конвой хочет, чтобы мы преследовали мирные…

– Конвой не видит того, что сейчас видим мы, – решительно перебила она.

– Они снова стреляют! – сказала я.

Новая арка крутящегося огня сорвалась с полки под водопадом…

Чего бы хотел Тодд? – подумала я.

Он бы хотел, прежде всего, чтобы я была в безопасности…

Тодд хотел бы мир, который был бы для меня безопасен…

Я знаю, это я точно знаю…

Даже если бы его самого в этом мире больше не было…

Но он до сих пор там – посреди всего этого ужаса…

Он там, один, и огонь сейчас прольется на него с небес…

И еще один факт, который я никак не могу выкинуть из головы, мир там или не мир, и этот факт – непреложная истина…

Он истинный, но неправильный…

Истинный, но ох какой опасный…

Вот он: если они его убьют…

Если они хоть пальцем его тронут…

На этом корабле не хватит оружия для спаклов, которым придется за это заплатить.

Я перевела взгляд на Симону, которая без труда его прочла.

– Я заряжаю ракету, – кивнула она.

[ТОДД]

– Ну, девочка, ну давай, что же ты… – твердил я.

Кругом были тела, только тела, они горели кучами… а некоторые еще и кричали…

– Давай! – заорал я.

Но она все сопротивлялась, мотала головой во все стороны, пятилась от огня и дыма, от мертвецов, от немногочисленных все еще бегущих мимо солдат…

А потом взяла и упала…

Завалилась назад и на бок…

И меня за собой утащила…

Я шлепнулся радом с ее головой.

– Ангаррад! – позвал я прямо в ухо. – Ангаррад, пожалуйста, вставай!

Дернулась шея…

Потом дернулись уши…

Глаз посмотрел на меня…

В первый раз – реально посмотрел на меня…

И…

МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК?

Маленький такой, дрожащий голосок…

Совсем крошечный, напуганный просто до…

Но он здесь…

– Я прямо рядом с тобой, девочка!

МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК?

У меня сердце так и подпрыгнуло, обнявшись с надеждой…

– Давай, малышка! Вставай, вставай, вставай, вставай…

Я был уже на коленях и тянул ее за поводья, заставляя поднять голову…

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

И она действительно подняла голову…

Посмотрела на холм…

МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК! –  завопила кобыла…

Новая арка крутящихся огней падала прямо на нас…

– Скорее!

Ангаррад перекатилась на ноги, закачалась нетвердо, шарахнулась от горящего тела…

МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК! –  продолжала кричать она.

– Давай, девочка! – я попытался вскарабкаться на нее…

Влезть в седло…

Но тут нас накрыли огни…

Как пикирующие с неба огненные орлы…

Один прошел как раз у нее над ушами…

Ровно там, где была бы моя голова, сиди я сейчас верхом…

И тут она понесла…

Ринулась в ужасе вперед…

А я, вися на поводьях, поскакал за ней – пешком…

Спотыкаясь о каждую рытвину…

Полубегом, полуволоком…

А крутящиеся огни уже летели на нас, со всех сторон, со всех сторон…

И все небо уже было – огонь…

Поводья выкручивали мне руки…

Ангаррад орала МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК!..

Я падал…

Узда выскальзывала у меня из пальцев…

МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК!

Ангаррад!

ПОДЧИНИСЬ!

…другой лошадиный голос…

И уже падая и стукаясь об землю, я услышал новый комплект копыт, нового коня…

Мэр, верхом на Морпете…

Накидывающий какую-то тряпку на голову Ангаррад…

Закрывая ей глаза, пряча от нее валящийся с неба огненный дождь…

А потом он наклонился с седла и крепко схватил меня за руку…

Поднял в воздух…

Рывком отдергивая с пути крутящегося огня, который обжег землю на том самом месте, где я только что валялся…

– СКОРЕЕ! – кричал он…

А я уже карабкался на Ангаррад, хватал поводья…

А мэр описывал круг за кругом…

Уклоняясь от огней…

Присматривая за мной…

Присматривая, чтобы со мной ничего не случилось…

Он сам вернулся, чтобы спасти меня…

Он меня приехал спасти…

– НАЗАД В ГОРОД, ТОДД! – крикнул он. – У НИХ ОГРАНИЧЕННАЯ ДАЛЬНОСТЬ! ОНИ НЕ ДОСТАНУТ…

Крутящийся огонь врезался прямиком в широкую грудь Морпета.

Мэр исчез с глаз.

[ВИОЛА]

– Подумай, что ты делаешь! – воскликнул Брэдли (ГЛУПАЯ, ЭГОИСТИЧНАЯ СУКА! –  бросил его Шум в спину Симоне, уже сидевшей в рубке). – Прости, – тут же процедил он сквозь стиснутые зубы. – Но нам правда не надо это делать!

Мы уже все туда набились; Брэдли и мистрис Койл толкались позади нас с Ли.

– Телеметрия есть, – сообщила Симона.

Открылась небольшая панель с квадратиком, на ней синяя кнопка. Пустить ракеты, просто коснувшись экрана, нельзя: это должно быть физическое действие. Ты должен точно этого хотеть.

– Цель взята.

– На поле больше никого нет! – Брэдли ткнул пальцем в экран над панелью. – Дальше этого предела огни все равно не полетят!

Симона не ответила, но ее палец замер над синей кнопкой.

– Твой мальчик все еще где-то там, моя девочка, – мистрис Койл снова обратилась ко мне, словно это я тут за все отвечала…

Какая разница, если это правда – он действительно был там, пытался поставить Ангаррад опять на ноги… почему-то мы до сих пор его видели, посреди всего этого, в клубах огня и дыма, маленький, одинокий – и не отвечающий на вызовы…

– Я знаю, что ты думаешь, Виола, – Брэдли изо всех сил старался говорить тихо, хотя Шум его ревел и бушевал. – Но это одна-единственная жизнь против тысяч.

– Довольно разговоров! – крикнул Ли. – Запускайте эту чертову штуку!

Но на экране поле битвы действительно пустело – остались только Тодд и еще горстка людей, и я подумала, если он сумеет, если он правда оттуда выберется, то, возможно, они правы, возможно, мэр поймет, как малы его шансы против настолько могущественного оружия… потому как кому в здравом уме придет в голову… Кому?

Но для начала Тодд должен оттуда выбраться.

Обязан, по-другому никак…

Его лошадь неслась вскачь, таща его за собой…

И новая порция огней уже накрывала поле…

Нет, нет…

Палец Симоны все так же висел в нерешительности над кнопкой…

– Тодд, – вслух произнесла я…

– Виола, – с силой сказал Брэдли…

Я повернулась к нему…

– Я знаю, сколько он для тебя значит, но мы не можем… – на кону слишком много других жизней.

– Брэдли… – начала я.

– Ради одного-единственного человека – нет! – отрезал он. – Нельзя превращать войну в личные счеты…

– СМОТРИТЕ! – закричала вдруг мистрис Койл.

Я стремительно повернулась обратно к экрану…

Крутящийся огонь врезался прямо в грудь бегущего коня…

НЕТ! – вырвалось у меня. – НЕТ!

Экран взорвался лавиной огня…

И, все еще крича на пределе легких, я рванулась вперед, мимо Симоны, и грохнула кулаком по синей кнопке…

[ТОДД]

У Морпета даже времени взвизгнуть не было…

Лишь колени подломились, и огненная молния прошла прямо через него, насквозь…

Я отпрыгнул от взрыва, натягивая поводья Ангаррад, отворачивая ее от ударной волны, пока огонь с ревом катился поверх нас…

Она послушалась, легче, по крайней мере, – теперь, когда глаза ничего не видели; Шум пытался нащупать землю, куда ступать…

А молния пронеслась дальше своей дорогой, расплескивая пламя во все стороны…

Но еще один ком огня, поменьше, отделился…

Повалился вбок, ударился оземь…

Мэр яростно покатился к нам…

Я сорвал с Ангаррад одеяло, набросил на него, прибивая ползущий по генеральской униформе огонь…

(смутно сознавая, што огни уже возвращаются своим чередом обратно, к утесам…)

(што у нас есть еще несколько секунд передышки, штобы убраться отсюда…)

Мэр, шатаясь и все еще дымясь, поднялся на ноги: лицо черное от сажи, волосы опалены, но в остальном целый и невредимый…

В отличие от Морпета, от которого осталась неузнаваемая куча горящего мяса…

– Они мне за это заплатят, – надтреснутым от дыма голосом прохрипел мэр.

– Скорее! – крикнул я. – Если поторопимся, можем успеть!

– Оно не так должно было пойти, Тодд! – свирепо бросил он, бегом кидаясь вместе со мной в сторону дороги. – Впрочем, до города им все одно не долететь, да и по высотности явно есть ограничения – поэтому-то они и не стали стрелять ими еще с вершины холма…

– Просто заткнись и беги! – рявкнул я, таща за собой Ангаррад и думая, што нет, нам никак не успеть к тому времени, как дадут следующий залп…

– Я тебе все это говорю, чтобы ты не думал, будто мы уже побеждены! – прокричал на бегу мэр. – Для них это еще не победа! Так, временное преимущество… Мы еще доберемся до них, мы еще…

А потом воздух пронзительно завизжал, што-то пронеслось над нами со скоростью пули, и…

БУМММ!

Весь склон холма взорвался, будто вулкан из огня и пыли. Ударная волна швырнула наземь и мэра, и нас с Ангаррад, а сверху хлынул щебеночный ливень… несколько громадных булыжников грохнули поблизости – любой из них мог бы расплющить нас с концами…

– Что?! – мэр, не веря своим глазам, оглянулся назад и вверх…

Пересохший водопад рушился в опустевший водоем внизу, уволакивая за собой все спачьи крутящиеся огни… пыль и дым стеной вставали над ним, скрывая с глаз зигзаг дороги…

Вся передняя поверхность холма оседала, проваливаясь сама в себя, превращаясь просто в кучу камней от земли до неба…

– Это были твои люди? – крикнул я, пытаясь перекрыть звон в ушах. – Это была артиллерия?

– У нас не было времени, – проорал в ответ он, жадно ощупывая взглядом разрушения. – И у нас нет ничего настолько мощного.

Первая дымовая завеса начала потихоньку рассеиваться. У подножья холма зияла исполинских размеров воронка, повсюду громоздились завалы острых обломков – рваная рана поперек лица земли…

Виола, подумал я…

– Воистину, – произнес мэр с неожиданным и безобразным наслаждением в голосе.

И стоя там, перед полем мертвецов, покрытым обожженными останками людей, которые еще десять минут назад ходили и говорили, которые сражались и умирали за него на войне, которую он сам развязал…

Перед всем вот этим…

Мэр молвил:

– Это твои друзья вступили в войну, Тодд.

И улыбнулся.

Орудия войны

[Возвращение]

Удар поражает нас всех, сразу.

Холм, который смотрел на долину, вырывает из почвы всем куском. Лучники Земли погибают мгновенно, как и вся Земля с краю холма, – их уничтожает взрывом; мы с Небом уцелели только потому, что оказались дальше – буквально на длину тела.

Взрыв длится и длится, звуча в голосе Земли, волной убегая назад, вдоль реки, нарастая с каждым шагом, и вот он уже взрывается непрерывно, без конца, и шок от него ревет в нас, через нас снова и снова и снова и снова и снова и вся Земля оглушена как один и не понимает, что же значит такой невероятный масштаб взрыва.

И что будет дальше?

Достанет ли ему величины, чтобы убить нас всех?

Небо остановил реку вскоре после восхода солнца. Он отправил послание по Путям – Земле, которая строила плотину выше по течению, велев запечатать последние стены, положить последние камни и обратить реку вспять. Вода начала иссякать, медленно поначалу, но потом все быстрей и быстрей, пока арки цвета, отбрасываемые в воздух брызгами водопада, не исчезли совсем, а широкое поле воды не превратилось в равнину грязи. Когда гул реки смолк, мы расслышали изумленные, испуганные голоса Расчистки от подножия холма.

А затем пробил час лучников, и наше зрение ушло к ним. Они проскользнули за водопад под покровом ночи и ждали там, пока встанет солнце и вода уступит им место.

И тогда они воздели свое оружие и выстрелили.

Вся Земля до последнего видела, как это произошло, видела глазами лучников, как горящие лезвия рвали Расчистку на части, и Расчистка бежала, кричала и умирала. Мы все как один глядели, как разгорается наша победа, как враг бессилен дать нам отпор…

А потом внезапно распороло воздух, что-то пронеслось так быстро, что мы его не увидели – но почувствовали, и громовая вспышка заполнила разум и душу, и голос каждого из Земли, и наша кажущаяся победа забрала свою цену, потому что у Расчистки сыскалось оружие гораздо больше, чем мы думали, и теперь она использует его, чтобы убить нас всех…

Но других взрывов не последовало.

Судно, которое пролетело над нами, показываю я Небу, когда Земля начинает, шатаясь, подниматься на ноги. Небо помогает встать мне. Взрыв опрокинул нас обоих, но никто не ранен – так, небольшие ссадины… Но все вокруг усеяно телами Земли.

Судно, соглашается Небо.

Мы принимаемся за работу, страшась, что каждую секунду может грохнуть второй взрыв. Небо приказывает Земле спешно перегруппироваться, я помогаю перенести раненых к яслям исцеления – в новый лагерь, который уже сам себя организует дальше от обрыва, в сухом речном русле, прямо сейчас, сразу же после взрыва, потому что так приказал Небо; там голос Земли может снова собраться вместе, снова стать единым.

Но только не слишком далеко от нас. Небо хочет держать Расчистку физически в поле зрения, хотя холм теперь настолько разрушен, что места для армии сойти вниз там просто больше нет – если только не карабкаться поодиночке с камня на камень.

Есть и другие дороги, показывает он мне, и я уже слышу, как по Путям до него доходят послания, перестраивающие само тело Земли, велящие начать двигаться по маршрутам, о которых Расчистка пока что понятия не имеет.

Это очень странно, показывает Небо уже много часов спустя, когда мы делаем, наконец, привал, чтобы подкрепиться (второго удара так и не случилось). Выстрелить только раз и потом замолчать.

Может быть, у них имелось только одно оружие, показываю я. Или они знают, что оружие такого типа бесполезно против силы запертой реки. Если они уничтожат нас, мы отпустим реку и она убьет их.

Гарантированное взаимное уничтожение, говорит Небо, и в его голосе эти слова звучат причудливо, по-иностранному.

Его голос обращается внутрь себя, долгое мгновение обшаривает голос Земли, пытаясь найти ответы.

Потом он встает.

Сейчас Небо должен оставить Возвращение.

Оставить? – показываю я. Но у нас столько работы…

Сначала Небо должен сделать кое-что один. Он улыбается моей растерянности. Встретимся на закате у моего скакуна.

У твоего скакуна? показываю я, но он уже идет от меня прочь.

Когда день начинает клониться к закату, я делаю, как сказал Небо, и иду вверх по сухому речному руслу, мимо кухонных костров и яслей исцеления, мимо солдат Земли, восстанавливающихся после взрыва, приводящих в порядок оружие, готовящихся к следующей атаке, оплакивающих тела Земли, которая умерла.

Но Земля должна жить, продолжать жить, и я иду все дальше по реке от места взрыва. Я миную Землю, собирающую рассеянные пожитки и строящую новые бивуаки: несколько хижин уже возвышаются на фоне все еще дымного вечера. Земля ухаживает за стайками белоптиц и скривенов – нашим живым провиантским складом. Я иду мимо хранилищ зерна и складов рыбы, обильно пополненных из опустошенной реки. Мимо Земли, копающей новые отхожие места. И даже мимо группы молодежи, распевающей песни, которые научат их отсеивать историю Земли изо всех голосов, как поворачивать, крутить и плести массу звуков в один-единый голос, который расскажет им, кто они такие, всегда и на веки вечные.

Песня, на языке которой мне все еще трудно говорить, даже когда Земля общается со мной на скорости, которую они обычно приберегают только для детей.

Я иду сквозь песню, пока не оказываюсь на выгоне, занятом боерогами.

Боероги.

Для меня это всегда были легендарные создания – я их видел только в голосах Бремени, пока рос, в снах и сказках о войне, которая оставила нам Расчистку. Я даже почти верил, что это просто фантазии, выдуманные чудовища, которых в действительности или нет совсем, или они совсем не такие, как я думал, – увидишь и разочаруешься.

Как я ошибался. Они были великолепные. Огромные, белые или покрытые глиняной боевой броней. Но даже и без нее шкура у них очень толстая и образует твердые пластины. В ширину они примерно такие же, как я – в высоту, с обширной спиной, на которой можно с легкостью стоять: так Земля и ездит на них, стоймя, в ножных седлах.

Транспорт Неба – самый крупный из них. Рог, который торчит у него из носа, длиннее всего моего тела. Еще у него есть редкий для этих зверей дополнительный рог – такой вырастает только у вожака стада.

Возвращение, показывает он, когда я подхожу к ограде. Единственное слово Бремени, которое ему известно, – это его Небо научил, как пить дать. Возвращение, показывает он – очень нежно, радушно. Я кладу руку на местечко между рогами и ласково там глажу. Он закрывает глаза от удовольствия.

Это слабость скакуна Неба, показывает Небо, подходя ко мне сзади. Нет, не прекращай.

Есть ли новости? – показываю я, убирая руку. Ты принял решение?

Мое нетерпение исторгает у него вздох.

Оружие Расчистки сильнее нашего. Если у них есть еще, мы все погибнем в волнах.

Они уже убили тысячи за прошедшие годы. И убьют еще тысячи, даже если мы ничего не станем делать.

Мы продолжим действовать по исходному плану, показывает Небо. Мы явили свою новую силу и заставили их отступить. Мы контролируем реку и лишили их воды. И даем понять, что можем утопить их в любой момент, если выпустим воду всю и сразу. И теперь мы посмотрим, как они нам ответят.

Я выпрямляюсь, голос наливается силой.

Посмотрим, как они ответят? Да что хорошего может получиться из…

Я умолкаю, так как в голову приходит мысль – от нее все другие мысли останавливаются.

Ты же не имеешь в виду, показываю я, ты НЕ МОЖЕШЬ иметь в виду, что собираешься подождать мирного предложения с их стороны?

Он шевельнулся.

Этого Небо не показывал никогда.

Ты обещал, что они будут уничтожены! – показываю я. Неужели резня Бремени НИЧЕГО для тебя не значит?

Успокойся, показывает он, и это в первый раз, когда его голос мне что-то приказывает. Я приму твой совет и твой опыт, но делать я буду то, что лучше всего для Земли.

В прошлый раз лучше всего было бросить Бремя на произвол судьбы и уйти! Чтобы они стали рабами!

Тогда мы были другой Землей, показывает он, под другим Небом, с другими умениями и другим оружием. Теперь мы стали лучше. Сильнее. Мы многому научились.

И, НЕСМОТРЯ НА ВСЕ ЭТО, готовы заключить мир…

И этого я тоже не показывал, юный друг. Его голос делается спокойнее, ласковее. Но к нам летят еще суда, ты не забыл об этом?

Я удивленно моргаю, глядя на него.

Ты сам сказал нам это. Ты слышал об этом в голосе Ножа. Целый конвой судов летит к нам, и у них есть оружие вроде того, которым они воспользовались сегодня. И ввиду долговременных перспектив жизни Земли об этом нам придется помнить.

Я не отвечаю и держу свой голос при себе.

А пока мы передвинем тело Земли в более выгодную позицию и станем ждать. Небо идет к своему зверю и чешет ему нос. Вскоре они поймут, что без воды жить не получается, и сделают свой следующий ход. Даже если будет новый удар вроде сегодняшнего, мы будем к этому готовы. Он поворачивается ко мне. Возвращение не будет разочарован.

Сумерки обращаются в ночь. Мы возвращаемся к костру Неба. Земля и Небо готовятся ко сну; Расчистка не предпринимает никаких новых шагов, не пытается напасть. Я прячу свой голос под несколькими слоями, скрываю его, как научился делать за целую жизнь среди Расчистки, и там, в этом тихом голосе, я изучаю две вещи.

Гарантированное взаимное уничтожение, показал Небо.

Конвой, показал Небо.

Слова в языке Бремени… Слова в языке Расчистки…

Но эти мне незнакомы. Я таких никогда не использовал.

Это новые слова. Я почти носом чуял их новизну.

Ночь подползает ближе. Осада Расчистки начинается. Я прячу всякое у себя в голосе.

Небо оставил меня, бросил одного, как Небо время от времени делает. Такова потребность Неба – любого Неба.

Но вернулся он с новыми словами.

Так где же он их услышал?

Контролируй себя

В долине

[ВИОЛА]

– ДУМАЛА, В ТЕБЯ ПОПАЛИ, – я обхватила голову ладонями. – Видела, как эта штука попала в лошадь… во всадника, и решила, что это ты, – я подняла на него глаза (устала страшно, и меня всю потряхивало). – Я думала, они убили тебя, Тодд.

Он раскрыл объятия, я кинулась к нему на шею, и он обнял меня и держал, просто держал, пока я ревела.

Мы с ним сидели у костра, который мэр разложил прямо на площади. Армия разбивала новый лагерь… вполовину меньше того, что было до атаки этих крутящихся огней. Даже меньше, чем вполовину.

До атаки, которую я остановила ракетой.

Я примчалась верхом на Желуде сразу после взрыва, носилась по площади, звала Тодда – пока не нашла. Вот он – Шум все еще оглушенный и даже больше размытый, чем раньше, после второй битвы – шутка ли! – но хотя бы живой.

Живой.

Я бы весь мир с ног на голову поставила, лишь бы этого добиться.

– Я СДЕЛАЛ БЫ ТО ЖЕ САМОЕ, – сказал Тодд у меня в голове.

– Нет, ты не понимаешь, – я немножко отодвинулась. – Если бы они причинили тебе вред, если бы ты погиб… – я тяжело сглотнула, – я бы убила их всех, до последнего.

– Я бы сделал то же самое, Виола, – повторил он вслух. – Не раздумывая.

Я вытерла нос рукавом.

– Я знаю, Тодд. Но разве это не делает нас опасными?

Даже сквозь туман Шум его заметно смутился.

– Ты о чем?

– Брэдли все твердит, что война не должна становиться личным делом. Но я втащила их всех в эту войну – из-за тебя.

– Им бы все равно пришлось что-то сделать – в конце концов. Если они хоть наполовину такие хорошие, как ты говоришь…

– Но я не оставила им выбора… – голос предательски зазвенел.

– Перестань, – он снова привлек меня к себе.

– У вас все в порядке? – прозвучал сверху голос мэра.

– Убирайся, – проворчал Тодд.

– Ну, хотя бы дай мне поблагодарить Виолу…

– Я сказал…

– Она спасла нам всем жизнь, Тодд, – мэр стоял, пожалуй, слишком близко. – Одним простым действием она изменила все. Передать вам не могу, как высоко я ценю то, что она сделала.

И у Тодда в объятиях я замерла – кажется, даже дышать перестала.

– Оставь нас одних, – приказал Тодд. – Сейчас же.

Последовала пауза, и потом…

– Очень хорошо, Тодд. Я буду поблизости – на тот случай, если вдруг понадоблюсь.

Он ушел.

– Если вдруг понадоблюсь? – я уставилась на Тодда, подняв брови.

– Он мог бы преспокойно бросить меня умирать, – пожал плечами он. – Все сразу стало бы гораздо проще, если бы я перестал путаться под ногами. Но он этого не сделал. Он меня почему-то спас.

– У него явно есть на это причина, – покачала головой я. – И вряд ли хорошая.

Тодд не ответил, лишь проводил мэра долгим взглядом. Тот стоял поодаль и разговаривал со своими людьми – но и на нас посматривал тоже.

– Твой Шум до сих пор трудно читать, – сказала я. – С прошлого раза стало даже хуже.

Он почему-то не встречался со мной глазами.

– Это все битва, – сказал. – Все эти крики кругом…

Что-то такое послышалось у него в Шуме, совсем глубоко… что-то про круг.

– Но ты-то как? Ты в порядке, – перевел стрелки он. – Выглядишь не слишком хорошо.

Тут уже я отвернулась – и поняла, что уже долгое время бессознательно натягиваю рукав вниз.

– Спала мало, – объяснила я.

Странное такое чувство… Что-то не то чтобы лживое, но и не совсем честное так и повисло в воздухе между нами.

– На, возьми, – я полезла в сумку и протянула ему свой комм. – Твоему на замену. Я достану себе новый, когда доберусь до корабля.

– Ты возвращаешься на корабль? – удивился он.

– Придется. Теперь у нас полномасштабная война, и в этом виновата я. Это я выстрелила той ракетой. Мне теперь все и исправлять…

Я снова чуть не расплакалась – все так и встало сразу перед глазами. Тодд на экране – живой, невредимый, не мертвый совсем… армия поспешно отступает за радиус поражения крутящихся огней.

Атака уже кончилась.

Но я все равно стреляю…

И втягиваю Симону и Брэдли и весь наш конвой в войну… которая наверняка будет в десять раз хуже этой.

– Я бы сделал то же самое, Виола, – повторил Тодд.

Снова.

И я знала, что он говорит правду. Ничего, кроме правды.

Но даже когда он обнимает меня еще раз на прощанье, я все равно кручу в голове…

Даже если мы с Тоддом готовы сделать такое друг ради друга – делает ли это нас правыми?

Или только опасными для людей вокруг?

[ТОДД]

Следующий день выдался тихим. Просто-таки пугающе тихим.

После атаки крутящихся огней прошла ночь, потом день и еще одна ночь – и ничего не случилось. Никаких вестей от спаклов на холме, хотя от нас было прекрасно видно, как их костры отсвечивают в ночном небе. И от разведчика новых поселенцев – тоже ничего. Виола им рассказала о том, што за человек мэр, и теперь они подождут, пока он сам к ним не придет (я так, по крайней мере, думаю), а если им будет што сказать, – скажут через меня. Мэр, со своей стороны, тоже не торопился – да и с чего бы ему? Он получил что хотел – даже просить не пришлось.

А тем временем он поставил усиленную стражу вокруг единственной прентисстаунской цистерны с пресной водой (на боковой улочке, отходящей от площади). Еще он велел солдатам собрать по всему городу съестные припасы и сложить в старом стойле рядом с цистерной – типа провиантский склад. Все под своим личным контролем, конечно, и на самом краешке нового лагеря.

Который тоже, понятное дело, разбили на площади.

Я думал, мэр реквизирует ближайшие дома, но он сказал, што предпочитает палатку и костер. Дескать, так оно больше похоже на настоящую войну – свежий воздух, все такое… армейский Шум вокруг РЕВет. Мэр даже у мистера Тейта забрал лишний комплект униформы и велел на себя перешить, так што он у нас теперь опять генерал, щегольской такой, весь с иголочки.

А еще он велел поставить палатку мне – напротив своей и капитанских. Пусть все видят, што я у него важный человек. Которому стоило спасать жизнь, раз уж он дал себе труд вернуться и спасти. Он даже койку мне в палатке поставил, на чем спать… на чем наконец-то уснуть после двух суток напролет непрерывного боя. Мне это было даже как-то неудобно – спать… какой там сон посередь войны-то, но я так вымотался, што все равно лег и уснул.

И видел во сне ее.

Видел, как она прискакала искать меня после взрыва, и вся расстроилась, и волосы у нее немного воняли, и одежда вся пропотела, и на ощупь она была будто бы сразу холодная и теплая – но все равно она, и не просто она, а она у меня в руках…

– Виола, – сказал я и проснулся.

Дыхание облачком висло в холодном воздухе.

Несколько секунд я тяжело дышал, потом вылез из койки и откинул полог палатки, пошел прямиком к Ангаррад и прижался лицом к ейному теплому лошадиному боку.

– Утречко, – сказали сзади.

Молодой солдатик, поставлявший Ангаррад фураж с тех пор, как разбили лагерь, притаранил утреннюю порцию.

– Утро, – ответил я.

Он на меня старался не смотреть. Сам был старше, но все равно стеснялся. Надел торбу на морду Ангаррад и другую – на Джульеттину Радость, которая вообще-то лошадь мистера Моргана, но мэр ее забрал себе, когда лишился Морпета. Вредная кобыла, эта Радость – зубы скалит на все, что шевелится.

ПОДЧИНИСЬ! –  заявила она солдату.

– Щас сама подчинишься, – буркнул он, а я хихикнул, потому што то же ей это говорю при каждом случае.

Я погладил Ангаррад, поправил попону, чтоб не замерзла. МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК, сказала она, МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК.

Она до сих пор еще не в порядке, Ангаррад. Головы почти не поднимает. Я даже не пытался на ней ездить с тех пор, как мы вернулись в город. Ну, хотя бы разговаривает немножко, и то хлеб. И Шум у ней перестал визжать.

О войне. Визжать о войне.

Я закрыл глаза.

(Я есмь круг и круг есть я, думаю я легонько, как перышко…)

(потомуш можно свой Шум и для себя гасить тоже…)

(гасить эти крики, эти смерти…)

(гасить все то, что ты видел и больше никогда видеть не хочешь…)

(и еще этот гул где-то сзади, который даже не слышится толком, – скорее уж ощущается…)

– Думаешь, скоро что-то случится? – спросил вдруг солдат.

Я даже глаза открыл.

– Пока ничего не случается, никто не умирает.

Он кивнул и снова отвел глаза.

– Джеймс, – сказал, и в Шуме я увидел, что он назвал мне свое имя с такой… дружелюбной надеждой, какая бывает у человека, у которого все друзья до единого умерли.

– Тодд, – сказал я.

Он на секундочку встретился со мной глазами, а потом посмотрел мне за спину и тут же отвел, и порскнул куда-то дальше по своим следующим делам.

Потомуш там из своей палатки вышел мэр.

– Доброе утро, Тодд, – сказал он и потянулся.

– И што в нем такого хорошего?

Он только улыбнулся в ответ своей идиотской улыбкой.

– Понимаю, Тодд, ждать нелегко. Особенно под угрозой реки, которая в любую минуту может нас утопить.

– Почему нам тогда просто не уйти? Виола говорила, на берегу океана есть старые поселения, можно передислоцироваться туда и…

– Потому что это мой город, Тодд. – Он подошел к костру и налил себе чашку кофе. – И если мы его оставим, это будет означать, что они победили. Таковы правила этой игры. Они не освободят реку, потому что мы тогда выпустим еще ракеты. А значит, все будут искать другие способы выиграть эту войну.

– Это не твои ракеты.

– Да, они Виолины, – он широко мне ухмыльнулся. – И мы с тобой уже видели, на что она готова, чтобы защитить тебя.

– Мистер президент? – к костру шагал мистер Тейт, только што сменившийся с ночного патруля; с ним был какой-то старик, которого я раньше не видел. – Представитель запрашивает аудиенцию.

– Представитель? – мэр сделал вид «ну надо же, какое уважаемое лицо».

– Да, сэр, – старик мял шляпу в руках и никак не мог определиться, куда ему смотреть. – Из города.

Мы с мэром машинально оглянулись на окружающие площадь дома и разбегающиеся во все стороны улицы. В городе не было никого со времени первой спачьей атаки. Но теперь – гляди-ка! – на главной улице, за руинами собора, виднелась группка людей. Пожилых в основном, но вон и парочка женщин помоложе, а у одной из них даже ребенок на руках.

– Мы не понимаем, что происходит, – продолжал старик. – Мы услышали взрывы и побежали…

– Война происходит, – сказал мэр. – События, определяющие все наше будущее, происходят, вот что.

– Эээ. Гм. Да, – сказал старик. – Но потом пересохла река.

– И теперь вы думаете, не безопаснее ли всего вам будет тут, в городе, – кивнул мэр. – И как же, позволь узнать, будет твое имя, а, представитель?

– Шоу.

– Итак, мистер Шоу. Настали отчаянные времена, когда ваш город и армия нуждаются в вас.

Мистер Шоу нервно забегал глазами, переводя взгляд с мэра на мистера Тейта и обратно.

– Мы, безусловно, готовы поддержать наших бравых мужчин в сражении, – он принялся пуще прежнего мять в руках шляпу.

Мэр снова кивнул, почти радушно.

– Однако у вас нет электричества, не так ли? С тех пор как вы бросили город. Нет отопления. Невозможно приготовить еду.

– Нет, сэр, – потупился мистер Шоу.

Мэр несколько секунд помолчал.

– Вот что я вам скажу, мистер Шоу, – сказал он наконец. – Я пошлю своих людей перезапустить электростанцию. Посмотрим, возможно, нам удастся вернуть свет хотя бы в часть города.

Мистер Шоу слегка остолбенел. Я-то в курсе, что при этом чувствуешь.

– Спасибо, мистер президент, – пролепетал он. – Я грешным делом собирался только спросить, нельзя ли нам…

– Нет-нет, – запротестовал мэр. – За кого нам сражаться в этой войне, как не за вас? А теперь, когда этот вопрос мы решили, могу ли я рассчитывать лично на вашу помощь и помощь остальных горожан в деле снабжения фронта? Я в основном о продуктах говорю, но и про нормирование воды тоже. Мы все в этом заодно, мистер Шоу, и армия не сможет ничего, не ощущая в тылу этой поддержки. Вашей поддержки, мистер Шоу.

– Гм… ну конечно, мистер президент, – старик был настолько вне себя от удивления, что у него даже слова как-то не особо выходили.

– Капитан Тейт? – повысил голос мэр. – Будьте так добры послать команду инженеров в город с мистером Шоу. Пусть посмотрят, как не дать людям, которых мы защищаем, замерзнуть до смерти.

Мистер Тейт повел мистера Шоу прочь, а я, в свою очередь, с удивлением уставился на мэра.

– Почему ты даешь им отопление, когда у нас есть только костры? С чего ты вдруг решил щадить людей?

– С того, Тодд, – ответил он, – что здесь сейчас идет не одна битва, а больше. – Мэр проводил глазами мистера Шоу, спешившего к своим с добрыми вестями. – И я твердо намерен выиграть их все.

[ВИОЛА]

– Так, – сказала мистрис Лоусон, снова перевязывая мне руку, – нам известно, что этот браслет должен врасти в кожу животного, которое его носит, и навсегда его заклеймить. Если его снять, химические вещества, содержащиеся в металле, не дадут нам остановить кровотечение. Однако, если оставить браслет в покое, рана должна исцелиться сама… но именно этого с тобой почему-то не происходит.

Я лежала на койке в целительской нашего корабля – где провела куда больше времени, чем хотела, с тех пор как вернулась от Тодда. Снадобья мистрис Лоусон не давали инфекции пойти вразнос, но и только. Они ничего толком не лечили. У меня держалась температура, рана горела… причем настолько, что я сама, добровольно, раз за разом возвращалась на эту койку.

Словно мне без нее в последние два дня нечем было заняться.

То, как меня встретили на холме… я прямо-таки удивилась. Когда я подъехала к лагерю, уже темнело, но костры светили ярко, и люди меня увидели…

И встретили чуть ли не овацией.

Знакомые – Магнус, мистрис Надари, Айвен – подходили, хлопали Желудя по крупу, говорили: «Отлично!» и «Молодчина!» и «Ну, ты им показала!» – не иначе как думали, что пульнуть во врага ракетой – это самый лучший выбор, какой только можно сделать. Даже Симона посоветовала не слишком грузиться по этому поводу.

И Ли тоже.

– Если не показать им сразу, что мы способны дать сдачи, они так и продолжат лезть, – сказал он, когда мы сидели с ним вечером на бревне и ели ужин.

Его светлые лохмы уже доставали до воротника, а в большущих синих глазах отражались луны… и кожа у основания шеи была такая мягкая…

Так, спокойно.

– Теперь они полезут еще хуже, – возразила я, наверное, чуть-чуть громковато. – Такое возможно.

– Ты должна была это сделать. Должна. Ради твоего Тодда.

А в Шуме ясно читалось, что ему ужасно хочется меня обнять.

Но он не стал.

Брэдли, со своей стороны, вообще со мной не разговаривал. Впрочем, ему было незачем. ЭГОИСТИЧНАЯ ДЕВЧОНКА, вещал его Шум, и ЖИЗНИ ТЫСЯЧИ ЧЕЛОВЕК, и ГЛУПЫЙ РЕБЕНОК ВТЯНУЛ НАС В ВОЙНУ, и еще всякое другое, похуже. Слова так и хлестали меня, стоило только оказаться поблизости.

– Я просто зол, – говорил он. – Прости, что тебе приходится это слушать.

Правда, за то, что он это думал, Брэдли не извинялся. Следующий день он целиком потратил на доклад конвою о том, что произошло. А меня, разумеется, избегал.

Я бо́льшую часть дня провалялась в постели – уж точно куда дольше, чем хотела, – и даже не смогла найти мистрис Койл. Симона пошла и попробовала ее для меня поймать, но в итоге до самого вечера помогала ей организовывать поисковые партии (искали источники пресной воды), подсчитывать количество припасов, выбирать место и устраивать туалет для такой дикой толпы (позаимствовав для этой цели набор химических отходосжигателей с корабля, который полагалось использовать для первых поселенцев).

Вот она, ваша мистрис Койл. Хватает все, до чего дотянется.

К тому же к ночи лихорадка опять усилилась, и утром я была все еще недееспособна – а ведь кругом столько работы, столько всего нужно сделать, чтобы поправить слетевший с катушек мир.

– Не надо тратить на меня столько времени, мистрис Лоусон, – сказала я. – Я сама решила, что надо надеть эту штуку. Понимала, что это риск, да, и если…

– Если такое происходит с тобой, – возразила она, – как насчет всех тех женщин, которые до сих пор вынуждены скрываться? У тебя-то выбор был – а у них?

Я заморгала.

– Вы же не хотите сказать…

ВИОЛА, донеслось из коридора. ВИОЛА РАКЕТА ВИОЛА СИМОНА ЧЕРТОВ ШУМ…

В комнату просунулась голова Брэдли.

– Думаю, вам стоит выйти наружу, – сказал он. – Обеим.

Я села на койке, и у меня так закружилась голова, что пришлось подождать, прежде чем вставать. Когда я, наконец, поднялась на ноги, Брэдли уже увел мистрис Лоусон в коридор.

– Они начали подходить где-то с час назад, – говорил он. – По две, по три сначала, а потом…

– О ком речь? – я спустилась следом за ними по трапу; внизу уже ждали Ли, Симона и мистрис Койл.

Я посмотрела на ту сторону поляны…

Где сейчас народу было раза в три больше, чем вчера. Оборванные люди всех возрастов… некоторые до сих пор в том, в чем спали – когда спаклы атаковали в первый раз.

– Кто-то из них нуждается в медицинской помощи? – спросила мистрис Койл и, не дожидаясь ответа, устремилась к самой большой группе новоприбывших.

– Почему они пришли сюда? – прошептала я.

– Я с некоторыми уже поговорил, – сказал Ли. – Люди не понимают, что сейчас безопаснее: бежать под защиту вашего корабля или оставаться в городе и надеяться на армию, – он бросил взгляд на мистрис Койл. – Когда они услышали, что здесь стоит лагерем Ответ, многие, наконец, определились.

– В какую сторону определились? – нахмурилась я.

– Здесь сейчас человек пятьсот, – подала голос Симона. – У нас просто нет для них столько воды и еды. Даже близко не хватит.

– У Ответа на первое время хватит, – заявила, возвращаясь, мистрис Койл. – Но бьюсь об заклад, что скоро подойдут еще. И мне понадобится ваша помощь, – повернулась она к Брэдли и Симоне.

КАК БУДТО ТЕБЕ НУЖНО ПРОСИТЬ, проворчал Шум Брэдли.

– Конвой согласен, что наша первоочередная миссия должна носить гуманитарный характер, – сказал он, посмотрел на нас с Симоной, и его Шум добавил еще несколько слов.

Мистрис Койл кивнула.

– Нам, вероятно, стоит подробно обсудить, как лучше всего это сделать. Я соберу наших мистрис и…

– И мы включим это в повестку совещания о том, как добиться нового мирного договора со спаклами, – решительно перебила я.

– Это очень сложный вопрос, моя девочка. Нельзя просто взять, прийти к ним и попросить о мире.

– Нельзя просто сидеть и ждать, пока разразится очередной бой, – отрезала я (судя по Шуму Брэдли, он меня внимательно слушал). – Нам придется найти способ заставить этот мир работать сообща.

– Идеалы, моя девочка, – вздохнула мистрис Койл. – Всегда проще верить в иллюзии, чем жить реальной жизнью.

– Но если хотя бы не попытаться их воплотить, – вмешался Брэдли, – какой вообще смысл жить?

– Что само по себе – очередной идеал, – прищурилась на него мистрис Койл.

– Простите, – к кораблю приближалась женщина; она нервно оглядела всю компанию и, в конце концов, остановилась на мистрис Койл. – Ты – та самая целительница, да?

– Да, – ответила та.

– Она просто целительница, – проворчала я. – Одна из многих.

– Вы можете мне помочь?

Женщина закатала рукав.

Браслет был так воспален, что даже мне было ясно: руку она, считай, уже потеряла.

[ТОДД]

– Они шли всю ночь, – сказала Виола через комм. – Здесь теперь в три раза больше народу, чем было.

– И у нас тоже, – кивнул я.

Еще не рассвело. Прошел день с тех пор, как мистер Шоу приходил к мэру и как горожане потянулись к Виоле на холм. И там, и там народу с каждым часом становилось все больше. Хотя в городе толклись в основном мужчины, а на холме – женщины. Не исключительно, но по большей части.

– Стало быть, мэр получил, что хотел, – вздохнула Виола, и даже на маленьком экранчике я разглядел, какая она до сих пор бледная. – Мужчины отдельно, женщины отдельно.

– Как ты себя чувствуешь? – встревожился я.

– Я в порядке, – ответила она, как-то слишком быстро, на мой взгляд. – Я тебе позвоню позже, Тодд. Тут дел по горло.

Мы прервались. Я вышел из палатки и чуть не столкнулся с мэром, который уже ждал снаружи с двумя чашками кофе. Одну он протянул мне. Я пару секунд подумал, но взял. Мы стояли и молча пили, стараясь хоть немного прогреть нутро. Небо наливалось розовым. Даже в этот ранний час в городе горели огни – немного, там, где люди мэра сумели-таки провести электричество в пару-тройку самых крупных зданий. Штобы городские могли собираться в тепле.

Мэр, как всегда, смотрел на вершину спачьего холма – в темной стороне неба; за гребнем прячется невидимая армия. Тут только до меня дошло – вот в эти самые несколько минут, пока мэрская армия еще спит, – што помимо их спящего РЕВА в морозном воздухе слышно что-то еще… слабое, далекое, но явственное…

У спаклов тоже был РЕВ.

– Их голос, – сказал мэр. – И я думаю, это действительно один большой голос, развившийся в полном соответствии этому миру… соединяющий их всех, – он отхлебнул глоток кофе. – Иногда, тихими ночами, его бывает слышно. Все эти отдельные личности, звучащие как одна. Словно голос всей этой планеты прямо у тебя в голове.

Он так и продолжал таращиться на холм, снизу вверх… это было довольно-таки жутко.

– Твои шпионы ничего не разузнали до сих пор? Какие-нибудь планы?

Он сделал еще глоток, но ничего не ответил.

– Спаклы же все равно не могут подобраться близко, да? – сказал я. – А не то услышат наши планы.

– А ты в самый корень зришь, Тодд, как я погляжу.

– У мистера О’Хеа и мистера Тейта нет Шума.

– Я и так уже лишился двух капитанов, – покачал головой мэр. – И не готов пожертвовать больше ни одним.

– Ну, ты же не все лекарство на самом деле сжег, так? Просто дай его своим шпионам.

Он снова промолчал.

– Не мог ты сжечь все, – повторил я, а потом до меня дошло. – Да нет же, мог!

Он продолжал молчать.

– Но почему? – я оглянулся на окрестные бивуаки: солдаты потихоньку просыпались, РЕВ становился с каждой секундой все громче. – Спаклы нас все время слышат. У нас могло бы быть такое преимущество…

– У меня есть и другие, – возразил он. – Кроме того, вскоре среди нас будет еще кое-кто, очень способный по части шпионажа.

– Я не стану на тебя работать, – нахмурился я. – Ни за что.

– Ты уже работал на меня, милый мальчик, – сказал он. – Несколько месяцев, если мне память не изменяет.

Я почувствовал, как внутри закипает гнев и вот-вот начнет выкипать, но вовремя взял сам себя за шкирку: к Ангаррад притопал Джеймс с утренней торбой.

– Я задам, иди. – Я поставил кофе и, забрав у него суму, ласково навесил ее на голову кобылы.

МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК? – не слишком бодро поинтересовалась Ангаррад.

– Все хорошо, – шепнул я ей в ухо, наглаживая его пальцами. – Ешь, девочка, ешь.

Прошла еще минута, но, наконец, ее челюсти в сумке заработали; раздался тихий хруст.

– Ай молодец, девочка.

Джеймс так и торчал рядом, тупо глядя на нас, – даже руки не разогнул после того, как отдал торбу.

– Спасибо, Джеймс.

Но он все равно стоял, глядел, руки держал на весу.

– Я сказал спасибо.

И тут я это услышал.

Так ведь сразу и не расслышишь, посреди всеобщего РЕВА, и Джеймсова собственного тоже… – его Шум говорил, как он, Джеймс, жил раньше со своим па и братом вверх по реке а потом взял и вступил в армию когда та шла мимо потомуш либо так либо помереть сражаясь а сейчас поди ж ты вот он Джеймс на самой настоящей всамделишной войне со спаклами но он теперь счастлив счастлив драться счастлив служить своему президенту…

– Это так, солдат? – мэр отхлебнул еще кофе.

– Истинно так, – отрапортовал Джеймс, глядя перед собой стеклянным взором. – Совершенно счастлив.

А подо всем этим прятался, тихо жужжа, гул мэрова Шума – прокравшийся к Джеймсу в голову, просочившийся в самое нутро, обвившийся вокруг его разума, как змея… сдавивший его, придавший ему форму, не слишком неприятную для Джеймса, но все-таки не совсем его…

– Можешь идти, – великодушно разрешил мэр.

– Спасибо, сэр, – Джеймс, наконец, сморгнул и уронил руки.

Улыбнулся мне, странно, застенчиво, и утопал куда-то вглубь лагеря.

– Невозможно, – вырвалось у меня. – Только не всех сразу. Ты сказал, што только-только научился контролировать людей. Ты сам это сказал!

Он снова не ответил и отвернулся к своему холму.

Я смотрел ему в спину, а в голове само собой выстраивалось…

– Но ты становишься сильнее, – продолжал я. – А лекарство…

– Лекарство, как выяснилось, все и портило, – отозвался он. – Оно, так сказать, делало их более труднодоступными. Чтобы воздействовать на человека, нужен рычаг, Тодд. И Шум оказался превосходным рычагом.

– Но это же необязательно, – я оторопело оглянулся вокруг. – Они и так все идут за тобой.

– Да, Тодд, но это не означает, что они закрыты для внушения. Вряд ли от тебя укрылось то, как быстро они исполняли мои приказы во время битвы.

– Ты пытаешься контролировать целую армию, – выдохнул я. – Целый мир!

– В твоих устах это слишком зловеще звучит, – он улыбнулся той самой улыбкой. – Я пользуюсь этим умением исключительно во благо нас всех.

Позади протопали быстрые шаги. К нам подлетел мистер О’Хеа, весь красный и запыхавшийся.

– Они напали на наших шпионов. С юга и с севера вернулось только по одному человеку. Очевидно, их отпустили, чтобы они могли рассказать нам, что случилось. Остальных спаклы перерезали.

Мэр скривился и вернулся к созерцанию холма.

– Стало быть, вот как они решили играть, – процедил он.

– Это еще што значит? – переспросил я.

– Атаки будут с северной дороги и с южных холмов. Первые шаги к неизбежному.

– К неизбежному чему?

Он поднял бровь.

– Они окружают нас, мальчик мой.

[ВИОЛА]

ДЕВОЧКА-ЖЕРЕБЕНОК, поприветствовал меня Желудь. Это я дала ему яблоко, которое украла с провиантского склада. Желудя расквартировали на опушке – вместе со всеми прочими животными Ответа, под началом Уилфа.

– Проблемы, как доставляет, а, Уилф? – спросила я.

– Никак неть, ма’ам, – Уилф надел торбы с кормом паре волов рядом с Желудем.

УИЛФ, сказали волы и приступили к еде. УИЛФ, УИЛФ.

Уилф, добавил Желудь и полез мордой ко мне в карман – вдруг там есть еще одно яблоко?

– А где Джейн? – оглянулась по сторонам я.

– Р’здает еду с мистрисами.

– Самое дело для Джейн, – кивнула я. – Слушай, ты Симону не видел? Хочу с ней перемолвиться словечком.

– Ушла на ох’ту с Магнусом. Сл’хал, как мистрис Койл ей енто предложила.

С тех пор как начали прибывать горожане, припасы стали нашей проблемой номер один. Складом заведовала, как всегда, мистрис Лоусон – она сразу установила очереди на кормежку, чтобы никто из новоприбывших не остался голодным, но и у Ответа запасы провианта небесконечны. Магнус то и дело водил в лес охотничьи бригады, чтобы как-то их пополнять.

Мистрис Койл тем временем не вылезала из медчасти – работала с женщинами с инфицированными руками. Вариантов «насколько все плохо» была масса. Некоторым уже так поплохело, что они едва могли стоять на ногах; у других типа как «высыпало и не проходит», но и всё. Но пострадала в той или иной мере каждая. Тодд сказал: мэр оказывал медицинскую помощь тем немногим женщинам, которые остались в городе… весь такой озабоченный, мэр: надо же, он им надел браслеты, а они вон что… – говорит, сделает все возможное, чтобы помочь, и вообще он такого ни разу не хотел.

От всего этого я себя чувствовала только хуже.

– Я, наверное, в целительской торчала, когда она ушла, – руку жгло: что, опять температура? – Ладно, раз так, пойду к Брэдли.

Я зашагала обратно, к кораблю.

– Удачи, – сказал в спину Уилф.

Шум у Брэдли до сих пор был громче, чем у любого другого мужчины в лагере. Я поискала источник и вскоре обнаружила знакомые ноги, торчащие из снятой секции в носовой части. Панель лежала на земле, кругом инструменты.

ДВИГАТЕЛЬ, думал он. ДВИГАТЕЛЬ ВОЙНА РАКЕТА ПЕРЕБОИ С ЕДОЙ СИМОНА НА МЕНЯ ДАЖЕ НЕ СМОТРИТ и СИМОНА, ТЫ?

– Кто там? – спросил он, выворачиваясь из дыры.

– Это всего лишь я, – ответила я, когда на Сет появилась голова.

ВИОЛА, подумал он, а вслух сказал:

– Могу я тебе чем-то помочь? – куда суше, чем мне бы хотелось.

Я передала ему то, что сказал Тодд про спаклов и мэрских шпионов… про то, что спаклы, возможно, передислоцируются.

– Я посмотрю, как можно повысить эффективность зондов, – вздохнул он и бросил взгляд на лагерь, который теперь окружал корабль со всех сторон, занимал всю поляну и затекал даже в лес, где между деревьями тоже виднелись импровизированные палатки. – Теперь нам придется их всех защищать. Раз уж мы решили повысить ставки.

– Прости, Брэдли, – уже в который раз сказала я. – Я не могла поступить никак по-другому.

– Нет, могла, – он проткнул бы меня взглядом, если бы мог. – Нет, Виола, ты могла. Выбор бывает дьявольски трудно сделать, но он есть всегда.

– А что если бы там была Симона, а не Тодд? – поинтересовалась я.

Симона, Симона по всему его Шуму, чувства к ней, глубокие, сильные… и, насколько я понимаю, невзаимные.

– Ты права, – вздохнул он. – Я не знаю. Надеюсь, я сделал бы правильный выбор, но, Виола, это действительно выбор. Заявлять, что выбора у тебя нет, значит снимать с себя всякую ответственность, а это не то, как должен действовать взрослый, состоявшийся человек, – РЕБЕНОК сказал Шум, РЕБЕНОК, и голос сразу смягчился. – А я на самом деле верю, что ты – взрослый, состоявшийся человек.

– Правда? – спросила я.

– Ну конечно. Важно принимать ответственность за свои действия. Учиться на них. И использовать эту ответственность, чтобы сделать мир лучше.

Дело не в том, как мы падаем. Дело в том, как поднимаемся обратно, сказал тогда Тодд.

– Я знаю, – тихо сказала я. – Я пытаюсь делать все правильно.

– Я тебе верю, – сказал Брэдли. – И я тоже пытаюсь. Ты запустила ракету, но дали тебе эту возможность мы, – и снова СИМОНА в шуме, а вокруг пики проблем, как на кардиограмме. – Пусть Тодд скажет мэру, что мы будем помогать только с тем, что спасает жизни. Что нас интересует мир и ничего больше.

– Уже сказала, – кивнула я.

И, должно быть, сделала при этом такое честное лицо, что он невольно расхохотался. Я на самом деле так этого ждала, что у меня немножко подпрыгнуло в груди – потому что Шум его тоже улыбался. Совсем чуть-чуть, но улыбался.

Из целительской палатки вышла мистрис Койл – одежда в крови.

– К несчастью, – покачал головой Брэдли, – дорога к миру, боюсь, лежит вон через те регионы.

– И она всегда ужасно занята, – подхватила я. – Слишком занята, чтобы разговаривать.

– Ну, так и ты займись делом, – пожал плечами он. – Если, конечно, в состоянии.

– А даже если нет, какая разница. Это просто надо сделать, – сказала я, оглядываясь на Уилфа с его зверями. – И я даже знаю, кого попросить.

[ТОДД]

Мой дорогой сынок, прочитал я. Мой дорогой сынок.

Вверху каждой страницы дневника одни и те же слова, написанные для меня еще до моего рождения и сразу после него. А дальше рассказывается обо всем, што случилось с ней и моим па.

Я сидел у себя в палатке и пытался все это читать.

Мой дорогой сынок…

Но это, в общем-то, все, што я могу разобрать во всей этой глупой тетради. Я пробежал пальцами по странице до самого низа, потом по следующей, разглядывая протянувшиеся во всех направлениях каракули.

Моя ма, все говорит и говорит…

А я никак не могу ее услышать.

Даже имя свое вот, узнаю, то там, то сям. И еще Киллиана. И Бена. И сердце тут же начинает немного болеть. Я хочу слушать, как ма говорит про Бена, про Бена, который меня вырастил, которого я потерял аж два раза. Я так хочу снова услышать его голос.

Но не могу…

(чертов етьский идиот)

И тут:

ЕСТЬ?

Я отложил дневник и высунул голову наружу. На меня смотрела Ангаррад. ЕСТЬ, ТОДД?

Я вскочил, вылетел наружу, закивал ей, залопотал облегченно…

Потому что она в первый раз после всего позвала меня по имени…

– Да, девочка, конечно, девочка. Я тебе принесу поесть прямо сейчас.

Она ткнула меня мордой в грудь, почти игриво, и у меня глаза налились слезами.

– Я сейчас, я сейчас вернусь!

Я огляделся – Джеймса, как назло, нигде не было видно – и поскакал в ночь мимо главного костра, где мэр хмуро слушал новые доклады мистера Тейта.

Лишних людей у него не было, но после нападения на шпионов сегодня утром ему пришлось-таки выслать по небольшому эскадрону на юг и на север с приказом продвигаться вперед, пока не услышат РЕВ спачьей армии, и тогда разбить лагерь, на достаточном расстоянии, штобы спаклы знали: мы не дадим им просто так взять, войти в город и закатать нас всех в землю. Эти передовые отряды, по крайней мере, сообщат нам, когда начнется наступление, даже если не сумеют его остановить.

Я углубился в лагерь, поглядывая через площадь туда, где над провиантским складом торчал верх водяной цистерны – в жизни этих зданий не замечал… пока наши жизнь и смерть не начали вдруг зависеть от них.

А вот и Джеймс – как раз выходит на площадь.

– Эй, Джеймс, – крикнул я. – Ангаррад еще фуража надобно.

– Еще? – он аж глаза выпучил. – Ее сегодня уже кормили.

– Кормили, но она только-только решила оправиться от шока после битвы и все такое. К тому же, – я почесал ухо, – она в первый раз сама попросила.

Он хитро улыбнулся.

– Ты только приглядывай за ней, Тодд. Лошади, они твари такие, своего не упустят. Начнешь ее кормить всякий раз, как попросит, – будет просить все время.

– Да, но…

– Покажи ей, кто тут начальник. Скажи, что она свое сегодня уже получила и утром получит еще, как ей и положено.

Он все так же улыбался, и Шум был вполне дружелюбный, но меня это уже начало доставать.

– Скажи мне, где фураж, и я сам возьму.

– Тодд… – нахмурившись, начал он.

– Ей надо, понял? – я повысил голос. – Она выздоравливает после ранения.

– Я тоже, – он задрал рубашку: поперек всего живота тянулся ожог. – И я сегодня ел только один раз.

Я понимал што он говорит и видел какое расположение стоит за словами но у меня в Шуме так и звенело МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК? и я помнил как она завизжала когда в нее попали и воцарившееся после этого молчание тоже и те несколько слов всего несколько которые я умудрился из нее после этого вытянуть но это ни в какое сравнение не шло с тем какой она была и если Ангаррад хочет есть то черт меня побери если я не принесу ей еды и эта докучливая свиная ссанина сейчас мне все принесет потомуш Я есмь круг и круг есть я…

– Я сейчас все тебе принесу, – сказал Джеймс…

Он смотрел на меня…

и больше не моргал…

И што-то тянулось от меня к нему, какая-то извилистая, закрученная, невидимая нить…

…от меня к нему…

Из моего Шума – в его…

И жужжащий гул еще, совсем легкий…

– Я пойду и сейчас все принесу, – сказал Джеймс. – Принесу все, что надо.

И, развернувшись, он зашагал обратно на провиантский склад.

Гул все еще пульсировал у меня в Шуме, толкался, его было до ужаса трудно изловить, словно он – тень, ускользающая в тот самый миг, как я поворачиваюсь посмотреть…

Но даже и это неважно…

Я хотел, штобы он это сделал. Я хотел, штобы так было…

И так стало…

Я контролировал его. Совсем как мэр.

Джеймс шел к складу спокойно, вразвалочку, словно сам туда собирался и вот – пошел.

А у меня тряслись руки.

Вот ведь дьявол.

[ВИОЛА]

– Ты здесь больше всего знаешь о перемирии, – заявила я. – Ты тогда стояла во главе Нового Прентисстауна и никак не могла…

– Я стояла во главе Убежища, моя девочка, – сказала мистрис Койл, не отрываясь от длинной очереди из горожан, которым мы с ней раздавали еду. – И я никакого отношения не имею к Новому Прентисстауну.

– А вот тебе! – завопила у меня под боком Джейнс, плюхая небольшой паек овощей и сушеного мяса в то, что ей там подставил очередной едок.

Очередь тянулась через всю поляну – ни единого пустого места не оставив, вот просто яблоку некуда упасть. Прямо новый город у нас тут образовался – перепуганный и голодный до последнего жителя.

– Но ты говорила, тебе все известно о перемирии, – возразила я.

– Конечно, известно, – кивнула она. – Я сама участвовала в переговорах.

– Значит, ты можешь сделать это еще раз. Расскажи хотя бы, с чего вы тогда начинали.

– Не многовато вы там треплетесь? – наклонилась к нам Джейн. – А еды раздаете не маловато? Ась?

– Извини, – сказала я.

– Мистрис с ума сходют, пока вы тут болтаете, – бросила Джейн и повернулась к следующей в очереди: это была мать, державшая за руку маленькую дочку. – У меня от вас одни неприятности.

Мистрис Койл вздохнула и понизила голос.

– Мы начали с того, что крепко накостыляли спаклам, и им пришлось пойти на переговоры, моя девочка. Вот так эти вещи и работают.

– Но…

– Виола, – она уставилась на меня в упор. – Помнишь, как все вокруг испугались, едва прослышали, что спаклы напали?

– Ну… да, но…

– Это потому что в прошлый раз нас чуть не уничтожили. Такое легко не забывается.

– Значит, у нас еще больше причин не дать этому случиться снова, – сказала я. – Мы показали спаклам, какая сила у нас в руках…

– Против которой их собственная сила – удержать реку и уничтожить город одним махом, – перебила она. – После чего все оставшиеся в живых превратятся в легкую добычу. Это тупик, моя девочка.

– Но не можем же мы просто сидеть тут и ждать следующего боя. Так спаклы получат еще больше преимуществ… так мэр получит еще больше преимуществ…

– Сейчас не это происходит, моя девочка.

Было что-то такое… забавное у нее в голосе.

– Как это надо понимать?

Сбоку раздался тихий стон. Джейн в отчаянии бросила выдавать пайки.

– У вас будут неприятности, – оглушительно прошипела она мне.

– Ну, прости, Джейн. Уверена, это ничего, ведь я разговариваю с мистрис Койл.

– Дак она обычно больше всех с ума и сходит…

– Это так, Виола, – подтвердила мистрис Койл. – Я больше всех и схожу.

Я поджала губы.

– Так что ты имела в виду? – едва слышно – ради Джейн – проговорила я. – Что такое происходит с мэром?

– Подожди. Подожди и увидишь.

– Подождать, пока люди умирают?

– Никакие люди сейчас не умирают, – она обвела рукой очередь: голодные лица уставились на нас в ответ… в основном женщины, но и несколько мужчин… и дети – все худее и грязнее, чем были раньше, чем привыкли быть… но мистрис Койл была права: тут никто не умирал.

– Напротив, – продолжала она, – люди живут, выживают вместе, полагаются друг на друга. А именно это мэру как раз и нужно.

– Что такое ты говоришь? – прищурилась я.

– Погляди вокруг. Половина человеческого населения планеты сейчас здесь. И эта половина не с ним, в городе.

– И что?

– И то, что он нас здесь просто так не оставит, – она покачала головой. – Нет, ему нужна полная победа с нашей стороны. Ему нужно не просто оружие с вашего корабля, а мы – мы все, чтобы нами править. И конвой, разумеется, тоже. Вот как работает его мысль. Он там, внизу, сейчас ждет, что мы сами к нему придем, – но это мы еще посмотрим! Наступит день – и очень скоро наступит, моя девочка, – когда это он придет к нам.

Она улыбнулась.

И снова переключилась на пайки.

[ТОДД]

К полуночи я уже достаточно наворочался на койке и решил выйти к костру, штобы хоть немного согреться. Спать после происшествия с Джеймсом не получалось ни в какую.

Я его контролировал.

Всего какую-то минуту, но контролировал.

И понятия не имел, как это вышло.

(но по ощущению…)

(это было… очень сильно…)

(это было круто…)

(так, заткнулся)

– Не спится, Тодд?

Я досадливо фыркнул. Руки как раз грел на огне и за ними не разглядел его по ту сторону костра.

– Можешь хоть ненадолго оставить меня в покое?

Он коротко хохотнул.

– И лишить себя того, что обрел мой сын?

Мой Шум аж взвизгнул – чисто от неожиданности.

– Не смей говорить со мной про Дэйви! – прошипел я. – Даже не начинай!

Он поднял руки вверх – типа мир!

– Я только имел в виду, что ты даровал ему искупление.

Я все еще бесился, но слово меня зацепило.

– Какое еще искупление?

– Ты изменил его, Тодд Хьюитт, насколько это вообще было возможно. Он был никудышным мальчишкой, а ты почти сделал его мужчиной.

– Этого мы никогда не узнаем, – прорычал я. – Потому што ты его убил.

– Такова война. Иногда приходится принимать совершенно невозможные решения.

– Принимать это тебя никто не заставлял.

– Возможно, – он заглянул мне в глаза. – Но если это и так, показал мне это именно ты. Ты влияешь на меня, Тодд.

Я аж скривился.

– Зато тебя на этом свете не искупит ништо.

И именно в этот момент все огни в городе решили разом погаснуть.

Оттуда, где мы стояли, было видно целую гроздь огней – напротив, через площадь… штобы горожане чувствовали себя хоть немного в безопасности…

И вот тут они взяли и выключились.

А с другой стороны донеслась оружейная пальба…

Вернее, выстрел, один, одинокий в ночи – бамм!

И потом еще один: бамм.

Через секунду мэр уже мчался вперед, схватив ружье, а я – за ним по пятам… потому што выстрел был за электростанцией, на боковой улочке, што выходила на пустое теперь речное русло. Несколько солдат уже неслись в ту сторону, и мистер О’Хеа с ними… и вокруг делалось на глазах все темнее, потому што лагерные костры остались позади, и больше ни звука… ни звука…

Мы добежали до места.

Электростанцию охраняли всего двое человек, да и те – просто инженеры, потомуш кому придет в голову нападать на электростанцию, когда между нею и спаклами – целая армия…

Однако перед дверью на земле валялись два спачьих тела, а рядом один из охранников… в виде трех больших, но отдельных кусков, разорванный зарядом из этого их кислотного ружья. Внутри станции все было кверху дном, оборудование плавилось в кислоте, которая, как оказалось, расправлялась с предметами не хуже, чем с людьми.

Второй охранник обнаружился ярдах в двухстах, на полдороге через речное русло – он явно гнался за убегающими спаклами, стреляя на ходу.

Половина головы у него была на месте. Второй недоставало.

Всему этому мэр категорически не обрадовался.

– Мы не так собирались сражаться, – процедил он (голос сам был как кислота). – Лазить тайком в тыл, как пещерные крысы. Ночные диверсии вместо открытого боя – фу!

– Я затребую докладов от наших кордонов, сэр, – пообещал мистер О’Хеа, – на предмет того, где была брешь.

– Уж будьте так добры, капитан. Хотя сомневаюсь, что они сообщат вам что-нибудь интересное: максимум, что никаких передвижений не было.

– Они хотели отвлечь наше внимание, – сказал вдруг я. – Штобы мы смотрели наружу, а не внутрь. Поэтому и убили шпионов.

– Ты совершенно прав, Тодд. – Он наградил меня медленным взглядом и отвернулся, чтобы посмотреть на город.

Там стояла темень. Жители повыскакивали наружу в ночных одежках и торчали теперь на всех углах, пытаясь выяснить, што такое случилось со светом.

– Что ж, так тому и быть, – прошептал мэр себе под нос. – Если они хотят такой войны, значит, такую мы им и дадим.

Объятия земли

[Возвращение]

Земля утратила часть себя, показывает Небо. Но дело сделано.

Я ощущаю эту пустоту, которая эхом звучит по всей Земле, – пустоту от потери тех, кто возглавлял малые атаки в самом сердце Расчистки… тех, кто уходил, зная, что, скорее всего, не вернется, но что благодаря им голос Земли сможет запеть опять.

Я бы отдал свой собственный голос, показываю я Небу (костер согревает нас посреди ночного холода), если бы только это означало конец Расчистки.

Но какой потерей стало бы молчание Возвращения, показывает он, протягивая свой голос навстречу моему. Только не после того, как ты одолел такой путь, чтобы стать одним из нас.

Одолел такой путь, думаю я.

Ибо воистину я прошел большой путь.

Когда Нож вытащил меня из кучи тел Бремени, когда я показал ему свою клятву убить его, когда мы оба услышали, как по дороге к нам скачут лошади и он взмолился: беги!..

Я убежал.

Город был весь – огонь и хаос. Всеобщее смятение и дымовая завеса позволили мне пройти через его южную оконечность незамеченным. Я прятался, пока не настала ночь, а потом поднялся по изогнутой дороге. Я держался кустов, я крался, почти полз, поворот за поворотом, пока прикрытие не кончилось и мне не пришлось подняться во весь рост и пуститься бегом, у всех на виду, весь последний отрезок, каждую секунду ожидая пулю в затылок снизу, из долины…

Я желал этого конца, но и боялся его…

Но я добрался до верха и перевалил через гребень – и был все еще жив.

Я побежал.

Побежал за слухом, за легендой, что жила все это время в голосе Бремени. Мы все равно были от Земли, хоть многие никогда ее и не видели… Многие молодые, вроде меня, родились уже посреди войны, бросившей Бремя одно, позади, без помощи, без поддержки, когда Земля дала обещание никогда не возвращаться. Земля была для нас сказкой, тенью – словно боероги, – шепотом в ночи, слухом, мечтой… – мечтой о том дне, когда Земля вернется и освободит нас.

Многие из нас оставили эту надежду. У некоторых ее и вовсе никогда не было, потому что они так никогда и не простили Землю.

Кто-то, как мой один особенный – хоть он и был старше меня на какие-то несколько лет и тоже никогда не видел Землю вживую, – ласково показывал мне, что надо прекратить надеяться на спасение, на какую-то другую жизнь кроме той, которую мы сами могли себе вырыть, вырезать среди голосов Расчистки… он показывал мне это по ночам, когда мне было совсем страшно, показывал, что наш день еще придет, точно придет, но это будет наш день, наш, а не Земли, которая давно и точно позабыла о нас.

А потом моего одного особенного забрали у меня.

И все остальное Бремя тоже.

Остался только я – и этот шанс.

И какой у меня был выбор, кроме как бежать – бежать за этой легендой?

Я даже не спал. Я бежал по лесам и полям, вверх по холмам и потом снова вниз, перебирался через ручьи и реки. Я миновал поселения Расчистки, сожженные и заброшенные, – шрамы этого мира, оставшиеся везде, где Расчистка его только коснулась. Солнце вставало и садилось, а я все не спал и бежал, бежал, бежал, даже когда мои ноги покрылись волдырями и кровью…

Но я никого не встречал по дороге – никого из Расчистки. Никого из Земли.

Никого.

Я уже начинал думать, что остался на свете последним – не только из Бремени, но и вообще из Земли; что Расчистка добилась своего и стерла Землю с лица мира.

Что я один.

Один.

Один.

Я понял это утром, стоя на речном берегу. Я оглянулся вокруг еще раз и увидел только себя, только 1017 с вечным клеймом, горящим на руке…

Я заплакал.

Я упал наземь, скорчился и заплакал.

Тогда-то меня и нашли.

Они вышли из-за деревьев, что через дорогу. Четверо, потом шестеро, десятеро. Сначала я услышал их голоса, но мой собственный голос только начал тогда возвращаться, начал рассказывать мне, кто я такой… после того как Расчистка все у меня забрала. Я решил, что это я сам себя зову. Что мое собственное «я» зовет меня навстречу смерти.

О, я бы охотно пошел.

Но тут я увидел их. Они были выше ростом, выше, чем вообще вырастало Бремя, шире в плечах, и в руках у них были копья. Я знал, что это воины, солдаты, которые помогут мне отомстить Расчистке, помогут исправить все то зло, что она причинила Бремени.

Но потом они показали приветствия, которые мне оказалось трудно понять… и в них было то, что эти копья – просто остроги для рыбной ловли, а они сами – всего лишь рыбаки.

Рыбаки!

Совсем никакие не воины. И вышли они не охотиться на Расчистку. Не мстить за смерть и страдания Бремени. Они были простые рыбаки, которые вышли к реке, потому что прослышали, будто Расчистка ушла с этой территории.

И тогда я сказал им, кто я такой. Я заговорил с ними на языке Бремени.

Они были потрясены. Они удивились, отшатнулись – я почувствовал это, – но этого было мало…

Они почувствовали отвращение, услышав мой пронзительный, визгливый голос и язык, на котором он говорил.

В том, чем я был, что означал, для них были ужас и стыд. Ужас и стыд.

И прежде чем они перешли дорогу и приблизились ко мне, прежде чем предложили помощь – была пауза. Коротенькая, мельчайшая – но была.

И все-таки они подошли, они помогли мне подняться на ноги, спросили, кто я и откуда, и я рассказал им свою историю все так же на языке Бремени, а они выслушали с участием и заботой. Со страхом и гневом. Они слушали и одновременно строили планы, куда меня отвести и что делать дальше, и всю дорогу заверяли меня, что я один из них, что я вернулся домой, что теперь я в безопасности.

Что я больше не один.

Но прежде чем они все это сделали, был шок, была гадливость, были страх и стыд.

Вот она, наконец, Земля. И эта Земля боялась даже коснуться меня.

Они отвели меня в лагерь, далеко к югу, через лесные чащи, через гряды высоких холмов. Сотни их жили там в тайных круглых жилищах, и их было так много… так громко… что я чуть не повернулся, чуть не убежал.

Я даже выглядел не так, как они: я был ниже, легче, а кожа другого оттенка белого… и лишайник, который я растил в качестве одежды, был совсем другого вида. Я почти на узнавал еду, которую они ели, или песни, которые пели… мне была чужда их манера спать сообща. Я пытался найти опору в смутных воспоминаниях из голосов Бремени, но все равно чувствовал себя другим – я и был другим.

И прежде всего другим по языку. Их оказался почти безмолвным, а смыслы передавались от одного к другому с такой быстротой, что я за ними никогда не успевал… Словно все они были разными частями одного единого разума.

Которыми они на самом деле и были, да. И разум этот назывался Земля.

Бремя общалось не так. Вынужденные разговаривать с Расчисткой и подчиняться ей, мы переняли ее речь и даже больше – мы научились прятать свой голос, как это постоянно делали они, держать его отдельно, только для себя. И это хорошо, когда есть к кому потянуться, если вдруг больше не хочешь приватности.

Но потянуться было больше не к кому, потому что Бремени не осталось.

А как тянуться к Земле, я не знал.

Пока я отдыхал и отъедался, и лечился от всех моих ран (кроме багровой боли от браслета с «1017»), по голосу Земли распространялась весть и достигла одного из Путей, и оттуда отправилась прямиком к Небу – быстрее, чем любым другим способом.

Через пару дней он прибыл в лагерь – на высоченном бое-роге, в сопровождении сотни солдат, и еще больше должно было подойти следом.

Небо здесь, чтобы встретиться с Возвращением, показал он, мгновенно дав мне имя и подтвердив инаковость еще до того, как он увидел меня во плоти.

И он взглянул на меня, и у него были глаза воина, генерала, вождя.

Это были глаза Неба.

И они смотрели на меня так, словно узнали.

Мы ушли в место, специально устроенное для нашей встречи: круглые стены смыкались где-то высоко над головой. Я рассказал Небу всю историю в том виде, в каком сам ее знал, до последней детали, от моего рождения среди Бремени до того дня, когда мы все погибли – кроме одного.

И пока я говорил, его голос окружал меня печальной песней плача и скорби, которую подхватила вся Земля в лагере снаружи и, насколько я знаю, вообще вся Земля в мире, и я был внутри песни, она несла меня, я покоился в сердце их голосов, их единого голоса, и на какое-то мгновение… на какое-то краткое мгновение я…

Я перестал быть таким одиноким.

Мы отомстим за тебя, показал мне Небо.

И это было еще лучше.

Небо держит свое слово, показывает он мне сейчас.

Да, показываю я. Спасибо.

Это только начало, показывает он. Будут и еще события, которые принесут радость Возвращению.

Включая и шанс встретиться с Ножом в сражении?

Он некоторое время молча смотрит на меня.

Всему свое время.

Я смотрю на него, и какая-то часть меня все еще гадает, уж не оставил ли он открытой возможность мирного решения, такого, что позволило бы избежать полного уничтожения Расчистки… но его голос отказывается отвечать на мои сомнения, а я чувствую стыд, что вообще их допустил – особенно после атаки, унесшей жизни части Земли.

Возвращению интересно, есть ли у Неба другой источник информации, показывает Небо.

Я вскидываю голову и смотрю на него.

Ты многое подмечаешь, показывает Небо. Но не ты один.

Где? – показываю я. Почему остальная Земля об этом не знает? Почему Расчистка…

Небо просит Возвращение довериться ему, показывает он, и в голосе слышится неудовольствие. А еще предостережение. И это должно стать твоей нерушимой клятвой. Пообещай, что будешь доверять Небу, что бы ни увидел и ни услышал. Помни, что есть больший план, который, может быть, тебе не очевиден. Более масштабная и великая цель, которая включает и Возвращение.

Но вместе с этим я слышу и более глубокий голос, скрытый за этим.

Я целую жизнь прожил, слушая голоса Расчистки, – голоса, которые прячутся, которые завязываются узлами… думают, что скрыли правду, а правда – вот она, голая и явная, вся на виду. У меня куда больше практики в раскрытии скрытого, чем у всей остальной Земли, вместе взятой.

Так вот, в глубине его голоса я вижу не только что Небо, подобно возвращению, может прятать вещи в своем голосе, но и часть этого, спрятанного…

Ты должен мне доверять, повторяет он и показывает мне свои планы на будущее…

А источник информации не показывает.

Потому что знает: когда это, наконец, случится, я буду чувствовать себя преданным.

Оно надвигается

[ТОДД]

ВСЮДУ КРОВЬ.

На траве в палисаднике, на ведущей к дому дорожке, весь пол внутри залит кровью… Больше крови, чем может вылиться из человека.

– Тодд? – голос мэра. – Тодд, с тобой все в порядке?

– Нет, – отвечаю, таращась на кровь. – А с кем бы тут могло быть в порядке?

Я есмь круг и круг есть я.

Атаки спаклов продолжались. Каждый день после той, первой, на электростанцию – восемь дней кряду, без перерыва. Они нападали и убивали солдат, которые пытались бурить скважины в поисках вожделенной воды за пределами города. Нападали и убивали караульных по ночам – в случайных точках по периметру города. Они даже сожгли целую улицу домов. Никто не погиб, но, пока люди мэра тушили пожар, они подожгли еще одну.

И все это время от кордонов на севере и юге не было ни единого предупреждения – они просто молчали, сидели там у себя, били баклуши. Ни один спакл не прошел мимо них в направлении города или обратно после очередной успешной атаки. И от Виолиных зондов тоже ничего… куда бы ты ни смотрел, спаклы всегда были не там, а где-то еще.

И вот теперь они сделали што-то новое.

Партии горожан – обычно в сопровождении солдата или двух – рыскали по окрестностям, прочесывая дальние выселки и собирая все съестное для общих складов.

Эта партия натолкнулась на спаклов.

Средь бела дня.

– Они проверяют нас, Тодд, – сказал, нахмурившись, мэр, когда мы стояли в дверях этого дома (к востоку от развалин собора). – Все это к чему-то ведет, помяни мое слово.

Тела тринадцати спаклов были разбросаны по двору и по дому. С нашей стороны погиб один солдат (в передней), и еще я отсюда видел останки двоих горожан в буфетной – оба старики. Женщину и мальчика нашли в ванне – они пытались там спрятаться. В саду нашли еще одного солдата – над ним сейчас трудился доктор, но парень лишился ноги и был явно не жилец.

Мэр подошел к нему и опустился на колено.

– Что ты видел, рядовой? – он говорил тихо и почти нежно (я знал за ним этот голос). – Расскажи, что ты видел.

Рядовой хватал ртом воздух, глаза его были распахнуты настежь, а Шум… в такое даже смотреть и то невыносимо. В Шуме на него надвигались спаклы, умирали солдаты и гражданские, но бо́льшую часть заполняло то, што у него нет ноги нет ноги ноги нет и это уже никак не изменишь и ничего с этим не сделаешь никогда никогда никогда…

– Успокойся, – велел ему мэр.

Тихий гул ввинтился в Шум рядового, пытаясь успокоить, помочь сосредоточиться…

– Они все наступали, наступали… – пролепетал рядовой, все еще хватая воздух после каждого слова… но он хотя бы заговорил. – Мы стреляли. Они падали. А потом пришел еще один.

– Но должны же были быть какие-то признаки, рядовой, – сказал мэр. – Вы же наверняка слышали, как они идут.

– Отовсюду, – выдохнул солдат, закидывая голову от какой-то новой невидимой боли.

– Отовсюду? – мэр говорил все так же тихо, но гул сделался громче. – Что ты имеешь в виду?

– Отовсюду, – горло рядового жадно глотало воздух, словно он говорил против воли… што так, возможно, и было. – Они пришли… Отовсюду… Сразу… Слишком быстро… Бегом… На полной скорости… Стреляя из своих палок… Моя нога. Моя НОГА!

– Рядовой… – мэр сильнее приналег на гул.

– Они навалились… Навалились…

А дальше он умер. Шум поблек на глазах, а потом погас совсем. Парень умер прямо здесь, у нас на глазах.

(Я есмь круг…)

Мэр выпрямился, на лице его отражалась досада. Окинул последним долгим взглядом всю сцену, тела… последствия атаки, которую он не сумел ни предсказать, ни предотвратить. Люди вокруг стояли и ждали приказаний… с каждым днем все более нервные… а впереди никакой битвы, в которой можно было бы нормально и честно драться.

– Идем, Тодд, – наконец, бросил мэр и ринулся вон, туда, где стояли привязанные наши кони.

Я побежал за ним, не успев даже подумать, што у него нет ни малейшего права мной командовать.

[ВИОЛА]

– Уверена, что у вас ничего нет? – спросил через комм Тодд.

Он ехал за мэром верхом на Ангаррад, после жуткой атаки на загородный дом, уже восьмой подряд. Усталость и беспокойство у него на лице были видны даже на этом маленьком экранчике.

– Их очень трудно выследить, – я опять лежала на койке в целительской, опять с температурой – такой упорной, что даже не смогла поехать встретиться с Тоддом. – Мы иногда видим какие-то промельки, но ничего полезного, ничего, что можно отследить. Плюс, – я понизила голос, – Симона с Брэдли сейчас стараются держать зонды поближе к нашему холму. Городские этого требуют.

Это была правда. Тут сейчас было так многолюдно, что шагу ступить некуда – я не преувеличиваю. Нищенские палатки, сделанные из чего попало, от одеял до мешков для мусора, заполонили весь холм до самого низу – то есть до главной дороги у пустого речного русла. Уже начинался тотальный дефицит, ничего не хватало. Поблизости нашлись родники, и Уилф дважды в день привозил полные чаны воды, так что с ней у нас было меньше проблем, чем, по словам Тодда, внизу, в городе. Зато еда у нас была только та, которую Ответ запас для себя, – иными словами, продуктами, рассчитанными на двести человек, приходилось кормить полторы тысячи. Ли и Магнус постоянно водили охотничьи партии в лес, но это ни в какое сравнение не шло с провиантскими складами в Новом Прентисстауне, которые бдительно сторожили солдаты.

У них было довольно еды, но мало воды.

У нас ровно наоборот.

Но никому из этих двоих – ни мэру, ни мистрис Койл – даже в голову не придет сдать свои самые сильные позиции.

Что еще того хуже, слухи здесь распространялись мгновенно, что и немудрено в таком тесном сообществе. После того как начались нападения на город, люди стали поговаривать, что дальше спаклы примутся за нас, что они уже окружают холм, готовятся навалиться со всех сторон разом и перерезать всех. Никаких спаклов в округе не было даже близко, но городские постоянно напирали, требовали ответа, что мы делаем ради их безопасности и достаточно ли этого, талдычили, что мы обязаны защищать сначала тех, кто на холме, и уже только потом город внизу.

Некоторые даже взяли за моду сидеть полукругом у трапа корабля – ничего не говорили, ничего не делали, только пристально наблюдали, чем мы заняты, и регулярно докладывали остальным.

Айвен восседал обычно прямо по центру. Он уже даже намастырился звать Брэдли «эй, Гуманист».

Не в хорошем смысле слова. Далеко не в хорошем.

– Я понимаю, о чем ты, – кивнул Тодд. – Тут, внизу, ничем не лучше.

– Я дам тебе знать, если что-то произойдет.

– Аналогично.

– Новости есть? – Стоило Тодду отключиться, как в целительскую вошла мистрис Койл.

– Подслушивать частные разговоры вредно для здоровья, – парировала я.

– На этой планете больше нет ничего частного, моя девочка. В том-то и вся проблема, – они окинула меня критическим взглядом. – Как твоя рука?

Моя рука болела. антибиотики перестали работать, красные полосы опять поползли во все стороны. Мистрис Лоусон оставила меня здесь с новой комбинацией лекарств под пластырем, но даже мне было ясно, что она сильно обеспокоена.

– Не твое дело, – огрызнулась я. – Мистрис Лоусон отлично справляется.

Мистрис Койл потупилась.

– У меня, знаешь ли, есть опыт лечения инфекций с помощью набора вре…

– Уверена, мистрис Лоусон все это сделает, если понадобится, – перебила я. – Ты что-то хотела?

Мистрис Койл испустила долгий вздох, словно я ее сильно разочаровала.

Вот примерно так эти восемь дней и прошли. Мистрис Койл наотрез отказывалась делать что-нибудь помимо того, что мистрис Койл делать хотела. Она день-деньской носилась по лагерю – сортировала еду, лечила женщин, кучу времени проводила с Симоной – так что улучить минутку и поговорить с ней о перемирии не было никакой возможности. Когда мне все же удавалось припереть ее к стенке (в тех редких случаях, когда я не валялась пластом в целительской), она заявляла, что ждет, что мир можно заключить только в правильный момент, что спаклы должны сделать свой ход, а мэр – свой, и вот тогда – и только тогда! – в дело вмешаемся мы и заключим этот чертов мир.

Но каждый раз это звучало как мир для кого-то из нас – и совершенно необязательно для всех остальных.

– Я собиралась поговорить с тобой, моя девочка, – выдала вдруг она и посмотрела мне прямо в глаза (возможно, проверяла, отведу ли я взгляд).

Я не отвела.

– Что ж, я тоже собиралась с тобой поговорить.

– Тогда позволь я начну, моя девочка, – кивнула она и сказала такое, чего я от нее просто в жизни не ожидала.

[ТОДД]

– Огни, сэр, – сообщил мистер О’Хеа, не успел я закончить разговор с Виолой.

– Я вообще-то не слепой, капитан, – заметил мэр. – Но спасибо еще раз, что констатируете очевидное.

Мы остановились по дороге в городе из кровавого дома, потомуш на горизонте вовсю полыхали огни. Горели заброшенные фермы на северном склоне долины.

Надеюсь, по крайней мере, что заброшенные. Мистер О’Хеа поравнялся с нами во главе батальона человек в двадцать – с виду все такие же изможденные, как я. Я окинул их взглядом, прочел Шум. Стар и млад, но глаза у всех старые. Вряд ли хоть кто-то из них мечтал встать под ружье – мэр их заставил, оторвал от семей, выдернул с ферм, из магазинов, из школ.

А потом для них началась смерть – каждый день.

Я есмь круг и круг есть я.

Я теперь все время это повторял, тянулся к тишине внутри, прогонял мысли и воспоминания – по большей части это работало и наружу. Люди перестали слышать мой Шум. Я слышал, что они его не слышат, – как у мистера Тейта и мистера О’Хеа. Наверняка мэр меня поэтому и научил… в том числе – думал сделать меня одним из своих.

Как будто это вообще возможно, ха.

Но Виоле я об этом почему-то не сказал. Сам не знаю почему.

Может, потому, что я ее не видел – вот что было особенно ненавистно за последние восемь дней. Она торчала у себя на холме, приглядывала за мистрис Койл… но всякий раз на экране комма она лежала в постели и выглядела все бледнее, все слабей, и я знал, што ей нехорошо, но она почему-то мне ничего не говорит, возможно, штобы я не беспокоился лишнего, отчего я, естественно, беспокоился только больше, потомуш если с ней што-то не так… если с ней што-то случится…

Я есмь круг и круг есть я.

И все наконец-то успокоилось. Хотя бы немного.

Я ей ничего не сказал. Не хотел, чтобы она волновалась. У меня все под контролем.

МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК? –  нервно спросила снизу Ангаррад.

– Все хорошо, девочка, – ответил я. – Мы скоро будем дома.

Я бы не стал ее брать, если бы знал, как все скверно окажется в этом доме. Она всего пару дней назад пустила меня обратно в седло и до сих пор дергалась, стоит только веточке хрустнуть.

– Я могу послать людей тушить пожары, – предложил мистер О’Хеа.

– Нет смысла, – сказал мэр. – Пусть догорают.

ПОДЧИНИСЬ! –  рявкнула под ним Джульеттина Радость. Просто так, никому в особенности.

– Черт, мне нужна новая лошадь, – проворчал ее всадник.

И вдруг вскинул голову – так, што даже я заметил.

– Што? – спросил я.

Он быстро оглядывался по сторонам – на кровавый дом позади, на дорогу в город. Нигде вроде бы ничего не изменилось.

Кроме выражения у него на лице.

– Што? – повторил я.

– А ты не слышишь? – он снова остановился.

И тут я услышал…

Шум…

Нечеловеческий Шум…

Он шел со всех сторон сразу.

Отовсюду, как сказал тот солдат.

– Невозможно, – пробормотал мэр, наливаясь яростью. – Они не посмеют…

Но слышно было уже совершенно отчетливо…

Нас окружили, буквально в мгновение ока…

Спаклы перешли в наступление.

[ВИОЛА]

А сказала она мне вот что:

– Я так и не извинилась перед тобой за бомбу в соборе.

Отвечать я не стала.

Потому что язык от удивления проглотила.

– Это не была попытка убить тебя, – продолжала она. – И нет, я не думала, что твоя жизнь стоит меньше любой другой.

Я тяжело проглотила слюну.

– Вон, – брякнула я и сама удивилась: наверняка это лихорадка захватила контроль над языком. – Пошла вон. Сейчас же.

– Я надеялась, что президент сам обыщет твою сумку, – сказала она. – Он бы первым взял в руки бомбу, и на том наши проблемы кончились бы. Сразу все. И я делала ставку на эту часть плана, только если они тебя поймают. А если бы они тебя поймали, живой ты бы все равно не выбралась.

– Это не тебе было решать.

– Именно мне, моя девочка.

– Если бы ты спросила меня, я бы тебе сказала…

– Что ты не стала бы делать ничего, способного причинить вред твоему мальчику. – Она помолчала, ожидая, что я стану возражать; не дождалась. – Лидерам иногда приходится принимать чудовищные решения, и мое заключалось в том, что, если ты все равно погибнешь на задании, которое сама на себя взяла, я, по крайней мере, обязана воспользоваться шансом, пусть даже совсем маленьким, сделать так, чтобы твоя смерть не пропала даром.

Я прямо-таки чувствовала, как краска заливает лицо, и уже начала трястись – наполовину от температуры, наполовину от чистой, раскаленной ярости.

– Это только один вариант развития событий. Случиться могла еще куча всего, но каждая такая линия неизбежно заканчивалась одним: нас с Ли разрывает в клочья.

– Значит, ты стала бы мученицей за справедливое дело, – сказала мистрис Койл. – И мы сражались бы дальше во имя твое, – она посмотрела на меня очень жестко. – Ты себе не представляешь, какой это могущественный фактор – мученичество.

– Слова прирожденного террориста.

– И тем не менее, Виола, я хотела сказать, что ты была совершенно права.

– Так, с меня хватит.

– Дай мне закончить. Эта бомба была ошибкой. И хотя у меня могли быть сколь угодно веские причины поступить так в отчаянной попытке добраться до него, все равно этого недостаточно, чтобы рисковать чужой жизнью. Не моей.

– Как ты права, черт побери…

– И об этом я глубоко сожалею.

После этих слов, настоящих, произнесенных вслух слов, настала тишина. Тяжелая тишина, из тех, что длится… потом еще длится… а потом она повернулась и пошла.

– Чего тебе здесь надо? – остановила ее я. – Ты действительно хочешь мира? Или только побить мэра?

Она подняла бровь.

– Одно не получится без другого.

– Но что, если, погнавшись за обоими зайцами, ты не поймаешь ни одного?

– Это должен быть мир, ради которого стоит жить, Виола, – твердо сказала она. – Если просто вернуться к тому, что у нас было раньше, то какой во всем этом смысл? Зачем ради этого умирать?

– Сюда летит конвой из почти пяти тысяч человек. Как раньше, уже по-любому не будет.

– Это мне известно, моя девочка…

– Только представь себе, в какой сильной позиции ты окажешься, если поможешь нам заключить новое перемирие? Если сделаешь эту планету мирной – ради них.

Она на мгновение задумалась, потом погладила дверную раму, чтобы только не смотреть мне в лицо.

– Я тебе когда-то сказала, какое огромное впечатление ты на меня произвела при встрече. Помнишь?

Я вздрогнула, потому что в этом воспоминании фигурировала еще и Мэдди… которую застрелили, когда она помогала мне производить впечатление на других…

– Помню.

– Так вот, я до сих пор впечатлена. И даже больше прежнего, – она все так же на меня не смотрела. – Я никогда не была здесь девочкой, знаешь ли. Когда мы приземлились, я уже была вполне взрослой и вместе с разными другими людьми пыталась основать рыбацкое поселение, – она поджала губы. – Попытка провалилась. Рыбы съели куда больше людей, чем люди – рыб.

– Ты могла бы попытаться еще раз, – возразила я. – С новыми поселенцами. Ты же говорила, океан отсюда не так уж далеко – пара дней пути…

– Один день на самом деле. А на быстром коне – так и вовсе часа два. Я сказала про два дня, так как не хотела, чтобы ты за мной туда увязалась.

– Еще одна ложь… – нахмурилась я.

– Но и в этом я тоже ошиблась, моя девочка. Ты все равно пришла бы, займи это даже месяц. Вот потому-то ты и произвела на меня такое впечатление. Ты выжила, ты сумела занять в этом мире позицию, которая реально влияет на происходящее, – а сейчас пытаешься в одиночку отвоевать себе мир.

– Тогда помоги мне, – сказала я.

Она стукнула ладонью по двери, раз, другой… словно правда думала над моим предложением.

– Я просто прикидываю, девочка моя, – сказала она наконец. – Неужели ты и вправду готова?

– Готова к чему?

Но она просто взяла и вышла, ни слова не говоря.

– К чему готова? – крикнула я ей в спину и вывернулась из кровати, опустила ноги на пол, выпрямилась…

Чтобы тут же повалиться на вторую койку – просто от головокружения.

Пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы комната вокруг перестала вращаться.

После этого я все-таки встала и решительно двинулась за ней следом.

[ТОДД]

Солдаты взяли ружья на изготовку и заозирались по сторонам, но тщетно: спачий РЕВ шел, казалось, со всех сторон сразу, стремительно наступая, заключая в кольцо, сжимая его…

Мэр вскинул к плечу собственное ружье. Я вытащил свое, похлопывая другой рукой Ангаррад, штобы ее успокоить, но видно все равно ничего не было… ничего…

А потом солдат дальше по дороге истошно закричал и упал наземь, схватившись за грудь…

– Там! – рявкнул мэр…

И внезапно целая толпа спаклов, десятки их, вырвались из леса, паля в солдат из своих белых палок, а солдаты падали раньше, чем успевали выстрелить в ответ…

Мимо ринулся вперед мэр, стреляя, ныряя под летящую в него стрелу…

МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК! –  крикнула Ангаррад, и у меня мелькнула мысль повернуть ее в сторону, умчаться из этой заварухи, штобы только спасти, штобы она была цела и невредима…

Повсюду под ружейным огнем падали спаклы…

Но стоило упасть одному, как позади него тут же вырастал другой…

КО МНЕ! –  прогремело у меня в Шуме…

Мэр вонзил эти слова прямо туда…

ВСЕМ БЫСТРО КО МНЕ!

Он это не крикнул, не… прогудел даже этим своим гулом – просто слова оказались прямиком у тебя в голове…

И я увидел…

Даже глазам своим на секунду не поверил…

Как все оставшиеся в живых солдаты – с дюжину человек – двинулись одним слитным движением…

ВСЕМ БЫСТРО КО МНЕ!

Как стадо овец, на которых лает овчарка…

ВСЕ СЮДА!

Все еще стреляя из ружей, они все попятились к мэру, спиной вперед, даже, прости меня господи, в ногу, в одном ритме, все эти разные люди вдруг сделались как один и тот же единый человек, карабкаясь через тела погибших, словно никаких тел тут вообще не было…

КО МНЕ!

КО МНЕ!

И даже я почувствовал, как мои руки сами натягивают поводья Ангаррад, чтобы встать за спиной мэра…

Со всеми… как все… как один…

МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК?!

Я выругался про себя и повернул ее вместо этого в другую сторону, прочь из этой каши…

Но солдаты все равно шли, даже когда один и за ним другой падали под ноги остальным, – они шли, теперь двумя короткими шеренгами, стреляя одновременно…

И спаклы гибли под ружейным огнем, усеивая землю…

А люди отступали спиной вперед…

Мистер О’Хеа поравнялся со мной верхом на коне, стреляя в ту же секунду, что и остальные, а рядом из лесу показался спакл и поднял свою белую палку, целя точно в него, и…

ПРИГНИСЬ! подумал я…

Подумал, но не сказал…

И от меня к нему проскочил жужжащий гул, быстрый, как удар молнии…

И он пригнулся, а спакл выпалил ровно поверх его головы…

Мистер О’Хеа разогнулся и застрелил спакла, а потом повернулся ко мне…

Но спасибо не сказал – вместо этого в глазах у него была белая ярость…

А потом почему-то настала тишина.

Спаклы исчезли. Не убежали, так штобы это можно было заметить, а просто исчезли – вот были и нет, и атака закончилась, и на земле остались мертвые солдаты и мертвые спаклы, и все это заняло вряд ли больше минуты…

Две шеренги выживших солдат стояли идеально ровными линиями: ружья одинаково у плеча, все смотрят в ту точку, откуда противник появился ту самую минуту назад, все готовы стрелять снова…

Все ждут следующего приказа мэра.

Его лицо пылало сосредоточенностью и гневом – настолько, што глазам было больно.

И теперь я знал, што это означает.

Его контроль крепчал.

Он стал быстрее, сильнее, острее.

(но и мой вместе с ним, подумал я, и мой тоже…)

– Вот именно, Тодд, – сказал мэр. – Вот именно.

У меня целая секунда ушла на то, чтобы понять: Шум мой молчал, но он все равно меня слышал…

– Давай возвращаться в город, Тодд, – он улыбнулся мне, впервые за целую вечность. – Возможно, мне пора попробовать кое-что новое.

[ВИОЛА]

– Это просто прекрасно, Уилф, – первое, что я услышала, вывалившись из корабля и зыркая во все стороны в поисках мистрис Койл.

Уилф правил целой телегой громадных канистр с пресной водой, готовясь разгрузить ее у трапа и приступить к раздаче.

– Та ладно. Д’лаем что можем.

– Хоть кто-то делает, – послышалось сзади.

Это Ли рано вернулся с охоты.

– Ты видел, куда ушла мистрис Койл? – тут же спросила я.

– И тебе привет, – расхохотался он и помахал связкой лесных курочек. – Приберегу самую жирненькую для нас. Симоне и Гуманисту достанется та, что поменьше.

– Прекрати его так звать, – нахмурилась я.

Ли оглянулся на Брэдли, который как раз скрывался в корабле. Полукруг наблюдателей у трапа (сегодня их было больше обычного) забормотал, комментируя, и в Шуме нескольких мужчин, Айвена в том числе, снова послышалось это слово. ГУМАНИСТ.

– Он, между прочим, пытается нас спасти, – резко сказала я им. – Всех нас. Чтобы те, кто скоро прилетит, могли жить на этой планете в мире. Вместе со спаклами.

– Ну да, – отозвался Айвен. – А пока он это делает, в упор не видит, что евойное оружие способствует миру куда как быстрее, чем гуманитантарные меры.

– Его гуманитарные меры гарантируют лично тебе, Айвен, долгую жизнь, – отрезала я. – И вообще, занимайся своим чертовым делом.

– Я так смекаю, выживание и есть мое чертово дело, – нарочито громко высказался Айвен, и женщина рядом с ним тут же согласно закивала, с такой самодовольной ухмылкой на грязном лице, что, хоть она и была бледна, как пепел, от той же лихорадки, что и я, и браслет на ней был такой же, мне захотелось отвесить ей оплеуху и хлестать, хлестать по щекам, чтоб не смела на меня никогда так смотреть.

Но Ли уже подхватил меня за руку и тащил прочь, вокруг корабля, на дальнюю сторону, где двигатели – молчаливые, холодные… Единственное место на холме, где никто не рискнул ставить палатку.

– Глупые, узколобые тва… – начала кипятиться я.

– Прости, Виола, – перебил меня Ли, – но я с ними типа как согласен.

– Ли…

– Президент Прентисс убил мою маму и сестру, – сказал он. – Все, что поможет остановить спаклов и его сразу, будет хорошо, как по мне.

– Ты ничем не лучше мистрис Койл, – проворчала я. – А она пыталась убить тебя.

– Я просто хочу сказать, что, если бы у нас было оружие, мы бы показали больше силы…

– …и гарантировали нескончаемую резню на долгие годы.

Он слегка ухмыльнулся (я чуть не взбесилась).

– Ты говоришь совсем как Брэдли. Он один тут толкает такие идеи.

– Да, потому что целый холм голодного и перепуганного люда уж точно сможет предложить взвешенное и рациональное…

Но тут я заткнулась, потому что Ли так на меня смотрел. На мой нос, если быть точной, потому что я видела себя у него в Шуме – как я кричу и злюсь, и нос у меня посередине идет морщинками, как он это всегда делает, когда я вне себя… и вот вокруг этих самых морщинок было такое теплое-теплое чувство…

А потом на весь Шум вспыхнула картинка – я и он, друг у друга в объятиях, и ни на ком никакой одежды, и я увидела светлые волосы у него на груди, которых в реальности никогда не видала, – пушистые такие, мягкие, на диво густые волосы, бегущие дорожкой вниз, до самого пупа, и еще ниже…

– О, черт! – он аж отскочил.

– Ли? – позвала я, но он уже торопился прочь, и весь Шум затопило ярко-желтое смущение, и он бросил через спину: «Я на охоту» – и зашагал еще быстрее…

Я же пошла искать мистрис Койл… почему-то очень остро ощущая, как горит у меня все лицо, – будто я ни с того ни с сего решила покраснеть до корней волос.

[ТОДД]

МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК? –  дергала меня Ангаррад всю дорогу до города (и скакала при этом быстрее, чем я ее просил). МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК?

– Почти приехали, девочка.

В лагерь я въехал на хвосте у мэра, который до сих пор лучился от того, как круто контролировал своих людей только што на дороге. Он слетел с Джульеттиной Радости и бросил поводья ожидавшему нас Джеймсу. Я подъехал следом и соскочил с Ангаррад.

– Ей нужна еда, – быстро сказал я. – И вода.

– Еда у меня наготове, – сообщил он, пока я вел кобылу к палатке. – А на воду у нас паек, так что…

– Нет, – перебил я, как можно скорее расседлывая лошадь. – Ты не понял. Вода нужна сейчас. Мы только што…

– Она что, опять пыталась тебя строить? – осведомился Джеймс.

Я развернулся к нему и уставился в упор. Он улыбался мне, явно не понимая, через што мы сейчас с ней прошли, думая, што вот, пареньком помыкает лошадь… не врубаясь, што я знаю, как с ней обращаться, и што я ей нужен…

– Она у тебя красавица, – он ласково разобрал запутку у нее в гриве, – но босс здесь все равно ты…

Я прямо-таки видел его мысли – он думал о ферме, о лошадях, которые были у них с па, три штуки, все пегой масти с белыми носами… о том, как их забрала армия и больше он их с тех пор не видел, а это наверняка означало, што они уже погибли в битве…

От этой картинки Ангаррад опять обеспокоенно заверещала: МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК?

Ну, и я разозлился еще пуще.

– Стоп, – сказал я Джеймсу. – Иди и принеси ей воды, быстро.

И, даже почти не сознавая, што делаю, я уставился на Джеймса в упор, приналег Шумом, протянул его… схватил…

Взял в кулак его…

Вот прямо его взял, самого…

Я есмь круг и круг есть я…

– Ты что делаешь, Тодд? – он как-то неуклюже махнул рукой перед лицом, словно муху отгонял.

– Воду, – повторил я. – Живо.

От меня пошел гул, поплыл по воздуху…

Я весь вспотел, хоть кругом и стояла холодрыга.

И он почему-то вспотел тоже…

Мокрый стоял и какой-то растерянный…

– Тодд? – Джеймс нахмурил лоб.

И так это у него печально прозвучало, так… ох, не знаю – будто его предали… словно я вторгся внутрь него и принялся там хозяйничать без спросу, што я чуть не прекратил. Я почти сбросил концентрашию, почти убрал эту тянущуюся внутрь типа как руку…

Но только почти.

– Я сейчас принесу ей много воды, – сказал Джеймс (глаза у него остекленели). – Уже иду и несу.

И он ушел к водяной цистерне.

У меня ушло несколько секунд, чтобы отдышаться.

Я сделал это.

Опять сделал.

И как же хорошо мне от этого было.

Как сильно!

– Помогите, – едва слышно прошептал я, и меня так затрясло, што пришлось поскорее сесть.

[ВИОЛА]

Мистрис Койл обнаружилась у целительских палаток с небольшой группой женщин.

Спиной ко мне.

– Эй! – бросила я, надвигаясь с тылу.

Голос после только что случившегося с Ли вышел очень громкий, но чувствовала я себя хуже некуда и гадала, не брякнусь ли сейчас перед ней плашмя.

Мистрис Койл обернулась. С ней были трое; мистрис Надари и мистрис Брэйтуэйт до сих пор не потрудились сказать мне ни слова – с тех самых пор, как Ответ занял вершину холма, но я смотрела не на них.

А на Симону.

– Тебе надо сейчас быть в постели, моя девочка, – сказала мистрис Койл.

– Не смей спрашивать, готова ли я к чему-то там, а потом вот так разворачиваться и уходить! – вызверилась я.

Мистрис Койл обменялась взглядом с остальными. Симона кивнула.

– Очень хорошо, моя девочка. Если ты твердо хочешь все знать…

Я все еще свирепо пыхтела и уже начала догадываться по ее тону, что это знание мне совсем не понравится, но тут она протянула руку… словно спрашивая, можно ли взять мою. Я не дала. Она медленно двинулась прочь, и я вместе с ней; две остальные мистрис с Симоной шли позади, словно какие-то телохранители.

– Мы тут обсуждали одну теорию, – начала мистрис Койл.

– Мы? – я недовольно оглянулась на Симону, которая до сих пор не сказала ни слова.

– Которая, боюсь, с каждым днем делается все обоснованней…

– А сразу к делу можно? – огрызнулась я. – День был долгий, а я не слишком здорово себя чувствую.

Она коротко кивнула.

– Очень хорошо, моя девочка. Мы приходим к выводу, что от этих браслетов лекарства, возможно, и нет.

Она остановилась и посмотрела на меня в упор.

Я машинально тронула больную руку здоровой.

– Что?

– Мы уже десятки лет имеем дело с этой напастью. Они были и в Старом свете, прости господи… бывало, что из чистой жестокости или шалости ради одни люди вот так клеймили других. И, увы, нам не удалось найти больше ни одного случая – даже у Симоны в вашей базе данных, а она, ты знаешь, очень велика – вот такой инфекции, как у тебя. И не только у тебя.

– Но как…

И тут я осеклась – потому что поняла, на что она намекает.

– Ты хочешь сказать, что мэр что-то туда добавил. Что-то новое.

– Это был бы хороший способ искалечить огромное количество женщин, так, чтобы никто не догадался…

– Но мы бы услышали, – возразила я. – У мужчин же есть Шум, кто-то где-то наверняка бы выдал…

– Подумай головой, моя девочка. Вспомни историю. Вспомни, как были уничтожены все женщины Прентисстауна.

– Он утверждает, что они покончили с собой, – брякнула я, сама понимая, как жалко это звучит.

– Мы нашли химические вещества, которые даже я не в силах идентифицировать, – вмешалась Симона. – Мы столкнулись с реальной опасностью, Виола. И с очень серьезными последствиями.

От того, как она произнесла это слово – последствия, – у меня стало нехорошо в животе.

– И с каких пор ты так внимательно прислушиваешься к мнению мистрис? – ядовито осведомилась я.

– С тех пор как поняла, как опасен может быть этот человек для тебя и других заклейменных женщин, – очень серьезно ответила она.

– Будь очень осторожна, Симона, – сказала я. – Она умеет заставить других делать то, что ей нужно, – я метнула недобрый взгляд на мистрис Койл. – Например, чтобы общественность села полукругом и начала судить других.

– Моя девочка! – возмутилась мистрис Койл. – Я никогда…

– Что тебе от меня надо? – в лоб спросила я. – Что ты хочешь, чтобы я со всем этим сделала?

Мистрис Койл раздраженно вздохнула.

– Мы хотим знать, не известно ли чего твоему Тодду. Такого, что он нам не говорит.

Я покачала головой, даже не дослушав.

– Он бы мне сказал. В ту же секунду, как увидел эту штуку у меня на руке.

– Но он может выяснить, моя девочка? – голос у нее был напряженный. – Он поможет нам выяснить?

У меня где-то секунда ушла на переваривание. Зато когда до меня дошло…

– А! Теперь мне все понятно.

– Что понятно? – подняла брови она.

– Тебе нужен шпион, – я свирепела на глазах, и с каждым градусом бешенства голос набирал силу. – Опять старые трюки, да? Старая добрая мистрис Койл, которой лишь бы нахапать побольше власти!

– Нет, моя девочка, – быстро сказала она. – Мы обнаружили вещества…

– Ты что-то задумала, – оборвала ее я. – Все это время, пока ты отказывалась говорить про первое перемирие, ждала, пока мэр сделает свой ход, а теперь собираешься использовать Тодда, как раньше использовала…

– Она смертельная, моя девочка, – сказала она. – Эта инфекция смертельна.

[ТОДД]

– Стыд уйдет, Тодд, – мэр появился у меня за спиной в своей обычной манере, пока я смотрел вслед Джеймсу (он так и топал от меня через лагерь за неположенной водой для Ангаррад).

– Ты сделал это со мной, – выговорил я, все еще дрожа с головы до ног. – Ты вложил это мне в голову и заставил…

– Ничего подобного я не делал, – возразил он. – Просто указал тебе путь. А прошел по нему ты уже исключительно сам.

Я не ответил. Потому што знал – это правда.

(но этот гул, который я все время слышу…)

(притворяясь, што его там нет…)

– Я тебя не контролирую, Тодд, – мягко продолжал он. – Таков был один из пунктов нашего договора, и я его соблюдаю. Ты просто открыл в себе силу, про которую я давно уже говорил, что она у тебя есть. Видишь ли, в ее основе лежит желание. Ты хотел, чтобы это произошло. В этом-то и весь секрет.

– Ничего подобного, – возразил я. – Желание есть у всех, но они же не бегают по округе, контролируя других без спросу.

– Так это потому, что большинство людей хотят, чтобы им говорили, что делать, – он окинул взглядом площадь с россыпью палаток, с толпами солдат, городских… – Люди всегда твердят, что им нужна свобода, но что им на самом деле нужно, так это свобода от горестей. Если их проблемами буду заниматься я, они охотно предоставят мне говорить им, что делать.

– Некоторые люди, – покачал головой я. – Но далеко не большинство. И не все.

– О, конечно. Не ты. Что парадоксальным образом дает тебе возможность контролировать других. В этом мире есть два вида людей, Тодд. Они, – он обвел жестом армию, – и мы.

– Не смей включать меня в это «мы».

Но он просто ухмыльнулся в ответ.

– Ты уверен? Думаю, все спаклы связаны друг с другом через Шум – слиты в единый голос. Почему ты думаешь, что у людей это не так? И нас с тобой, Тодд, объединяет то, что мы знаем, как этим голосом пользоваться.

– Я не собираюсь становиться таким, как ты, – отрезал я. – И я никогда не буду таким, как ты.

– Нет, – согласился он, но глаза его сверкнули. – Полагаю, ты будешь лучше.

А потом вспыхнул свет…

Ярче любого электрического в любом месте города…

На всю площадь полыхнул…

Так близко к армии, как только можно подобраться, не оказавшись посреди нее…

– Цистерна! – мэр уже бежал туда. – Они атакуют водяную цистерну!

[ВИОЛА]

– Смертельная?

– Уже четверо умерли, – кивнула мистрис Койл. – Еще семеро не протянут до конца недели. Пока мы всё замалчиваем, чтобы не началась паника.

– Это только десять человек из тысячи, – сказала я. – Те, кто и так был слаб или болен…

– Хочешь проверить эту гипотезу своей собственной жизнью? Или жизнью любой из заклейменных женщин в этом лагере? Даже ампутация руки и та не сработала, Виола! Как по-твоему, это нормальное течение инфекции?

– Если ты спрашиваешь, верю ли я в то, что ты мне врешь, лишь бы только заставить сделать по-твоему, то что я отвечу, как ты думаешь?

Мистрис Койл сделала нарочито медленный глубокий вдох, словно пытаясь взять себя в руки.

– Я – лучшая целительница здесь, моя девочка, – голос у нее был полон такого чувства, что едва не рассыпал искры. – И я не смогла спасти этих женщин, не дать им умереть, – ее взгляд упал на мой собственный браслет. – И, возможно, не смогу спасти никого с этой штукой.

Я снова машинально потрогала больную руку и ощутила, как ее дергает жаром.

– Виола, – тихо сказала Симона. – Этим женщинам действительно очень плохо.

Нет, подумала я. Нет…

– Ты не понимаешь, – затрясла головой я. – Она всегда так делает. Превращает маленькую правду в громадную ложь, чтобы заставить тебя делать то, что ей надо…

– Виола, – рявкнула мистрис Койл.

– Нет, – я повысила голос, думая вслух. – Я не могу рискнуть и дать тебе оказаться правой. Если ты врешь, это очень умное вранье – ведь, если ошибаюсь я, мы все умрем. Так что да, хорошо, я постараюсь разузнать что-то у Тодда.

– Спасибо тебе! – горячо воскликнула она.

– Но, – перебила ее я, – я не стану просить его шпионить для тебя. И ты сделаешь то, что я хочу, в ответ.

Ее глаза так и забегали по моему лицу, пытаясь понять, насколько я это серьезно.

– Сделаю что? – спросила она наконец.

– Ты прекратишь от меня бегать и расскажешь, шаг за шагом, все, что сделала в прошлый раз, чтобы заключить мир со спаклами. А затем ты поможешь мне начать весь процесс с начала. Никаких больше проволочек, никаких выжиданий. И начнем мы завтра.

Некоторое время я наблюдала, как лихорадочно крутятся у нее шестеренки в попытке извлечь из этого расклада хоть какое-то преимущество.

– Я скажу тебе, что…

– Никаких сделок, – резко сказала я. – Ты сделаешь все, что я сказала, или не получишь ничего.

Пауза на сей раз была очень короткой.

– Договорились.

А в следующую секунду из корабля послышался крик. По трапу с грохотом ссыпался Брэдли в облаке вопящего Шума.

– Там что-то происходит в городе!!!

[ТОДД]

Мы ринулись к водяной цистерне. Солдаты впереди расступались, пропуская нас, даже если стояли спиной…

Даже на бегу я слышал, как мэр работает у них в головах, приказывая дать дорогу, убраться из-под ног…

Но вот мы уже там и видим…

Цистерна качалась.

Одну опору почти оторвало взрывом… возможно, одной из этих крутящихся огненных штук, причем с близкого расстояния, потомуш по деревянной бочке расползалось липкое белое пламя – почти жидкое, как сама вода…

Спаклы были повсюду.

Ружья палили во всех направлениях. Спаклы в ответ стреляли из своих белых палок. Люди падали. Падали спаклы. Но главной проблемой было не это.

– ОГОНЬ! – взревел мэр, вбивая это в голову каждого, кто стоял поблизости. – ПОГАСИТЬ ОГОНЬ! НЕМЕДЛЕННО!

Люди начали шевелиться…

Но дальше што-то пошло не так. Што-то пошло капитально не так.

Солдаты первой линии обороны стали бросать ружья и хватать ведра…

Те, кто стоял прямо перед спаклами, на линии огня…

Они просто разворачивались и шли прочь, словно вдруг ослепнув, забыв о битве напрочь…

Но спаклы-то не забыли и не ослепли, и люди теперь гибли десятками, но все равно даже не смотрели, кто это их убивает…

СТОЯТЬ! –  услышал я мысли мэра. ПРОДОЛЖАТЬ СРАЖАТЬСЯ!

Но впереди уже настала путаница. Кто-то из бросивших ружья солдат подбирал их снова… но остальные просто стояли, растерянно пялясь перед собой, словно замороженные, не зная, что им делать дальше…

А потом они просто падали наземь, застреленные кем-то из спаклов…

Лицо мэра чуть не трескалось пополам от какой-то сверхчеловеческой концентрашии… он пытался одновременно заставить одних делать одно, а других – другое, и в результате никто не делал ничего, и люди умирали, а водяная цистерна…

…она уже почти падала…

– Мистер президент?!! – заорал благим матом мистер О’Хеа, врываясь на сцену с ружьем наперевес, и его почти мгновенно оглушило мэрским контролем, вырвавшимся из-под контроля…

Видя, што армия врага в замешательстве, што люди не делают того, што должны… што стреляют лишь немногие из солдат, а остальные просто торчат, как дубы, а огонь уже подползает к провиантскому складу, спаклы…

Господи, я слышал это в их Шуме, даже не понимая слов. От него прямо-таки пахло победой, более великой, более верной, чем они смели надеяться… возможно даже, окончательной победой…

И все это время – нет, меня ничего не держало…

Понятия не имею почему, но, судя по всему, я единственный здесь не застрял у мэра под контролем…

Может, правда, и не было его у меня в голове…

Но времени обдумать эту потрясающую мысль у меня решительно не оставалось…

Я перехватил ружье за ствол и, размахнувшись, двинул мэра прямо в ухо…

Он вскрикнул и начал заваливаться вбок…

Солдаты разом охнули, словно им врезали под дых…

Мэр упал на одно колено, схватился за голову – кровь лилась между пальцами, воздух полнился воем из его Шума…

Но я уже отвернулся от него и орал мистеру О’Хеа:

– Строй восстановить, огонь держать! Быстро, быстро, БЫСТРО!

Я немного чувствовал гул, но, вот честно, не знал, то ли мои слова сработали, то ли он сам понял, что надо делать, но он ринулся к ближайшим солдатам и закричал, приказывая строиться, на плечо, СТРЕЛЯТЬ…

И когда в воздухе снова затрещали выстрелы и спаклы снова принялись падать и отступать, и спотыкаться о своих во внезапной неразберихе, я увидел, как к нам несется мистер Тейт, и не дал ему даже рта раскрыть…

– Погасить огонь! БЫСТРО!

Он бросил один взгляд на мэра – все еще на коленях, все еще в крови, – коротко кивнул и кинулся к другой группе солдат, веля брать ведра, спасать нашу еду и воду…

Мир кругом совсем сорвался с катушек – он орал, визжал, рвался в клочья, а строй солдат уже наступал, давил противника, оттесняя его от воды…

Я стоял над мэром, он – на коленях передо мной, держась за голову, и кровь густо текла и капала по рукам, и нет, я не наклонялся к нему, не проверял, в порядке ли он, я ничего ровным счетом не делал, чтобы ему помочь.

Но я и не бросал его тут одного.

– Ты ударил меня, Тодд, – голос был вязок, как кровь.

– Да тебя надо было ударить, идиот! – рявкнул я. – Из-за тебя бы всех здесь поубивали!

Тут он, наконец, поднял глаза – не отнимая руки от раны.

– Это правда. Ты правильно сделал, что меня остановил.

– Я серьезно!

– Я тоже серьезно, Тодд, – едва выговорил он, тяжело дыша. – В нужный момент, когда в том возникла нужда. Ты повел за собой людей.

Вот после этих слов цистерна и рухнула.

[ВИОЛА]

– Там большая атака, – сообщил Брэдли, когда мы подбежали к нему.

– Насколько большая? – я уже лезла в карман за коммом.

– Один из зондов показал крупную вспышку, а потом…

Он замолчал, потому что до нас донесся новый звук.

Крики на опушке леса.

– Что еще? – гаркнула Симона.

Голоса на краю леса… люди вставали от костров… еще крики…

И вдруг Ли…

Ли…

Он, спотыкаясь, показался из толпы…

Весь покрытый кровью…

Закрывая руками лицо…

– ЛИ!!!

Я уже бежала к нему, так быстро, как только могла, но меня тормозила температура, и я уже теряла дыхание… Мимо меня пронеслись Брэдли и мистрис Койл. Они схватили Ли, уложили его на землю; мистрис Койл с усилием оторвала его ладони от залитого кровью лица…

В толпе истошно вскрикнул еще один голос…

Потому что мы увидели…

Его глаза…

Их больше не было.

Просто не было, и всё…

Выжжены напрочь, остались две кровавые ямы…

Выжжены, будто кислотой…

– Ли, – пролепетала я, падая на колени рядом с ним. – Ли, ты меня слышишь?

– Виола? – он слепо протянул ко мне свои кровавые руки. – Я тебя не вижу! Я не вижу!

– Я здесь! – я схватила эти алые ладони, крепко сжала. – Я здесь!

– Что случилось, Ли? – очень тихо и спокойно спросил Брэдли. – Где остальные из охотничьей партии?

– Мертвы, – отвечал Ли. – Господи, они все мертвы. Магнус погиб.

И мы уже знали, что он скажет дальше, – знали, потому что видели у него в Шуме…

– Спаклы, – произнес он. – Спаклы идут.

[ТОДД]

Опоры цистерны подломились, и огромный металлический контейнер с водой рухнул вниз – почти слишком медленно, чтобы это было по-настоящему…

Он упал на землю, раздавив собой по меньшей мере одного солдата…

И вся наша питьевая вода до последней капли вырвалась оттуда, как стена, как потоп…

И помчалась прямо на нас…

Мэр все еще качался на ногах, все держался за голову.

– БЕГИТЕ! – взревел я одновременно голосом и Шумом, схватился за рукав его драгоценной генеральской униформы, потащил прочь…

Стена воды ударила по улице, выплеснулась на площадь вслед за нами, сшибая с ног солдат и спаклов, смывая палатки и койки в один сплошной суп…

По дороге волна погасила горящий провиантский склад… – но погасила его нашей последней водой…

Я тащил мэра практически волоком, пытаясь убраться с пути потопа, сквозь толпу солдат, на которых я орал: «ШЕВЕЛИТЕСЬ!»…

И они действительно шевелились…

Мы вскочили на крыльцо какого-то дома…

И вода пронеслась мимо, омочив нас аж до колен, – но мимо и спадая с каждой секундой, уходя в землю…

И наше будущее вместе с ней.

И вот уже, почти так же быстро, как пришла, она ушла, оставив болото на площади, полное мусора и тел… всяких тел…

Едва переводя дыхание, я беспорядочно прыгал глазами по этому хаосу (мэр не спеша приходил в себя рядом)…

И тут я увидел…

Ох, нет…

На земле, повернутый водой на бок…

Нет…

Джеймс.

Лицом кверху, уставив глаза в небо…

С дырой в горле.

Я смутно сознавал, што бросил ружье, что побежал к нему, поскальзываясь и плеща по лужам… што упал на колени рядом…

Джеймс, которого я контролировал. Джеймс, которого послал туда безо всякой разумной причины, кроме моего «хочу»…

Которого послал прямиком на смерть.

Нет…

Пожалуйста, нет…

– Да, это чертов позор, что и говорить, – голос мэра у меня за спиной был такой искренний… почти добрый. – Мне очень жаль твоего друга. Но ты спас меня, Тодд. Дважды. Один раз от моей собственной глупости, и другой – от потопа.

Я ничего не ответил. Я не мог отвести глаза от лица Джеймса, такого невинного, такого милого, открытого, дружелюбного… даже теперь, когда от него не было больше ни звука.

Битва покидала город. Ружья мистера О‘Хеа трещали где-то на дальних улицах. Но какая теперь разница?

Они лишили нас цистерны.

Они нас убили.

Я едва расслышал, как мэр вздохнул.

– Думаю, мне пора, наконец, познакомиться с этими твоими поселенцами, Тодд, сказал он. – И, думаю, мне пора устроить хорошую долгую беседу с мистрис Койл.

Я пальцами закрыл Джеймсу глаза, вспоминая, как сделал это для Дэйви Прентисса… чувствуя такую же пустоту в Шуме – я даже «прости» подумать не мог, потомуш этого было ну никак недостаточно, абсолютно никак недостаточно, хоть до конца своей жизни тверди «прости».

– Спаклы решили заделаться террористами, Тодд, – сказал мэр (которого я практически не слушал). – Возможно, для борьбы с террористами нам пригодится другой террорист.

А потом мы оба услышали. Над хаосом, царившим на площади, поднимался еще один РЕВ, совершенно другой, не такой, как весь остальной мир, сейчас целиком состоящий из РЕВА…

Мы машинально повернулись к востоку, к руинам собора, где накренившаяся колокольня все еще неуместно торчала в небо…

И вот над нею-то, очень далеко, вставал на крыло корабль-разведчик.

На краю

[Возвращение]

Я погружен в Голос Земли.

Я нападаю на Расчистку, ощущаю, как стреляет оружие у меня в руках, своими глазами вижу, как умирают их солдаты, ушами слышу рев, крики сражения. Я на утесе, на вершине холма над долиной, но я и в долине, в гуще битвы, проживая ее через голоса воинов, расстающихся с жизнью ради Земли.

Я вижу, как падает водяная цистерна, хотя Земля, оказавшаяся достаточно близко, чтобы увидеть это падение, быстро гибнет от рук Расчистки, и каждая смерть – ужасная прореха, разрыв в голосе Земли, внезапное отсутствие того, что должно быть и чего больше нет, болезненное, тянущее…

Но необходимое…

Необходимое лишь в небольших количествах, показывает Небо, который тоже смотрит вместе со мною. Необходимое, чтобы спасти все тело Земли.

И чтобы покончить с этой войной раньше, чем прибудет КОНВОЙ, показываю в ответ, нажимая на странное слово, которому я его не учил.

Время еще есть, показывает Небо, не отрываясь от города внизу, от голосов, доносящихся оттуда, – их теперь меньше, и в основном они бегут.

Правда? Я удивлен. Откуда он знает?

Но я отталкиваю это недоверие прочь, потому что голос Неба раскрывается предо мной, и я вижу то, чему еще должно случиться сегодня… теперь, когда первая цель – уничтожение запасов воды – достигнута.

Так или иначе, а ход войны нынче переломится.

И вода была только первым шагом.

Тотальное вторжение станет вторым.

Земля далеко не бездействовала эти последние дни. Передовые отряды Земли непредсказуемо атаковали Расчистку, с разных сторон, в разное время, нанося сильные, жестокие удары внезапно и в изолированных друг от друга точках. Земля знает язык деревьев и почвы куда лучше, чем Расчистка, и лучше умеет маскироваться, а их летучие огни не смеют спускаться слишком низко, чтобы Земля не подстрелила.

Правда, Расчистка могла бы стрелять из своих крупных орудий и достать даже Небо – если бы знала, что он наблюдает за ними с такого близкого расстояния.

Но если бы они действительно выстрелили, на них обрушилась бы река – сразу, всей мощью.

Хотя может быть и другая причина. Ведь почему Расчистка, обладая таким мощным оружием, совсем не использует его? Почему допускает, чтобы мы нападали снова и снова, со все возрастающей жестокостью, и не дает сдачи?

Возможно, как мы и надеялись с самого начала, оружие у них кончилось и стрелять больше не из чего.

Хотел бы я быть там, внизу, показываю я, продолжая глядеть через голос Земли. Стрелять из ружья. Стрелять в Нож.

Нет, не хотел бы, возражает Небо. Они сейчас на грани отчаяния. Мы сумели так далеко зайти, потому что они не дали скоординированного ответа.

Ты бы этого хотел, показываю я.

Небо хочет, чтобы Расчистка показала себя.

Мы можем атаковать сейчас, показываю я, волнуясь все больше. У них там настоящий хаос. Если мы ударим сейчас…

Мы будем ждать, показывает Небо. Пока не услышим голоса с дальних холмов.

Дальние холмы. Голоса, ушедшие собирать информацию, уже показали нам, что Расчистка разделилась на два лагеря. Один – в городе внизу, а другой – на вершине холма чуть подальше. Этот второй мы пока оставляли в покое, потому что там, судя по всему, засела Расчистка, которая бежит от битвы, не желает сражаться. Но еще мы знаем, что именно там приземлился корабль… и что могучее оружие, скорее всего, стреляло оттуда.

Подобраться достаточно близко, чтобы понять, есть ли у них еще оружие, мы так и не смогли.

Зато сегодня мы выясним это доподлинно.

Земля готова, показываю я, едва в силах сдержать возбуждение. Она готова к атаке.

Да, показывает Небо. Земля готова.

Я вижу их у него в голосе.

К северу от города и к югу от него собираются части Земли – они медленно стягивались туда все последние несколько дней, по тропам, о которых Расчистка и понятия не имеет, держась на достаточном расстоянии, чтобы враг не мог их услышать.

А еще в голосе Неба я вижу другой отряд, многочисленный, скрытый, но готовый и ждущий на дальних холмах.

Прямо сейчас, в этот самый момент Земля готова обрушиться на Расчистку во всей своей мощи.

И уничтожить ее всю.

Мы подождем вестей с дальних холмов, снова показывает Небо, на сей раз тверже. Терпение. Воин, ударивший слишком рано, – это мертвый воин.

А если голоса покажут то, что мы хотим?

Он взглянул на меня – глаз блеснул, и этот блеск распространился на голос… который вырос до размеров целого мира, показывая все, что грядет, что намерено случиться… все, что я так хочу считать правдой.

Если, показывает он, голоса с дальних холмов подтвердят, что Расчистка действительно потратила все свое большое оружие…

…то война завершится сегодня, заканчиваю я. Нашей победой.

Он кладет руку мне на плечо, окружает своим голосом, согревает меня им, втягивает в голос всей Земли.

Если, и только если, показывает он.

Если, и только если, показываю в ответ.

И совсем тихо, так, что слышу, возможно, лишь я в целом мире, он показывает: Теперь Возвращение доверяет Небу?

Да, показываю я без малейших колебаний. Прости мне мои сомнения.

В животе у меня щекочется ощущение пророчества и будущего, ощущение, что все случится сегодня, что оно точно случится, и все, что я хочу навлечь на Расчистку, уже здесь и ждет – передо мной, перед нами всеми, что Бремя наконец-то будет отомщено, и мой один особенный будет отомщен, и я тоже буду отомщен…

Внезапный рев разрывает ночь пополам.

Что это? – показываю я и уже чувствую, как его голос ищет, тянется сквозь ночь, глядя и глазами тоже… ищет источник звука и чувствует, как волной поднимается ужас – еще одно оружие, – что мы ошиблись, мы просчитались…

Там, показывает он.

Вдалеке, совсем маленький отсюда, над вершинами дальних холмов…

Корабль подымается в воздух.

Мы смотрим, как он неторопливо взмывает во тьму, словно речной лебедь – первыми тяжелыми ударами крыльев…

Ближе! – требует Небо. Неужели нет ни одного голоса ближе?

Корабль – не больше чем маленький огонек в ночи – начинает медленный круг над вершиной холма, кренясь на вираже. Снизу вспыхивает свет и падает в лес, и разгорается ярче среди деревьев, а секунду спустя доносится БУММ и катится через долину к нам.

А за ним с дальних холмов приходят голоса.

Небо издает клич, и мы с ним вдруг оказываемся среди вспышек, падающих с корабля… под гулкими, разрывающими лес взрывами. Вспышки отовсюду, со всех сторон, от них невозможно убежать, весь мир рвется на части. Глаза Земли видят эти вспышки, она чувствует боль, а потом ее голоса гаснут один за другим, словно кто-то затоптал костер…

Я слышу, как Небо посылает категорический приказ отступить.

Нет! – кричу я.

Небо бросает на меня пронзительный взгляд.

Ты предпочтешь, чтобы их всех убили?

Они ХОТЯТ умереть, и сейчас у нас есть шанс…

Небо бьет меня по лицу тылом ладони.

Я шатаюсь и чуть не падаю; боль отдается во всей голове сразу. Я изумлен.

Ты сказал, что доверяешь Небу, было такое? показывает он, и гнев у него в голосе сжимает меня с такой силой, что мне становится больно.

Ты ударил меня!

БЫЛО ИЛИ НЕТ? Его голос разом вышибает все мысли у меня из головы.

Я отвечаю ему свирепым взглядом, внутри подымается мой собственный гнев… Но да, показываю я.

Значит, ты доверишься мне и сейчас. Он обращается к Путям, ждущим в арке позади. Отзовите Землю с дальних холмов. Земля к северу и югу ждет моих дальнейших указаний.

Пути немедленно доставляют приказы Неба непосредственно ждущей их Земле.

Приказы, отданные на языке Бремени, чтобы я точно их понял.

Приказы отступить…

А не атаковать.

Небо на меня не смотрит, стоит спиной ко мне, но я снова читаю его лучше и четче, чем любая Земля… лучше, возможно, чем Земле вообще полагается читать свое Небо.

Ты этого ждал, показываю я. Ты ждал, что будет еще оружие.

Он все еще на меня не смотрит, но перемена в голосе свидетельствует, что я прав.

Небо не лгал Возвращению, показывает он. Если бы другого оружия не случилось, мы бы сейчас, в эту самую секунду, уже переходили в наступление.

Но ты знал, что оружие СЛУЧИТСЯ. Ты дал мне поверить…

Ты поверил в то, на что надеялся, показывает Небо. И что бы я ни сказал, не лишило бы тебя этой надежды.

Мой голос все еще звенит болью от пощечины.

Прости, что ударил тебя, показывает он.

И в этом сожалении, в этом извинении я все увидел. На кратчайшую секунду – но увидел. Успел.

Словно солнце сквозь облака – вспышка безошибочного света.

Я увидел его до самого дна мирную природу.

Ты хочешь заключить с ними мир, показываю я. Твоя истинная цель – перемирие.

Разве я не показывал тебе обратного? – сурово спрашивает он.

Ты оставил возможность открытой.

Любой мудрый вождь поступил бы так же. Этот урок тебе предстоит ВЫУЧИТЬ. Ты ОБЯЗАН.

Почему? – оторопел я.

Но он уже смотрел обратно, через долину, на вершину дальнего холма, над которой так и парил корабль.

Мы пробудили чудовище, показывает он. И теперь увидим, насколько оно разъярится.

Союз

Говори с врагом

[ВИОЛА]

КОММ ПИСКНУЛ; я сразу поняла, что это Тодд… но я была в целительской на корабле, Ли лежал головой у меня на коленях, и мозгов у меня больше ни на что не хватало.

– Держи его ровно, Виола, – приказала мистрис Койл и схватилась за стену, когда корабль снова тряхнуло.

– Еще один проход, и мы приземлимся, – сообщила по громкой связи Симона.

Через пол снизу доносились негромкие БУММ – это Симона сбрасывала гроздочки, небольшие упаковки бомб, магнитным полем слепленные вместе и разлетающиеся уже в полете, покрывая лес одеялом огня и взрывов.

И снова мы бомбим спаклов.

Когда Ли сказал, что они идут, я помогла затащить его на корабль, где за него сразу же взялись мистрис Койл и мистрис Лоусон. Снаружи даже через шлюзы доносились крики людей, полные ужаса, но и злобы. Представляю себе этот кружок наблюдателей во главе с Айвеном, требующих немедленно сообщить, что Симона и Брэдли намерены делать, – теперь, когда на нас наконец-то напали в открытую.

– Они могут быть ГДЕ УГОДНО! – орал Айвен.

Мистрис Койл дала Ли наркоз, а мистрис Лоусон принялась вымывать нескончаемую кровь из его изувеченных глазниц. На борт, препираясь между собой, ворвались Симона и Брэдли. Первая отправилась в рубку, а второй заглянул к нам.

– Мы поднимаемся.

– Я занята здесь, – не глядя на него, бросила мистрис Койл.

Брэдли открыл панель и достал небольшое устройство.

– Гироскопический скальпель, – сказал он. – Будет резать ровно, даже если корабль перевернется.

– Так вот что это было, – кивнула мистрис Лоусон.

– Снаружи все плохо? – полюбопытствовала я.

Брэдли в ответ только нахмурился, но весь Шум был полон людей, что-то орущих ему в лицо и обзывающих Гуманистом.

Некоторые плевали в него.

– О, Брэдли… – вырвалось у меня.

– Будем держаться, – сказал он, но к Симоне в рубку не пошел и остался с нами.

Обе мистрис работали как одержимые. Я уже и забыла, какое это невероятное зрелище: мистрис Койл, занятая делом. Яростная, предельно сосредоточенная; все внимание отдано спасению жизни… Двигатели ожили, корабль медленно поднялся над землей, накренился вбок, огибая холм… Внизу начали рваться первые бомбы.

А мистрис Койл все работала.

Через какое-то время Симона завершила последний проход. Шум Брэдли наливался жаром при мысли о том, что нас ждет на холме, когда двери откроются.

– Что, настолько плохо? – спросила мистрис Койл, аккуратно затягивая последний стежок.

– Они даже не подумали пойти и забрать тела погибших, – проворчал Брэдли. – Только требовали применить силу и прямо сейчас.

Мистрис Койл ушла к раковине и стала мыть руки.

– Они будут удовлетворены. Вы выполнили свой долг.

– Так это теперь и есть наш долг? – ядовито осведомился Брэдли. – Бомбить врага, которого мы даже в лицо не видели?

– Вы уже вступили в эту войну, – спокойно сказала мистрис Койл. – И выйти из нее вот так запросто не получится – пока на кону человеческие жизни.

– Чего ты как раз и хотела.

– Брэдли, – мой комм снова пискнул, но я не могла, просто не могла пока взять и отпустить Ли, – они же напали на нас.

– После того как мы напали на них, – упрямо возразил он. – А потом они на нас, а потом мы на них и так далее, пока в живых не останется никого.

Я опустила глаза на лицо Ли – на то, что еще можно было увидеть подо всеми бинтами и пластырями: кончик носа торчит, рот раскрыт и тяжело дышит, светлые волосы у меня под пальцами, слипшиеся от крови… Болезненный жар кожи, вес бесчувственного тела…

Он уже никогда не будет прежним… никогда, никогда, и от этой мысли у меня перехватило горло и стало больно в груди.

Вот что делает с людьми война. Прямо здесь, у меня в руках – вот она.

Война.

У меня в кармане снова пикнул комм.

[ТОДД]

– На нейтральной территории? – мэр вопросительно поднял бровь. – Это, интересно, где?

– Старый дом исцеления мистрис Койл, – сказал я. – Так сказала Виола. Мистрис Койл и люди с корабля поселенцев встретятся с тобой там на рассвете.

– Ну, не то чтобы нейтральная, – покачал головой мэр. – Но ход умный, что есть, то есть.

Он ненадолго задумался, поглядывая на доклады от мистера Тейта и мистера О’Хеа у себя на коленях, – о том, насколько ужасно положение дел.

Оно было просто из рук вон.

Площадь вся лежала в руинах. Половину палаток смыло водой из рухнувшей цистерны. Моя, к счастью, оказалась слишком далеко, и с Ангаррад тоже все было в порядке, но все остальное… все остальное превратилось в промокший мусор. Одна из стен провиантского склада рухнула под напором воды; мэр послал туда людей – посмотреть, што осталось и как скоро нам настанет конец.

– Они от нас реально камня на камне не оставили, Тодд, – произнес мэр, хмуро глядя в бумаги. – Одной атакой они сократили наши запасы воды на девяносто пять процентов. Даже при самом жестком пайке это четыре дня, не больше. И шесть недель до прибытия кораблей.

– А еда?

– Ну, здесь нам немного больше повезло, – он протянул мне доклад. – Сам смотри.

Я уставился на бумагу. Я даже различил на ней рукописные закорючки мистера Тейта и мистера О’Хеа, разбежавшиеся по странице как эдакие микрокрыски, какие водились у нас на ферме в амбаре: они с такой скоростью носились и извивались, што подымешь, бывало, доску, а они как кинутся врассыпную… – и ни одной разглядеть не успеваешь. Я глядел на страницу и думал, как вообще кто-то может читать – неважно што! – когда все эти чертовы буквы выглядят совершенно по-разному в разных местах, а поди ж ты! – они все равно одно и то же…

– Прости, Тодд, – мэр убрал бумаги. – Я забыл.

Я отвернулся к Ангаррад. Как же, способен он хоть што-то забыть…

– А знаешь, – сказал он (и голос был… даже добрый). – Я мог бы научить тебя читать.

И после этих слов, от которых внутри у меня все разгорелось еще жарче, от стыда и смущения и ярости, мне уже просто захотелось оторвать кому-нибудь голову, и дело с концом…

– Это может быть проще, чем ты думаешь. Я уже некоторое время разрабатываю способы использовать Шум для обучения и…

– Это што, в благодарность за спасение твоей жизни? – нарочно громко осведомился я. – Не хочешь оставаться в долгу?

– Думаю, тут у нас равный счет, – сказал он. – Кроме того, стыдиться совершенно нечего…

– Давай ты просто заткнешься, ладно?

Он смотрел на меня целую долгую секунду.

– Ладно, – ответил мягко. – Я не хотел тебя расстраивать. Передай Виоле, что я встречусь с ними на их условиях, – он встал. – И еще. Что я приду в сопровождении одного лишь тебя.

[ВИОЛА]

– Это как-то подозрительно звучит, – сказала я в комм.

– Я знаю, – кивнул Тодд. – Я думал, он станет спорить, а он возьми да и согласись. На все.

– Мистрис Койл всю дорогу говорила, что он сам к ней придет. Похоже, она была права.

– И почему меня это не радует, а?

Я немного посмеялась и, как следствие, раскашлялась.

– Ты как там? – тут же спросил Тодд.

– В порядке, в порядке, – быстро ответила я. – А вот кто меня беспокоит, так это Ли.

– А он как?

– Стабильно, но все равно плохо. Мистрис Лоусон снимает его с седации, только чтобы покормить.

– Исусе, – простонал Тодд. – Скажи ему, што я типа привет передавал, – он посмотрел куда-то вправо. – Да, черт побери, еще минуту! – вернулся ко мне. – Мне идти пора. Мэр хочет поговорить про завтра.

– Мистрис Койл тоже наверняка захочет, – согласилась я. – Увидимся утром.

Он застенчиво улыбнулся.

– Так хорошо будет увидеть тебя. По-настоящему, в смысле. Таак долго… Уже так долго…

Я сказала «пока», и мы прервались.

Ли крепко спал на соседней койке. В углу сидела мистрис Лоусон, каждые пять минут проверяя его состояние на корабельных мониторах. Меня она тоже проверяла: новая программа лечения инфекции от мистрис Койл была привязана к четким временным интервалам. Инфекция, кстати, благополучно плевала на нее и, кажется, уже перекинулась на легкие.

Смертельная, сказала про нее мистрис Койл.

Смертельная.

Если она, конечно, говорила правду… если не преувеличивала, чтобы заставить меня помогать.

Вот именно поэтому я, собственно, и не сказала Тодду, как скверно себя чувствую на самом деле. Потому что, если он расстроится (а он точно расстроится), мне придется начать думать, что… оно, возможно, все правда.

Вошла мистрис Койл.

– Как ты себя чувствуешь, моя девочка?

– Лучше, – нагло соврала я.

Она кивнула и пошла смотреть Ли.

– Они что-нибудь ответили?

– Мэр согласился на все, – я опять закашлялась. – Он придет один. Только он и Тодд.

Мистрис Койл усмехнулась (не особенно весело).

– Да, самодовольства ему не занимать. Уверен, что мы не причиним ему вреда, и решил сделать из этого шоу.

– Я сказала, мы сделаем то же самое. Ты, я, Симона и Брэдли. Мы запрем корабль и поедем на место верхами.

– Превосходный план, моя девочка, – она проверяла мониторы. – Плюс отряд вооруженных женщин Ответа. За пределами видимости, конечно.

– Стало быть, никаких добрых намерений с самого начала, – нахмурилась я.

– Да когда же ты начнешь, наконец, учиться? – вздохнула она. – Добрые намерения не значат ничего, пока они не подкреплены силой.

– Это означает бесконечную войну.

– Возможно, – кивнула она. – Но это также и единственная дорога к миру.

– Вот в это я совершенно не верю, – отрезала я.

– Что ж, продолжай не верить, – пожала плечами она. – Кто знает, возможно, победишь ты, а не я.

Она развернулась и пошла к двери.

– До завтра, моя девочка.

Но по голосу было ясно, как она предвкушает это самое завтра.

День, когда мэр придет к ней сам.

[ТОДД]

Мы с мэром ехали по дороге к дому исцеления. Еще не рассвело, кругом висела холодная тьма. Мимо проплывали смутные силуэты домов и деревьев, которые я видел каждый день, пока ездил в монастырь вместе с Дэйви.

Я впервые здесь был без него.

МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК, подумала Ангаррад, и у нее в Шуме я увидел Желудя… Дэйви всегда ездил на нем и пытался звать Буреломом… а теперь на Желуде ездит Виола, и он тоже, наверное, там будет.

А Дэйви – нет. Дэйви больше нигде никогда не будет.

– Ты думаешь о моем сыне, – заметил мэр.

– Заткнись насчет него, – брякнул я почти машинально, потом задумался. – Почему ты до сих пор меня читаешь? Больше никто не может.

– Ну, я же не кто попало, Тодд.

Попробуй сказать это еще раз, подумал я, просто штобы посмотреть, услышит ли он.

– Но ты вообще-то прав, – он натянул поводья Джульеттиной Радости. – Ты проделал великолепную работу. Ты усвоил навык быстрее, чем кто угодно из моих капитанов. Кто знает, чего ты достигнешь дальше?

И он ухмыльнулся мне почти с гордостью.

Солнце должно было встать прямо в конце той дороги, по которой мы ехали, – но пока не встало. Так, легкая розовость в небе. Мэр настоял, чтобы мы приехали на место первыми… чтобы это мы ждали вторую сторону, когда она прибудет на переговоры.

Он, я и следующий на расстоянии отряд.

Вот и два сарая, отмечающие поворот к дому исцеления. Мы свернули и поехали к пустой реке. Обогнув последний угол – небо было все еще темное, – мы увидели…

Нет, не совсем то, чего ожидали. Не дом исцеления, в который можно зайти и устроить собрание, – лишь обугленный деревянный остов: крыши нет, по лужайке раскидан обгорелый мусор. Я первым делом подумал, што спаклы сожгли его… но потом вспомнил: это Ответ взрывал все на своем пути, наступая на город, – свои собственные здания в том числе. Ну, и то, што мэр превратил его в тюрьму, наверняка сыграло свою роль – никто больше не придет сюда за исцелением. Только не в это место.

Второй сюрприз состоял в том, што они уже были там. Ждали нас. На подъездной дорожке.

Виола на Желуде, сбоку от запряженной волами телеги с темнокожим мужчиной и сурового вида женщиной, которая могла быть только мистрис Койл. Не один мэр так рвался прибыть первым.

Я почувствовал, как он ощетинился рядом, но мгновенно спрятал реакшию. Остановился, глядя на них в упор.

– Доброе утро, – поздоровался мэр. – Виолу я знаю, а это, разумеется, знаменитая мистрис Койл… Но не уверен, что имею честь быть знакомым с джентльменом.

– За деревьями у нас вооруженные женщины, – выдала Виола, не сказав даже «здрасьте».

– Виола! – воскликнула мистрис Койл.

– У нас пятьдесят мужчин дальше на дороге, – сказал я. – Он говорит, нам полагается объяснить, что это типа для защиты от спаклов.

Виола кивнула на мистрис Койл:

– Она только сказала, что нам полагается врать.

– Это было бы затруднительно, – светло улыбнулся мэр, – потому что я ясно все вижу в Шуме у джентльмена, которому, вынужден повториться, я не представлен.

– Брэдли Тенч, – сказал мужчина.

– Президент Дэвид Прентисс, – отрекомендовался мэр. – К вашим услугам.

– Ну, а ты можешь быть только Тоддом, – заявила мистрис Койл.

– А ты – той, которая пыталась убить меня и Виолу, – я, не мигая, выдержал ее взгляд.

– Уверена, я здесь сегодня не единственная, кто в этом повинен, – улыбнулась в ответ она.

Мистрис Койл оказалась меньше ростом, чем я думал. А может, это я – больше. После всего, што, по рассказам Виолы, она сделала – командовала армиями, взрывала полгорода, собиралась стать новым главой города, – я ждал увидеть какую-то великаншу. А она…

Довольно коренастая, как большинство людей на этой планете… А как еще ты можешь выглядеть, когда приходится все время работать пропитания ради? Но вот эти ее глаза… – смотрят на тебя, и ясно, что никаких возражений они не потерпят, ни при каких обстоятельствах… они даже сомневаться, скорее всего, не умеют, даже когда следовало бы. Может, такие глаза у великанш как раз и бывают?

Я подъехал на Ангаррад поближе к Желудю, штобы как следует поздороваться с Виолой… уже чувствуя ту теплую волну, какая всегда меня накрывает при виде нее… – и увидел, как скверно Виола выглядит. Какая она бледная и…

Виола смотрела на меня – озадаченно, вопросительно, наклонив голову набок.

Я понял, что она пытается меня читать.

И не может.

[ВИОЛА]

Я уставилась на Тодда. И смотрела, смотрела, смотрела…

Я не слышала его.

Совсем.

Я думала, что это все ужасы войны, травма, шок – что это они довели его до этой размытости… Но на сей раз оно было по-другому.

Почти тишина.

Как у мэра.

– Виола? – прошептал он.

– Я так понимаю, в вашей партии должно быть четыре человека? – светски заметил мэр.

– Симона решила остаться на корабле, – сообщил Брэдли, и (хотя я не сводила глаз с Тодда) его оглушительный Шум был доверху набит Айвеном и прочими… и они угрожали учинить бунт и насилие, если их бросят тут одних без возможности себя защитить.

Симоне пришлось остаться в лагере. По-хорошему оставаться надо было Брэдли – его Шум и так каждую секунду выдавал все и обо всех, – но те, на холме, во главе с Айвеном, отказались терпеть, чтобы их защищал какой-то Гуманист.

– Весьма прискорбно, – посочувствовал мэр. – Горожане явно соскучились по сильному лидеру.

– Это только один способ понимать ситуацию, – отозвался Брэдли.

– И вот они мы, – подхватил мэр, – встретились, чтобы задать курс будущего развития всему этому миру.

– Да, вот они мы, – согласилась мистрис Койл. – Так что давайте начинать, никто не против?

И она заговорила.

И ее слова были таковы, что даже меня заставили отвлечься от Тодда.

– Ты – преступник и убийца, – заявила она мэру голосом, спокойным, как камень. – Ты устроил геноцид спаклов и тем самым навлек войну на всех нас. Ты посадил в тюрьму, обратил в рабство, а затем навечно заклеймил всех женщин, до которых сумел дотянуться. Ты оказался бессилен остановить спаклов, чьи атаки стоили тебе половины армии. Это только вопрос времени, когда твои люди восстанут против твоего лидерства и решат взамен консолидироваться вокруг превосходящей огневой мощи корабля-разведчика – хотя бы чтобы выжить в те несколько недель, что остались до прибытия остального конвоя.

На протяжении всей этой речи она улыбалась – несмотря на то, с каким выражением уставились на нее мы с Брэдли… и как смотрел на нее Тодд…

А дальше я заметила, что мэр, слушая ее, тоже улыбается.

– Так почему бы, – закончила мистрис Койл, – нам просто не посидеть и не полюбоваться тем, как ты сам себя уничтожаешь?

[ТОДД]

– Ты, – сказал мэр мистрис Койл, спустя одну долгую безмолвную минуту, – преступница и террористка. Вместо того чтобы работать со мной в паре, стараясь превратить Новый Прентисстаун в гостеприимный рай для новых поселенцев, ты планомерно пыталась взорвать его, решив, что пусть он лучше будет уничтожен, чем получит будущее, которое ты не выбрала для него лично. Ты убивала солдат и ни в чем не повинных горожан, ты покушалась на жизнь юной Виолы, которую мы все видим здесь, и думала только о том, чтобы свергнуть меня и самой встать во главе какого-нибудь нового Койлвилля, – тут он кивнул Брэдли. – Команда корабля-разведчика со всей очевидностью лишь нехотя поддерживает тебя – после того как ты манипуляциями добилась, чтобы Виола запустила ту ракету. И сколько огневой мощи еще осталось у корабля? Хватит, чтобы уничтожить сотню тысяч или миллион спаклов?.. – когда они на самом деле будут наступать волна за волной, пока от всех нас не останется ровным счетом ничего? Тебе, мистрис, тоже есть за что ответить – не меньше, чем мне.

И все это время они с мистрис Койл улыбались друг другу.

Брэдли шумно вздохнул.

– Что ж, это было очень весело. А теперь не могли бы мы вернуться к причинам, которые всех нас сюда привели?

– И каковы могли бы быть эти причины? – ласково осведомился у него мэр, словно разговаривал с маленьким ребенком.

– Например, необходимость избежать полного уничтожения, – сказал Брэдли. – Как насчет планеты, на которой хватит места для всех, включая и вас двоих? Конвой сейчас в сорока днях пути отсюда – как насчет благополучного, мирного мира, в котором они смогут спокойно приземлиться? У каждого из нас есть сила. За мистрис Койл стоит преданная лично ей группа, пусть даже меньше количеством и не так хорошо оснащенная, как твоя армия. Наши позиции легче защищать, чем твои, но у нас не хватает места, чтобы поддерживать население, которое с каждым днем делается все беспокойнее. Ты, между тем, стал объектом атак, которые не в силах отразить…

– Да, – перебил его мэр, – военные преимущества объединения наших сил вполне очевидны…

– Я говорю не об этом, – оборвал его Брэдли (его голос и Шум вместе с ним разгорались все горячее – они были такие грубые, сырые и неуклюжие… больше, чем у кого угодно еще, но так и гудели ощущением правоты, уверенности в том, што он делает правильные вещи, и того, сколько выдержки и стойкости у него за этим стоит).

Ей-богу, такое не может не нравиться.

– Я не ваши военные союзы имею в виду, – сказал Брэдли. – Я говорю о том, что у меня есть ракеты, у меня есть бомбы, и я вам обещаю, что преспокойно брошу вас решать ваши мелкие разногласия, если вы немедленно не согласитесь, что обсуждать мы здесь будем одно, и только одно: как совместными усилиями положить конец этой войне. А не выиграть ее.

И на какую-то секунду даже мэр перестал улыбаться.

– Ну, это будет нетрудно, – сквозь кашель заявила Виола. – У нас есть вода, у вас – еда. Мы обменяем то, что есть, на то, что нужно. Мы покажем спаклам, что объединились, что никуда не идем и что хотим мира.

Но все, што я видел, пока она это говорила, – это как дрожит моя Виола на утреннем холоде.

– Согласна, – подала голос мистрис Койл, явно довольная тем, как развивается эта история. – И в качестве первого пункта переговоров не будет ли президент так любезен сообщить нам, как обратить действие браслетов, которые в данный момент, в полном, я полагаю, соответствии с его первоначальным намерением, убивают всех женщин, на которых надеты.

[ВИОЛА]

– ШТО? – взревел Тодд.

– Я понятия не имею, о чем она говорит, – быстро сказал мэр, но на лице у Тодда уже бушевала буря.

– Это только теория, – вмешалась я. – Они еще ничего не доказали.

– И ты чувствуешь себя просто отлично, правда? – осведомилась мистрис Койл.

– Нет, но я не умираю.

– Это потому что ты молодая и сильная, – кивнула мистрис Койл. – Не всем женщинам так повезло.

– Эти браслеты – из самого обычного набора для скота, который хранился в Убежище, – решительно заявил мэр. – Если ты утверждаешь, что я их как-то модифицировал с целью убивать женщин, то ты жестоко ошибаешься, и я почитаю себя серьезно оскорбленным…

– Только не смей пыжиться в моем присутствии! – перебила мистрис Койл. – Ты убил всех женщин до одной в старом Прентисстауне…

– Женщины старого Прентисстауна совершили самоубийство, – возразил мэр, – так как проигрывали войну, которую сами же и начали.

– Што?! – снова воскликнул Тодд, впиваясь в него взглядом, и тут я поняла, что он, судя по всему, сейчас впервые услышал мэрскую версию событий.

– Прости, Тодд, – повернулся к нему мэр. – Но я тебе не раз говорил: то, что тебе известно, – неправда…

– Бен рассказал нам, как все было! – закричал Тодд. – И даже не пытайся теперь из всего этого вывернуться! Я не забыл, што ты за человек, и если ты причинил хоть какой-то вред Виоле…

– Никакого вреда я Виоле не причинял, – с силой произнес мэр. – Я ни одной женщине намеренно вреда не причинял. И раз ты помнишь все, значит, помнишь и то, что я прибегнул к браслетам лишь после того, как начались террористические атаки мистрис Койл, после того, как она начала убивать невинных горожан, после того, как возникла необходимость отслеживать тех, кто нападал на нас. И если кого и нужно винить в том, что вообще возникла необходимость в идентификационных браслетах…

– В идентификационных браслетах?! – вскричала мистрис Койл.

– …то изволь тыкать пальцем в нее. Если бы я хотел убивать женщин – а это не так, – я бы мог это сделать в тот же миг, как только армия вошла в город. Но нет, я не хотел этого тогда и не хочу сейчас!

– И тем не менее, – вмешалась мистрис Койл, – я – лучшая целительница на этой планете, и эту инфекцию я исцелить не в состоянии. Как думаешь, насколько это похоже на правду?

– Отлично, – мэр смотрел ей прямо в глаза. – В таком случае наше первое соглашение. Ты получаешь полный и неограниченный доступ ко всей имеющейся у меня информации о браслетах и о том, как мы в городе лечим пострадавших женщин, которые, должен заметить, даже близко не в таком ужасающем состоянии, как ты утверждаешь.

Я посмотрела на Тодда, но он явно не знал, что из этого правда и насколько. Теперь я чуть-чуть слышала его Шум – в основном беспокойство и какие-то эмоции в мой адрес… но все еще ничего ясного, такого, как раньше.

Как будто Тодда, которого знала я, там вообще больше не было.

[ТОДД]

– Ты правда в порядке? – спросил я Виолу, подъезжая к ней (остальные пусть себе болтают – чай не маленькие, сами справятся). – Ты уверена?

– Да ну, не о чем беспокоиться. – Она явно соврала, штобы только я не беспокоился (отчего беспокоиться я стал лишь еще больше).

– Виола, если с тобой што-то действительно не так… если что-то случилось…

– Это просто мистрис Койл пытается меня запугать, чтобы я ей помогала …

Но я все это время смотрел ей в глаза, и, вот зуб даю, это была далеко не вся правда. Желудок у меня сжался и куда-то провалился, потомуш если с ней правда што-то случилось, если я ее потеряю, если…

Я есмь круг и круг есть я.

И оно сработало, волнение ушло, все сделалось тише, спокойней… и я понял, што закрыл глаза, а когда их открыл, Виола таращилась на меня в полном ужасе.

– Что ты сейчас сделал? – вскрикнула она. – Тот кусочек твоего Шума, который я еще слышала, просто вдруг взял и исчез.

– Это штука, которую я теперь умею, – отвечал я, не глядя ей в глаза. – Успокаивать себя.

Она удивленно задрала брови, сморщив лоб.

– И ты хочешь, чтобы оно вот так было?

– Это очень хорошее умение, Виола, – я даже чуть-чуть покраснел. – Так у меня хоть пара секретов появится.

– Я думала, ты видел что-то настолько плохое, что у тебя от этого утих Шум, – она покачала головой. – Даже в голову не пришло, что ты можешь делать это специально.

– Я правда видел что-то настолько плохое и даже хуже, – я с трудом проглотил слюну. – От этого оно все прекращается.

– Но где ты этому выучился? Ведь… это он умеет такое проделывать?

– Не волнуйся, – поспешил сказать я. – У меня все под контролем.

– Тодд…

– Это просто инструмент. Ты произносишь внутри эти слова, и оно тебя сосредота́чивает, а потом ты добавляешь к этому намерение и…

Но она решительно покачала головой.

– Это прямо его слова. Он думает, что ты особенный, Тодд. Он всегда так думал. И сейчас пытается обманом затащить тебя в то, чего ты не хочешь… во что-то опасное.

– А ты не думаешь, што я в курсе, насколько ему можно доверять? – спросил я, пожалуй, немного сердито. – Он не может меня контролировать, Виола. Я достаточно силен, штобы дать ему отпор…

– А других контролировать ты уже можешь? – не менее сердито парировала она. – Если уже умеешь умолкать, разве не это будет следующий шаг?

И снова картинка вспыхнула у меня в голове: Джеймс лежит мертвый на площади, и на секунду меня его накрыло, и я не смог стряхнуть… и стыд покатил стремительно вверх, будто рвотный позыв, и я есмь круг и круг есть я…

– Нет, – сдавленно пробормотал я. – Этого я не могу. Это плохо. Я бы не захотел.

Она дослала Желудя вперед, наши лица сблизились.

– Ты все равно не сможешь его искупить, Тодд, – это прозвучало куда мягче, но от слова «искупить» меня все равно шарахнуло. – Просто не сможешь. Потому что он не раскаялся.

– Да знаю я, – ответил я, все еще на нее не глядя. – Знаю.

Несколько секунд мы молча смотрели, как спорят мистрис Койл и мэр Прентисс.

– Ну, не только, – говорила она. – Мы смогли оценить размер ваших складов по показаниям зонда…

– А внутрь складов ваш зонд заглядывал? – интересовался он. – Потому как эта технология удивила бы даже меня…

Виола кашлянула в ладонь.

– С тобой правда все хорошо, Тодд?

– Ты правда вне опасности от этого браслета? – ответил вопросом на вопрос я.

Ни один из нас не ответил.

Утро, кажется, стало еще холоднее.

[ВИОЛА]

Шел уже невесть какой час переговоров. Солнце успело взобраться высоко на небо. Тодд был не особенно многословен, а всякий раз, как заговорить пыталась я, меня глушил очередной приступ кашля. А Брэдли, мэр и мистрис Койл все спорили, спорили, спорили…

Ну, на самом деле они успели много чего решить. Помимо взаимного раскрытия медицинских данных, дважды в день будет организован транспорт: вода в одну сторону, провиант – в другую. Мэр давал дополнительные перевозочные средства вдобавок к телегам Ответа, а также солдат для обеспечения безопасности. Куда разумнее было бы собраться всем в одном месте, но мэр категорически отказывался покидать город, а мистрис Койл – вершину холма, так что хочешь не хочешь, а изволь таскать еду десять километров в одну сторону, а воду – десять километров в другую.

Ну, хоть какое-то начало.

Брэдли и Симона станут каждый день патрулировать оба лагеря с воздуха, надеясь, что демонстрация силы удержит спаклов от дальнейших атак. И наконец, в качестве последнего достижения, мистрис Койл обязалась отправить отряд лучших женщин-бойцов в город для отражения спачьих диверсий. В помощь мэру, да.

– Но только в качестве защитной меры, – настояла я. – Вы оба будете нащупывать дорогу к миру. А иначе никакого проку ни в чем не будет.

– Нельзя просто перестать драться и считать это миром, моя девочка, – возразила мистрис Койл. – Война не прекращается, даже когда ты ведешь переговоры с противником.

И, говоря это, она смотрела на мэра.

– Совершенно верно, – он ответил ей точно таким же взглядом. – Именно так раньше дела и делались.

– А как ты намерен вести их теперь? – вступил Брэдли. – Ты даешь нам слово?

– Как залог мира – почему бы и нет, – мэр улыбнулся той своей улыбкой. – А когда мир наступит, кто знает, где мы все будем.

– Особенно когда ты умудрился заделаться миротворцем ровно перед прибытием конвоя, – ввернула мистрис Койл. – Только представить себе, какое это произведет на них впечатление.

– А уж какое впечатление на них произведете вы, мистрис, тем, как мастерски привели меня к столу переговоров! – чуть ли не поклонился мэр.

– Если на них кто-то и произведет впечатление, – перебил обоих Тодд, – так это Виола.

– Или Тодд, – покачал головой Брэдли, не дав мне вставить слово, – именно благодаря им это смогло случиться. Хотя, по-честному, если кто-то из вас хочет застолбить себе место в будущем, придется уже сейчас начинать вести себя соответственно. Потому что в данный момент – и всякому объективному наблюдателю это более чем ясно – президент у нас – серийный убийца, а мистрис Койл – террористка.

– Вообще-то я генерал, – поправил его мэр.

– А я – борец за свободу, – подхватила мистрис Койл.

Брэдли лишь улыбнулся невесело.

– Полагаю, на этом можно заканчивать. Мы договорились о том, что начнется сегодня и что будет завтра. Если протянем в том же духе еще сорок дней, у этой планеты, возможно, появится хоть какое-то будущее.

[ТОДД]

Мистрис Койл взялась за поводья и хлестнула волов (УИЛФ? – сказали волы).

– Ты едешь? – бросила она Виоле.

– Езжай, – ответила та. – Мне нужно поговорить с Тоддом.

Ничего другого мистрис Койл и не ожидала.

– Рада была наконец-то познакомиться с тобой, Тодд, – она наградила меня долгим взглядом и отбыла.

Мэр кивком попрощался с ними.

– Как только будешь готов, Тодд, – и послал Джульеттину Радость по дороге медленным шагом, оставив меня наедине с Виолой.

– Думаешь, все это имеет шанс сработать? – она проводила его глазами и крепко закашлялась в кулак.

– Шесть недель до кораблей, – сказал я. – Даже меньше. Назовем это пять с половиной.

– Пять с половиной недель, и все опять изменится.

– Пять с половиной недель, и мы будем вместе.

Но на это она ничего не ответила.

– Тодд, ты уверен, что понимаешь, чем ты с ним занимаешься?

– Со мной он другой, Виола. Не тот свихнутый злодей, каким он когда-то был. Думаю, я смогу держать его в рамках – хотя бы настолько, штобы он нас всех не поубивал.

– Только не пускай его к себе в голову, – сказала она серьезно, как никогда. – Там он опасней всего.

– Нет его у меня в голове, – покачал этой самой головой я. – И я вполне могу сам о себе позаботиться. А ты позаботься о себе, будь добра.

Я попытался улыбнуться, но не вышло.

– Останься в живых, Виола Ид, а? И завязывай с этой болезнью. Если мистрис Койл в состоянии тебя исцелить, делай што хочешь, но заставь ее.

– И вовсе я не умираю, – возразила она. – Если бы умирала, я бы тебе так и сказала.

Мы немножечко помолчали.

– Ты – такая штука… которая для меня очень важна, Тодд. На всей этой планете ты – единственное, что важно.

Я с трудом проглотил слюну.

– Ты тоже.

И оба знали, что мы это серьезно.

Но, когда мы наконец расстались и она поехала в одну сторону, а я – в другую, каждый, бьюсь об заклад, думал, не наврал ли другой про всякое важное…

– Ну-ну, – сказал мэр, когда я поравнялся с ним на дороге в город, – и что ты об этом думаешь, Тодд?

– Если Виола умрет от инфекшии с того браслета, – поделился я, – ты будешь умолять меня тебя убить – после всего, што я тобой сделаю.

– Я тебе верю, – сказал он (РЕВ города уже вставал стеной нам навстречу). – И именно поэтому тебе придется поверить, что я бы никогда этого не сделал.

И, клянусь, он сказал это так, словно это была чистая правда.

– Тебе и по поводу соглашений придется держать слово, – добавил я. – Теперь наша цель – мир. Взаправдашний.

– Ты думаешь, что я стремлюсь к войне ради войны, Тодд, – отозвался он. – Но это не так. На самом деле я хочу победы. А победа иногда означает мир, не так ли? Конвою, может, и не понравится все, что я делал, но, мне так кажется, они прислушаются к человеку, который сумел завоевать мир вопреки всем превосходящим силам.

Которые ты сам же и спустил с поводка, подумал я.

Но вслух не сказал.

Потомуш он опять говорил так, словно это правда.

Может, я действительно на него влияю?

– Ну, а теперь, – сказал мэр, – поехали смотреть, как нам построить новый, мирный мир.

Конец путей

[Возвращение]

Я РАЗГЛАЖИВАЮ НОВЫЙ, свежевыросший лишайник поверх браслета на руке, ласково касаюсь его… Гаснет еще один день. Я сижу один на своем утесе. Рука под браслетом еще болит, напоминает мне, кто я такой и откуда пришел. Каждый день.

Рана никак не исцеляется, но я перестал принимать снадобье Земли от нее.

В этом нет никакой логики, но я почему-то верю, что боль прекратится, только когда вся Расчистка уберется отсюда.

Или, может быть, когда Возвращение наконец разрешит себе исцелиться, показывает Небо, взбираясь на утес рядом со мной.

Идем, показывает он. Время пришло.

Какое время? Для чего?

Мой враждебный тон исторг у него вздох.

Время показать тебе, почему победа в этой битве останется за нами.

Семь ночей прошло с тех пор, как корабль Расчистки разбомбил Землю, и Небо отозвал нашествие.

Семь ночей, пока мы ничего не делали, только наблюдали за докладами наших дальних голосов: вот две группы Расчистки снова вступили в контакт… вот они начали обмен припасами, чтобы помочь друг другу… вот корабль снова поднялся с холма в воздух и облетел всю долину, высоко над армиями… и с той поры стал делать так каждый день.

Семь ночей, пока Небо давал Расчистке копить силы.

А сам ждал мира.

Возвращение не понимает одного, показывает он по дороге через Землю. Что Небо правит один.

Я смотрю на лица Земли, сплетаю их голоса в единый голос – простейшая связь, которая до сих пор так трудна для меня.

Да, показываю, это я всегда знал.

Он останавливается.

Нет, не знал. И до сих пор НЕ ЗНАЕШЬ.

Он открывает мне голос, показывает, что он имеет в виду… что имя «Небо» означает такое же точно изгнание, как и «Возвращение». Что, более того, этого изгнания он не выбирал. Он был просто одним из Земли, когда его взяли и выбрали Небом.

И чтобы это смогло осуществиться, ему пришлось отделиться от голоса.

Я видел, как он был счастлив до этого – счастлив в тесной связи со своими близкими, с семьей, товарищами по охоте, со своей одной особенной – они собирались подарить прибавление голосу Земли, – но потом его от нее оторвали, от них всех оторвали, отделили, вознесли… а ведь он был еще совсем молод, не старше даже…

Чем Возвращение сейчас, показывает он, да.

Небо нависает надо мной, его доспех запекся на солнце, как камень, головной убор тяжко давит на мощную шею и плечи, но они все равно возносят его высоко.

Земля заглядывает глубоко внутрь себя, чтобы найти новое Небо. И отказаться избранный не может. Прошлая его жизнь заканчивается и остается позади, ибо Земле нужно, чтобы Небо заботился о ней, и у Неба не может быть иных привязанностей, кроме нее.

Я вижу его самого у него в голосе – как он принимает на себя новую роль, как берет имя «Небо» и отстраняется от тех, кем отныне будет править.

Ты правишь один, показываю я, ощущая всю тяжесть этого.

Но я не всегда был один, показывает он. Как и Возвращение.

Его голос внезапно нахлынул на меня, и не успел я понять, что происходит…

…как уже был с ним

…с моим одним особенным, в сарае, где мы живем, запертые на ночь нашей хозяйкой из Расчистки, чью лужайку мы подстригаем, чьи цветы поливаем, а овощи растим. Я никогда не знал тех, кто привел меня в мир, так как меня отдали хозяйке еще до того, как у меня появились воспоминания, и знал я по-настоящему только моего одного особенного, ненамного старше меня, он показал мне, как делать работу достаточно хорошо, чтобы нас били пореже, как разжигать костер, стукая друг о друга кремневые осколки, чтобы сделать наш единственный источник тепла…

…мой один особенный давал мне молчать, когда мы таскали на базар хозяйкины овощи и встречали там других из Бремени, и их голоса приветливо тянулись ко мне и от смущения и растерянности забрасывали меня глубоко в меня, и тогда мой один особенный отвлекал их и давал мне стесняться сколько нужно…

…мой один особенный свернулся у меня на животе и кашляет, он болен, у него инфекция, лихорадка… худший признак болезни у Бремени: завидев его, нас тащат к ветеринару Расчистки, и мы пропадаем навсегда. Я прижимаюсь всем телом к моему одному особенному и молю землю, камни, сарай: пожалуйста, пожалуйста, пусть температура упадет, пожалуйста, пусть она упадет…

…мой один особенный и я летней ночью, после целой молодой жизни вместе, моемся в ведре с водой, которое хозяйка выдает раз в неделю, моем себя и друг друга и делаем поразительное открытие – что бывает еще один, другой вид близости…

…мой один особенный молча со мной, после того как Расчистка украла наши голоса, отрезала нас друг от друга, разделила, разбросала по разным берегам, и мы теперь словно пытаемся дозваться через бездну, но слишком далеко, слишком далеко, и мой один особенный медленно, ласково жестами и щелканьем пытается дать мне понять, что…

…мой один особенный приподнимается, и отлетает дверь сарая, и внутри уже Расчистка со своими ружьями и ножами, и мой один особенный заслоняет меня, защищает в этот последний раз…

И Небо отпускает меня, потому что я кричу, и в голосе у меня живой ужас, потому что это снова происходит, снова все по-настоящему…

Ты скучаешь по нему, показывает Небо. Ты любил его.

Они убили моего одного особенного, показываю я, горя, умирая и снова горя. Они забрали его у меня.

Именно поэтому я узнал тебя, когда увидел впервые, показывает Небо. Мы с тобой одинаковые, Небо и Возвращение. Небо говорит от лица Земли, а Возвращение – от лица Бремени. И чтобы делать это, мы вовеки должны быть одни.

Я все еще тяжело дышу.

Зачем ты заставил меня вспомнить все это сейчас?

Потому что очень важно, чтобы ты понял, кто такой Небо, показывает он. Потому что важно ПОМНИТЬ.

Я поднимаю голову.

Почему?

Идем со мной.

Мы идем через лагерь и находим маленькую, ничем не примечательную тропинку, бегущую меж деревьев. В роще видно двух стражей Путей; они склоняют головы в знак почтения к Небу и пропускают нас. Тропинка бежит дальше, подымаясь под внезапным, очень острым углом, ныряет в подлесок, который мгновенно скрывает нас с глаз. Мы лезем вверх, вероятно, на самую высокую точку всей долины… тропинка так узка, что на ней помещается только один из нас.

Иногда Земле приходится хранить секреты от себя самой – это необходимое затруднение, показывает Небо на ходу. Только так становится возможна надежда.

За этим они и создают Небо? Я следую за ним по пятам по каменной лестнице. Чтобы нес за всех бремя того, что должно быть сделано?

Да. Именно за этим. И в этом мы тоже похожи. Он бросает на меня взгляд через плечо. Мы научились хранить секреты.

Плющ ниспадает завесой с ветвей наверху. Своей длинной рукой Небо раздвигает ее, открывая то, что за ней.

Круг Путей стоит на поляне. Пути – части Земли с особенно открытыми голосами, избранные еще в юности, чтобы исполнять обязанности самых быстрых посланников Неба по всему обширному телу Земли, отправляя к цели один только голос. Но сейчас они все стоят лицом внутрь круга, сосредоточив голоса друг на друге, и каждый образует одно звено связи в замкнутом контуре.

Конец Путей, показывает мне Небо. Всю свою жизнь они проводят здесь; их голоса от рождения натренированы только для этого. Здесь, внутри, из голоса можно извлечь секрет и сохранить в безопасности до тех пор, пока он не понадобится снова. В этом кругу Небо оставляет мысли, слишком опасные, чтобы их могла знать Земля.

Он оборачивается ко мне.

И не только мысли.

Он возвышает голос к Концу Путей, и круг чуть-чуть сдвигается, образуя вход.

И я, наконец, вижу то, что внутри.

В центре круга стоит каменное ложе.

На нем лежит человек.

Мужчина из Расчистки.

Он без сознания.

Он видит сны.

Твой источник информации, тихо показываю я, вступая вслед за Небом в круг, который закрывается за нами.

Солдат, показывает Небо. Его нашли на обочине дороги, мертвого от ран, как мы думали. Но потом на самом-самом краю тишины мы услышали его голос, открытый и беззащитный. Мы не дали ему исчезнуть.

Не дали? Как?

Я смотрю на человека – его голос полностью скрыт голосами Путей, отсекающими его от общего голоса, так что секрет никогда не покинет круг.

Если голос можно услышать, его можно исцелить, показывает Небо. Даже если он уже очень далеко от тела. А этот ушел воистину очень далеко. Мы лечили его раны и звали голос, пытаясь вернуть его назад, к себе.

Вернуть его к жизни, показываю я.

Да. И все это время его голос говорил нам разные вещи – вещи, которые обеспечили нам огромное преимущество над Расчисткой. И которые стали еще более ценными, когда Возвращение пришел назад, к Земле.

Я поднял глаза.

Ты уже думал о том, чтобы напасть на Расчистку, до того как я вернулся?

Долг Неба – подготовиться к любой потенциальной угрозе для Земли.

Я снова посмотрел на Источник.

Поэтому ты и сказал, что мы победим.

Голос Источника поведал, что вождь Расчистки на самом деле не заключает настоящих союзов и хочет править сам, один, несмотря ни на какие временные меры относительно дальнего холма. Если будет в том нужда, он предаст без малейших колебаний. В этом их слабость, и эту слабость Земля может использовать. Мы нападем снова, на рассвете. Увидим, выдержит ли их союз наш натиск.

Но ты все равно хочешь заключить с ними мир. Я прожег его взглядом. Я видел это в тебе.

Если это спасет Землю – да. И так же поступит и Возвращение.

Он меня не спрашивает. Он констатирует: да, возвращение поступит вот так.

Именно поэтому я привел тебя сюда, показывает он, возвращая мой голос к человеку. Если будет мир, если на этом все и закончится, я отдам тебе Источник. Ты сможешь сделать с ним все, что захочешь.

Я удивленно воззрился на него.

ОТДАШЬ его мне?

Он уже почти здоров, показывает Небо. Мы не даем ему проснуться, чтобы слушать его ничем не защищенный голос. Его можно разбудить в любой момент.

Но как это удовлетворит мою жажду отмщения? Я снова повернулся к спящему. С какой стати…

Небо зна́ком приказывает Концу Путей освободить место для голоса этого человека…

Чтобы я мог его услышать.

Его собственный голос…

Я подхожу к каменной плите и наклоняюсь к самому лицу спящего – оно очень усталое и покрыто волосами, которые уродуют лица половины Расчистки. Одежда изорвана, на груди – врачебные припарки Земли.

Я слышу…

Мэр Прентисс, говорит он.

Оружие.

Овцы.

Прентисстаун.

И раным-рано поутру…

А потом он говорит…

Он говорит…

Тодд.

Но это же… я оборачиваюсь к Небу.

Да, показывает он.

Я видел его в голосе Ножа!

Да, снова показывает Небо.

Этого человека зовут Бен, мой голос широко распахивается от изумления. И он почти так же важен для Ножа, как его одна особенная.

И если нам придется заключать мир, показывает Небо, то в возмещение всех страданий, которые Расчистка заставила тебя перенести, он будет твой.

Я смотрю на человека…

На Бена…

Он мой, думаю я. Если будет мир, он мой.

Я смогу его убить.

Мирное урегулирование

[ТОДД]

Слышно, как они движутся сквозь деревья. Пока на расстоянии, но довольно быстро.

– Жди, – прошептал мэр.

– Но они же выйдут прямо на нас!

– В том-то и риск, когда играешь наживку, Тодд, – первые, еще туманные лучи зари осветили его лицо.

МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК? –  нервно подала голос Ангаррад внизу, подо мной.

– Все в порядке, девочка, – успокоил ее я.

Если бы еще это было правдой!

ПОДЧИНИСЬ! –  привычно выдала сбоку Джульеттина Радость.

– Заткнись! – хором отрезали мы с мэром.

Он широко мне ухмыльнулся.

И на секунду я ответил ему тем же.

Прошлая неделя выдалась почти отличной – по сравнению с тем, што было до. Обмен едой и водой шел гладко, ни мэр, ни мистрис Койл ни разу ничего не выкинули. Когда не приходится думать, будет ли тебе што пить, как-то автоматически становишься счастливее – закон такой. В лагерях жизнь вошла в свою колею. Город уже снова выглядел как город – почти, и Виола говорила, што и на холме тоже подуспокоились: еще чуть-чуть и будет нормально. Еще она говорила, што чувствует себя гораздо лучше, но на этом малюсеньком экранчике ничего толком не видно… и она каждый день находила какую-то причину нам с ней не встречаться. Короче, я просто не мог не беспокоиться… не думать…

(Я есмь круг и круг есть я)

Но в остальном мне было чем заняться. С мэром… который сделался ну такой дружелюбный! Посещал солдат по всему лагерю, расспрашивал про их семьи, про прежние дома, и на што они надеются после войны, и што думают про новых поселенцев, и так далее и тому подобное.

И с городскими все то же самое.

И мне он тоже постоянно хорошее делал. Заставил ворчливого мистера О’Хеа обустроить мне палатку поудобнее, с койкой помягче и целой кучей новых одеял от холода. Смотрел, штобы Ангаррад регулярно доставалось больше положенного воды и фуража. Сообщал каждый день, што конкретно его врачи делают для исцеления браслетных ран… для того штобы Виола была вне всякой опасности.

Странно это все.

Но здорово.

Все это хорошее стало возможно только лишь потому, што спаклы нас не трогали уже целую неделю. И планировать всякое на случай атаки мы, конечно, не перестали. Через свои зонды Брэдли с Симоной разведали пару способов, какими спаклы могли потихоньку проникать в город, а мэр позаботился о том, штобы хорошенько за ними присматривать. И вместе с нашими новыми союзниками, у которых Шума не было и которые могли беспрепятственно шнырять ночью по лесам, ничем себя не выдавая, приготовил для спаклов несколько сюрпризов.

И вот конкретно сейчас наши приготовления, кажется, решили себя оправдать.

Перед нами вперед бежала небольшая дорога – змеилась через леса к югу от города. И по ней, мы слышали, двигались спаклы – как раз оттуда, откуда и должны были.

И делались с каждой секундой все громче.

– Беспокоиться совершенно не о чем, – бросил мэр, взглядывая вверх, туда, где за кронами деревьев висел в небе зонд. – Все идет совершенно по плану.

Спачий Шум еще немного усилился, стал ровнее и громче – слишком быстрый, штобы в нем можно было различить что-то конкретное.

ТОДД, занервничала Ангаррад. ТОДД!

– Успокой свою лошадь, Тодд, – обронил мэр.

– У нас все хорошо, девочка, все в порядке, – я похлопал ее по боку и натянул малость поводья вбок, штобы мы с ней оказались за колодцекопательной машиной, которую мы с мэром вроде как охраняли.

Я поднял комм повыше.

– Видите что-нибудь на зонде?

– Ничего определенного, – сказала Виола. – Какое-то движение есть, но все такое размытое, что это может быть просто ветер.

– Никакой это не ветер.

– Я в курсе, – она кашлянула в ладонь. – Держись там!

Шум еще маленько вырос…

И еще…

– Вот и они, Тодд, – прошептал мэр. – Они идут.

– Мы готовы, – сообщил комм, но это была уже не Виола.

Мистрис Койл.

И тут-то из тьмы внезапным потопом хлынули спаклы…

На дорожку и бегом – на нас…

Вооруженные, готовые стрелять…

– Ждать, – сказал мне мэр, беря прицел…

Их все больше…

Двадцать, тридцать… штук. Сорок…

И только мы с мэром против них…

– Ждать, – снова приказал мэр…

Весь воздух уже был заполнен их Шумом…

И они все прибывали…

Бежали…

Уже на линии огня…

И вот он, звук, с которым стреляет эта их белая палка…

– Виола! – крикнул я…

– Огонь! – по ту сторону комма скомандовала мистрис Койл.

Деревья по обе стороны взорвались миллионом горящих щепок, прямо через спачьи ряды. Нас с мэром пошатнуло волной воздуха. Мне пришлось изо всех сил вцепиться в поводья, штобы не дать Ангаррад вскинуться на дыбы или сбросить меня наземь…

К тому времени, как мне удалось вернуть крутящуюся кобылу головой в прежнюю сторону, дым уже рассеялся. Повсюду поваленные деревья и горящие пни…

Ни единого спакла…

Только тела на дороге…

Много тел…

– Это что такое, к черту, было? – заорал я в комм. – Оно куда сильнее, чем вы говорили!

– Ошибка в рецептуре, надо полагать, – отозвался голос мистрис Койл. – Я переговорю на эту тему с мистрис Брейтуэйт.

Но она, еть, улыбалась в экран.

– Многовато энтузиазма для первого раза, – поделился мэр, подъезжая ко мне и тоже улыбаясь во весь рот. – Но процесс мирного урегулирования определенно начат.

Сзади донесся еще какой-то шум. Отряд солдат, сидевший в засаде специально на тот случай, если стрясется что-нибудь непредвиденное, быстро маршировал к нам – донельзя счастливый…

Оглашая лес криками «ура!».

И мэр победоносно поехал меж ними, как хотел того с самого начала…

[ВИОЛА]

– Это была резня, – сердито воскликнул Брэдли. – И, по-вашему, она должна была стать прелюдией к мирным переговорам?

– Мы немного передержали смесь, – пожала плечами мистрис Койл. – Первая попытка, что поделать. К следующему разу мы точно усвоим урок.

– К следующему разу? К следующему разу?! – вскипел Брэдли, но она уже вышла из рубки, где мы трое следили за происходящим в лесу с главного экрана.

Симона была снаружи с удаленным проектором, демонстрировавшим картинку в трех измерениях всей нахолмной толпе.

После взрыва оттуда донеслись откровенные овации. Которые еще усилились, когда из корабля выступила мистрис Койл.

– Она специально это сделала, – проворчал Брэдли.

– Разумеется, специально, – кивнула я. – Она всегда так поступает. Дай ей яблоко, так она всю яблоню отхватит.

Я встала с кресла…

И тут же села обратно, так сильно закружилась у меня голова.

– Ты в порядке? – спросил Брэдли, и Шум у него весь затопила забота.

– Как всегда, – отмахнулась я, хотя все было далеко не как всегда.

Интервальная программа лечения мистрис Койл, вообще-то, вполне работала, но сегодня утром лихорадка вернулась с такой яростью, словно решила отомстить за все бесцельно потраченные дни, да так и осталась.

В лагере умерло еще шестеро женщин, все немолодые и нездоровые, но зато и куче молодых сделалось хуже. О наличии браслета на руке уже можно было судить, просто взглянув на лицо.

– Она так ничего и не нашла в тех данных, которые предоставил мэр? – участливо спросил Брэдли.

Я покачала головой и немедленно закашлялась.

– Если он действительно предоставил всё.

– Тридцать три дня до прибытия конвоя с полным медицинским оборудованием, – сказал Брэдли. – Ты ведь выдержишь, да?

Я кивнула, но только потому, что слишком сильно закашлялась и говорить не могла.

Последняя неделя прошла на удивление гладко – и это больше всего действовало на нервы. Уилф сновал по дороге туда и обратно с цистернами воды и телегами еды безо всяких проблем.

Мэр даже послал солдат его защищать и еще инженеров – усовершенствовать систему забора воды. И более того, принял в городе мистрис Надари и Лоусон, которые теперь помогали составлять опись продуктов и надзирать за их распределением.

Мистрис Койл тем временем разгуливала более счастливая, чем я вообще ее в жизни видела, – даже начала болтать о том, как заключают мирные соглашения. Судя по всему, для этого требовалось постоянно что-то взрывать. Мистрис Брейтуэйт, которая когда-то, целую жизнь назад, занималась моей воинской подготовкой, теперь закладывала бомбы в деревья – надеясь показать спаклам, что мы вполне способны их перемудрить… и заодно захватить хоть одного, кому посчастливится уцелеть при взрыве. Его планировалось послать назад, к своим, с вестью, что мы продолжим все взрывать, если спаклы немедленно не начнут договариваться с нами о мире.

Мистрис Койл утверждала, что в прошлый раз все делалось именно по этой методике.

Забибикал комм – Тодд звонил сообщить последние данные по атаке.

– Выживших, конечно, нет? – я снова раскашлялась в комм.

– Нету, – с озабоченным видом ответил он. – Виола, ты в по…

– Да в порядке я, в порядке. Просто кашляю.

Мне пришлось отвернуться, чтобы проглотить мокроту.

Всю прошлую неделю после большого сборища в доме исцеления я общалась с ним только через комм. Я не спускалась к ним, он не поднимался к нам. Слишком много дел, убеждала себя я.

И совсем не потому, говорила я себе, что от Тодда без Шума у меня реально…

Как будто он…

– Мы попробуем еще раз завтра, – сказала я. – И еще раз и еще – пока оно не сработает.

– Ага, – отозвался Тодд. – Чем скорее начнутся эти мирные переговоры, тем скорее все кончится. И тем скорее мы сможем тебя ВЫЗДОРОВЕТЬ.

– Тем скорее ты окажешься подальше от него, – брякнула я, слишком поздно поняв, что сделала это вслух.

Чертова температура.

Тодд нахмурился.

– Виола, клянусь тебе, со мной все хорошо. Он ведет себя еще лучше, чем всегда.

– Лучше? – возмутилась я. – А что, он когда-то вел себя хорошо?

– Ну, Виола…

– Тридцать три дня, – сказала я. – Нам нужно продержаться всего только тридцать три дня.

Но, должна признаться, прозвучало это примерно как «целая вечность».

[ТОДД]

Атаки спаклов продолжались. А мы продолжали их отражать.

ПОДЧИНИСЬ! – орала где-то впереди на дороге неугомонная Джульеттина Радость. ПОДЧИНИСЬ!

И хохотал мэр.

Тяжкие удары копыт прогремели из темноты, засверкали в лунном свете мэрские зубы. Даже золотые нити на рукаве его униформы и те было видно – так они сверкали.

– Давайте! ДАВАЙТЕ! – закричал он.

Неодобрительно прищелкнув языком, мистрис Брейтуэйт нажала кнопку на удаленном пульте, и дорога у мэра за спиной извергла бурю пламени, мгновенно поглотив преследовавших его спаклов, свято уверенных, што изловили случайного солдатика поодаль от разложенной на соседней тропинке очевидной ловушки.

Правда, та ловушка ловушкой на самом деле не была. А вот случайный солдатик был.

Пятая атака, которую мы отразили за пять последних дней. Каждая была умнее прежней, но и мы умнели с каждым разом: ложные ловушки, ложные ложные ловушки, разные направления атаки и все такое в том же духе.

На самом деле по ощущению это было ужасно круто: мы наконец-то што-то делали. Словно и правда…

(выигрывали…)

(выигрывали эту войну…)

(нет, правда, это же круто…)

(да заткнись уже!..)

(нет, ну правда…)

Джульеттина Радость, пыхтя, подскакала и остановилась рядом с Ангаррад, и мы стали смотреть, как огонь собрался в большое облако, как оно поднялось сквозь кроны деревьев и разошлось без следа в холодном ночном небе.

– Вперед! – прокричал мэр.

Гул прошил Шумы выстроившихся позади солдат, и они стройной формашией прострекотали мимо нас по дороге в поисках случайно уцелевших спаклов.

Но, судя по размеру огненного облака, сегодня тоже вряд ли кто-то уцелел. Даже мэр, узрев, какую деструкшию опять учинила взрывчатка, перестал улыбаться.

– И снова здорово, – процедил он, поворачиваясь к мистрис Брейтуэйт. – Опять ваша детонация слишком велика, чтобы хоть кто-то остался в живых.

– А ты бы предпочел, чтобы убили тебя? – огрызнулась она, причем по тону было совершенно ясно, что ее такой исход более чем устроит.

– Ты просто не хочешь, штобы мы первыми захватили спакла, – вставил я. – Первой должна получить мистрис Койл.

На взгляде, которым она меня прожгла, впору было яичницу жарить.

– Будь любезен не говорить так со старшими, мальчик.

Услышав это, мэр разоржался уже совсем.

– Я буду говорить с тобой, как сам того захочу, мистрис, – отрезал я. – Я знаю вашу главную, так што можешь мне тут не притворяться: она точно што-то замышляет.

Мистрис Брейтуэйт перевела взгляд на мэра – с тем же выражением.

– Просто прелесть, – оценила она.

– И ровно в точку, – отозвался мэр. – Впрочем, как всегда.

Шум у меня слегка зарделся от неожиданной похвалы.

– Доложите вашей госпоже об обычном успехе операции, – кивнул мэр. – И об ее обычном провале тоже.

Мистрис Брейтуэйт с мистрис Надари зашагали обратно в город, кидая на нас сердитые взгляды.

– На ее месте я поступил бы точно так же, Тодд, – поделился мэр (солдаты начали возвращаться с пожарища – разумеется, без единого пленника). – Важно не давать оппоненту никаких преимуществ.

– Нам полагалось работать сообща, – возразил я. – И продвигаться в сторону мира.

Эта проблема его, казалось, ничуть не заботила. Мимо, хохоча и перебрасываясь шутками, шли солдаты, довольные очередной победой после стольких поражений. А дома, на площади, ждали другие, готовые устроить овацию своему командиру.

Виола говорила, у них, на холме, мистрис Койл тоже встречают как героиню.

Эти двое явно вели свою войну, друг с другом – за то, кто у нас самый мирный.

– Возможно, ты и прав, Тодд, – сказал вдруг мэр.

– Это в чем еще?

– Что нам стоило бы работать вместе, – он повернулся ко мне с этой своей неизменной улыбкой. – Возможно, нам пора применить новый подход.

[ВИОЛА]

– А сейчас что происходит? – Ли запустил пальцы под повязку и пробовал чесаться.

– А ну, прекрати, – я в шутку шлепнула его по руке, и от этого простого движения мою проткнула боль.

Мы с ним сидели в целительской на корабле. Экраны вдоль стен показывали зонды, рассеянные по всей долине. После вчерашней чересчур пламенной атаки мистрис Брейтуэйт мэр внезапно предложил, чтобы следующую операцию провела Симона. Митрис Койл согласилась, и Симона приступила к работе, запланировав миссию строго с прицелом на поимку спакла, которого можно будет потом отослать назад с предложением мира.

После того как мы столько их поубивали, это казалось немного странным. Впрочем, с самого начала было ясно, что в войне нет никакого смысла. Убивать людей только ради того, чтобы сообщить им, что ты больше не хочешь их убивать… М-да.

Чудовища, подумала я. Люди – чудовища. Что мужчины, что женщины.

В общем, сегодня Симона решила применить еще более масштабную диверсионную тактику, средь бела дня разместив зонды так, словно мы ожидаем атаки спаклов с юга, по одной конкретной дороге. Мистрис Брейтуэйт разместила там бомбы-приманки, которые должны были сработать слишком рано, – будто бы по ошибке, оставляя другую тропу, с севера, совершенно беззащитной. Там отряд вооруженных женщин Ответа во главе с Симоной устроит засаду с целью захвата хотя бы одного спакла, под прикрытием отсутствующего Шума.

– Ты мне ничего не рассказываешь, – пожаловался Ли и снова полез под повязку.

– Может, пусть лучше Брэдли с тобой посидит? – предложила я. – Будешь все видеть у него в Шуме.

– Лучше ты.

И я увидела себя у него в Шуме – ничего такого… слишком приватного! – просто улучшенная версия меня, чистая, отмытая, здоровая, безо всякой температуры, а не отощавшая и грязная до того, что уже и не отмоешь, наверное.

Про свою слепоту Ли совсем не говорил – так, пошучивал иногда, а когда рядом был кто-то с Шумом, до сих пор мог видеть через него. Говорил даже, что это ничем не хуже глаз. Но я сейчас много времени проводила с ним наедине, так как мы оба уже, кажется, поселились в этой чертовой целительской, и я это в нем видела… – как бо́льшая часть жизни Ли вдруг взяла и исчезла, и видел он теперь только собственные воспоминания да чужие впечатления о мире.

И даже плакать по этому поводу не мог – уж очень скверные были ожоги.

– Когда ты вот так сидишь, притаившись, – сказал он, – я знаю, что ты меня читаешь.

– Ой, прости, – я отвела глаза и еще закашлялась вдобавок. – Я просто волнуюсь. Оно должно, наконец, сработать!

– Перестань уже думать, что это ты во всем виновата, – сказал он. – Ты защищала Тодда, вот и все. Если бы мне пришлось начать войну, чтобы спасти маму с сестрой, я бы долго не раздумывал.

– Но война не должна становиться личным делом, – попробовала возразить я. – Иначе не сможешь принимать верные решения.

– А если не будешь принимать личные решения, перестанешь быть личностью. Любая война – в чем-то личное дело, разве нет? Хоть для кого-то. Правда, из всех личных дел там в основном ненависть.

– Ли…

– Я просто хочу сказать, что ему ужасно повезло. Кто-то любит его настолько сильно, что целым миром готов пожертвовать. – Шуму его было неудобно: он гадал, какое у меня сейчас лицо, как я реагирую. – Это все, что я имел в виду.

– Он бы сам сделал это для меня, – тихо проговорила я.

Я БЫ ТОЖЕ ЭТО ДЛЯ ТЕБЯ СДЕЛАЛ, сказал его Шум.

И я знала – это правда.

Но те люди, которые умерли, потому что мы это сделали… – разве у них не было тех, кто тоже убил бы ради них?

И кто тогда, получается, прав?

Я опустила голову на руки. Все это так тяжело. День за днем, день за днем… Мистрис Койл пробовала все новые подходы к лечению, и каждый раз мне становилось чуть-чуть лучше – на какое-то время, только чтобы потом все стало опять плохо… и еще хуже, чем было.

Смертельная, подумала я. Она смертельная.

А до конвоя еще недели… если они вообще смогут помочь…

Из колонок громкой связи раздался такой треск, что мы оба подскочили.

– Они это сделали, – голос Брэдли звучал даже как-то удивленно.

– Что сделали? – не поняла я.

– Взяли одного. На северной дороге.

– Но еще же слишком рано, – я забегала глазами по экранам. – Они даже еще не…

– Это не Симона. – Брэдли, кажется, растерялся не меньше моего. – Это Прентисс. Он захватил спакла, пока мы еще даже операцию начать не успели.

[ТОДД]

– У мистрис Койл дым из ушей повалит от злости, – заметил я.

Мэр продолжал пожимать руки солдатам, которые все шли и шли с поздравлениями.

– Эта перспектива странным образом оставляет меня равнодушным, Тодд, – сказал он, так и упиваясь своей победой.

Выходит, тот отряд на севере продолжал торчать там и бить баклуши? Валяли себе дурака, пока мимо, посмеиваясь, шныряли спаклы и безнаказанно атаковали город.

Мистрис Койл про них забыла. Брэдли с Симоной тоже. Даже я о них забыл!

А мэр – не забыл.

Он смотрел по комму, как Симона разрабатывает свой большой план, дал добро на место и время взрыва бомб-приманок мистрис Брейтуэйт, а потом, когда до спаклов дошло, што ту часть долины, на северной дороге, никто не защищает (потому што мы изо всех сил притворялись, будто смотрим строго на юг), они взяли и послали нам в тыл маленький отряд – незаметно пробраться мимо наших кордонов, как они уже десятки раз делали раньше…

Только вот на этот раз што-то пошло не так.

Мэр выставил своих людей точно в нужное место, они обошли спаклов с флангов, отрезали им пути к отступлению и уложили бо́льшую часть ружейным огнем, прежде чем кто-то успел сообразить, што вообще происходит.

Все спаклы, кроме двоих, оказались убиты. Не прошло и двадцати минут, как пленных провели через город под оглушительный РЕВ солдат. Мистер О’Хеа и мистер Тейт отконвоировали их в конюшни за собором, штобы они там дождались, пока мэр закончит принимать поздравления от всего Нового Прентисстауна. Я шел с ним через толпу – долгая вышла прогулка. Крики «ура!», рукопожатия, спинохлопание и все такое прочее.

– Ты мог бы мне сказать, – попытался я перекричать всеобщее ликование.

– Ты совершенно прав, Тодд, – он остановился и посмотрел на меня, посреди всего этого человеческого роя. – Надо было сказать. Приношу свои извинения. В следующий раз скажу.

И выглядело это так, словно он сказал чистую правду. К моему удивлению.

Мы снова пошли через толпу и, в конце концов, добрались до конюшен.

Где нас поджидала парочка крайне разозленных мистрис.

– Я требую, чтобы нас туда пропустили! – рявкнула при виде нас мистрис Надари, а мистрис Лоусон у нее за спиной согласно хмыкнула.

– Безопасность прежде всего, дамы, – мэр лучезарно им улыбнулся. – Мы не имеем представления, насколько опасным может оказаться пойманный спакл.

– Сию же секунду! – закончила свою мысль мистрис Надари.

И получила в ответ новую улыбку мэра. За спиной у которого виднелся целый город улыбающихся солдат.

– Я только хочу убедиться, что внутри безопасно, если позволите, – он обошел разъяренных мистрис, которых тут же оттеснил строй солдат, и вошел в конюшню. Я следом.

После чего мой желудок немедленно завязался в тугой узел.

Потомуш там сидели два спакла – привязанные к стульям, со скрученными за спиной руками… и все это было мне слишком знакомо. Нехорошо знакомо.

(но ни один из них не был 1017 – даже не знаю, лучше мне от того стало или хуже…)

У одного вся его голая белая кожа была в крови – все его одежные лишайники кто-то сорвал и швырнул на пол. Голову он, правда, держал высоко – глаза открыты и черт меня побери, если его Шум не показывал прямо сейчас в картинках, как мы будем платить за то, што сделали с ним, каким образом и сколько раз…

Но вот тот, што рядом с ним…

Тот, што рядом с ним, больше не походил на спакла… не слишком, во всяком случае.

Я уже открыл рот, штобы заорать, но мэр меня опередил, в очередной раз удивив.

– Какого черта вы с ним сделали? – взревел он.

Своих людей он тоже удивил.

– Допрос, сэр, – сообщил мистер О’Хеа (кулаки у него были в крови). – Мы очень многое узнали за рекордно короткое время, – он показал на сломленного спакла. – Пока вот этот, к несчастью, не скончался от ранений, полученных во время…

Раздался характерный вввуххх, которого я уже давно не слышал, – толчок, оплеуха, удар… пуля из Шума со стороны мэра. Голова мистера О’Хеа запрокинулась, и он рухнул на пол, корчась, как в судорогах.

– Мы здесь стремимся к миру! – прорычал мэр, обращаясь к остальным, которые взирали на него, будто ошеломленные овцы. – Я не приказывал никого пытать.

Мистер Тейт решился прочистить горло.

– Зато вот этот оказался куда более устойчив к дознанию, – сказал он, указывая на все еще живого. – Очень выносливый экземпляр.

– Считайте, что вам крупно повезло, капитан, – голос мэра все еще жегся огнем.

– Я впущу мистрис, – вмешался я. – Они смогут позаботиться о нем.

– Нет, не впустишь, – отрезал мэр. – Потому что мы его отпускаем.

– Што? – сказал я.

– Что?! – сказал мистер Тейт.

Мэр обошел спакла со спины.

– Мы должны были захватить спакла и отпустить его к своим с известием, что мы хотим мира. И именно так мы и поступим.

Он вытащил нож.

– Но, мистер президент…

– Откройте задние двери, будьте так добры.

– Задние двери? – вскинулся мистер Тейт.

– И побыстрее, капитан.

Мистер Тейт пошел и отворил заднюю дверь конюшни, ту, которая вела прочь от площади.

И от мистрис…

– Эй! – вскричал я. – Этого нельзя делать. Ты же заключил соглашение…

– И я свое слово сдержу, Тодд, – он наклонился так, что его рот оказался у самого уха пленника. – Я так понимаю, голос умеет говорить на нашем языке.

Голос? – подумал я.

Но между мэром и спаклом уже трепетал Шум – глубокий, черный, твердый… што-то сновало туда и обратно с такой скоростью, што ни один человек в комнате не мог уследить.

– Што ты говоришь? – я шагнул вперед. – Што ты ему сейчас сказал?

Мэр поднял глаза на меня.

– Я рассказываю ему, как сильно мы хотим мира, Тодд, – он склонил голову набок. – Ты мне не доверяешь?

Я проглотил слюну.

Потом еще раз проглотил.

Мира он мог хотеть только ради того, чтобы все знали: это целиком и полностью его заслуга.

Но после того как я спас его у водяной цистерны, он правда стал гораздо… лучше.

И я знал, што он не исправился… не искупил себя.

Што его вообще нельзя искупить.

(или можно?)

Но все его поступки говорят об обратном.

– Ты можешь сказать ему все то же самое. Прошу! – мэр сделал приглашающий жест.

Он глядел мне прямо в глаза. Коротко сверкнул нож. Спакл – удивленный донельзя – рванулся вперед, и руки его внезапно оказались свободны. Несколько секунд он озирался по сторонам, ожидая, што еще придумают мучители, пока не встретился глазами со мной…

И мгновенно мой Шум потяжелел, угромчился – это было больно, будто долго не использовал мышцу, а тут вот, пришлось, – но я постарался покрепче стукнуть его всей правдой о том, чего мы на самом деле хотим, што бы там ни сказал ему мэр… што мы с Виолой, мы действительно хотим мира, и штобы все это кончилось и…

Спакл зашипел.

Я увидел себя у него в Шуме…

И услышал…

Узнавание?

Слово…

Слово на моем языке…

Я услышал…

НОЖ.

– Нож? – переспросил я.

Но он лишь снова зашипел в ответ и кинулся к двери. И помчался прочь, прочь, прочь…

Унося послание для своего народа…

Кто знает, какое?

[ВИОЛА]

– Это ж какие нервы нужно иметь! – процедила сквозь стиснутые зубы мистрис Койл. – И армия… – только что слюнями ему на сапоги не капала. Прямо как в худшие дни, когда он только захватил город.

– У меня даже не было шанса поговорить с этим спаклом, – сказала Симона, только что примчавшаяся, вся кипя, на телеге из города вместе с двумя мистрис. – Объяснить им, что не все люди одинаковы.

– Тодд говорит, ему удалось передать, чего мы на самом деле хотим, – сообщила пополам с диким кашлем я. – Остается надеяться, это послание дойдет до цели.

– Если оно действительно дойдет до цели, – возразила мистрис Койл, – Прентисс припишет все заслуги себе.

– Дело не в том, у кого сколько очков на счету, – резко сказал Брэдли.

– Неужели? – прищурилась мистрис Койл. – Ты правда хочешь, чтобы к моменту прибытия конвоя этот человек был на позиции силы? Тебе такого мира надо?

– Ты так говоришь, словно у нас здесь есть полномочия освободить его от обязанностей, – огрызнулся Брэдли. – Вот сейчас мы тут станцуем вальс, и все станет как нам надо.

– А почему нет-то? – вмешался Ли. – Он убийца. Он убил мою сестру и мать.

Брэдли уже открыл было рот, но его опередила Симона.

– Я, между прочим, соглашусь, – это исторгло у Брэдли рокот шокированного Шума. – Если его действия ставят под удар жизни всех остальных…

– Мы здесь, – решительно перебил ее Брэдли, – чтобы основать поселение для почти пяти тысяч человек, которые заслуживают того, чтобы проснуться не посреди войны.

Мистрис Койл тяжко вздохнула – вряд ли она его слушала.

– Ну что ж, пойдемте объяснять людям, почему это сделали не мы, – она встала и зашагала вон из целительской. – И если этот их Айвен хоть что-нибудь вякнет, он получит в свою деревенскую морду.

Брэдли устремил взгляд на Симону (Шум полон вопросительных знаков и несогласия и всего, что ему срочно надо у нее спросить, и все это перемежается картинками самой Симоны и того, как позарез ему хочется к ней прикоснуться…)

– Ты не мог бы это прекратить? – не глядя на него, обронила Симона.

– Прости, – он даже отступил на шаг, потом еще на один и, наконец, вышел из комнаты, ни слова больше не говоря.

– Симона… – начала я.

– Я просто никак не могу к этому привыкнуть, – потупилась она. – Знаю, что надо, знаю, что должна, но это просто…

– Это ведь может быть и хорошо, – я подумала о Тодде. – Такая степень близости…

(но я же сама его больше не слышу)

(и не чувствую, что он близко…)

Я снова закашлялась, наплевав из легких мерзкой зеленой слизи.

– Ты выглядишь усталой, Виола, – покачала головой Симона. – Может, мягкого седативного, а? Отдохнешь хотя бы.

Я отрицательно помотала головой. Она все равно пошла, достала пластырек из ящика, прилепила мне аккуратно под челюстью.

– Дай ему шанс, – пробормотала я (лекарство уже начало действовать). – Он хороший человек.

– Я знаю, – отвечала она (веки у меня опустились и отказались подниматься). – Знаю.

Я соскользнула во тьму… во тьму снотворного, и какое-то время совсем ничего не чувствовала, наслаждаясь свободой пустоты, – просто тьма, как в черной бездне за иллюминаторами корабля…

Но всему рано или поздно приходит конец.

Я все еще спала…

Но мне начали сниться сны…

Тодд…

Там, во тьме, недосягаемый…

Неслышимый…

Никакого Шума…

Я не слышала его мыслей…

Он таращился на меня, пустой, как корабль…

Как чашка…

Как статуя, у которой никого внутри…

Словно он умер…

Словно боже мой нет…

Он умер…

Он умер…

– Виола, – услышала я.

Открыла глаза.

Ли тянулся со своей койки, чтобы меня разбудить: Шум испуганный, полный заботы… но и еще чего-то…

– Что такое? – по коже катился горячечный пот, одежда и простыни были уже насквозь мокрые…

(Тодд ускользает… ускользает от меня…)

В ногах койки возвышался Брэдли.

– Она это сделала, – сказал он. – Мистрис Койл скрылась и… кое-что сделала.

[ТОДД]

Звук был совсем тихий, и расслышать его мне как бы не полагалось – уж точно не через спящий Шум целого лагеря.

Но этот звук я узнал.

Вой.

В воздухе.

МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК? – нервно встрепенулась Ангаррад.

Я выскочил из палатки в сумерки, делавшиеся день ото дня все холоднее.

– Трассирующая бомба, – сообщил я кобыле… да хоть кому угодно, ежась от стужи и оглядываясь на предмет источника звука.

Те солдаты, кто еще не спал, тоже озирались по сторонам… потом по общему Шуму прошла рябь – это они ее увидели: бомба высокой, но какой-то неверной аркой подымалась из сухого речного русла… почти от самого основания водопада.

Она шла на север… туда, где, скорее всего, скрывалась в холмах некая часть спачьей армии.

– Да что они такое, к черту, творят? – рядом внезапно возник мэр, не отрывая глаз от горящей точки в небе. – Найти мистрис Брейтуэйт! Быстро! – бросил он заспанному мистеру О’Хеа, возникшему, протирая глаза, из своей палатки.

Тот как был, полуодетый, умчался выполнять приказ.

– Трассирующая бомба слишком медленная, чтобы нанести какой-то реальный ущерб, – негромко сказал мэр. – Это наверняка диверсия, – он метнул быстрый взгляд в сторону разрушенного холма с некогда зигзагообразной дорогой. – Ты не мог бы вызвать Виолу, Тодд?

Я нырнул в палатку за коммом, а когда выныривал, услышал далекий БУМММ – это бомба попала в деревья где-то на севере. Но вообще-то мэр был прав – трассирующую бомбу можно обогнать даже на волах… стало быть, цель у этого может быть только одна.

Отвлечь внимание спаклов.

Но от чего?

Мэр так и стоял, впившись взглядом в гребень холма, за которым дислоцировалась армия спаклов… по которому она больше не могла спуститься…

Или подняться…

Зато один человек мог…

Один вполне мог перебраться через завалы…

Особенно если у него не было Шума…

Глаза у мэра расширились – ему явно пришла в голову та же самая мысль…

И вот тогда-то все и случилось…

БУМММ!

С самой верхушки холма с зигзагом.

[ВИОЛА]

– Как она это сделала? – Брэдли вместе с остальными провожал глазами трассирующую бомбу, чертившую дугу по экранам в целительской (Ли наблюдал за происходящим через его Шум). – Как она умудрилась такое провернуть, чтобы никто из нас не узнал?

Комм бибикнул.

– Тодд? – немедленно ответила я.

Но это был совсем не Тодд.

– На вашем месте я бы нацелила зонд на гребень холма, и побыстрее, – улыбнулась мне мистрис Койл.

– Где Тодд? – рявкнула я. – Откуда у тебя комм?

Какой-то звук у Брэдли в Шуме заставил меня переключиться на него. Там Симона рылась в шкафу с запасными частями… еще два коммуникатора на полке… «надо составить опись» говорит она.

– Нет, – помотал головой он. – Она бы не стала. Ничего мне не сказав?

– Наведись на гребень, как она сказала, – вздохнула я.

Он вошел в настройки и направил зонд к указанной точке, заодно переключив на ночное видение. На экранах все стало зеленым и черным.

– И что нам полагается там увидеть?

Мне в голову стукнулась идея.

– Включи тепловизоры.

Еще пара манипуляций на экране.

– Ага!

Одинокая фигура, явно человеческая, скользила вниз по склону, стараясь держаться зарослей, но двигаясь достаточно быстро, чтобы стало ясно: увидят ее или нет, сейчас неважно.

– Это может быть только мистрис, – сказала я. – Мужчину они бы давно уже услышали.

Брэдли приподнял угол обзора, так, чтобы мы смогли разглядеть и то, что выше обрыва. Спаклы стояли вдоль него, вглядываясь в северный горизонт, куда только что ударила трассирующая бомба.

И не замечая мистрис, которая спасалась бегством в паре десятков футов ниже.

А потом весь экран заполонила одна-единственная вспышка. Датчики температуры закоротило, а еще через секунду через динамики зонда до нас донесся буммм.

За которым последовали звуки ликования снаружи, уже с нашего холма.

– Они что, тоже смотрят? – изумился Ли.

В Шуме у Брэдли снова нарисовалась Симона, а с ней изрядное количество очень грубых слов.

Я снова схватила свой комм.

– Ты что сделала?!

Но мистрис Койл там больше не было.

Брэдли снова защелкал настройками и включил трансляцию коммуникатора за пределы корабля. Шум у него глухо и страшно рокотал, набирая громкость и решимость с каждой секундой.

– Брэдли, что ты…

– Очистить прилегающую зону, – сказал он в комм, и голос прогремел по всей округе. – Корабль поднимается.

[ТОДД]

– Вот сука, – бросил мэр, читая солдат вокруг.

На площади царил хаос. Никто не понимал, што происходит.

Я пытался связаться с Виолой, но сигнал не проходил.

– Когда мужчина зовет женщину сукой, – рядом с нами на краю лагеря остановилась телега, – значит, она сделала что-то правильное.

Мистрис Койл торжествующе улыбалась нам с облучка – ни дать ни взять собака, только что обнаружившая помойное ведро.

– Мы уже послали запрос о мире! – прогремел мэр. – Как ты посмела…

– Не смей мне читать мораль, – точно так же ответила она. – Я всего лишь показала спаклам, что те, у кого Шума нет, могут ударить в любой момент.

Секунду мэр еще тяжело дышал, но потом его голос сделался опасно шелковым.

– И ты приехала в город одна, как есть, мистрис?

– Ну что ты, – засмеялась она и показала на зависший над лагерем зонд. – У меня есть друзья в самых верхах.

Знакомый далекий гул донесся с востока. Корабль-разведчик медленно поднимался в воздух. Мистрис Койл чуть-чуть припоздала с попытками скрыть удивление.

– Все ли твои друзья в курсе твоего маленького плана, мистрис? – кажется, мэр снова обрел счастье на этой земле.

Комм запищал, и на экране возникло лицо Виолы.

– Виола…

– Держитесь, – перебила она. – Мы на подходе.

Комм отключился.

Тут со стороны армии донеслось какое-то новое клокотание, а со стороны главной дороги на площади показался мистер О’Хеа, толкая перед собой мистрис Брейтуэйт в манере, которую она явно не приветствовала. В тот же самый момент из-за провиантского склада появился мистер Тейт с мистрис Надари и мистрис Лоусон. На вытянутой руке он держал рюкзак.

– Прикажи своим людям убрать руки от этих женщин, – гаркнула мистрис Койл. – Сейчас же!

– Их просто захватил вихрь событий, – с улыбкой отозвался мэр. – Мы же все здесь союзники, в конце концов.

– Поймал ее у самого холма, – сообщил, подходя, мистер О’Хеа. – С поличным.

– А эти две прятали взрывчатку у себя в палатке, – добавил, протягивая рюкзак мэру, мистер Тейт.

– Взрывчатку, которая была вам же в помощь, ты, идиот! – выплюнула мистрис Койл.

– Корабль заходит на посадку, – я приставил ладонь козырьком к глазам.

Разведчик снижался, подымая жуткий ветер. Для приземления годилась только площадь, полная солдат, которые кинулись врассыпную, штобы освободить место. Разведчик, в общем-то, ничего не испускал, да и жара от него было мало, но… очень уж он был огромный. Мне даже отвернуться пришлось: волна воздуха при контакте с землей чуть не валила с ног…

Отвернувшись, я невольно посмотрел на спачий холм…

Где в темноте собирались огни…

Люк корабля открылся, не успел он полностью встать на опоры, и оттуда почти вывалилась Виола, хватаясь за шлюз, – господи, как же скверно она выглядела… куда хуже, чем я даже боялся, слабая, исхудалая, едва держащаяся на ногах… даже рукой не пользовалась, которая с браслетом, нельзя было ее бросать нельзя было оставлять одну слишком долго нельзя так и я уже бежал мимо мэра который попробовал было меня остановить но я просто отбросил его руку…

Я добежал…

Ее глаза встретились с моими…

Она сказала…

Сказала…

Сказала, когда я был уже рядом…

– Они идут, Тодд. Они спускаются с холма.

Безголосые

[Возвращение]

Это не то, чем кажется, показывает Небо.

Мы глядим, как до странности слабая ракета медленно летит через ночь, направляясь к северному краю долины, где Земля без труда уберется из того места, где она упадет.

Будьте внимательны, показывает Небо всей Земле сразу. Будьте внимательны.

Расчистка начала показывать силу. В то же самое утро, когда мы возобновляем атаки, они уже откуда-то знают, с какой стороны мы идем. Эту первую атаку мы видим глазами тех, кто ее осуществляет, – специально смотрим, как перегруппируется Расчистка в своем новом единстве, чтобы оценить ее новые сильные стороны.

Через мгновение эти голоса пропадают в вихре огня и щепок.

Объяснение может быть только одно, показывает Небо после.

Расчистка без голосов, показываю я.

И мы с Небом скорей возвращаемся к Концу Путей.

Конец Путей связывает голоса тех, кто в него вошел.

Знать, кто такой Источник, что он – отец Ножа во всем, кроме факта, что Нож скучает по нему в своем голосе, когда думает, что его никто не слушает, …что этот человек был от меня на расстоянии вытянутой руки все это время, – способ нанести удар в самое сердце Ножа…

Эти чувства так и полыхают во мне, ярко и прямолинейно, их никак не удалось бы спрятать от Земли. Но Небо приказывает Концу Пути говорить единым голосом, окружая наши голоса, чтобы все, что мы по этому поводу думаем, осталось только на этом Пути. Наши голоса не меняются, но не попадают в голос Земли. Они остаются здесь, в Конце Пути.

Мы так понимаем, что безголосые в последнее время были угнетены, показывает Небо (мы стоим по обе стороны от Источника в ночь первого ответного удара Расчистки), но теперь они присоединились к битве.

Они опасны, показываю я, а сам думаю о нашей старой хозяйке, которая скрытно следила за нами и могла в любой момент накинуться с побоями. Расчистка с голосами не доверяла им, даже когда жила бок о бок.

Небо кладет ладонь плашмя на грудь Источника.

Мы должны знать.

Голос его тянется вперед и окутывает голос Источника.

И Источник начинает говорить сквозь свой бесконечный сон.

Конец Путей мы оставляем в полном молчании. Так же молча мы спускаемся с холма и возвращаемся в лагерь, откуда открывается вид на Расчистку.

Я не этого ожидал, показывает Небо.

Нет? – показываю я. Он сказал, они были опасными воинами, они помогли поставить Землю на колени в последней большой войне.

Но еще он сказал, что они были миротворцами, Небо задумчиво поглаживал подбородок. Что их предала и погубила одаренная голосами Расчистка. Он поднял на меня глаза. Я не знаю, что с этим делать.

А то, что Расчистка сейчас стала для нас опаснее прежнего, показываю я. Что сейчас время покончить с ними всеми раз и навсегда. Мы должны освободить реку и стереть их с лица земли, словно их тут никогда и не было.

И ту Расчистку, которая сейчас на пути сюда? – спрашивает он. И ту, что, без сомнения, явится следом? Потому что там, где были лишь два племени, станет много.

Мы покажем им, что с ними случится, если они не захотят считаться с Землей.

А они воспользуются своим могущественным оружием, чтобы перебить нас всех с воздуха, где мы не сможем их достать. Небо окидывает Расчистку долгим взглядом. И проблема останется нерешенной.

И мы посылаем еще больше рейдов, каждый день. Мы проверяем их силы.

Нас обманывают, обводят вокруг пальца, наши атаки отражают – каждый раз.

И вот сегодня Землю поймала Расчистка.

И вернула – с двумя разными посланиями.

Пустота.

Вот что показал вернувшийся к нам Земля, тот, которого они пытали, кого вынудили смотреть, как убивают другого рядом с ним, кого отослали затем назад – вождь Расчистки отослал с посланием о том, чего он хочет.

Пустоты.

Тишины.

Чтобы смолкли все голоса.

Он показал тебе это? – спрашивает Небо, пристально вглядываясь в него.

Земля снова показывает нам послание.

Окончательную пустоту и ее полную тишину.

Это то, чего он ХОЧЕТ? продолжает допытываться Небо. Или он показал нам СЕБЯ? Он оборачивается ко мне. Ты говорил, они воспринимают свои голоса как проклятие, как то, от чего надо «вылечиться». Возможно, это все, чего ему на самом деле надо.

Он хочет нас уничтожить, показываю я. Вот что он имеет в виду. Мы должны напасть на них. Мы должны разбить их, пока они не стали слишком сильны…

Ты специально забываешь о втором послании.

Я сердито смотрю на него.

Второе послание, отправленное Ножом, который явно начал принимать это их «лекарство» от голоса и прятаться от нас, потому что он трус трус трус. Небо просит вернувшуюся Землю показать нам еще раз послание Ножа.

Вот оно…

Ужас перед тем, как обращались с Землей, старый бесполезный ужас, который я и так хорошо знаю… и то, как он сам и другие, включая и тех, с корабля, и одну особенную Ножа, – как они не хотели войны, как больше всего на свете желали мира, где всем найдется место, где все смогут жить рядом друг с другом.

Мира, где царит мир.

Нож не говорит за них всех, показываю я. Он не имеет права…

Но я уже вижу, как мысль сворачивается в голосе Неба, как молоко.

Он уходит и приказывает мне не ходить за ним, когда я пытаюсь.

Еще много часов я киплю, понимая, что пошел он, конечно, в Конец Путей и сидит там, раздумывая, как предать нас и заставить заключить мир. Когда он, наконец, возвращается, голос у него – все еще как сбитая пахта.

Ну? – свирепо вопрошаю я. И что мы будем делать теперь?

И тут раздался вой – от той самой, странно медленной ракеты.

Всем быть внимательными, показывает Небо, и мы все продолжаем следить, как одинокий огонь чертит в небе дугу и закругляет ее к земле. Мы держим под наблюдением небо над всей долиной на случай ракеты побольше или возвращения летучего корабля, и ведущие из нее дороги – вдруг на них уже собирается армия, и мы ждем, наблюдаем и ждем, и гадаем, случайность это, или сигнал, или ошибочная атака.

Всюду достигает наш взгляд – да только себе же под ноги не смотрит.

Взрыв сотряс все чувства разом – глаза обжег и уши, и рты, и ноздри, и кожу всех мест Земли, потому что часть нас в нем и погибла, разорванная на куски, когда извергся снова утесов гребень. Земля умирала, широко распахнув голос, рассылая подробности своей смерти всем вокруг, чтобы мы все умирали с ними и ранились с ними, и всех объял тот же дым и окатили те же ливни земли и камня, сшибая с ног меня и…

Небо, слышу я…

Небо? – пульсирует через все мое тело, Небо? – и пульс этот катится по всей Земле, потому что на какое-то мгновение… на самое краткое из мгновений…

Голос Неба утих.

Небо? Небо?

У меня прыгает сердце в груди, и голос вливается в общий поток. Я, шатаясь, поднимаюсь на ноги и бреду через дым, бреду через ужас, взывая Небо! Небо!

Пока, наконец…

Небо здесь, показывает он.

Я принимаюсь раскидывать камни, которыми его засыпало, рядом возникают другие руки, выкапывают Небо из щебня, у него руки и лицо все в крови, но доспех его спас, и вот он уже стоит, а кругом клубятся дым и пыль…

Приведите посланника, показывает он.

Небо посылает вестника к Расчистке.

Не меня, как я ни просил.

Того, кого захватили и отпустили.

Мы все провожаем его глазами, а он спускается по скалистому лику холма в сопровождении Путей, останавливаясь через равные промежутки, чтобы голос Земли достиг Расчистки в форме речи, что звучит через одного избранного.

Мы смотрим его глазами, а он идет к Расчистке… и видит лица Расчистки, и она расступается, открывая ему дорогу, – не хватает его, не глумится, как в прошлый раз, а в их голосах слышен отданный вождем приказ дать ему пройти неприкосновенно.

Освободим реку, СЕЙЧАС ЖЕ, показываю я.

Но голос Неба повелительно отталкивает мой.

И Земля идет по их улицам, и последний Путь остается позади, и последние несколько шагов через центральную площадь делает сама, одна – прямо к их вождю, человеку, зовущемуся Прентисс на языке Бремени… и он стоит и ждет посланника, словно он у них Небо.

Но и другие там тоже есть. Трое из безголосой Расчистки и одна особенная Ножа среди них – ее лицо Нож видит в своем голосе настолько часто, что я уже знаю его не хуже собственного. Нож рядом с нею, молчит, как всегда, – и снова это его бесполезное беспокойство.

– Приветствую тебя, – говорит голос…

…но не вождя.

Это одна из безголосых. Под щелканье, которое они издают ртами, она делает шаг вперед – прежде вождя – и протягивает руку, тянется к нашему вестнику… но вождь хватает протянутую руку, и между ними начинается борьба.

И тогда мимо них вперед выходит Нож.

Приближается к вестнику.

Вождь и безголосый провожают его глазами, и каждый не дает другому двинуться с места.

А Нож говорит ртом:

– Мир. Мы хотим мира. Что бы эти двое тебе ни говорили, нам нужен только мир.

И тогда Небо рядом со мной вбирает голосом то, что сказал Нож, и как он это сказал, и я чувствую, как он тянется к нему через вестника, в саму Расчистку и дальше – глубоко в безмолвный голос Ножа.

И Нож ахает.

А Небо слушает.

Никто из Земли не слышит того, что слушает Небо.

Что ты делаешь? – показываю я.

Но Небо уже посылает ответ через Пути…

Посылает голос Земли, что звучит как единое слово, – вниз, с холма, по дороге, через площадь, в голос вестника…

Так быстро, что это может быть только давно задуманный план…

Одно слово…

Единственное…

От которого мой голос взмывает в неудержимой ярости…

Мир, показывает Небо Расчистке. Мир.

Небо предлагает им мир.

Я бросаюсь прочь от Неба, от всей Земли, иду, потом бегу сломя голову на свой личный утес…

Но от Земли ведь не спрятаться – да и где? Земля – все что есть, и от нее не скрыться, не уйти, не оставив с нею и остального.

Я вижу браслет у себя на руке, навек отделивший меня, превративший в изгоя, – и я приношу клятву.

Убить его Бена будет недостаточно, хотя это я тоже сделаю и дам ему знать, что я сделал…

Но я сделаю больше.

Я не дам этому миру свершиться, даже если за это придется заплатить своей жизнью.

Я отомщу за Бремя.

Я отомщу за себя.

И мира не будет.

Посланник

Декларация

[ТОДД]

– Это же очевидно, – пожал плечами мэр. – Пойду я.

– Только через мой труп, – отрезала мистрис Койл.

– На это условие я, пожалуй, соглашусь, – улыбнулся в ответ он.

Мы все как-то втиснулись в крошечную каюту на корабле. Я, мэр, мистрис Койл, Симона с Брэдли; Ли в жуткого вида бинтах во все лицо – на одной койке и Виола (выглядящая немногим лучше) – на другой.

Именно там проходило самое важное совещание в человеческой истории Нового света – в крошечной комнатушке, пахнущей болезнью и потом.

МИР, сказал нам спакл. МИР пришло громко и ясно, словно маяк просветил, – как требование, как ответ на то, чего мы просили.

МИР.

Но было там и што-то еще… што-то проскользнуло ко мне в голову, окопалось там на минутку – как когда мэр это делает, но быстрее, змеистее, глаже, и оно исходило не от стоящего перед нами спакла, а как будто за его разумом был другой, тянулся сквозь него и читал меня, смотрел в мою внутреннюю правду, и неважно, молчу я или нет…

Как будто в целом мире был только один голос, и он говорил только со мной…

И он услышал, што я за свои слова отвечаю.

А потом спакл сказал: Завтра утром, на вершине холма, пришлите двоих. Он по очереди обвел нас всех взглядом, задержался на мэре на секунду, который ответил ему тяжелым взглядом, а потом развернулся и просто ушел, даже не подождав нашего согласия.

Вот тогда-то споры и начались.

– Тебе прекрасно известно, Дэвид, – заявила мистрис Койл, – что пойти придется одному человеку с корабля. А это значит, что остается только одна позиция для одного из нас…

– И это точно будешь не ты, – кивнул мэр.

– Это, возможно, ловушка, – встрял Ли, рокоча Шумом. – И в этом случае лично я голосую за президента.

– Пойти надо Тодду, – сказал Брэдли. – Это с ним они говорили.

– Нет, – твердо возразил мэр. – Тодд останется здесь.

– Тебя никто не спрашивал, што мне делать, а что нет, – вызверился я.

– Если тебя тут не будет, – объяснил мэр, – что помешает нашей доброй мистрис заложить бомбу мне в палатку?

– Какая отличная идея, – заулыбалась мистрис Койл.

– Хорош препираться, – перебила Симона. – Мы с мистрис Койл составим хорошую рабочую…

– Пойду я, – раздался с койки голос, разом заставивший всех замолчать.

Все посмотрели на Виолу.

– Ни в коем случае, – начал протестовать я, но она только покачала головой.

– Они хотят только двоих из нас, – сказала она, перемежая слова кашлем. – И каждому, думаю, понятно, что это не может быть ни мэр, ни мистрис Койл.

Первое из названных лиц тяжело вздохнуло.

– Ну почему вы двое до сих пор упорно зовете меня мэ…

– И ты тоже не можешь идти, Тодд, – продолжала она. – Кто-то же должен не дать этим двоим нас всех поубивать.

– Но ты же совсем разболелась… – сказал я.

– Это я пустила ракету в водопад, – тихо, но твердо произнесла она. – Мне это теперь и исправлять.

Я тяжело сглотнул. По лицу было ясно, насколько серьезно она настроена.

– Вообще-то с этим я согласна, – сказала неожиданно мистрис Койл. – Виола станет хорошим символом будущего, за которое мы все боремся. А Симона может пойти с ней и возглавить переговоры.

Симона даже как-то слегка выпрямилась, но тут Виола (опять через кашель) сказала:

– Нет. Пойдет Брэдли.

Шум Брэдли пошел искрами удивления. Симонин наверняка тоже – если бы у нее он был.

– Это не тебе решать, Виола, – довольно сурово сказала она. – Я – командир миссии, и я буду…

– Они его прочтут, – просто объяснила Виола.

– Вот именно!

– Если мы пришлем двоих людей, лишенных Шума, как, по-вашему, это будет выглядеть? Они прочтут Брэдли и увидят мир – настоящий, взаправду. Тодд может остаться здесь с мэром. Симона и мистрис Койл будут все время держать корабль в воздухе над местом проведения переговоров в целях безопасности. А мы с Брэдли поднимемся на холм.

Она кашлянула.

– А теперь вам всем придется уйти, чтобы я могла отдохнуть перед завтрашним утром.

Воцарилось молчание. Все обдумывали эту идею.

Я ненавидел ее всем собой.

Но даже мне было ясно, насколько она на самом деле разумна.

– Ну что ж, – заключил Брэдли. – На том, видимо, и порешим.

– Хорошо, – кивнул мэр. – Давайте пойдем куда-нибудь и обсудим условия?

– Да, – согласилась мистрис Койл. – Так мы и поступим.

Они двинулись на выход. Мэр задержался и еще раз оглянулся по сторонам напоследок.

– Просто превосходный корабль, – обронил он и исчез за дверью.

Ушел и Ли, пользуясь Шумом Брэдли. Виола начала было уговаривать его остаться, но, думаю, он специально решил оставить нас одних.

– Ты уверена в своем плане? – спросил я, когда все ушли. – Ты не можешь знать, как там все обернется.

– Мне это тоже не слишком нравится, – ответила она. – Но так уж тому и быть.

Это прозвучало как-то жестковато.

А дальше она просто смотрела на меня и молчала.

– Што? – сказал я. – Што не так?

Она только головой покачала.

– Што? – рассердился я.

– Твой Шум, Тодд. Я его ненавижу. Прости, но… я его ненавижу.

[ВИОЛА]

Он потрясенно уставился на меня.

Но это не звучало озадаченно, удивленно… Это вообще, блин, никак не звучало.

– Это хорошо, што я стал тихим, Виола, – осторожно сказал он через некоторое время. – И это поможет нам… поможет мне. Ведь если я смогу…

Он беспомощно замолчал, потому что прямо перед глазами у него была моя физиономия и все, что на ней написано.

Мне даже отвернуться пришлось.

– Это все еще я, – очень тихо произнес он. – Я все еще Тодд.

Нет, не Тодд. Не тот же самый Тодд, чьи мысли расплескивались по всей округе огромной разноцветной неразберихой… не тот, кто не мог соврать, даже если бы от этого зависела его жизнь… который не соврал, когда его жизнь и вправду от этого зависела… Тодд, который не раз спасал мне жизнь и все время разными способами, Тодд, у которого я слышала всякую неудобную мысль, на которого я могла положиться, которого знала…

Которого я…

– Я не изменился, – так же тихо продолжал он. – Я просто стал больше похожим на тебя, на всех мужчин, которых ты привыкла знать, на Брэдли… каким он раньше был.

Я все так же не могла на него смотреть… надеялась, он не видит, как страшно я устала, как от каждого вдоха у меня дергает руку, как в голове мутится от этой проклятой температуры.

– Я правда устала, Тодд, – пробормотала я наконец. – Нужно еще дотерпеть до завтрашнего утра. Я хочу отдохнуть.

– Виола…

– Тебе надо туда, к ним, – перебила я. – Присмотри, чтобы мэр и мистрис Койл не назначили сами себя правительством интерим.

– Я не знаю, што это за «интерим», – округлил глаза он.

И это было так похоже на того, прежнего Тодда, что я невольно улыбнулась. Так, чуть-чуть.

– Временный. Это временный. Со мной все будет хорошо. Просто надо поспать.

Он все еще таращился на меня.

– Виола, ты собралась умирать?

– Что? Нет… Нет, ничего я не…

– Ты умираешь и просто мне не говоришь? – Его взгляд, казалось, протыкал меня насквозь, и в нем было столько заботы…

Но я все равно его не слышала.

– Мне не становится лучше, – сказала я. – Но это не значит, что я в каком-то обозримом будущем умру. Мистрис Койл обязана что-нибудь найти, какое-то средство, а если у нее не выйдет, на наших кораблях есть куда более продвинутое медицинское оборудование, чем тут, на разведчике. Уж до тех пор я как-нибудь продержусь.

Но он все продолжал таращиться на меня.

– Потомуш я не могу больше этого выносить… – сдавленно произнес он. – Не могу этого переварить, Виола… Смириться с этим…

И тогда…

Его Шум, все еще слишком тихий… но слышимый, горящий, как уголья, подо всем этим, пылающий силой чувства и его правдой и его страхом за меня – я услышала его, слабо, но услышала…

А потом, поверх него Я ЕСМЬ КРУГ…

И все смолкло.

Стало тихо, как в могиле.

– Я не умираю, – но, говоря это, я смотрела в сторону.

Он постоял несколько секунд молча.

– Я буду снаружи, – сказал наконец. – Позови, если тебе что-то понадобится. Меня позови, и я тебе все достану.

– Позову, – пообещала я.

Он кивнул, сжал губы. Еще раз кивнул.

Вышел.

Я немного посидела в тишине, слушая РЕВ армии на площади и мэра с мистрис Койл, пререкающихся на повышенных тонах, и спорящих Симону с Брэдли и Ли…

Но не Тодда.

Тодда я не слышала.

[ТОДД]

Брэдли шумно вздохнул. Кажется, за руганью вокруг костра прошло много часов. Стояла самая холодная часть ночи.

– Так мы договорились? – произнес он. – Мы предлагаем немедленное прекращение огня с обеих сторон. Под всеми прошлыми действиями подводим черту. Дальше вопрос с рекой и начинаем закладывать основы для дальнейшего общежития на этой планете.

– Договорились, – кивнул мэр.

Он с виду даже не устал.

– Да, отлично, – сказала мистрис Койл и поморщилась, вставая. – Уже скоро утро. Нам еще назад возвращаться.

– Назад? – встрепенулся я.

– Людям на холме надо знать, что происходит, Тодд. И мне надо велеть Уилфу свести сюда лошадь Виолы, потому что пешком на такую верхотуру она определенно не пойдет. Только не с такой температурой, как у нее.

Я бросил взгляд на корабль, надеясь, что Виола там, внутри, сейчас хотя бы спит… и, возможно, почувствует себя лучше, когда проснется.

Врала она про то, что не умирает, или нет?..

– В каком она на самом деле состоянии? – я встал следом за мистрис Койл. – Насколько все плохо?

Она наградила меня долгим-долгим взглядом.

– Она совсем не в порядке, Тодд, – очень серьезно сказала она. – Я только надеюсь, что все сейчас делают всё возможное, чтобы ей помочь.

Она ушла, а я остался. Мэр проводил ее глазами и подошел ко мне.

– Ты беспокоишься о Виоле, – это не был вопрос. – Раньше она и правда выглядела лучше.

– Если с ней што-нибудь случится из-за этого браслета, – тихо и с силой произнес я, – клянусь богом, я…

Он поднял руку и прервал меня.

– Я знаю, Тодд, и даже больше, чем ты думаешь, – и опять его голос звучал совершенно искренне. – Я прикажу своим медикам удвоить усилия. Не волнуйся, я не дам ничему с ней случиться.

– Как и я, – сказал, подходя, Брэдли. – Она настоящий боец, Тодд, и если она думает, что ей хватит сил подняться завтра на этот холм, мы должны ей верить. Я буду там и прослежу, чтобы ничего не случилось, обещаю тебе – Шум подтверждал, што за свои слова он отвечает; но потом Брэдли вздохнул: – Хотя, боюсь, это подразумевает, что и мне тоже придется ехать верхом.

А Я ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЮ, КАК ЕЗДЯТ ВЕРХОМ, ЧЕРТ ЕГО ПОБЕРИ, добавил Шум, немало этим обстоятельством огорченный.

– Я попрошу Ангаррад тебя отвезти, – сказал я, оглядываясь на кобылу: она мирно жевала какое-то сено. – Она вполне способна присмотреть за вами обоими.

– Знаешь, Виола нам однажды сказала, – улыбнулся он, – что если мы когда-нибудь засомневаемся в том, что здесь происходит, на тебя всегда можно будет положиться.

У меня резко запылала вся физиономия.

– Эээ, – сказал я. – Да.

Он крепко, но дружески похлопал меня по плечу.

– На заре мы снова прилетим сюда. А к концу дня – кто знает? – у нас, возможно, будет мир, – он подмигнул. – А потом, попозже, ты, возможно, согласишься мне показать, как у тебя получается быть таким тихим.

Они с Ли, Симоной и мистрис Койл ушли в корабль – свою телегу мистрис оставила Уилфу, штобы он ее завтра забрал. Брэдли по громкой связи объявил, штобы все отошли и освободили место. Солдаты так и сделали, двигатели взревели, и судно пошло вверх на воздушной подушке.

Но не успело оно пройти и половину расстояния до холма, как…

– Джентльмены! – раздался голос мэра, с силой ввинчиваясь во всех, кто стоял близко, и эхом разносясь по всей площади, от головы к голове. – Объявляю, что мы ПОБЕДИЛИ!

И на сей раз овации длились очень, очень долго.

[ВИОЛА]

Я проснулась, когда корабль плюхнулся обратно на верхушку холма и отворился люк.

Услышала, как мистрис Койл прокричала ждущей толпе:

– Мы ПОБЕДИЛИ!

Ликующие вопли доносились даже через толстые металлические переборки.

– Это не к добру, – проворчал Ли (он уже снова лежал на соседней койке), любуясь в Шуме изображением мистрис Койл: руки торжествующе воздеты, леди подхватывают ее, поднимают на плечи, несут через поляну в импровизированной триумфальной процессии.

– Не волнуйся, далеко не унесут, – сострила я и даже хихикнула, отчего тут же страшно закашлялась.

Открылись двери, вошли Симона и Брэдли.

– Вы тут такое шоу пропустили, – саркастически заметил он.

– Даже Мистрис Койл имеет право на звездный час, – возразила она. – Выдающаяся женщина во многих смыслах.

Я уже совсем было собралась ответить, но меня снова накрыл приступ кашля, да такой сильный, что Брэдли пришлось взять новый пластырь с медикаментом и приклеить мне на горло. От охлаждающего эффекта тут же стало лучше. Я даже рискнула пару раз медленно вздохнуть, пропуская пары в легкие.

– Итак, каков наш план? – спросила я. – И сколько у нас времени?

– Где-то пара часов, – ответил Брэдли. – Потом мы полетим обратно, в город, и Симона установит проекции для людей в обоих лагерях, чтобы все могли следить за происходящим в реальном времени. Корабль останется в воздухе все время проведения переговоров, сколько бы они ни заняли.

– Я буду за вами присматривать, – с очень серьезным видом кивнула Симона. – За вами обоими.

– Приятно слышать, – тихо, но ужасно тепло проговорил Брэдли и повернулся ко мне. – Уилф приведет вниз Желудя, чтобы тебе было на ком ехать, а мне Тодд обещал дать свою лошадь.

– Что, правда? – удивилась я.

– Жест доверия, я так понимаю? – улыбнулся в ответ он.

– Это значит, он верит, что ты вернешься.

Две пары шагов простучали по трапу. На фоне народного ликования, но уже меньше, чем раньше. Голоса, сопровождавшие шаги, отчаянно препирались.

– Я думаю, что это неприемлемо, мистрис, – говорил Айвен, входя следом за мистрис Койл.

– И с какой стати ты решил, что приемлемость здесь кого-то волнует? – отрезала она тем самым голосом, от которого большинство пугливо прижимало уши.

Но почему-то не Айвен, по крайней мере не сейчас.

– Я говорю от лица народа!

– Это я здесь говорю от лица народа, Айвен. Не ты.

Он стрельнул глазами на нас с Брэдли.

– Ты посылаешь девчонку и Гуманиста на переговоры с армией, достаточно большой, чтобы нас всех уничтожить. И правда я не думаю, что народ с этим согласится, мистрис.

– Иногда народ понятия не имеет, что для него лучше, Айвен, – ответила она. – Иногда народу приходится объяснять, что действительно нужно сделать. Это называется «лидерство». Именно это, а не орать до хрипоты в поддержку каждой их фанаберии.

– Надеюсь, что вы правы, мистрис, – проворчал он. – Ради вашего же блага.

Он еще раз окинул взглядом нас всех и был таков.

– У вас там все в порядке? – осведомилась Симона.

– Отлично, просто отлично, – отозвалась мистрис Койл, но мыслями явно была где-то далеко.

– Они там опять ликуют, – заметил Ли.

Мы все это слышали, да.

Но на сей раз причиной ликования была точно не мистрис Койл.

[ТОДД]

МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК, сказала Ангаррад и пихнула меня теплым носом. МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК ДА.

– Это ради нее, понимаешь? – сказал я. – Если што-то случится, я хочу, штобы он смог ее оттуда вытащить. Даже если для этого придется ее нести, ладно?

МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК, повторила она, снова пихая меня носом.

– Ты уверена, девочка? Ты точно уверена, что с тобой все хорошо? Потому что я не собираюсь тебя никуда посылать, если ты не…

ТОДД, сказала она. ДЛЯ ТОДДА.

У меня аж горло перехватило. Мне пришлось пару раз проглотить ком, пока я смог опять заговорить.

– Спасибо, девочка.

О том, что случилось в последний раз, когда я просил зверя мне помочь, я старался не думать.

– Ты – по-настоящему особенный молодой человек, Тодд, ты в курсе? – сказали сзади.

Я вздохнул. Опять он.

– Я просто разговариваю со своей лошадью.

– Нет, Тодд, – мэр вышел из палатки. – Я давно собирался кое-что тебе сказать и прошу разрешить мне сделать это сейчас, пока мир не изменился бесповоротно.

– Мир все время меняется. Каждую секунду, – я покрепче взялся за поводья Ангаррад. – По крайней мере, для меня.

– Послушай меня, пожалуйста, Тодд, – он заговорил очень серьезно. – Я хотел сказать, как сильно начал уважать тебя по мере нашего знакомства. Уважать за то, как ты сражался бок о бок со мной; как ты был здесь, среди всех этих испытаний и опасностей, да – но также и за то, как ты выступил против меня, когда больше никто не осмелился; как ты отвоевал этот мир, когда все и вся кругом просто потеряли голову.

Он положил ладонь на бок Ангаррад и ласково потрепал. Она переступила с ноги на ногу, но позволила.

И я – тоже позволил.

– Думаю, это с тобой новые поселенцы захотят разговаривать, Тодд, – продолжал мэр. – Не со мной, не с мистрис Койл – это в тебе они увидят здешнего лидера.

– Ну да, ну да, – сказал я. – Давай сначала заключим нормальный мир, а потом будем раздавать почести, ладно?

Он выдохнул облачко пара через нос.

– Я хочу тебе кое-что подарить, Тодд.

– Ничего мне от тебя не надо, – возразил я.

Но он уже протягивал мне какой-то листок бумаги.

– Возьми.

Я подождал секунду, но потом все-таки взял. Строчка слов, черных, жирных и совершенно непонятных.

– Прочти.

Я внезапно взбесился, причем реально.

– Тебе в рожу дать или как?

– Пожалуйста, – произнес он, и это прозвучало так мягко, так искренне, што, несмотря на всю свою злость, я машинально опустил глаза на бумагу.

Просто какие-то слова, написанные, надо полагать, его собственной рукой… густые, как кусты; далекие, как горизонт, к которому, хоть ты тресни, не приблизиться…

– Посмотри на слова, – произнес он. – Скажи мне, что они значат.

Бумага мерцала в неверном свете костра. Слова были не слишком длинные… и два из них я даже опознал как собственное имя…

Даже такое чучело, как я, знает хотя бы это…

Так, хорошо. Первое слово —

Меня зовут Тодд Хьюитт. Я человек Нового Прентисстауна.

Я моргнул.

Вот это там и было написано, черным по белому, поперек страницы. Каждое слово сияло светло и ясно, што твое солнце.

Меня зовут Тодд Хьюитт. Я человек Нового Прентисстауна.

Я поднял глаза. На физиономии мэра была написана крайняя степень сосредоточенности – он смотрел глубоко в меня. Никакого гула контроля, только слабое жужжание.

(такое же точно, как я слышу, когда думаю Я есмь круг…)

– Так что там написано? – повторил он.

Я посмотрел на бумагу…

И прочитал…

А потом прочитал вслух.

«Меня зовут Тодд Хьюитт. Я человек Нового Прентисстауна».

Он испустил долгий вздох, и жужжание стихло.

– А теперь?

Слова были все еще там, на бумаге, но они разбегались, ускользали, прятались от меня, прятали свой смысл…

Но не насовсем.

Меня зовут Тодд Хьюитт. Я человек Нового Прентисстауна.

Вот што там говорилось.

Все еще говорилось, да.

– Меня зовут Тодд Хьюитт, – прочитал я, гораздо медленнее, потому што все еще пытался увидеть это в буквах. – Я человек Нового Прентисстауна.

– Воистину так, – кивнул мэр.

– Это не настоящее читание, – сердито воззрился на него я. – Это просто вкладывание слов мне в голову.

– Нет, – сказал он. – Я много думал о том, как учатся спаклы, как они передают друг другу информацию. У них нет письменности, но если они постоянно пребывают в контакте друг с другом, им это и не нужно: они просто обмениваются знанием напрямую. Они носят то, кто они такие и что им известно, в Шуме – все это находится в их едином, одном на все племя голосе. Может быть, даже одном на весь мир.

Меня как што-то толкнуло. Единый голос. Тот спакл, который приходил к нам на площадь… Единый голос, как будто говорил целый мир… Со мной говорил.

– Я не слова тебе дал, Тодд, – продолжал мэр. – Я дал тебе мое знание, мое умение читать, и ты сумел взять его у меня. Точно так же я делился умением оставаться в безмолвии. Это более масштабная связь, больше даже, чем я сам предполагал, – контакт вроде того, какой постоянно поддерживают спаклы. Пока метод работает тупо и неизящно, но его можно усовершенствовать. Только представь, чего можно добиться, овладей мы этим навыком, Тодд, – сколько знаний можно разделить с другими и с какой легкостью!

Я снова уставился на бумагу.

– «Меня зовут Тодд Хьюитт…» – тихо прочитал я, все еще узнавая большинство слов.

– Если ты мне разрешишь, – очень открытый и честный голос, просто очень, – уверен, я смогу передать тебе достаточно знаний, чтобы ко времени прибытия поселенцев ты уже смог свободно читать дневник своей мамы.

Мамин дневник. Проткнутый насквозь ножом Аарона, спрятанный далеко… читавшийся лишь однажды, голосом Виолы…

Я ему не верю, ни разу не верю, он неисправим…

Но сейчас я видел его чуть-чуть по-другому… Как человека – не как чудовище.

Потомуш если мы и правда с ним как-то связаны, если мы – в какой-то мере единый голос…

(это жужжание…)

Может, оно работает в обе стороны.

Может, он мне сейчас показывает, как делать такие вещи…

И может, я в ответ делаю его хоть немного лучше…

Издалека донесся грохот – знакомый грохот… Это разведчик поднимался в воздух. На востоке корабль и солнце одновременно начали свой взлет на небо.

– Мы еще вернемся к этому разговору, Тодд, – сказал мэр. – А сейчас пора заключать мир.

[ВИОЛА]

– Большой день, моя девочка, – сообщила мне мистрис Койл в целительской (там собрались все, кроме Симоны: она была за штурвалом и сейчас брала курс на город). – И для тебя, и для всех нас.

– Я в курсе, насколько он большой, – тихо ответила я.

Брэдли следил за нашим прогрессом на мониторах. Ли остался в лагере на холме, чтобы присматривать… чтобы слушать, что там вытворяет Айвен.

Мистрис Койл усмехнулась про себя.

– Что еще? – довольно резко спросила я.

– Ты подумай, какая ирония, – отозвалась она. – Я возлагаю все свои надежды на девочку, которая ненавидит меня больше всего на свете.

– Я тебя не ненавижу, – несмотря на все, произошедшее между нами, это странным образом была правда.

– Может, и нет, моя девочка, – согласилась она. – Но ты мне точно не доверяешь.

Эту мысль я комментировать не стала.

– Заключи нам мир, Виола, – уже серьезно продолжала она. – Заключи нам хороший мир. И сделай это так хорошо, чтобы все вокруг знали: это твоих рук дело, а не того человека. Знаю, тебе не нужна планета, где всем заправляю я, но мы не можем допустить к власти и его, – она внимательно посмотрела на меня. – В этом наша цель, и для нее все средства хороши.

У меня тревожно сжался желудок.

– Я сделаю все, что смогу, – сухо сказала я.

– А ты везучая, ты это знаешь? – она медленно покачала головой. – Такая молодая. Столько шансов впереди. Ты могла бы стать лучшей версией меня. Такой версией, которую так никто и не заставил сделаться безжалостной.

На это я не нашлась что сказать…

– Мистрис Койл…

– Не волнуйся, моя девочка, – сказала она, вставая (корабль как раз пошел на посадку). – Тебе совершенно не нужно быть мне другом, – и все же на дне ее глаз продолжал тлеть огонь. – Тебе достаточно только быть врагом ему.

Нас легонько тряхнуло – это корабль встретился с землей.

Пора.

Я подняла себя с кровати и поплелась к шлюзу. Первое, что я увидела на площади, был Тодд – перед целым морем солдат. Ангаррад по одну руку, Уилф с Желудем – по другую.

Посреди всего этого РЕВА наблюдающих за нами солдат… перед тоже наблюдающим за нами мэром (униформа так отутюжена, что складками впору порезаться; на физиономии такое выражение, что его так и хочется сбить пощечиной)… под взглядами зондов, транслирующих все в проекцию на холме, где за нами тоже наблюдали толпы… и еще со всеми теми, кто собрался сейчас у меня за спиной на трапе, – мы готовились приняться за дело.

Самое большое дело в моей жизни.

И посреди всего этого Тодд посмотрел на меня и сказал:

– Виола.

Только тогда полный вес того, что мы собирались сделать, и упал мне на плечи.

Весь и сразу.

Я сошла по трапу. Глаза всего человечьего мира были прикованы к нам, и спачьего, насколько я знала, тоже. Я прошла мимо протянутой руки мэра, предоставив ему здороваться со всеми остальными, и зашагала прямо к Тодду между двух лошадей.

– Привет, – на физиономии была эта его кривая улыбка. – Ты как, готова?

– Насколько это вообще возможно – готова, – кивнула я.

Лошади болтали друг с другом поверх наших голов. МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК, ДЕВОЧКА-ЖЕРЕБЕНОК, ВЕСТИ, СЛЕДОВАТЬ – со всей лаской одного стадного зверя к другому. Две теплые стены, прикрывающие нас сейчас от целой толпы.

– Виола Ид, – сказал Тодд. – Миротворец.

Я нервно хихикнула.

– Так страшно, что едва дышать могу.

Он меня слегка дичился – после нашего прошлого разговора, надо думать, – но все же взял за руку. Просто за руку.

– Ты знаешь, что делать.

– Вот почему ты так уверен, а?

– Потомуш ты всегда знала. В самых серьезных ситуашиях ты всегда делаешь единственно правильное.

Только не с той ракетой, подумала я, а он, должно быть, прочел мое лицо, потому что крепко сжал мне руку, и мне вдруг стало этого мало, хотя я все еще злилась, что не слышу его мысли, словно разговаривала с фотографией того Тодда, которого знала раньше… в общем, я кинулась к нему на шею, и он обнял меня обеими руками. Уткнулся лицом мне в волосы, воняющие бог знает какой гремучей смесью пота и лихорадки, но быть сейчас так близко к нему, чувствовать его объятия, ощущать везде вокруг все, что я о нем знаю… – и пусть я его даже десять раз не слышу.

Просто верить, что там, внутри, – все еще Тодд.

А потом где-то во внешнем мире мэр раскрыл пасть и начал говорить эту свою чертову речь.

[ТОДД]

Мэр влез на телегу возле самого корабля и весь воздвигся над толпой.

– Сегодняшний день – сразу и вершина, и новое начало! – загремел его голос, усиленный многократно через Шум собравшихся на площади солдат и горожан заодно с ними, так што слышали его теперь все.

Все слушали, все смотрели – усталые, но полные надежды. Даже женщины – некоторые из них, стоя по краям, держали на руках детей, которых обычно прятали с глаз долой. Все лица сейчас – хоть молодые, хоть старые – были обращены к мэру; все хотели, штобы сказанное им оказалось правдой.

– Мы сражались с нашим врагом отважно и хитро, – продолжал он, – и мы бросили его на колени!

Раздались овации. Хотя все помнили, что случилось на самом деле не это.

Мистрис Койл некоторое время наблюдала за ним, скрестив руки на груди.

После чего зашагала к телеге.

– Что она опять вытворяет? – рядом с нами с Виолой нарисовался Брэдли.

Тем временем мистрис Койл влезла на телегу и утвердилась рядом с мэром. Тот метнул на нее взгляд – от таких умирают на месте, – но речи не прервал.

– Этот день будут помнить ваши дети и дети ваших детей!

– ЛЮДИ ДОБРЫЕ! – заорала мистрис Койл, перекрывая его (на толпу она не смотрела, а смотрела на зонд, транслировавший сейчас ее на вершину холма). – СЕГОДНЯ – ДЕНЬ, КОТОРЫЙ МЫ БУДЕМ ПОМНИТЬ ДО КОНЦА НАШИХ ДНЕЙ!

Мэр еще подняпряг голос, чтобы сравняться с ней.

– БЛАГОДАРЯ ВАШЕЙ ОТВАГЕ И ВАШЕЙ ЖЕРТВЕ…

– ТЯЖЕЛЫЕ ВРЕМЕНА, КОТОРЫЕ ВЫ ВСТРЕТИЛИ С БЕСПРИМЕРНОЙ СТОЙКОСТЬЮ… – надсаживалась мистрис Койл.

– МЫ ДОБИЛИСЬ НЕВОЗМОЖНОГО… – орал рядом мэр.

– ЛЕТЯЩИЕ СЮДА НОВЫЕ ПОСЕЛЕНЦЫ УВИДЯТ МИР, КОТОРЫЙ МЫ С ВАМИ ДЛЯ НИХ ПРИГОТОВИЛИ…

– МЫ ОТКОВАЛИ ЭТОТ НОВЫЙ МИР ИЗ НАШЕЙ СОБСТВЕННОЙ КРОВИ И РЕШИМОСТИ…

– Давайте поедем, – сказала Виола.

Мы с Брэдли удивленно воззрились на нее, но тут я углядел промельк лукавства у него в Шуме.

Я попросил Ангаррад с Желудем обоих опуститься на колени и помог Виоле взобраться в седло. Уилф помог Брэдли сделать то же самое, хотя тому эта затея до сих пор была явно не по вкусу.

– Не волнуйся ты так, – сказал я. – Она за тобой приглядит.

МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК, сказала Ангаррад.

– Ангаррад, – отозвался я.

– Тодд, – эхом сказала Виола.

– Виола, – я ответил ей взглядом.

Просто ее имя.

И оба поняли – вот оно.

Начинается.

Пора.

– БЛИСТАТЕЛЬНЫЙ ПРИМЕР МИРА В НАШЕ ВРЕМЯ…

– Я ПРИВЕЛ ВАС К ВЕЛИКОЙ ПОБЕДЕ…

Кони двинулись через площадь, мимо телеги с ораторами, прямо сквозь толпу солдат, которые расступались, убирались с пути… – взяв курс на дорогу, што вела к спачьему обрыву.

При виде происходящего мэр даже слегка запнулся. Мистрис Койл продолжала орать во всю глотку, потому што смотрела на зонд и покамест не заметила их отбытия.

– И МЫ ОТПРАВЛЯЕМ НАШИХ ПОСЛОВ МИРА, – быстро нашелся мэр, – С САМЫМИ ДОБРЫМИ НАПУТСТВИЯМИ ВСЕЙ ПОЛНОТОЙ ГОЛОСОВ!

Толпа возликовала с такой силой, што заткнула мистрис Койл на полуслове, чему та как-то явно не обрадовалась.

– С Виолой все будет хорошо, – сказал Уилф, не сводя глаз с силуэтов на дороге. – Она со всем всегда справляется.

Народ продолжал ликовать, но мэр уже спрыгнул с телеги и направлялся к нам.

– Ну, вот они и уехали, – сказал он, слегка недовольным голосом. – Несколько раньше, правда, чем я рассчитывал.

– Тебе дай волю, ты бы все утро проговорил, – проворчал я. – А их там, на холме, между прочим, неизвестно што ждет.

– Мистер президент, – мистрис Койл, состроив рожу, прошла мимо нас и затопала по трапу корабля.

Я смотрел вслед Виоле и Брэдли, пока они не скрылись за углом, потом перевел взгляд на большую проекшию, которую Симона установила, пока те двое толкали речи: огромный экран парил над руинами собора, и второй такой же – в десяти милях от нас, над холмом. На них Виола и Брэдли ехали верхом по дороге, направляясь к мертвой зоне бывшего поля битвы.

– Я бы на твоем месте не беспокоился, Тодд, – подал голос мэр.

– Я в курсе, – сказал я. – При малейших признаках, што дело нечисто, корабль покажет спаклам небо в алмазах.

– Именно, – сказал мэр… но так, што я немедленно к нему обернулся.

Словно бы он знал больше, чем говорил…

– Што? – рявкнул я. – Што ты опять натворил?

– Почему ты все время подозреваешь, что я что-то там натворил, Тодд? – возмутился мэр…

Но улыбаться той самой своей улыбкой не перестал.

[ВИОЛА]

Мы выехали за пределы города и двинулись через поле сожженных тел. Они все еще были там – валялись везде возле этих горящих стрел, словно поваленные деревья.

– Всякий раз, оказавшись в краю такой красоты и такого потенциала, – Брэдли горестно оглянулся по сторонам, – мы снова повторяем одни и те же ошибки. Неужели мы так ненавидим рай, что, встретив его, сразу же пытаемся превратить в помойку?

– Это так ты представляешь собой мотивирующую речь? – усмехнулась я.

– Считай, что это обещание на сей раз сделать лучше, – тоже расхохотался он.

– Смотри – они расчистили нам тропинку.

Мы подъехали к подножью холма, на вершине которого располагался лагерь спаклов. Булыжники и обломки скал были убраны с дороги, вместе с телами павших и остовами их ездовых зверюг… – которые оставили здесь мэрская артиллерия, моя ракета и бомба мистрис Койл.

Все мы приложили к этому побоищу руку.

– Это хороший знак, – сказал Брэдли. – Маленький жест привета – облегчить нам дорогу.

– Ведущую в ловушку? – я нервно вцепилась в Желудиные поводья.

Брэдли уже собрался было первым начать подъем, но Желудь почувствовал нерешительность Ангаррад и решил приободрить ее, показав свою уверенность: он обошел кобылу и сам первым ступил на тропу.

СЛЕДУЙ, сказал его Шум, почти ласково. СЛЕДУЙ.

Она послушалась.

Мы начали восхождение.

Сзади, в долине, загудели двигатели – это Симона поднимала корабль в воздух, где он будет парить, как ястреб, наблюдая за нами, готовый пустить в ход оружие, если что-то пойдет не так.

Бибикнул комм. Я вытащила его из кармана. На меня смотрел Тодд.

– Ты как, в порядке?

– Я же только уехала. И Симона уже в пути.

– Ну да. Мы, кстати, вас видим – такие большие. В жизни вы меньше. Как будто играете в своем собственном видаке.

Я попробовала засмеяться, но получился только кашель.

– При любых признаках опасности, – сказал он уже серьезнее, – вот ВООБЩЕ ПРИ ЛЮБЫХ, валите оттуда немедленно.

– Да не волнуйся ты так, – сказала я, а потом добавила: – Тодд?

Он вцепился в меня взглядом через экран, словно гадая, что я такое хочу сказать.

– С тобой все будет хорошо!

– Если со мной что-нибудь случится…

– Ничего с тобой не случится.

– Да, но если все-таки…

– Нет, НЕ СЛУЧИТСЯ, – перебил он почти сердито. – Я не стану с тобой прощаться, Виола Ид, так што даже не начинай. Ты влезешь на эту гору, заключишь там мир и благополучно слезешь оттуда обратно, после чего мы приведем тебя, наконец, в порядок, – он придвинулся ближе к экрану. – Скоро увидимся, ладно?

Мне пришлось сглотнуть.

– Ладно.

Он отключился.

– Все в порядке? – поинтересовался Брэдли.

Я кивнула.

– Давай уже покончим со всем этим.

Мы ехали по расчищенной специально для нас тропинке, пробираясь к вершине холма. Корабль висел достаточно высоко и уже наверняка видел, что там нас ждет.

– Выглядит вполне как «добро пожаловать!», – сообщила Симона на комм Брэдли. – Открытая площадка. Судя по всему, вождь. Сидит верхом на этой их боевой зверюге.

– Что-нибудь опасное виднеется? – спросил Брэдли.

– Ничего очевидного. Но их там реально ОЧЕНЬ МНОГО.

Судя по ландшафту – разнесенному в хлам, – мы сейчас были как раз в том месте, где я и Тодд кинулись бегом от Аарона и перепрыгнули на каменный уступ за водопадом… тот самый, откуда спаклы стреляли своими огненными стрелами… и которого здесь больше не было, потому что я его взорвала…

Мы проехали мимо того места, где меня подстрелили и где Тодд дрался с Дэйви Прентиссом-младшим…

Впереди был последний отрезок дороги – вернее, то, что от него осталось… Где-то здесь мы с Тоддом смотрели вниз и думали что вот, мы, наконец, спасены… Вон оно, там, внизу – Убежище.

И вот что из всего этого вышло.

– Виола? – негромко спросил Брэдли. – Как ты себя чувствуешь?

– Температура опять ползет, – отозвалась я. – Кажется, я слегка отъехала…

– Мы уже почти на месте, – ласково сказал он. – Я сам их поприветствую. Уверен, они ответят тем же.

А ТАМ ПОГЛЯДИМ, ЧТО БУДЕТ, сказал его Шум.

Последний поворот разрушенного зигзага.

Въехать на обрыв.

Вот и он, лагерь спаклов.

[ТОДД]

– Они уже почти на месте, – сказал я.

Я и Уилф, и мэр, и все остальные на площади не отрывали глаз от громадной проекшии над собором, где Виола и Брэдли верхом на конях – внезапно ставшие реально маленькими – въехали в ожидающий их полукруг спаклов.

– Вот этот наверняка их вождь, – мэр показал на одного, стоявшего на спине самого крупного боерога в целом ряду этих огромных скотин.

Виола с Брэдли перевалили через кромку обрыва. Спаклы выстроились так, штобы бежать оттуда было некуда – только назад, тем же путем, каким пришли.

– Первым делом они обменяются приветствиями, – сообщил мэр, пожирая глазами картину, – с этого всегда все начинают. Дальше обе стороны распишут, насколько они сильны, а затем, в последнюю очередь, объявят о намерениях. Все очень формально.

Брэдли на проекшии, судя по всему, именно этим и занимался.

– Спакл спешивается, – сказал я.

Вождь спаклов медленно и изящно перекинул ногу через спину своего скакуна и спешился. Потом снял то, што было у него на голове – видимо шлем, – и передал стоящему рядом.

А потом двинулся к нашим через разделяющее две партии пространство.

– Виола слезает с коня, – прокомментировал Уилф.

Так оно и было. Желудь опустился на колени, и она осторожно ступила на землю и повернулась к вождю спаклов, который все так же медленно шел к ней, протягивая навстречу руку…

– Все идет хорошо, Тодд, – тихо сказал мэр. – Действительно очень хорошо.

– Хорош уже болтать, – оборвал его я.

– Эй! – вскрикнул вдруг Уилф, весь подаваясь вперед…

Но я уже тоже видел…

И солдаты – по толпе волной прокатился ропот…

Из полукруга стоящих вырвался спакл…

Нарушил строй и бежал теперь к вождю…

Прямо к нему…

А тот оборачивался…

Словно ничего такого не ожидал…

В холодном, чистом утреннем свете было хорошо видно —

У бегущего спакла в руке меч…

– Он хочет убить вождя! – я вскинулся на ноги.

РЕВ поднялся у меня за спиной…

А бегущий уже был рядом с вождем, заносил нож…

Вот он уже в шаге…

И пробегает мимо…

Мимо вождя, который выбрасывает вперед руки, чтобы его остановить…

Но не успевает – тот уворачивается…

И бежит дальше…

К Виоле…

И в этот момент я его узнаю…

– Нет, – выдыхаю я. – Нет!

Потомуш это 1017…

Несется прямо на Виолу…

С ножом в руках…

Чтобы убить ее…

Убить ее, чтобы покарать меня…

– Виола!!! – кричу я…

– ВИОЛА!!!

Одни особенные

[Возвращение]

Светает, показывает Небо. Они скоро будут здесь.

Он возвышается надо мной в своем полном доспехе. Затейливо изваянная глина покрывает его грудь и руки – слишком красивая, слишком изукрашенная, чтобы такое можно было надеть в битву. Церемониальный шлем качается на голове, как остроконечная хижина, а на боку висит такой же тяжелый церемониальный каменный нож.

Ты выглядишь нелепо, показываю я.

Я выгляжу, как положено вождю, показывает он в ответ, ничуть не сердясь.

Мы даже не знаем, придут ли они.

Он знает: они придут. Они придут.

Небо слышал мою клятву не допустить заключения мира. Я уверен, что слышал. Я был слишком зол, чтобы хотя бы попытаться ее спрятать… – хотя он бы все равно услышал. И несмотря на все это, оставил меня при себе – ни на секунду не убоявшись. Я так незначителен в его глазах, что он даже не притворяется, будто видит во мне угрозу.

Не думай, что я отдал мир ни за что ни про что, показывает он. Не думай, что они теперь смогут делать с этим миром, что только пожелают. Бремя больше не повторится – пока я Небо.

Я вижу что-то у него в голосе, глубоко-глубоко… проблеск чего-то такого…

У тебя есть план, усмехаюсь я.

Вряд ли я вступил бы в переговоры, не подготовившись как следует к любому развитию событий.

Ты говоришь так, только чтобы я был спокоен, показываю я. Они заберут у нас все, что смогут, а потом захватят и остальное – силой. И они не остановятся, пока у нас не останется ничего.

Он испускает вздох.

Небо снова просит Возвращение доверять ему. И чтобы доказать это, я был бы очень признателен, если бы ты сопровождал меня, когда прибудет Расчистка.

Я удивленно взираю на него. Голос Неба совершенно искренен…

(…мой голос тянется коснуться его, жаждет убедиться, что он поступит правильно для меня, правильно для Бремени, правильно для всей Земли… я так страстно хочу ему доверять, что мне становится больно в груди)

Мое обещание остается в силе, показывает Небо. Источник станет твоим, и ты сможешь делать с ним все, что пожелаешь.

Я смотрю на него, читаю его голос, вижу все в нем: ужасную и прекрасную ответственность перед всей Землей, которая давит ему на плечи каждое мгновение жизни, днем и ночью; заботу обо мне и скорбь при виде того, как я пожираю себя заживо ненавистью и жаждой мести; беспокойство о днях грядущих, о неделях и месяцах, что придут потом… независимо от того, что принесет нам сегодня…

Земля изменится бесповоротно – она уже меняется, и, если придется, он будет действовать без меня… он бросит меня, оставит позади, если это будет нужно для блага Земли…

Но я вижу и то, как глубоко это печалит его.

А еще что у него действительно есть план, спрятанный до поры в Конце Путей.

Я приду, показываю я.

На дальнем горизонте начинает проглядывать розовость солнца. Небо стоит в седле своего боерога. Его главные воины, все в церемониальном одеянии, с церемониальными ножами, расставлены широким полукругом, обнимающим рваную кромку обрыва. Расчистку пустят сюда, но не дальше.

Голос Земли открыт, все они наблюдают за обрывом глазами Неба.

Мы говорим как один, показывает Небо, посылая картины сквозь них всех. Мы – Земля, и мы говорим как один.

Земля, повторят за ним, сплетаясь в единый тяж, объединяясь в нерушимое целое перед лицом врага.

Мы – Земля, и мы говорим как один.

Кроме Возвращения, думаю я, потому что браслет у меня на руке снова болит. Я разбираю лишайники, чтобы посмотреть, как он там: кожа вокруг ужасно натянулась, прирастая к металлу, раздулась и вся иссечена шрамами. А больно быть не переставало с тех самых пор, как его на меня надели.

Но никакая физическая боль не идет в сравнение с тем, что творится у меня в голосе.

Потому что это Расчистка сотворила такое со мной. Это сделал Нож. Эта штука превратила меня в Возвращение и сделала навеки отдельным от Земли, которая сейчас поет вокруг единым голосом – на языке, который Расчистка сумеет понять.

Мы – Земля, и мы говорим как один.

Кроме Возвращения – который говорит один.

Ты НЕ говоришь один, показывает Небо, глядя на меня сверху вниз со спины своего скакуна. Возвращение есть Земля, и Земля – Возвращение.

Земля – Возвращение, подымается песнь вокруг нас.

Скажи это, показывает мне Небо. Скажи – чтобы Расчистка знала, с кем имеет дело. Скажи, чтобы мы воистину говорили вместе.

Он простирает ко мне руку, которая могла бы меня коснуться, если бы он не был так высоко… так далеко на спине своего боерога.

Скажи это, чтобы БЫТЬ Землей.

И его голос тянется дальше руки, обволакивает меня, просит присоединиться, стать Землей, дать себе сделаться частью чего-то большего, такого, что могло бы…

Корабль Расчистки внезапно взлетает прямо напротив нас – держится там и ждет.

Небо устремляет взгляд к нему, позади звучит песнь.

Пора, показывает он. Они пришли.

Я узнаю ее немедленно. Мое удивление такое пронзительное, что Небо опускает на меня быстрый взгляд.

Они послали ЕЕ, показываю я.

Они послали одну особенную Ножа. Мой голос взмывает вверх. Может, и он тоже с ней? Может, и он пришел…

Но нет. Там другой из Расчистки, с голосом громким и беспорядочным, как у любого из них. И в этом беспорядке у него – мир. Он весь – желание мира, надежда на мир, страх за мир, отвага за мир.

Они хотят мира, показывает Небо, и в голосе Земли плещется удивление.

А я смотрю на Небо и вижу в нем тоже мир.

Расчистка едет на своих животных вперед, в полукруг, но останавливается на расстоянии и нерешительно смотрит на нас. Его голос громок и полон надежды; ее – безмолвие безголосых.

– Меня зовут Брэдли Тенч, – говорит он сразу ртом и голосом. – Это Виола Ид.

Он ждет, желая убедиться, что мы понимаем их язык, и после короткого кивка Неба продолжает:

– Мы пришли, чтобы заключить мир между нашими народами, закончить эту войну без дальнейшего кровопролития и понять, в силах ли мы исправить прошлое и построить новое будущее, где наш народ и ваш смогут жить друг рядом с другом.

Небо некоторое время не показывает ничего. Негромкое эхо песни непрестанно колышется у него за спиной.

Я – Небо, показывает он на языке Бремени.

Мужчина из Расчистки удивляется, но по голосу видно, что он понимает. Я пожираю глазами одну особенную Ножа. Она смотрит на нас в ответ, бледная и дрожащая на холодном утреннем ветру. Первый изданный ею звук – долгий кашель в кулак. После этого она начинает говорить.

– Мы пришли от лица всего нашего народа, – она отщелкивает слова только ртом, и Небо раскрывает свой голос пошире, чтобы точно ее понять; она показывает на корабль, висящий в воздухе над холмом и, без сомнения, готовый стрелять из своего оружия, стоит нам только начать беспорядки. – Они ждут, что мы вернемся к ним с миром.

С миром, в котором мы будем рабами, горько думаю я.

Тихо, показывает Небо мне. Это приказ, довольно мягкий, но настоящий.

Он слезает со своего боерога. Перекидывает ногу и ступает на землю с тяжелым стуком. Потом снимает шлем, отдает его ближайшему воину и начинает идти к Расчистке. К мужчине, который (теперь я вижу его голос более ясно) только недавно прибыл – глашатай всех тех, что прибудут следом за ним. Наводнят этот мир и вытеснят из него Землю. Превратят нас всех в Бремя. А за ними, без сомнения, придут другие. И еще. И еще.

И я думаю, что лучше умереть, чем дать такому случиться.

Один из воинов рядом со мной оборачивается – потрясение по всему голосу – и на языке Земли велит мне успокоиться.

Я вижу у него на боку церемониальный нож.

А Небо меж тем медленно, тяжело – весь такой вождь! – шествует по направлению к Расчистке.

Прямо к одной особенной Ножа.

Ножа, который, сколько бы он там ни трясся над своим вожделенным миром, сколько бы ни хотел все сделать как надо, послал вместо себя свою одну особенную, потому что сам слишком струсил предстать перед нами…

И я вспоминаю, как он тащил меня из кучи тел Бремени…

И как я клялся сокрушить его…

И я думаю, Нет.

Я чувствую на себе голос Земли, чувствую, как он пытается успокоить меня в такой важный момент…

И снова думаю, Нет.

Нет, не будет этого.

Одна особенная слезает со своего животного, чтобы приветствовать Небо.

И я бросаюсь бежать, даже еще не поняв, что собираюсь делать.

Я выхватываю церемониальный нож у воина рядом – с такой быстротой, что он не успевает мне воспрепятствовать, только вскрикивает удивленно… Я высоко заношу нож. Голос мой странно ясен и видит только то, что прямо передо мной… камни на тропе, сухое речное русло, руки Неба, протянутые меня остановить, когда я проношусь мимо, – но слишком медленно во всех его доспехах…

Я бегу к ней…

Голос растет, крик рвется из него – бессловесный на обоих языках, Бремени и Земли…

Я знаю, что нас видят – и с корабля, и с огней, которые парят рядом с ним…

Я надеюсь только, что видит и Нож…

Как я бегу убивать его одну особенную…

С тяжелым ножом в высоко поднятой руке…

Она видит меня и отшатывается назад, к своему зверю…

Мужчина из Расчистки что-то кричит, его собственный зверь пытается заслонить от меня одну особенную Ножа…

Но я слишком быстр, а места между нами чересчур мало…

Небо тоже что-то кричит позади…

Его голос, голос целой Земли, несется вперед, гремя, – несется меня остановить…

Но голосу никогда не остановить тело…

И она уже падает…

Валится в ноги своему зверю, который тоже пытается ее защитить, но запутывается – где он, где она, где кто…

А времени больше нет…

Есть только я…

Только возмездие…

Нож воздет…

Нож замахивается…

Тяжелый, готовый и до смерти жаждущий пасть на нее…

Последние шаги…

Мой вес – весь за ножом, весь в нем, чтобы начать скорее конец…

Она поднимает руку, чтобы защититься…

Сделка

[ВИОЛА]

Атака была как гром с ясного неба.

Вождь спаклов, Небо, как он себя называл, шел к нам с протянутой для приветствия рукой…

Тут к нему вдруг ринулся еще один, с грубым каменным ножом, отполированным и тяжелым…

Он явно собирался убить Небо…

Своего собственного вождя…

Посреди мирных переговоров…

Небо обернулся, увидел этого, с ножом, протянул руки, чтобы его остановить…

Но нападавший легко от него увернулся…

И кинулся к нам с Брэдли…

Ко мне на самом деле…

Я услышала крик Брэдли:

– Виола!

Он повернул Ангаррад, чтобы вклиниться между нами, но они с ней были минимум шага на два позади…

А между мной и бегущим не было никого, пустая земля…

Я отступила и рухнула в ноги Желудю…

ДЕВОЧКА-ЖЕРЕБЕНОК! – сказал он…

А я падала спиной назад, на землю…

И времени уже ни на что не было…

И спакл уже налетал на меня…

И нож падал вниз…

Я подняла руку в безнадежной попытке защититься…

И…

И нож почему-то не упал.

Я посмотрела ему в глаза —

спакл таращился на мою руку.

Рукав упал до локтя, пластырь отвалился, и спакл теперь смотрел на мой браслет…

Красный, весь воспаленный, скверно выглядящий, с выбитым на нем номером – 1391…

И тогда я увидела…

На полдороге между запястьем и локтем на его собственной руке, такой же грязной и больной, у него тоже такой был…

Браслет с цифрами 1017…

Это был спакл Тодда! Которого он спас от мэрской резни в монастыре, со своим собственным браслетом, который его тоже пытался убить, как мой – меня…

Спакл замер посреди замаха – нож в воздухе, готов упасть, но не падает – и только смотрел, смотрел на мою руку…

А дальше пара копыт со всей силы ударила ему в грудь и отправила в недолгий, но впечатляющий полет через площадку…

[ТОДД]

– ВИОЛА!

Я орал так, што чуть голова не отвалилась, метался в поисках лошади, делекмобиля, хоть чего-нибудь, што доставит меня сию же минуту на этот чертов холм…

– Все в порядке, Тодд! – гаркнул мэр, не отрывая глаз от проекшии. – Там все в порядке! Тихо! Твоя лошадь только что ему врезала.

Я обернулся как раз вовремя, штобы увидеть, как 1017 повстречался с землей футах в восьми от того места, где только што был. Рухнул кучей. Задние ноги Ангаррад как раз тоже становились на землю…

– Ах ты хорошая девочка! – взвыл я. – Хорошая лошадь!! Виола! Виола, ты там? – продолжил я вопить уже в комм.

Брэдли уже был на коленях рядом с Виолой, а спачий вождь прямо-таки схватил 1017 за шкирку и швырнул в строй других, и они потащили его прочь… Виола лезла в карман за коммом…

– Тодд?

– Ты как? Ты цела? Все хорошо? – выпалил я.

– Это был твой спакл, Тодд! – сказала она. – Тот, которого ты спас!

– Я знаю! – рявкнул я. – Ну, попадись он мне только еще раз…

– Он остановился сам, когда увидел браслет у меня на руке…

– Виола? – подал голос корабль.

Это была Симона.

– Не стреляй! – быстро воскликнула Виола. – Не стреляй!

– Мы сейчас вас оттуда заберем.

– НЕТ! – отрезала Виола. – Вы что, не видите: они сами этого не ожидали!

– Виола, пусть она тебя оттуда заберет! – крикнул я. – Там опасно! Я так и знал, не надо было тебя туда от…

– Так, слушайте меня, вы оба! – очень твердо сказала Виола. – Все уже позади, разуйте глаза…

Она замолчала. На проекшии вождь спаклов снова двинулся к ним, протягивая руки красноречивым жестом мира…

– Он говорит, что они очень сожалеют, – сказала Виола. – Говорит, что они совсем не этого хотели… – она на секунду прервалась. – Его Шум – в основном не слова, а картинки, но он говорит, этот спакл сумасшедший или что-то вроде того.

Меня это кольнуло. 1017 – сумасшедший. 1017 сошел с ума от всего этого…

Естественно, сойдешь тут! А кто не сошел бы после всего, што с ним приключилось?

Но это еще не дает ему права нападать на Виолу…

– Он говорит, что хотел бы продолжить переговоры о мире, – сказала Виола. – И… ох!

На проекции вождь спаклов брал ее за руку и помогал встать. Потом он сделал какой-то знак спаклам, стоявшим в полукруге, и они расступились, и другие спаклы внесли такие сплетенные из тонюсеньких дощечек кресла, по одному на каждого.

– Что там у вас происходит? – спросил я в комм.

– Я думаю, он… – она опять замолчала, и прошел еще один спакл, и у него были полные руки плодов и рыбы, и потом еще один – со сплетенным из дерева столом. – Они принесли еду…

И в тот же миг Брэдли на заднем плане сказал:

– Спасибо!

– Мирные переговоры возобновились, – констатировала Виола.

– Слушай, я…

– Тодд, я серьезно. Как думаешь, сколько еще у нас будет шансов сделать то, зачем мы пришли?

Я немного попыхтел, но у нее в голосе была эта ее характерная упрямая нота.

– Ладно, только комм не выключай. Слышишь меня?

– Согласна, – вмешалась Симона по другому каналу. – И будь добра, донеси до этого их лидера, как близко они сейчас подошли к тому, чтобы стать облачком пара и горсткой песка.

Последовала пауза, и вождь спаклов на проекшии выпрямился у себя в кресле.

– Он говорит, что знает, – перевела Виола. – И что…

И тут мы услышали это сами – слова, на нашем собственном языке, сказанные голосом, похожим на наш, но сделанным как бы из миллиона голосов, которые все одновременно произнесли одно и то же.

Земля сожалеет о поступке Возвращения.

Я перевел потрясенный взгляд на мэра.

– А сейчас это што такое было?

[ВИОЛА]

– Правда в том, что покинуть вашу планету мы не можем, – сказал Брэдли. – Это было путешествие в один конец и длиной в несколько десятилетий. Наши прародители решили, что эта планета – главный кандидат на заселение, а зондирование далекого космоса… – ему пришлось прочистить горло от неудобства, хотя то, что он собирается сказать, и так уже было давно видно в Шуме – зондирование далекого космоса не показало здесь никаких признаков разумной жизни.

СТАЛО БЫТЬ, РАСЧИСТКА НЕ МОЖЕТ УЙТИ, сказал Небо, глядя за нас, в небо – туда, где парил корабль. РАСЧИСТКА НЕ МОЖЕТ УЙТИ.

– Прошу прощения, – сказал Брэдли. – Кто… не может?

НО РАСЧИСТКЕ ЗА МНОГОЕ НУЖНО ОТВЕТИТЬ, сказал Небо, а его Шум показал картинку того, кто кинулся на нас с ножом… у кого был браслет на руке… короче, спакла, которого знал Тодд…

А за картинкой стояло чувство – передаваемое в чистом виде как чувство, помимо и вне всяких слов, – чувство ужасной печали: не из-за нас, не из-за того, что прервали переговоры… – а из-за того, кто нас атаковал, и теперь печаль сопровождали картины геноцида спаклов и того, как 1017 выжил и нашел своих, и какой он теперь… надломленный… ущербный, и это мы его сделали таким.

– Я не оправдываю случившегося с ним, – прервала я. – Но это сделали не мы.

Небо прервал Шум и взглянул на меня. Ощущение было такое, словно все спаклы до единого, сколько их есть на этой планете, посмотрели мне в глаза.

Дальнейшие слова я выбирала очень тщательно.

– Мы с Брэдли – новички здесь. И мы намерены приложить все усилия, чтобы никогда не повторить ошибки первых поселенцев.

ОШИБКИ? – сказал Небо, и его Шум снова заполонили картинки… судя по всему, это могла быть только Первая спачья война…

Резня таких масштабов, что и представить себе невозможно…

Спаклы, умирающие тысячами…

Невероятные зверства от рук людей…

Дети, младенцы даже…

– Мы ничего не можем поделать с тем, что уже произошло, – сказала я, пытаясь отвести глаза… но его Шум был повсюду. – Но мы многое можем сделать, чтобы подобное никогда больше не повторилось.

– И начать с немедленного прекращения военных действий, – добавил Брэдли, совершенно раздавленный тем, что увидел. – Это первое, о чем мы можем договориться. Мы больше не предпримем никаких атак на вас, а вы – на нас.

Небо в ответ просто снова открыл свой Шум: в нем стена воды, высотой раз в десять больше человеческого роста, мчащаяся по речному руслу, где сейчас все мы сидели, и смывающая все напрочь, а потом рушащаяся в долину внизу и стирающая Новый Прентисстаун с лица земли.

Брэдли вздохнул. И открыл свой Шум: ракеты с корабля выжигали верхушку этого холма, а за ними с орбиты начинали падать другие ракеты – с такой высоты, против которой спаклы, как ни крути, ничего не смогут поделать – и весь их род мгновенно исчезал в облаке пламени.

Шум Неба окрасился удовлетворением, словно мы лишь подтвердили то, что он и так давно уже знал.

– Вот каковы наши дела, – сказала я и закашлялась. – И что мы теперь будем со всем этим делать?

Последовала долгая пауза, а потом Шум Неба раскрылся вновь.

И мы приступили к переговорам.

[ТОДД]

– Сколько часов уже прошло – проворчал я, глядя на проекшию от костра. – О чем можно так долго разговаривать?

– Тише, Тодд, – мэр старался не пропустить ни слова из того, что доносилось из комма. – Крайне важно, чтобы мы знали все, что они обсуждают.

– Да чего там обсуждать-то, – сказал я. – Мы все прекращаем драться и живем дальше в мире.

Мэр наградил меня выразительным взглядом.

– Ладно-ладно, – сказал я. – Но ей явно нехорошо. Нельзя ей сидеть там вот так целый день на холоде!

Мы сидели сейчас вкруг костра – я и мэр; мистер Тейт и мистер О’Хеа тоже смотрели с нами. Все в городе смотрели проекшии, но интерес к ним постепенно гас – сколько можно пялиться на то, как какие-то люди часами треплются друг с другом! Не так-то уж это и интересно, пусть даже и важно. Уилф сказал, што ему надо обратно, к Джейн, и забрал запряженную волами телегу мистрис Койл с собой, на холм.

– Виола? – сказала в комме Симона.

– Да? – ответила она.

– Просто апдейт по состоянию наших топливных систем, дорогая. Мы можем без проблем висеть тут до вечера, но если вы задержитесь дольше, вам придется возвращаться домой завтра.

Я быстро ткнул пальцем в свой экран.

– Только не бросайте ее там! – Вождь спаклов и Брэдли удивленно заерзали на проекшии. – Не выпускайте ее из виду!

Но ответила неожиданно мистрис Койл.

– Не волнуйся, Тодд, – сказала она. – Если нам придется осушить баки корабля в ноль, все увидят, насколько мы сильны и решительно настроены.

Я ошарашенно уставился на мэра.

– Организовали вещание для народа на холме, да, мистрис? – громко, штобы услышали через комм, вопросил он.

– Ну-ка заткнулись все, будьте так добры, а? – подала голос Виола. – А не то я выключу эту штуковину на фиг.

От этой тирады у нее снова начался нескончаемый кашель. Какая же бледная, какая худая и маленькая она была на этой проекшии! От такой малости глазам больно! Хотя на самом деле ростом она всегда была поменьше меня.

Но в моих мыслях… и в чувствах она огромная, как мир.

– Вызывай меня сразу, если тебе што-нибудь понадобится, – сказал я. – Хоть што-нибудь.

– Обещаю, – сказала она.

Потом раздался «бип», и больше мы ничего не слышали.

Мэр, не веря своим глазам, уставился наверх, на проекшию. Брэдли и Виола уже снова говорили с вождем спаклов, но из сказанного до нас не доносилось больше ничего. Она выключила нам звук.

– Ну, спасибо тебе огромное, Тодд, – недовольно высказалась в комм мистрис Койл.

– Это не мне она велела заткнуться, – огрызнулся я. – Вы сами полезли в разговор.

– Глупая мелкая девка, – пробормотал по ту сторону костра мистер О’Хеа.

– ШТО ты сейчас вякнул? – я уже был на ногах и смотрел на него в упор, как дуло ружья.

Мистер О’Хеа тоже встал, громко пыхтя и явно нарываясь на драку.

– Спасибо ей, мы больше не слышим, что там происходит. Так всегда получается, когда посылаешь девчонок делать муж…

– Захлопни пасть! – велел я.

Зубы скрипнули, ноздри раздулись.

– И что ты мне сделаешь, мальчик?

Мэр уже собрался было вмешаться, когда…

– Шаг вперед, – скомандовал я.

Голос мой был спокоен, Шум – легче легкого…

Я есмь круг…

Мистер О’Хеа не колеблясь сделал шаг вперед…

Прямо в костер.

Несколько секунд он просто стоял там, ничего не замечая. Потом издал вопль и взвился вертикально в воздух: штанины у него уже занялись понизу. Дальше мистер О’Хеа некоторое время носился кругами в поисках воды, а мэр и мистер Тейт чуть не отхохотали себе головы напрочь.

– Да, Тодд, – одобрил мэр. – Очень эффектно вышло.

Я заморгал.

Меня трясло с головы до ног.

Я же мог ему реально повредить.

Просто подумав об этом.

(и вообще-то это было очень приятно…)

(заткнись)

– Ну что ж, раз у нас теперь есть немного времени, пока у них продолжаются переговоры, – все еще посмеиваясь, объявил мэр, – как думаешь, не заняться ли нам легким чтением?

Я только-только начал отдышиваться, так што прошла целая долгая минута, пока до меня, наконец, дошло, о чем он.

[ВИОЛА]

– Нет, – сказал Брэдли, снова качая головой (солнце клонилось к закату, и от дыхания начали подниматься облачка пара). – Начинать с наказаний мы не можем. Старт всегда задает тон тому, что будет дальше.

Я закрыла глаза. Когда-то он уже говорил мне вот эти самые слова – целую вечность назад. И да, он был прав. Мы начали с катастрофы, и все дальнейшее так пока что и оставалось цепочкой катастроф.

Я склонила голову на руки. Господи, как же я устала! Температура у меня опять поднялась. Сколько бы лекарств мы с собой ни притащили, и несмотря на костер, устроенный спаклами прямо рядом с нами, когда к вечеру принялось холодать, я уже беспрерывно дрожала и кашляла.

День на самом деле прошел очень круто, куда лучше, чем мы предполагали. Мы договорились о целой куче всяких вещей: о полном прекращении боевых действий на время переговоров, об учреждении совета для решения всех споров… уже даже подбирались к выделению поселенцам земли, где они смогут жить.

Но весь день, просто весь, мы спотыкались об одно и то же.

ПРЕСТУПЛЕНИЯ, твердил Небо на нашем языке. ПРЕСТУПЛЕНИЯ – ЭТО СЛОВО НА ЯЗЫКЕ РАСЧИСТКИ. ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПРОТИВ ЗЕМЛИ.

Мы уже поняли, что Земля – это и есть они, спаклы, а Расчистка – мы, и что для них уже само наше название есть преступление. Но это еще не все. Спаклы хотели, чтобы мы выдали им мэра и его высших офицеров для наказания за те преступления, что они совершили против группы спаклов, именуемых Бременем.

– Но и вы тоже убивали людей, – возражала я. – Вы убили сотни их.

РАСЧИСТКА НАЧАЛА ЭТУ ВОЙНУ, сказал он.

– Спаклы далеко не невинны, – отвечала на это я. – Злодеяния совершались с обеих сторон.

И снова картины чинимого мэром геноцида возникали у Неба в Шуме…

Включая и Тодда, шагающего через кучи тел к 1017…

– НЕТ! – вскрикнула я, и Небо даже откинулся на спинку своего кресла от неожиданности. – Его сюда не приплетайте: он не имеет к этому никакого отношения. Вы понятия не имеете…

– Ладно, ладно! – Брэдли поднял руки. – Уже поздно. Давайте согласимся, что это был очень продуктивный первый день переговоров? Только поглядите, как многого мы уже достигли. Сидим за одним столом, едим одну пищу, работаем ради одной цели…

Шум Неба немного поутих, но у меня снова возникло это чувство… что все спаклы мира сейчас выжидательно смотрят на нас.

– Завтра мы встретимся снова, – продолжал Брэдли. – Мы поговорим со своим народом, а вы – с вашим. Свежие перспективы…

Небо некоторое время сидел в задумчивости.

СЕГОДНЯ РАСЧИСТКА И НЕБО ОСТАНУТСЯ ЗДЕСЬ, сказал он. РАСЧИСТКА БУДЕТ НАШИМИ ГОСТЯМИ.

– Чего? – встревоженно вскинулась я. – Нет, мы не можем…

Но спаклы уже выставляли поодаль три палатки… видимо, все это планировалось с самого начала.

Брэдли положил руку на мою.

– Возможно, это хорошая мысль, – тихо сказал он. – Возможно, это знак доверия.

– Но корабль…

– Кораблю необязательно висеть над нами в воздухе, чтобы стрелять, – произнес он уже громче, чтобы Небо тоже услышал.

Шум показал, что услышал. И понял.

Я заглянула Брэдли в глаза, в его Шум – увидела доброту и надежду, которые всегда там были… которые не изгнала ни эта планета, ни Шум, ни война – ничего из того, что до сих пор с нами случилось.

И я сказала: «Да» – даже не потому, что реально согласилась, а ради того, чтобы эта доброта из него никуда не исчезла.

Палатки были сотканы как будто бы из плотно переплетенных волокон мха. Поставили их за считаные секунды. Небо сказал нам длинную формальную речь на тему «всем спокойной ночи!», после чего исчез в своей. Мы с Брэдли встали и пошли посмотреть лошадей, которые принялись тыкаться в нас теплыми носами.

– Все прошло реально хорошо, – подытожила я.

– Думаю, это нападение на тебя в итоге сработало в нашу же пользу, – поделился Брэдли. – Склонило их к согласию, – тут он понизил голос. – Слушай, а у тебя не было такого чувства?… Будто все спаклы на свете сейчас смотрят на тебя?

– Да! – прошептала в ответ я. – Я об этом весь день думаю.

– Этот их Шум, судя по всему, не просто средство коммуникации. – Его собственный Шум был полон едва сдерживаемого восторга. – Я так понимаю, это то, кто они такие. Они и есть этот голос. И если бы мы только научились говорить, как они… если бы смогли присоединиться к их голосу…

Он умолк. Весь его Шум подрагивал и переливался.

– Что?

– Ну, я просто думаю… Возможно, мы оказались бы на полпути к тому, чтобы реально стать одним народом.

[ТОДД]

Я смотрел на проекшии, как Виола спит.

Я сказал нет на идею ей остаться там, у спаклов, ни в коем случае, и Симона тоже, и мистрис Койл, но она все равно осталась. Корабль с наступлением ночи улетел домой, на холм. Виола оставила полог палатки открытым в сторону костра, и я видел ее внутри. Она кашляла, ворочалась, возилась, а мое сердце невыносимо тянулось туда, к ней, тянулось и хотело быть там.

Интересно, о чем она думает сейчас? Может, обо мне? Сколько времени это все еще займет… пока мы сможем, наконец, начать жить мирной жизнью и поправить ей здоровье, и я буду о ней заботиться и слушать, как она говорит со мной взаправду, а не через комм, и читает мне дневник моей ма…

Или я ей его читаю.

– Тодд? – подал голос мэр. – Если ты готов, то я – да.

Я кивнул ему и нырнул к себе в палатку.

Вытащил из рюкзака книгу ма, погладил обложку (всегда это делаю), там, где в нее впился нож Аарона, а она спасла мне жизнь. Открыл, увидел буквы… слова, написанные маминой собственной рукой, еще в те давние дни, когда я только родился, а ее убили на спачьей войне… или это мэр ее убил, или она сама… но это вранье, хотя мэр и говорит, што правда, и я снова слегка закипел от этой мысли, и от муравейника букв закипел, выплеснутых беззаботно на страницы, кучных и расползающихся во все стороны, и нет, я все-таки передумал, я не дам ему это сделать…

Мой милый сын, прочел я (слова вдруг объявились сами собой на странице, ясные как день). Еще и месяца тебе не исполнилось, а уже жизнь готовит свои испытания.

Я проглотил слюну. Сердце сильно заколотилось, горло сдавило, но я не сводил глаз со страницы, потомуш она была там… там была она…

Урожай зерновых не вызрел уже второй год подряд, и это большой удар, потому что зерно кормит овец Бена и Киллиана, а овцы Бена и Киллиана кормят нас всех…

Я слышал тихое жужжание, чувствовал присутствие мэра (он сидел позади меня, у входа в палатку… вкладывал свое знание мне в голову, делился им со мной…)

…и словно этого еще мало, сынок, проповедник Аарон принялся поносить спаклов, винить их во всем, этих стыдливых маленьких созданий, которые вечно выглядят так, будто никогда не ели досыта. Из Убежища приходят вести, что у них там со спаклами тоже проблемы, но наш военный, который Дэвид Прентисс, говорит, что мы должны их уважать и не искать козлов отпущения за какой-то там неурожай…

– Ты правда такое говорил? – спросил я, не сводя глаз со страницы.

– Если мама утверждает, то да, – отозвался он (голос был очень напряженный). – Я не могу держать контакт вечно, Тодд. Прости, но на это уходит столько усилий…

– Еще одну секундочку, – попросил я.

Ну вот, ты опять проснулся в соседней комнате. Смешно: ты зовешь меня оттуда и я должна прекратить с тобой разговаривать тут. Но это значит, что я все время могу с тобой говорить, мой сынок, хоть тут, хоть там – есть ли на свете большее счастье? Как всегда, мой сильный маленький человечек, у тебя…

Слова соскользнули со страницы, высыпались у меня из головы – я аж ахнул, такой это был шок, и хотя я видел, што там происходит дальше (…всегда будет моя любовь, она говорит, что у меня всегда будет ее любовь), слова на глазах делались все заковыристей, узловатее, гуще… лес слов, как по волшебству, смыкался передо мной.

Я обернулся. У мэра на лбу блестел пот. Мой лоб, дошло до меня, тоже был весь мокрый.

(в воздухе висело тихое жужжание…)

(но мне до него не было дела, уже не было…)

– Прости, Тодд, – сказал мэр тихо, – я могу делать это вот столько и не больше, – он слабо улыбнулся. – Но я работаю над этим. Получается уже лучше.

Я молчал. Дыхание давалось с трудом, на груди будто камень лежал. Мамины слова рушились в голову, что твой водопад, и… и она была там, говорила со мной, она со мной говорила, как она на меня надеется… как меня любит…

Я проглотил слюну.

Все вот это проглотил.

Потом еще раз.

И…

– Спасибо, – сказал я.

– Не за что, Тодд, – так же тихо ответил он. – Не за что.

Мы стояли в палатке, и я, кажется, впервые понял, какой высокий вырос…

Можно смотреть ему в глаза вровень.

И я смотрел – на человека передо мной…

(тихохонькое такое жужжание, почти приятное)

Не на монстра. Не на чудовище.

Он кашлянул.

– Знаешь, Тодд, я бы мог…

– Мистер президент! – донеслось из-за полога.

Он быстро вышел вон, а я – за ним, на тот случай, если што-то решило произойти.

– Пора.

Снаружи руки по швам стоял мистер Тейт. Я скорее посмотрел на проекшию, но там ничего не изменилось. Виола спала у себя в палатке, все было по-прежнему.

– Пора што? – резко спросил я.

– Пора, – мэр выпрямился, – выиграть наш спор.

– Что? Какой еще спор? Если Виола в опасности…

– О да, Тодд, – сказал он с улыбкой. – Она в опасности. Но я собираюсь ее спасти.

[ВИОЛА]

– Виола, – услышала я.

Открыла глаза.

Некоторое время раздумывала, где это я.

Где-то со стороны ног горел огонь, грел так чудесно. Я лежала на постели, словно сплетенной из древесных стружек… с ума сойти, какая она мягкая…

– Виола, – снова прошептал Брэдли. – Что-то происходит.

Села я слишком быстро – голова сразу пошла кругом. Пришлось наклониться пониже вперед и закрыть глаза, чтобы как-то восстановить дыхание.

– Небо встал минут десять назад, – сообщил Брэдли. – И до сих пор не вернулся.

– Может, ему просто в туалет понадобилось, – предположила я (голову начало дергать болью). – Надо думать, у них это тоже бывает.

Костер нас немножко слепил, но за ним все-таки можно было различить полукруг спаклов – большинство расположились на ночлег. Я поплотнее завернулась в одеяло. Оно было сделано… гм, вроде из мха и лишайников, типа тех, что они растят на себе для одежды, но других, плотнее, больше похожих на ткань… Тяжелые такие и очень теплые.

– Но это еще не все, – продолжал Брэдли. – Я что-то видел у них в Шуме… Просто картинку, мимолетную и быструю, но довольно четкую.

– И что там было?

– Группа спаклов, – сказал он, – вооруженных до зубов. Они пробирались в город.

– Брэдли, – возразила я, – Шум на самом деле так не работает. Там в основном фантазии, воспоминания и желание, а реальные вещи переплетаются с нереальными. Нужно много практики, чтобы хотя бы начать угадывать, где, возможно, правда, а где то, чего человек просто хочет. В основном это просто мусор.

Он ничего не сказал, но увиденная картинка повторилась у него в Шуме. Все, как он и сказал. Кроме того, она уже плыла дальше, в мир – за полукруг, в становище спаклов.

– Уверена, это пустяки, – сказала я. – Помнишь того, кто на нас напал? Может, он был не единственный, кто не голосовал за мир.

Комм так бибикнул, что мы оба подскочили. Я зашарила под одеялами, чтобы его найти.

– Виола! – крикнул Тодд, стоило мне ответить. – Ты в опасности! Убирайтесь оттуда немедленно!

[ТОДД]

Мэр выбил из моей руки комм.

– Этим ты только больше подставишь ее под удар!

Я пополз искать устройство. Нашел. Вроде бы не сломалось, но выключилось. Я лихорадочно защелкал кнопками, чтобы включить его обратно.

– Тодд, я не шучу, – это было сказано достаточно твердо, чтобы я прекратил и уставился на него. – Если они только заподозрят, что мы в курсе происходящего, я не смогу гарантировать ее безопасность.

– Тогда скажи, што происходит, – потребовал я. – Если она в опасности…

– Да, она в опасности. Мы все в опасности. Но если ты доверишься мне, Тодд, я смогу нас спасти, – он повернулся к мистеру Тейту, все еще парящему на периферии. – Все готово, капитан?

– Да, сэр.

– К чему готово?! – я забегал глазами между ними.

– А вот это, – мэр повернулся ко мне, – очень интересный вопрос, Тодд.

Комм у меня в руке бибикнул и самостоятельно вернулся к жизни.

– Тодд! – услышал я. – Тодд, ты там?

– Ты доверяешь мне, Тодд? – спросил мэр.

– Скажи, што происходит! – рявкнул я.

– Ты мне доверяешь? – повторил он.

– Тодд? – повторила Виола.

[ВИОЛА]

– Виола? – наконец-то услышала я.

– Тодд, в чем дело? – я бросила встревоженный взглд на Брэдли. – Что за опасность?

– Тут просто… – пауза. – Так, погоди минуту…

Он отключился.

– Я пошел к лошадям. – Брэдли встал.

– Нет, – возразила я. – Он сказал ждать.

– А еще он сказал, что мы в опасности. И если то, что я видел, – правда…

– Если бы они хотели причинить нам вред, то могли бы сделать это уже десять раз.

Из спачьего полукруга за огнем на нас уже таращилось, мерцая, несколько бледных лиц. Никакой угрозы оттуда не чувствовалось, но я все равно покрепче вцепилась в комм. Надеюсь, Тодд знает, что делает…

– А что, если у них с самого начала был такой план? – тихо продолжил Брэдли. – Втянуть нас в переговоры, а потом устроить наглядную демонстрацию того, на что они способны.

– От Неба ни секунды не было ощущения, что мы в опасности, – возразила я. – Вот ни разу. Зачем бы ему такое делать? Зачем всем рисковать?

– Чтобы иметь больше рычагов давления на нас.

И я… я поняла, о чем он.

– Кара.

Брэдли кивнул.

– Возможно, они пошли за президентом.

Перед глазами у меня снова пронеслись картины геноцида из Шума Неба.

– Это значит, что они пошли за Тоддом!

[ТОДД]

– Произвести последние приготовления, капитан.

– Есть, сэр, – мистер Тейт отдал честь.

– И разбудите капитана О’Хеа, будьте добры.

Мистер Тейт ответил широкой улыбкой.

– Есть, сэр.

И скрылся.

– Выкладывай, што происходит, – сказал я, – или я сам поеду туда и привезу ее назад. Я доверяю тебе – сейчас, но долго это не продлится…

– У меня все под контролем, Тодд. Ты будешь очень рад, когда узнаешь, насколько.

– Што все? Как ты можешь отсюда быть в курсе происходящего?

– Скажем так, – глаза у него так и сверкали, – спакл, захваченный в тот раз, сказал нам куда больше, чем сам думал.

– Што? – не понял я. – И што же он нам сказал?

Он улыбался так, словно сам не верил своему счастью.

– Они идут за нами, Тодд, – в голосе просто плескался восторг. – Они собираются захватить нас с тобой.

[ВИОЛА]

– Что нам искать? – деловито осведомилась Симона.

Корабль был все еще припаркован на холме.

– Что угодно необычное на зондах. Брэдли думает, что видел у них в Шуме нападающий отряд.

– Это демонстрация силы, – вставила за кадром мистрис Койл. – Пытаются доказать, что они все еще контролируют происходящее.

– Мы полагаем, что они могут попытаться захватить мэра, – сказала я. – Они все время просили нас выдать его для наказания за совершенные им преступления.

– И это что, плохо? – удивилась мистрис Койл.

– Если они пошли за президентом, – Брэдли встретился со мной взглядом, – с ним рядом будет Тодд.

– О, ну это уже больше похоже на проблему, – саркастически заметила мистрис Койл.

– Мы ни в чем не можем быть уверены, – сказала я. – Возможно, это просто какое-то недопонимание. У них Шум не такой, как у нас, это наверное…

– Стоп, – перебила Симона. – Я что-то вижу.

Я оторвалась от комма и увидела, как один из зондов устремился к южной стороне города. Судя по Шуму, спаклы тоже его заметили.

– Симона?

– Огни, – сказала она. – Там что-то движется.

[ТОДД]

– Сэр, – физиономия у мистера О’Хеа была вся опухшая, словно он только што проснулся. – К югу от города замечены огни. На нас идут спаклы.

– Неужели? – мэр только что руками не всплеснул от удивления. – Тогда вам лучше немедленно послать им навстречу войска, чтобы встретить врага лицом к лицу, не так ли, капитан?

– Я уже приказал войскам приготовиться к наступлению, сэр, – мистер О’Хеа одновременно был донельзя доволен с лица и гадко улыбался мне.

– Превосходно, – похвалил мэр. – Буду с нетерпением ждать вашего доклада.

– Есть, сэр, – тот отдал честь и помчался навстречу своим воякам, готовый вести их в новую битву.

Я нахмурился. Тут явно што-то было нечисто.

– Тодд! – раздался из комма Виолин голос. – Симона говорит, на южной дороге огни. Спаклы идут к вам!

– Да, – сказал я, не сводя глаз с мэра, – он уже послал туда своих людей. У вас все в порядке?

– Спаклы нас не трогают, но их вождя уже давненько не видно, – она заговорила тише. – Симона готовится снова подняться в воздух и заряжает орудия, – в голосе мелькнуло горькое разочарование. – Судя по всему, мира у нас так и не будет.

Я уже собирался ей ответить, когда сзади донеслось:

– Давайте, капитан.

Это сказал мэр мистеру Тейту, который до сих пор терпеливо ждал распоряжений.

Мистер Тейт поджег факел от костра.

– Давайте што? – резко спросил я.

Мистер Тейт поднял факел высоко над головой.

– Што давайте?!

А дальше мир развалился надвое.

[ВИОЛА]

Взрыв прокатился по всей долине, снова и снова падая эхом сам в себя и рокоча, будто гром.

Брэдли помог мне подняться и выглянуть из палатки. Луны тонкими ломтиками висели в ночи, не давая никакого света. Во тьме невозможно было ничего разглядеть, только вдали тускло светили костры города.

– Что случилось? – вопросил Брэдли ночь в целом. – Что это было?

Шум ударил прибоем, я оглянулась. Весь полукруг спаклов уже был на ногах, они подвигались к нам, напирали, теснясь к краю обрыва, стараясь разглядеть, что там такое творится внизу.

А там уже поднимался дым.

– Но… – начал Брэдли.

Сквозь толпу спаклов позади прорвался Небо – мы услышали его раньше, чем увидели. Шум – сплошной поток звуков, образов и…

И удивления.

Он был удивлен…

Он не знал…

Он пролетел мимо нас к самому краю и вперил взгляд в город…

– Симона? – подала голос Симона через комм.

– Это вы сделали? – быстро спросила я.

– Нет, у нас еще даже орудия не готовы…

– Тогда кто стрелял? – вмешалась мистрис Койл.

– И откуда? – подхватил Брэдли.

Потому что дым шел не с юга, где даже сейчас среди деревьев мелькали огни, а им навстречу со стороны города уже спешили другие…

Дым и взрыв были к северу от реки, среди холмов, в заброшенных садах.

И в эту секунду раздался новый взрыв.

[ТОДД]

Этот, второй, был такой же громкий, как первый. Ночь озарилась – свет шел с севера и запада от города. Солдаты повысыпали из палаток на звук и теперь таращились на расползающийся в северной части неба дым.

– Полагаю, еще один довершит дело, капитан, – поделился мнением мэр.

Мистер Тейт кивнул и еще раз вскинул факел над головой. На остове соборной колокольни – теперь я видел его ясно – другой человек, зажегший факел в ту же минуту, што и мистер Тейт, повторил его жест, передавая сигнал дальше, людям на берегу реки…

Людям, заправлявшим артиллерией, которую все еще контролировал мэр…

Ею перестали пользоваться, когда на нашу защиту встал корабль с его более мощным и обширным арсеналом…

Но работать-то она от этого не перестала, артиллерия, спасибо большое…

И вот сейчас она заработала…

Я снова схватился за комм…

Который вовсю квакал перебивающими друг друга голосами – в том числе и Виолиным: все пытались понять, что вообще происходит.

– Это мэр! – выплюнул я туда.

– Куда он стреляет? Явно не туда, откуда двигались огни…

В следующую секунду комм вырвали у меня из рук. На физиономии у мэра была написана победа, он только што не сиял в прыгающем свете факелов.

– Да, но зато туда, где на самом деле были спаклы, моя милая девочка! – он завертелся, не давая мне снова схватить средство коммуникации. – Спросите об этом вашего друга Небо, хорошо? Уверен, он вам все расскажет.

Комм я наконец отвоевал, но улыбка у мэра на роже плавала такая, што на нее смотреть было невозможно.

Будто он реально што-то выиграл.

Более того, будто он выиграл самый большой приз в своей жизни.

[ВИОЛА]

– Что это значит? – в панике завопила в комм мистрис Койл. – Виола, что все это значит?!

Небо обернулся к нам. Его Шум вихрился с такой скоростью, кипя картинками и эмоциями, что прочесть было решительно невозможно.

Но он явно не радовался.

– Я направила зонды туда, куда стрелял президент, – сказала через комм Симона. – О… о господи!

– Дай сюда, – Брэдли выхватил у меня комм, что-то в нем нажал, и тот неожиданно выбросил трехмерную картинку, совсем как те, на больших проекциях, только маленькую.

Она зависла в темноте, подсвеченная моим крохотным коммом, а на ней…

Тела.

Спачьи тела. И оружие. Все то оружие, которое Брэдли разглядел в случайном промельке Шума. Десятки спаклов, способные устроить хаос, доберись они только до города.

Более чем достаточно, чтобы захватить Тодда и мэра или убить их, если операция не удастся.

А вокруг темнота, никаких огней, нигде.

– Если все это сейчас в северных холмах, – сказала я, – то что идет на город с юга?

[ТОДД]

– Там никого, – проорал, влетая в лагерь, мистер О’Хеа. – Ничего и никого. Несколько факелов торчат в земле и горят, а больше – ничего.

– Да, капитан, – сказал мэр. – Я в курсе.

Мистер О’Хеа остановился на полном скаку.

– Так, значит, вы… знали?

– Ну, разумеется, знал, – мэр повернулся ко мне. – Могу я еще разок воспользоваться коммом, Тодд?

Он протянул руку. Я не дал.

– Я обещал спасти Виолу – было дело? – сказал он. – Как думаешь, что бы с ней случилось, если бы спаклам удалось одержать сегодня эту маленькую победу? И что бы случилось с нами?

– Откуда ты знал, что они нападут? – уперся я. – Как понял, что это уловка такая?

– Так тебе интересно, как я нас всех спас? – он все еще тянул ко мне руку. – Я спрошу тебя еще один раз, Тодд. Ты мне доверяешь?

Я посмотрел ему в лицо – в это совершенно ненадежное, неисправимое, недостойное никакого доверия лицо…

(и услышал жужжание, так, совсем чуть-чуть…)

(и да, да, да, я знаю…)

(знаю, что он у меня в голове…)

(я все-таки не идиот…)

(но он нас всех спас…)

(и он отдал мне слова моей ма…)

Я протянул ему комм.

[ВИОЛА]

Шум Неба ходил волнами, как буря.

Мы все видели в проекции, что случилось. Слышали ликование солдат в городе. Все ощущали далекий рокот корабля, который поднимался в воздух и шел над долиной к нам.

Я стояла и думала, что теперь будет со мной и Брэдли. Хорошо бы все случилось быстро.

Брэдли, однако, продолжал спорить.

– Вы на нас напали! – говорил он. – Мы пришли сюда в полном доверии, а вы…

Бибикнул комм.

– Полагаю, настала пора послушать МЕНЯ, Брэдли.

Это снова оказался мэр, и даже не только голос, но и лицо – огромное, злорадное, улыбающееся… Оно само собой возникло в транслируемой из комма картинке. Он даже повернул голову, словно хотел посмотреть в лицо Небу.

Кажется, он действительно смотрел тому прямо в глаза.

– Ты думал, будто что-то узнал, правда? – сказал мэр. – Думал, твой пленный солдат заглянул в меня и увидел, что я могу читать Шум так же глубоко, как ты? И решил для себя – ага, почему бы этим не воспользоваться?

– Как он это делает? – сказала мистрис Койл по другой линии, «только голос». – Он транслирует это к нам, на холм…

– Ты отправил его к нам назад, как посланца мира, – мэр словно бы и не услышал ее, – и заставил показать ровно столько, чтобы я решил, будто вот это он и есть, ваш план напасть на нас с юга. Но за ним скрывался другой план, не так ли? Закопанный слишком глубоко, чтобы какая-то там… – он сделал паузу для пущего эффекта, – РАСЧИСТКА смогла его прочесть.

Шум Неба вспыхнул.

– Отнимите у него кто-нибудь комм! – проорал голос мистрис Койл. – Вырубите ему канал!

– Но ты не принял в расчет МОИХ способностей, – как ни в чем не бывало продолжал мэр. – Ты не подумал, что я могу читать глубже любого спакла – достаточно глубоко, чтобы докопаться до НАСТОЯЩЕГО плана.

Лицо Неба было лишено всякого выражения, но Шум полыхал открыто, громко и яростно.

Кипя от сознания того, что все слова мэра – чистая правда.

– Я заглянул в глаза твоего мирного посланца, – говорил тот. – В твои глаза, и я прочел там все. Я услышал голос и увидел, как вы идете, – он поднес к себе ближе комм, так что лицо в проекции выросло еще больше. – Так что запомни мои слова и запомни хорошенько: если дойдет дело до битвы между нами, победа останется ЗА МНОЙ.

Лицо исчезло. Мэр пропал из эфира. Небо смотрел на нас. Воздух полнился ревом двигателей, но корабль одолел еще только полдороги через долину. Спаклы стояли, все тяжеловооруженные, но это вряд ли имело какое-то значение: Небо и сам отлично бы справился с Брэдли и мной, захоти он только с нами покончить.

Но Небо не двигался с места. Его Шум темно клубился и бурлил, словно все спаклы мира сейчас смотрели на нас его глазами и обдумывали произошедшее…

А заодно свой следующий шаг.

А потом он его сделал…

Шаг.

Он шагнул к нам, вперед.

Я машинально отступила, налетела на Брэдли; он положил мне руку на плечо.

ЧТО Ж, ДА БУДЕТ ТАК, сказал Небо.

А потом сказал: МИР.

[ТОДД]

МИР, раздалось из Шума спачьего вождя и раскатилось по площади, как только што мэрский голос, и лицо его заполнило проекшию…

И кругом грохнули аплодисменты – не удивлюсь, если по всей планете было слышно.

– Ты как это сделал? – я не отрывал глаз от комма.

– Тебе же надо иногда спать, Тодд, – сказал мэр из-за спины. – Стоит ли меня винить, если я тоже интересуюсь новыми технологиями?

– Мои поздравления, сэр, – мистер Тейт уже тряс руку мэра. – Ух вы им показали!

– Благодарю, капитан, – тот повернулся к мистеру О’Хеа, который стоял с мрачной рожей: шутка ли, когда тебе пришлось носиться по округе взад-вперед и все зазря!

– Вы проделали превосходную работу, капитан. Мы должны были выглядеть убедительно, поэтому я не мог рассказать вам заранее.

– Разумеется, сэр, – ничего превосходного мистер О’Хеа в этом явно не видел.

А потом на нас нахлынули солдаты, и каждый рвался пожать мэру руку и восторгался, как ловко он перемудрил этих спаклов и сам, своими руками завоевал нам этот мир, безо всяких там кораблей, и вообще ужасно круто им всем показал, да ведь, да?

Мэр стоял и впивал все это, поглощая каждое сказанное ему слово.

Каждую похвалу его несравненной победе.

И на какую-то секунду, всего на одну…

Я тоже почувствовал себя немножко гордым.

Я поднимаю нож

[Возвращение]

Я вскидываю нож, который украл по дороге сюда в хижинах, где готовят. Нож, которым потрошат птицу, длинный, тяжелый, острый. Грубый.

Вскидываю его над Источником.

Я мог отменить этот мир, сделать войну нескончаемой, мог вырвать сердце и саму жизнь из Ножа…

Но не сделал этого.

Я увидел ее браслет.

Увидел боль, внятную даже у безголосой Расчистки.

Ее тоже заклеймили, как Бремя, и, кажется, с такими же последствиями.

Я вспомнил муку клеймения – больно было не только руке; браслет словно взял в кольцо мое «я», оковал его и умалил, сделал меньше, так что с тех пор Расчистка перестала видеть меня и видела только браслет на руке – не мое лицо, не мой голос, который у меня тоже отняли…

Отняли, чтобы сделать нас такими же, как Расчисточьи безголосые.

Я не смог ее убить.

Она была такая же, как я.

Ее заклеймили, как меня.

А потом эта тварь задрала задние ноги и пнула меня так, что я полетел кубарем. Наверняка сломала мне не одну кость в груди – они до сих пор болят, эти кости, – но это не помешало Небу схватить меня и швырнуть в руки Земли, показав: Если ты не говоришь заодно с Землей, то лишь потому, что САМ это выбрал.

Я все понял. Меня изгоняют. Возвращение больше не вернется.

Земля выволокла меня с места переговоров, отвела поглубже в лагерь и послала своей дорогой. Грубо.

Но нет, не получив того, что обещал мне под конец Небо, я никуда не пойду.

Я украл нож и пришел сюда.

И сейчас я убиваю Источник.

Весть о попытке Неба тайно напасть на Расчистку вспыхивает в Конце Путей. Таков был его план, призванный доказать Расчистке, каким хорошим врагом мы можем быть, – врагом, способным пешком войти в самую их цитадель во время мирных переговоров, захватить кого хотим и свершить над ними суд, которого они заслуживают. И мир, который будет после этого – если после этого будет какой-то мир, – станем диктовать мы.

Поэтому он просил меня довериться ему.

Но он потерпел неудачу. Он признал поражение. Он попросил мира. И теперь Земля склонится перед Расчисткой, и это больше не будет для нас мир силы Земли… Это будет мир слабости.

Я стою над Источником с ножом в руках. Я свершу мщение, в котором мне так долго отказывали.

Я готов убить его.

Я знал, что ты пойдешь сюда.

Небо возникает в Конце Путей у меня за спиной.

Тебе разве не полагается сейчас заключать мир? – показываю я, не двигаясь с места. Тебе еще Землю предавать, не забыл?

А тебе разве не полагается сейчас убивать человека? Чего же ты медлишь? – отвечает он.

Ты обещал мне его, показываю я. Ты обещал, что он будет мой и я смогу сделать с ним что захочу. И я сделаю, а потом уйду куда глаза глядят.

И Возвращение будет потерян для нас, показывает он. И сам для себя потерян.

Я тычу в браслет концом лезвия.

Для себя и потерян с тех пор, как они мне это надели. С тех пор, как они перебили все остальное Бремя. С тех пор, как НЕБО отказался мстить за мою жизнь.

Тогда возьми то, что принадлежит тебе, показывает Небо. Я не стану препятствовать.

Я смотрю в него, в его голос, в его поражение.

И я вижу: здесь, в Конце Путей, где обитают тайны… я вижу даже еще большее поражение.

Ты собирался отдать мне Ножа, ахаю я. Это был бы подарок. Ты хотел подарить мне НОЖА.

При этой мысли мой голос начинает разгораться и жечь, как угли. Я мог получить Ножа, самого Ножа…

Но ты не сумел даже этого, показываю в ярости я.

И теперь ты будешь мстить Источнику, показывает он. Еще раз: я не стану тебе мешать.

Нет, я едва не плюю в него. Нет, не станешь.

Я поворачиваюсь к Источнику…

Снова поднимаю нож…

Он лежит передо мной, его голос сонно журчит. Здесь, в Конце Путей, он уже выдал все свои тайны, простертый безвольно долгие недели и месяцы, открытый, беззащитный – полезный… возвращенный с порога безмолвия, погруженный в голос Земли.

Источник.

Отец Ножа.

Как рыдать будет Нож, когда узнает! Как он станет выть и стонать, и винить себя, и ненавидеть меня, отнявшего у него любимого…

(Голос Неба за спиной показывает моего одного особенного… почему сейчас?)

Я отомщу…

Я сделаю Ножу так же больно, как было мне…

Я…

Да, я сделаю это сейчас…

И…

И…

Я начинаю рычать…

Через весь мой голос и дальше, наружу, в мир, поднимается рык моего «я» – всем голосом, всеми чувствами, каждым шрамом на теле, каждой раной и болью, рык моей памяти и утраты, и потерянности, рык по моему одному особенному…

Рык по мне…

Плач по мне…

По моей слабости…

Потому что…

Я не могу…

Не могу этого сделать…

Не могу…

Я такой же плохой, как сам Нож.

Я не могу этого сделать.

Падаю наземь. Рык эхом бьется в Конце Путей, отраженный в голосе Неба, во всей внешней Земле и обратно – сквозь открывшуюся во мне пустоту, достаточно огромную, чтобы проглотить меня целиком…

А дальше я чувствую на мне голос Неба – нежно, мягко…

Голос подставляет мне плечо, поднимает на ноги…

Меня окружает тепло. Меня понимают.

Меня любят.

Я стряхиваю его и делаю шаг прочь.

Ты знал, показываю я.

Небо не знал, отвечает он. Но Небо надеялся.

Ты устроил это, чтобы помучить меня моим поражением.

О нет, это не поражение, показывает он. Это победа.

Какая еще победа?

Я поднимаю на него глаза.

Потому что теперь ты вернулся совсем, отвечает он. Отныне твое имя истинно и стало таким в тот самый миг, когда превратилось в ложь. Ты вернулся к Земле, и ты больше не Возвращение.

О чем ты? – я смотрю на него недоверчиво.

Только Расчистка убивает из ненависти и ведет войны по личным причинам. Если бы сделал это, ты стал бы одним из них. И уже никогда не вернулся к Земле.

Ты убивал Расчистку, показываю я. Ты убивал их сотнями.

Но никогда, если на кону не стояли жизни Земли.

Ты согласился на их мир!

Я хочу того, что лучше для Земли, показывает он. Только этого должен хотеть Небо. Только этого – и всегда. Когда Расчистка убивала нас, я боролся с ними, потому что это было нужно Земле. Когда Расчистка захотела мира, я дал им мир, потому что так было лучше для Земли.

Ты сам напал на них сегодня, показываю я.

Чтобы отдать тебе Ножа. И чтобы отдать под суд их вождя за преступления, совершенные против Бремени. Это тоже было в интересах Земли.

Я смотрю на него и думаю.

Но Расчистка все еще может отдать своего вождя. Между ними нет согласия, мы это видели. Они могут отдать его тебе за все его преступления.

Небо думает, к чему я клоню…

Возможно.

Но с Ножом не так, показываю я. Они бы стали драться за него. Если бы ты привел его сюда…

Ты не убил бы его. Это ты только что доказал.

Но я МОГ бы! И тогда война не кончилась бы никогда. Почему ты решил столь многим рискнуть ради меня? Почему ты решил рискнуть ВСЕМ?

Потому что, пощадив Ножа, мы бы показали Расчистке свое милосердие. Мы доказали бы, что способны отказаться от убийства, даже когда у нас есть для него все основания. Это был бы жест силы.

Я вытаращил на него глаза.

Но ты не можешь ЗНАТЬ, что я сделал бы на самом деле.

Небо смотрит на Источника – все еще спящего. Все еще живого.

Я верил, что ты не убьешь.

ПОЧЕМУ?! – показываю я. Почему так важно, что я делаю?

Потому что, показывает он, это знание понадобится тебе, когда ты станешь Небом.

Что ты сказал? – показываю я после тяжелого, долгого молчания.

Но он уже идет. Идет к Источнику, возлагает ему ладони на уши, смотрит в лицо.

Когда Я стану Небом? громко показываю я. Что это значит?!

Думаю, Источник уже сослужил свою службу. Он смотрит на меня, в голосе играет искорка. Время пришло его разбудить.

Но Небо же – ты, лепечу я. Куда ты уходишь? Ты болен?

Нет, показывает он, опуская глаза на Источник. Но когда-нибудь я уйду.

У меня отваливается челюсть…

И когда это случится…

Проснись, показывает Небо, посылая голос в Источника – словно камень роняя в воду…

Стой! Погоди!.. показываю я.

Но веки Источника уже трепещут. Он громко втягивает воздух, вздыхает. Его голос ускоряется и ускоряется еще, светлеет густым бодрствованием, он снова моргает и смотрит на меня и на Небо с непередаваемым изумлением…

Но без страха.

Он садится. Падает сначала, от слабости, но Небо приподнимает его, помогает опереться на локти. Он продолжает нас разглядывать. Подносит руку к ране на груди, в голосе озадаченность, воспоминание… Снова смотрит на нас.

Мне снился престранный сон, показывает он.

И хотя он показывает это нам на языке Расчистки…

Мы слышим безупречный, безошибочный голос Земли.

Жизнь в мирное время

[ВИОЛА]

– ТЫ ТОЛЬКО ПОСЛУШАЙ ИХ, – сказал Брэдли.

Даже с такого расстояния РЕВ города доносится достаточно громко, чтобы ему пришлось повышать голос.

– Наконец-то орут что-то хорошее.

– Думаешь, пойдет снег? – я посмотрела с седла вверх, в облака: они клубились и катились волнами – редкое зрелище в эту холодную ясную зиму. – Никогда не видела снега.

– Я вообще-то тоже, – улыбнулся Брэдли.

И Шум его тоже улыбался: реплика моя и правда вышла ни к селу ни к городу.

– Прости, – сказала я. – Все эта температура.

– Уже почти приехали, – успокоил он. – Сейчас сделаем тебе тепло и уютно.

Мы съехали по холму зигзагом.

Потом проехали по дороге, ведущей на площадь.

Утром после ночной артиллерийской атаки.

Утром после заключения мира. На сей раз настоящего. Всамделишного.

Мы сделали это. Даже несмотря на то, что «добил» его мэр – вот мистрис Койл, наверное, бесится! – мы это и правда сделали. Через два дня состоится первая встреча человеко-спаклового совета по урегулированию всех деталей. В совет с нашей стороны войдут я, Брэдли, Симона, Тодд и мэр с мистрис Койл. Нам шестерым как-то придется работать вместе, чтобы создать пригодный для жизни новый мир вместе со спаклами.

Единственное, что действительно сможет заставить нас работать сообща.

А вот чувствовать себя можно бы и получше. Мир достигнут, реальный мир, все как я хотела, но голова у меня просто раскалывалась, а кашель… про кашель я вообще молчу.

– Виола? – в голосе Брэдли слышалась забота.

Тодд бежал к нам по дороге бежал мне навстречу и температура у меня была такая что он как будто плыл его несло ко мне на волне народного ликования и мир вдруг сделался какой-то невыносимо яркий так что даже глаза пришлось закрыть но Тодд был уже рядом и протягивал руки…

– Я тебя не слышу, – сказала я.

И свалилась с Желудя прямо на него… к нему в объятия…

[ТОДД]

– Этот прекрасный новый день, – громыхал мэр. – День, когда мы побили врага и положили начало новой эпохе!

И толпа внизу снова завопила.

– Слушайте, с меня хватит, – сказал я Брэдли.

Мы сидели на скамье в телеге, я крепко прижимал к себе Виолу. Впереди раскинулась площадь, запруженная народом. Физиономия мэра полоскалась уже не только на висящей в воздухе проекшии, но и на стенах двух ближайших домов. Еще одна штука, до которой он дотумкал сам. Слушая, как он разоряется, Брэдли морщил лоб. Мистрис Койл с Симоной по другую сторону от нас хмурились еще того больше.

Плечом я почувствовал, как Виола повернула голову.

– Привет, – сказал я. – Вот ты и проснулась.

– А я что, спала? – невнятно поинтересовалась она. – Почему меня никто в кровать не положил?

– Вот именно. Мэр сказал, тебе нужнее быть здесь. У него есть еще пара секунд, потомуш потом я…

– Наша миротворица пришла в себя! – прогремел мэр, оглядываясь (у него в руке был микрофон, но вряд ли ему такие штуки вообще еще нужны). – Давайте же принесем ей должные благодарности за то, что спасла наши жизни и покончила с этой войной!

Волна РЕВА нас буквально захлестнула с головой. Еще немного, и потопила бы.

– Что тут у вас происходит? – не поняла Виола. – Почему он обо мне так говорит?

– Потому что ему нужен герой и чтобы это была не я, – прошипела рядом мистрис Койл.

– Но не будем забывать и о великолепной мистрис Койл, – продолжал мэр, – чья помощь в моей кампании против спачьего мятежа…

Мистрис Койл так покраснела, что еще чуть-чуть, и на лице можно будет яичницу жарить.

– Помощь?! – чуть не задохнулась она.

Но за разглагольствованиями мэра ее никто не услышал.

– Прежде чем передать вас мистрис, которой тоже есть что сказать, – сообщил мэр, – я хочу сделать одно объявление. Я откладывал его до сих пор, чтобы Виола тоже могла услышать.

– Какое еще объявление? – слабо спросила Виола.

– Без понятия, – покачал головой я.

Я правда не знал.

– Мы совершили прорыв! Вот в этот самый, сегодняшний день мы совершили прорыв в исследованиях ужасной, непредвиденной проблемы с идентификационными браслетами.

Я невольно сжал Виолу со всех сил. Толпа смолкла – вся, сразу, насколько вообще может смолкнуть толпа. Зонды транслировали происходящее и в лагерь на холме. Все люди этой планеты сейчас затаив дыхание слушали, што скажет мэр.

И он сказал.

– Мы нашли лекарство!

– ШТО?! – вскрикнул я, но меня уже заглушил вал народного ликования.

– Как удачно, как кстати, что это случилось именно в день заключения мира, – говорил мэр. – Это подлинное чудо и благословение свыше, что сейчас, на пороге новой эры, я могу сообщить вам, что с браслетной болезнью покончено!

Он говорил, глядя вверх, на зонды – на холм, где страдали больные женщины и мистрис выбивались из сил, но все равно никак не могли им помочь.

– Не будем же тратить время зря, – возвестил мэр. – Мы начнем раздавать лекарство немедленно, – он повернулся к нам с Виолой. – И первой его получит наша дражайшая миротворица!

[ВИОЛА]

– Он всю славу себе забрал! – вопила мистрис Койл, топая взад и вперед по целительской (мы уже летели обратно на холм). – Они у него с рук жрали!

– Ты что, даже пробовать это лекарство не будешь? – не поверил Брэдли.

Мистрис Койл воззрилась на него так, будто он только что предложил ей снять всю одежду.

– А ты правда думаешь, что он его только что открыл? Да оно у него с самого начала было! Если это вообще лекарство, а не еще одна бомба с часовым механизмом.

– Но зачем ему так поступать, – не унимался Брэдли, – если излечение всех женщин способно сделать его еще более популярным?

– Да потому что он гений, – все еще кипя, выплюнула мистрис Койл. – Даже я вынуждена это признать. Чертов кошмарный, зверский, бессовестный гений.

– А ты что думаешь, Виола? – подал голос Ли с соседней кровати.

Я в ответ выразительно закашлялась. Мистрис Койл заступила мэру дорогу, когда он попытался выдать мне новый пластырь, и отказалась разрешить хотя бы прикоснуться ко мне, пока они с остальными мистрис не изучат новый препарат самым тщательным образом.

Вы бы слышали, как ее освистала толпа! Вот реально освистала.

Особенно когда мэр вывел вперед трех женщин с браслетами – и без следа заражения. Без единого следа.

– Мы пока еще не придумали способ безопасно снять браслеты, – сознался мэр, – но первые результаты, как говорится, налицо.

Дальше все как-то развалилось. Мистрис Койл так и не сказала свою речь… хотя ее при таком раскладе наверняка еще раз освистали бы. Слезши с телеги, Тодд сказал, что знает не больше нашего.

– Пусть мистрис Койл делает свои тесты, а я посмотрю, што можно узнать.

При этом он крепко сжимал мне руку – в надежде или от страха, кто его знает?

Потому что я не слышала его.

Мы наконец-то отбыли на корабль. Мистрис Лоусон отправилась с нами, чтобы помочь с тестированием мэрского лекарства.

– Не знаю, чему и верить, – сказала я. – Но спасти нас – в его же прямых интересах.

– То есть нам надо принимать решение, исходя из того, что будет лучше для него? – ядовито осведомилась мистрис Койл. – Превосходно. Просто превосходно.

– Заходим на посадку, – сообщила по громкой связи Симона.

– Я вам одно скажу, – заявила мистрис Койл. – Когда мы окажемся в этом совете вместе, ему придется наконец уяснить, что перехитрить меня больше не выйдет. – Корабль содрогнулся от контакта с землей. – А сейчас я буду говорить мою речь.

Голос у нее шипел, как добела раскаленный металл.

И не успели заглохнуть моторы, как она зашагала прочь из комнаты, вон из шлюза и вниз по трапу – к толпе, которая ждала нас, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения.

Ее встретили несколько приветственных возгласов.

Примерно два-три.

Даже близко не то, как встречали мэра в городе.

А потом из этой толпы – во главе, судя по мониторам, с Айвеном и другими из той же шайки – понеслись свистки.

[ТОДД]

– Но зачем мне причинять вред женщинам? – мэр сидел через костер от меня; на день великой славы уже начала спускаться ночь. – Даже если ты до сих пор почему-то веришь, будто я сплю и вижу, как бы так получше умертвить их всех до единой, зачем мне делать это сейчас, в миг моей величайшей победы?

– Тогда почему ты мне раньше не сказал? – перебил я. – Не сказал, што еще немного и будет лекарство?

– Не хотел разочаровать тебя, если ничего не получится.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, пытаясь прочесть, но я уже так поднаторел в этом деле, что вряд ли даже ему удалось бы услышать мой Шум.

– Позволь угадаю, – сказал он наконец. – Думаю, ты хочешь дать Виоле это лекарство как можно скорее. Думаю, ты волнуешься, что мистрис Койл нарочно будет мешкать с тестами, так как не хочет, чтобы я оказался прав.

И я правда именно это и думал. Вот прямо этими словами.

Я так хотел, штобы лекарство оказалось правдой, што чуть не задыхался. Едва глотать мог.

Но это же был мэр…

Но оно же могло спасти Виолу…

Но это же МЭР…

– Еще я думаю, что ты очень хочешь мне поверить, – продолжал он. – Что я правда его сделал, лекарство. Если не для нее, то хотя бы для тебя.

– Для меня? – не понял я.

– Думаю, я наконец-то понял, в чем заключается твой особый дар, Тодд Хьюитт. Мне давно следовало догадаться – по поведению моего сына.

Живот у меня сжался – от ярости, от горя… как и всякий раз при упоминании Дэйви.

– Ты сделал его лучше, – продолжал мэр очень мягким голосом. – Ты сделал его умнее и добрее и научил лучше понимать мир и его место в нем, – он поставил на землю свою чашку с кофе. – И хочу я того или нет, ты проделал то же самое и со мной.

Снова это слабенькое жужжание…

Связывающее нас в…

(но я знал, что оно есть и оно на меня никак не влияет…)

(да говорю тебе, не влияет…)

– Я очень сожалею о том, что случилось с Дэвидом, – сказал он.

– Ты его застрелил, – возразил я. – Это далеко не «случилось».

Он согласно кивнул.

– С каждым днем я сожалею об этом все больше. С каждым днем, который провожу рядом с тобой, Тодд. С каждым днем, когда ты делаешь меня лучше. Понимая, что заставил тебя смотреть на все, что я сделал.

Он вздохнул.

– Даже сегодня, в день, возможно, моей величайшей победы за всю жизнь, первой моей мыслью было – что подумает об этом Тодд?

Он сделал неопределенный жест в сторону темнеющего неба.

– Весь этот мир, Тодд… Весь этот мир и то, как он говорит… – какой у него громкий голос! – Он замолчал, задумался… взгляд утратил четкость. – Иногда ты, кроме этого, ничего не слышишь, словно он хочет втянуть тебя, растворить в себе, превратить в ничто, – он уже почти шептал. – Но дальше я слышу твой голос, Тодд, и он возвращает меня назад.

Я понятия не имел, о чем он толкует, и поэтому просто спросил:

– Так у тебя все это время было лекарство от браслетов? Ты его просто прятал?

– Нет, – покачал головой он. – Я заставлял своих людей работать сутки напролет, чтобы спасти Виолу – для тебя, Тодд. Чтобы показать, как много ты стал для меня значить.

Голос его набрал силу, стал почти… эмошиональным.

– Ты исправил меня, Тодд Хьюитт. Искупил. Когда все остальные вокруг были уверены, что это невозможно. Или даже, – он улыбнулся, – нежелательно.

Я продолжал молчать.

Потому что нет, он неисправим. Виола даже сама это сказала, словами.

И все же…

– Они его проверят, – продолжал мэр. – Они подтвердят, что это действительно лекарство, и тогда ты поймешь, что я сказал тебе правду. Это так важно, что я даже не стану просить тебя мне довериться.

Он подождал, пока я што-нибудь на это скажу. Я не сказал.

– Ну что ж, – он шлепнул ладонями по коленкам, – значит, пора готовиться к первому заседанию нашего совета.

Бросив на меня еще один взгляд, мэр скрылся в своей палатке. Через минуту я тоже встал и пошел проведать Ангаррад. Они с Джульеттиной Радостью были привязаны у моей палатки. Стояли бок о бок и от души наслаждались сеном да яблоками.

Ангаррад спасла Виоле жизнь там, наверху, на спачьем холме.

Этого я никогда не забуду.

А сейчас мэр предлагает сделать это еще раз – тут, внизу.

Вот бы я мог ему поверить! Я хочу ему поверить…

(исправленный…

искупленный…)

(но насколько?..)

МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК, признала Ангаррад, толкая меня мордой в грудь.

ПОДЧИНИСЬ! – брякнула Радость, вытаращив глаза.

И не успел я и рта раскрыть, как Ангаррад сама рявкнула в ответ ПОДЧИНИСЬ! – еще громче нее.

И Джульеттина Радость покорно повесила голову.

– Ах ты, девочка! – изумленно расплылся в улыбке я. – Кто моя девочка?

МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК, повторила она, и я обнял ее и уткнулся, чувствуя ее теплый бок и душный, щекочущий нос конский запах.

Я обнимался со своей кобылой и думал про искупление.

[ВИОЛА]

– Нет, ты не войдешь в совет со спаклами, Айвен, – отрезала мистрис Койл, когда упомянутый Айвен просочился за ней следом через шлюз. – И сюда тебе входить никто не разрешал.

Был следующий день после возвращения из города. Я до сих пор валялась в кровати и чувствовала себя хуже, чем когда-либо. Температура наотрез отказывалась реагировать на новую комбинацию антибиотиков от мистрис Лоусон.

Айвен утвердился на пороге и окинул дерзким взглядом по очереди мистрис Койл, меня, Ли на соседней койке и мистрис Лоусон, которая как раз сегодня окончательно снимала ему повязки.

– Вы так себя ведете, будто до сих пор тут всем заправляете, мистрис, – выдал он.

– Это потому что я действительно всем здесь заправляю, мистер Фарроу, – вскипела она. – И насколько мне известно, вас пока никто не назначал новой мистрис.

– Стало быть, вот почему люди толпами повалили в город? – нагло осведомился он. – И половина женщин уже принимает это мэрское лекарство?

– Чтооо?! – мистрис Койл винтом развернулась к мистрис Лоусон.

– Я дала его только умирающим, Никола, – слегка робко ответила мистрис Лоусон. – Если приходится выбирать между неминуемой смертью и вероятной, это, знаешь ли, не выбор.

– Это уже не только умирающие, – ввернул Айвен. – Когда остальные увидели, как оно хорошо работает…

– И ты мне ничего не сказала? – мистрис Койл оставила его реплику без внимания.

– Я знала, как ты расстроишься, – мистрис Лоусон потупилась. – Я пыталась отговорить других…

– Ваши собственные мистрис уже сомневаются в вашем авторитете, – злорадно прокомментировал Айвен.

– Закрой рот, Айвен Фарроу, – приказала мистрис Койл, не оборачиваясь.

Айвен облизнул губы, еще раз смерил нас всех взглядом и вышел – общаться с толпой снаружи.

Мистрис Лоусон сейчас же ударилась в извинения.

– Никола, слушай, мне так жаль…

– Нет, – оборвала ее мистрис Койл. – Конечно, ты поступила правильно. Самые тяжелые больные, кому нечего было терять… – она устало потерла лоб. – А что, люди правда повалили в город?

– Не так много, как он говорит, – кивнула мистрис Лоусон. – Но есть такие.

Мистрис Койл покачала головой.

– Он явно берет верх.

Кто «он», ни у кого сомнений не возникло.

Мэр, кто же еще.

– У тебя все равно остается совет, – сказала я. – И в этом деле ты будешь лучше него.

Она снова покачала головой.

– Он наверняка уже прямо сейчас что-то планирует.

Она долго и шумно выдохнула через нос и вышла, не говоря больше ни слова.

– Не он один будет сегодня планировать, – заметил Ли.

– И мы уже видели, как отлично ее планы работали в прошлом, – добавила я.

– Вы двое, заткнитесь, – гавкнула неожиданно мистрис Лоусон. – Полно народу все еще живо только благодаря ей!

Она содрала последний пластырь с физиономии Ли с куда большей энергией, чем реально требовалось. Закусила губу, посмотрела на меня. Через переносицу Ли, там, где были глаза, тянулась ярко-розовая рубцовая ткань… Глазницы укрывала мертвенно-бледная новая кожа. Синих глаз, которые тут же уставились бы на нас, больше… не было…

И не будет уже никогда.

– Что, все настолько плохо? – спросил Ли в ответ на наше молчание.

– Ли… – начала я, но его Шум сказал, что он еще не готов, и тему быстро сменили.

– Так ты собираешься принимать лекарство? – спросил он.

Все его чувства ко мне колыхались на переднем крае Шума. И картинки… На них я была куда красивее, чем в жизни. Мне такой красивой никогда не бывать…

И такой он теперь будет видеть меня всегда.

– Не знаю, – честно сказала я.

И я правда не знала. Лучше мне не становилось, ни на столечко, а до конвоя еще не одна неделя… даже если они вообще смогут мне помочь, когда долетят. Смертельная, смертельная… крутилось в голове, и теперь это уже не просто мистрис Койл пугала меня. Интересно, уж не я ли одна из тех женщин, чей выбор теперь – неминуемая смерть против вероятной, или как там сказала мистрис Лоусон?

– Не знаю, – повторила я.

– Виола? – в дверном проеме объявился Уилф.

Шум Ли почти против воли прянул к Уилфову, увидел его глазами… то, что видел сейчас Уилф…

Свои шрамы…

– Фух, – выдохнул он, но через эту ложную браваду слышались реальные нервы. – Не так уж все и погано. Поверить вам двоим, девочки, так я практически в спакла превратился.

– Я пр’вел Жолудя обратно, из городу, – сказал мне Уилф. – Привязал его с м’ими волами.

– Спасибочки, – улыбнулась я.

Он в ответ кивнул.

– А что до м’лодого Ли, дак ежели тебе когда-нить понадобиться, штобы я за тебя посмотрел, ты просто скажи.

Шум Ли затопило розовым чувством – он удивился, был невозможно тронут… – достаточно ярким, чтобы Уилф увидел его ответ.

– Слушай, Уилф, – вдруг сказала я, пораженная новой идеей… которая с каждой секундой выглядела все лучше.

– Ась?

– Не хочешь ли поучаствовать в новом совете?

[ТОДД]

– Это с ума сойти какая хорошая идея! – воскликнул я, любуясь лицом Виолы на экране комма. – Всякий раз, как им захочется сделать очередную глупость, Уилф даже не скажет «нет», он просто объяснит, что надо делать вместо этого.

– Вот и я так подумала, – сказала Виола и снова согнулась пополам от кашля.

– Как там ваши тесты? – встревоженно спросил я.

– У женщин, которым дали лекарство, до сих пор так и не выявлено никаких проблем, но мистрис Койл настаивает, что проверки нужно продолжать.

– Она же никогда его не одобрит, правда?

Возражать она не стала. Только спросила.

– А ты-то сам что по этому поводу думаешь?

Я сделал долгий-долгий вдох.

– Я ему не доверяю. Сколько бы он ни уверял, што уже исправился.

– Он так говорит?

Я кивнул.

– Очень в его духе.

– Ага.

Она подождала, пока я скажу больше.

– Но?

Я посмотрел ей в глаза, через комм, через экран – туда, на холм, все в том же мире, что и я… но так бесконечно далеко.

– Я, кажется, нужен ему, Виола. Не знаю зачем, но, судя по всему, я важен для него.

– Он назвал тебя сыном как-то раз, давно, когда мы с ним дрались. Сказал, у тебя есть сила.

Я кивнул.

– Нет, я ему не доверяю. Не думаю, што он все это делает по доброте сердечной – сердца у него нет, – я сглотнул. – А вот штобы привлечь меня на свою сторону – очень даже может.

– Это достаточная причина, чтобы пойти на риск?

– Ты умираешь, – сказал я и поскорее продолжил, потому что она уже начала что-то отвечать. – Ты умираешь и врешь мне, што это не так, и если с тобой што-то случится, Виола, если с тобой хоть што-то случится…

У меня такой ком встал в горле, что дыхание реально перехватило. Вот как хочешь, так и дыши…

На целую секунду у меня весь дар речи отшибло.

(Я есмь круг…)

– Тодд? – она в первый раз не стала отрицать, что больна куда сильнее, чем говорит. – Тодд, если ты мне скажешь принять лекарство, я приму и не стану ждать разрешения мистрис Койл.

– Но я не знаю! – У меня глаза налились водой.

– Завтра утром мы прилетим. И поедем верхами на первый совет.

– Да?

– Если хочешь, чтобы я это сделала, я хочу, чтобы ты сам наложил мне пластырь.

– Виола…

– Если ты сам это сделаешь, Тодд, все пройдет хорошо. Если это будешь ты, я буду в безопасности.

Прошла длинная минута.

Но я все равно не знал, што ей на это сказать.

И што делать, я тоже не знал.

[ВИОЛА]

– Стало быть, ты тоже решила его принять? – осведомилась, стоя на пороге, мистрис Койл, стоило мне отключиться.

Я уже почти собралась высказать ей, что думаю по поводу тех, кто подслушивает частные разговоры, но вообще-то она делала это настолько часто, что я даже не особенно взбесилась.

– Ничего еще не решено.

Я была с ней одна. Симона и Брэдли готовились к завтрашней встрече. Ли ушел с Уилфом – изучать волов, чей Шум он, оказывается, видел.

– Как поживают тесты? – спросила я.

– Изумительно, – сказала она, но рук на груди не разняла. – Сочетание агрессивных антибиотиков с алоэ, которое, по словам Прентисса, он обнаружил на вооружении у спаклов. Помогает лекарству расходиться по организму в десять-пятнадцать раз быстрее, чем в наших средствах. Бьет по системам с такой скоростью, что они не успевают перегруппироваться. Блестящий ход, кроме шуток, – она посмотрела мне прямо в глаза, и, клянусь, я различила в ее взгляде печаль. – Настоящий прорыв.

– Но ты все равно ему не доверяешь?

Она с тяжким вздохом опустилась на кровать рядом со мной.

– А как я могу доверять? После всего, что он сделал? И как, скажи, мне не сидеть тут в отчаянии, когда женщины просят лекарства… и как не бояться, что я сама, своими руками, открываю им дорогу в ловушку… – она больно укусила себя за губу. – А тут еще ты.

– Возможно, я.

Она сделала длинный вдох, потом так же длинно выпустила воздух.

– Между прочим, не все женщины согласились на лекарство. Есть и такие – и их немало, – кто хочет ждать, пока я найду им лекарство получше. И я найду! Клянусь, найду!

– Я верю, что найдешь, – кивнула я. – Но насколько быстро?

На физиономии у нее появилось выражение… настолько необычное, что успело пройти несколько секунд, прежде чем я его распознала.

Лицо почти побежденного человека.

– Ты так тяжело болеешь, – сказала она, – сидишь в этой комнатенке, как в западне, и даже не догадываешься, какой ты герой там, снаружи.

– Никакой я не герой, – возразила я (сильно удивившись, надо признать).

– Я тебя умоляю, Виола. Ты вышла против спакла и победила. Ты – все, чем они сами хотят быть. Идеальный символ для всеобщего будущего, – она неловко поежилась. – В отличие от тех, кто остался в прошлом.

– Вот уж не думаю, что это правда…

– Ты ушла туда девчонкой, а вернулась женщиной. Меня по пятьсот раз на дню спрашивают, как там Миротворица.

Только тогда до меня дошло, насколько важные вещи она говорит.

– Если я приму лекарство, ты думаешь, моему примеру тут же последуют остальные?

Мистрис Койл промолчала.

– И тогда его победа будет окончательной, – закончила я. – Вот о чем ты думаешь.

Она продолжала молчать, уставившись в пол. Но когда она, наконец, заговорила, слова оказались полной неожиданностью.

– Я скучаю по океану. Я могла бы сесть на быстрого коня и уехать прямо сейчас. И уже к закату быть там. Я не видала его с тех самых пор, как провалилась та затея, с рыбацкой деревней. Перебралась тогда в Убежище и ни разу не оглядывалась назад, – я еще никогда не слышала у нее такого тихого голоса. – Думала, что жизнь моя кончена. И что в Убежище хотя бы есть за что сражаться.

– И тебе до сих пор есть за что сражаться.

– Я думаю, меня, возможно, и правда победили, Виола…

– Но…

– Нет, моя девочка. Мне уже случалось в прошлом терять власть – я знаю, на что это похоже. Но я всегда знала, что она вернется, – она повернулась ко мне: взгляд был печален, но в остальных отношениях нечитаем. – Но ты-то не проиграла, моя девочка, правда? Пока еще нет.

Она кивнула, как бы своим мыслям… потом еще раз кивнула и встала.

– Куда ты? – крикнула я в удаляющуюся спину.

Но она вышла и даже не оглянулась.

[ТОДД]

Я вынул книгу ма.

– Хочу прочитать самый конец.

Мэр поднял глаза от своих докладов.

– Конец?

– Хочу узнать, што с ней случилось. Ее собственными словами.

Мэр откинулся на спинку стула.

– И ты думаешь, я боюсь этого? Что ты все узнаешь?

– А ты боишься? – я не выпустил его взгляд.

– Только того, что это может тебя расстроить, Тодд.

– Меня расстроить?

– Это были жуткие времена, – сказал он, помолчав. – И ни в одной версии событий – ни в моей, ни в маминой, ни в Беновой – счастливого конца нет.

Я продолжал сверлить его взглядом.

– Ну, хорошо, – сказал он. – Открывай конец.

Еще пару секунд я неотрывно смотрел на него, потом открыл книгу ма и пролистал до самой последней записи. Сердце попыталось пропустить удар – от страха перед тем, што я там найду. Привычные бессмысленные каракули, разбегающиеся, как каменистая осыпь со склона (хотя некоторые из них я узнавал уже куда увереннее, што есть, то есть). Я твердо направил взгляд на самый конец, на последние несколько абзацев… на последние слова, которые она мне написала в своей жизни…

И вдруг – я еще даже был не готов…

Эта война, мой милый сынок…

(вот оно!)

НЕНАВИЖУ эту войну, мой Тодд, за то, как она угрожает твоему будущему, она и без того была достаточно ужасна, пока мы только воевали со спаклами, но теперь уже начались раздоры между Дэвидом Прентиссом, командующим нашей маленькой местной армией, и Джессикой Элизабет, мэром, которая собрала на своей стороне всех женщин и многих мужчин, в том числе Бена и Киллиана, насчет того, как надобно вести эту войну.

– Ты сеял раздоры в городе, – сказал я.

– Как видишь, не я один, – вздохнул он.

У меня от этого сердце болит, Тодд, от того, как нас поделило на два лагеря, мы еще даже мир заключить не успели, а уже раздоры, как, интересно, это может стать для нас Новым светом, когда мы сами притащили в него все наши старые распри?

Мэр дышал легко, он явно напрягался и вполовину не так, как раньше.

(и тихий гул тоже на месте…)

(это он связывал нас воедино…)

Но теперь есть ты, сынок, самый маленький мальчик в городе на теперешний момент, может даже и во всем мире, и именно тебе предстоит сделать все снова правильным, милый, слышишь? Ты родился уже здесь, в Новом свете, и не обязан повторять наши ошибки. Ты можешь отбросить прошлое и, может быть, ну ведь может же быть, принесешь наконец рай в это место.

У меня в животе слегка сжалось, потомуш она же этого от меня и хотела, с самой первой страницы…

Но хватит уже ответственности для одного дня. Мне пора идти на тайное собрание, которое созвала мэр Элизабет.

Ох, мой прекрасный мальчик, как же я боюсь того, что она собирается предложить.

Вот и все.

Дальше страница была пуста.

Больше ничего.

Я поднял глаза.

– Что предложила мэр Элизабет?

– Напасть на меня и мою армию, Тодд, – ответил он. – Атака была проиграна, даже несмотря на то что мы старались не допустить серьезного сражения. После этого они покончили с собой, чтобы обречь нас злой судьбе. Мне очень жаль, Тодд… но это правда.

– Нет, не может такого быть, – я начал закипать. – Моя ма ни за што не поступила бы так со мной. Бен говорил…

– У меня нет средств тебя убедить, Тодд, – он печально наморщил лоб. – Ничто из сказанного мной не будет достаточно убедительным, я прекрасно отдаю себе в этом отчет. Тогда я сделал много ошибок, в том числе, возможно, и таких, что повлекли за собой куда худшие последствия, чем входило в мои планы. Да, возможно, это и правда, – он наклонился вперед, ко мне. – Но это было раньше, Тодд, в прошлом. А сейчас – это сейчас.

Глаза у меня были на мокром месте. Я думал о ма, о ее последних словах…

О том, как она боялась будущего…

Каким бы оно, это будущее, на самом деле ни оказалось…

Потомуш ответа в книге так и не было. Того, што на деле случилось, не было.

И о мэре я знал ровно столько же, сколько и полчаса назад.

– Я – плохой человек, Тодд, – подал голос он. – Но я становлюсь лучше.

Я потрогал обложку книги кончиками пальцев – отметину от ножа. Нет, я не верил его варианту истории. Не верил, и все тут. И никогда не поверю.

Но я верил, што он в него верит.

И даже што он реально мог сожалеть.

– Если ты причинишь вред Виоле, – выдавил я, – ты знаешь, я тебя убью.

– Одна из многих причин, почему я никогда этого не сделаю.

Я с трудом проглотил слюну.

– Лекарство ее вылечит? Оно безопасно для жизни?

– Да, Тодд, вылечит.

Это все, што он сказал.

Я уставился в небо, в еще одну морозную ночь, облачную, но пока без снега. Еще одна ночь без сна… или почти без сна, перед первым большим советом. Последняя ночь перед тем, как мы реально начнем создавать новый мир.

Прямо как говорила ма.

– Принесите мне пластыри, – сказал я. – Я сам их ей дам.

Он издал тихий звук, практически в Шуме, а не снаружи, и улыбнулся – настоящей, искренней, полной чувства улыбкой.

– Спасибо, Тодд, – сказал он.

И это опять прозвучало как чистая правда.

Много же времени прошло, пока я это наконец сказал…

Но да, я сказал.

– Не за што.

– Мистер президент?

Оказывается, мистер О’Хеа уже некоторое время как топтался рядом, ожидая шанса влезть в разговор.

– В чем дело, капитан? – мэр не сводил глаз с меня.

– Там один человек уже цельную ночь домогается встречи с вами. Хочет типа поддержку вам выразить.

Мэр даже не попытался скрыть нетерпение.

– Если я буду слушать каждого на этой планете, который хочет выразить мне поддержку…

– Сказал вам передать, что звать его Айвен Фарроу, – сообщил мистер О’Хеа.

Вот тут уже мэр непритворно удивился.

И выдал на лицо уже совсем другую улыбку.

Айвен Фарроу.

Который всегда держит нос по ветру: куда сила, туда и он.

[ВИОЛА]

– Глядите, как красиво, – воскликнула Симона по громкой связи.

Корабль медленно поднимался в воздух. Раздался щелчок, и экраны в целительской показали солнце, которое розовым шаром всплывало над далеким океаном.

Видно его было какую-то секунду, дальше все скрыли серые облака.

– Восход, – молвил Брэдли.

Его Шум потянулся к Ли и показал ему эту картину.

– Добрый знак, – кивнул Ли. – Когда в пасмурное утро вдруг солнце проглядывает.

– Полетели строить Новый свет, – Шум Брэдли был весь такой теплый и взволнованный. – Настоящий Новый свет на сей раз.

Вся комната наполнилась его улыбкой.

Уилф единственный с нами не полетел – он сейчас перегонял Желудя для меня в город и должен был встретить нас там. Мистрис Койл сидела у моей постели. Всю ночь она где-то бродила – наверняка обдумывала, как бы ей так половчее отыграться в войне с мэром.

Ну, или уже наконец смириться с поражением – не знаю.

Хотя от этой мысли мне вдруг стало на удивление грустно.

– Ты уже решила, принимать ли лекарство, Виола? – тихонько спросила она, так чтобы только я слышала.

– Не знаю, – ответила я. – Поговорю об этом с Тоддом. Но даже если и да, это будет не в пику тебе. И измениться от этого ничего не должно…

– Но кое-что неизбежно изменится, моя девочка, – она посмотрела мне в глаза. – Ты только не пойми меня неправильно. Я уже примирилась с этим. Часть лидерского ремесла – знать, когда пора передать вожжи другому.

Я села повыше, хотя и не без труда.

– Не хочу я принимать никакие вожжи…

– Добрая воля народа сейчас на твоей стороне, Виола. При известном умении ты легко превратишь это в настоящую силу…

Я закашлялась.

– Я вообще-то не собираюсь…

– Ты нужна этому миру, моя девочка, – сказала она. – Если лицом оппозиции будешь ты, я согласна. Пока у оппозиции реально будет лицо.

– Я просто пытаюсь создать наилучший возможный мир.

– Ну, так продолжай в том же духе, – кивнула она. – И тогда все будет хорошо.

Больше она ничего не сказала, а вскоре мы приземлились. Трап выпал, навстречу поднялся РЕВ собравшейся приветствовать нас толпы.

– Спаклы ожидают нас к полудню, – сообщила Симона по дороге наружу (меня под руку вел Брэдли). – Президент обещал лошадей и достаточно времени, чтобы обсудить повестку дня.

– Тодд сказал, он обещал сократить обращения к народу до минимума, – я посмотрела на мистрис Койл. – И обеспечить тебе возможность что-то сказать на сей раз.

– Спасибо тебе большое, моя девочка, – кивнула она. – Хотя тебе, наверное, стоит подумать о том, что собираешься сказать ты.

– Я? Но я ничего не со…

– А вот и он сам, – перебила она, глядя вдоль трапа вниз.

К нам сквозь толпу пробирался Тодд.

Под мышкой у него был сверток пластырей.

– Что ж, так тому и быть, – едва слышно прошептала мистрис Койл.

[ТОДД]

– Я на самом деле не знаю, што делаю, – сказал я, разворачивая выданный мэром сверток.

– Просто оберни их вокруг, как бинт, – посоветовала она. – Плотно, но не слишком туго.

Мы сидели на койке у меня в палатке, а мир снаружи РЕВЕЛ как ни в чем не бывало – громко и настойчиво. Мэр, мистрис Койл, Брэдли, Симона, Уилф и Ли, который тоже пригласил сам себя на совет, препирались по поводу того, кто будет первым говорить со спаклами, што он скажет и так далее, и так далее.

– О чем ты думаешь? – Виола пристально смотрела на меня.

– Я думаю: «Я на самом деле не знаю, што делаю», – чуть-чуть улыбнулся я.

Она ответила такой же малюсенькой улыбкой.

– Если теперь ты такой, думаю, мне придется к этому привыкнуть.

– Ты это больше не ненавидишь?

– Ненавижу, но это моя проблема, а не твоя.

– Я все еще я, – сказал тихо я. – Все еще Тодд.

Она отвела глаза. Взгляд сам собой упал на пластыри.

– Ты в них уверен? – не слишком смело спросила она. – Что все это не ложь?

– Он в курсе, што я его убью, если он причинит тебе хоть какой-то вред. И то, как он в последнее время себя вел…

Она посмотрела на меня.

– Но, возможно, все это было притворство…

– Я думаю, это я его изменил, Виола, – сказал я. – Не наоборот. Во всяком случае, изменил достаточно, штобы он захотел спасти тебя – для меня.

Она смотрела, пристально, пыталась меня прочесть…

Не знаю, што она там видела…

Но через минуту она протянула руку.

– Ну што ж, – сказал я. – Тогда поехали.

Я начал снимать с раны старые пластыри. Отлепил один, потом другой, и вот открылся браслет… Номер 1391. Выглядело все скверно, куда хуже, чем я ожидал. Кожа вокруг была красная, воспаленная, натянутая туго (очень гадко с виду), а дальше от него вся потемнела и была каких-то неправильных оттенков фиолетового и желтого и запах… еще этот запах, болезни и порчи. Плохой запах.

– Исусе, Виола… – пробормотал я.

Она ничего не сказала, только тяжело сглотнула, и я просто взял первый из новых пластырей и обернул прямо поверх браслета. Первая доза лекарства пошла в организм, и Виола даже чуть-чуть ахнула.

– Што, больно? – всполошился я.

Она прикусила губу и быстро кивнула, показала знаком давай, мол, дальше, не останавливайся. Я размотал второй пластырь и третий, и навернул их по краям первого, как мэр и сказал, и она еще раз ахнула.

– Слушай, Тодд…

Она задышала поверхностно, часто. Синяки и потемнение на коже светлели прямо на глазах – было видно, как лекарство идет через кровеносную систему, отвоевывая у инфекшии пядь за пядью, вот здесь, под самой поверхностью.

– Как ощущения? – осторожно спросил я.

– Как раскаленные ножи, – выдавила она, и в уголке каждого из глаз повисло по слезе…

Я протянул руку…

Я погладил ее щеку большим пальцем…

Так, совсем легко, мягко…

Стер слезинку…

Чувствуя ее плоть своей…

Тепло ее, нежность…

Чувствуя, што этого только и хочу, насовсем, навсегда – трогать ее вот так…

Думать так было неудобно, смутительно…

Но тут я понял, што она меня не слышит…

Как это, должно быть, для нее неприятно…

Но тут ее щека прильнула к моим пальцам…

Виола повернула голову, чуть-чуть, и легла щекой ко мне в ладонь…

И я держал ее…

И еще одна слеза уже бежала вниз…

А она повернулась побольше и прижала губы к моей ладони.

– Виола… – сказал я.

– Мы готовы к отлету, – сказала Симона, просовывая в палатку голову.

Я быстро отдернул руку, хоть и ясно было, што ничего мы плохого не делаем.

После долгой неуклюжей секунды Виола сказала.

– Мне уже лучше.

[ВИОЛА]

– Итак, начнем? – На физиономии у мэра сияла широкая улыбка, а униформа с золотыми полосками на рукаве опять выглядела подозрительно новой.

С иголочки прямо.

– Если это так нужно, – кивнула мистрис Койл.

Мы (плюс Уилф) собрались перед руинами собора, рядом с платформой с водруженным на нее микрофоном, чтобы ораторов было лучше слышно. Проекции снова полоскались на боковых стенах двух домов, еще одна висела над кучей щебня позади нас. То же самое, как обычно, транслировалось на вершину холма.

Толпа уже приступила к ликованию.

– Виола? – мэр протянул руку, желая помочь мне вскарабкаться на импровизированную сцену.

Тодд встал, чтобы сопровождать меня, куда бы я ни пошла.

– Если никто не против, – подала голос мистрис Койл, – нельзя ли ограничиться сегодня самыми короткими обращениями от мэра и меня?

Мэр удивился и собрался возражать, но я его опередила.

– Отличная идея. Так все получится гораздо быстрее.

– Виола… – повторил мэр.

– А я бы еще посидела минутку и дала лекарству время подействовать.

– Спасибо, – веско проговорила мистрис Койл. – Из тебя получится очень хороший лидер, Виола Ид, – и повторила еще раз, себе под нос: – Да, очень хороший.

Мэр еще немного подумал, как добиться желаемого, но Брэдли с Симоной не двигались с места, и он, наконец, сдался – и подставил локоть мистрис Койл.

– Что ж, тогда давайте обратимся к народу?

Локоть мистрис Койл проигнорировала и решительно зашагала к помосту. Мэр поспешно кинулся следом, чтобы опередить ее на лестнице и показать толпе, как он любезно пропускает даму вперед.

– Это што еще было за представление? – поинтересовался Тодд, провожая их глазами.

– Вот-вот, – у Брэдли весь Шум пошел вопросительными знаками. – С каких это пор ты предоставила ей свободу действий?

– Повежливей о мистрис Койл, ладно? – вмешалась Симона. – Я, кажется, поняла Виолину стратегию.

– И в чем же она заключается? – спросил Тодд.

– Добрые люди Нового света! – загремел в громкоговорителях голос мистрис Койл. – Как далеко мы зашли в последнее время!

– Мистрис Койл думает, что ее дни в качестве лидера сочтены, – объяснила Симона. – Это она так прощается.

Уилф состроил смешную рожу.

– Пр’щается?

– Как далеко завел нас президент Прентисс, – продолжали с трибуны. – Раньше мы и знать не знали о подобных местах.

– Но она все еще лидер, – сказал Ли. – Есть полно народу, полно женщин…

– Мир меняется, – перебил я. – И меняет его не она.

– А уйти она собирается на своих собственных условиях, – прочувствованно сказала Симона. – Я восхищаюсь ею за это. Знать, когда сойти со сцены…

– Отвести нас от края одной пропасти, – говорила мистрис Койл, – только чтобы подвести к другой.

– Пр’щается? – повторил Уилф, на сей раз с бо́льшим нажимом – и куда большей озабоченностью.

Я повернулась к нему.

– Что такое, Уилф?

Но Тодд уже тоже о чем-то догадался – глаза у него делались все больше и больше.

– Который убивал, чтобы нас защитить, – говорила мистрис Койл. – Убивал, убивал и убивал снова.

В толпе послышался недовольный ропот и принялся нарастать.

– Она думает, что это конец, Виола, – голос у Тодда была очень встревоженный. – Она решила, что это конец.

Я повернулась к сцене…

Я слишком поздно поняла, что она сделала…

[ТОДД]

Я бежал, даже еще не поняв, почему и зачем… просто знал, што мне нужно добраться до сцены, добраться туда раньше, чем она…

– Тодд! – закричала сзади Виола, и я обернулся на бегу… увидел, как Брэдли хватает ее за плечо, не давая кинуться за мной, а Симона и Уилф уже бегут следом, несутся к сцене…

Где речь мистрис Койл как-то не пользовалась у слушателей популярностью…

– Мир, утонувший в крови, – говорила она. – Мир, дорогу к которому замостили трупами женщин…

Публика уже свистела…

Я уже был прямо за сценой…

Мэр светло улыбался мистрис Койл, и это была очень опасная улыбка – я слишком хорошо ее знал. Давай, говорила эта улыбка, вперед, испорти им впечатление, мне только этого и надо…

Но у меня в голове разгоралась совсем другая идея, не эта…

Я взлетел на платформу. Мистрис Койл была от меня справа, мэр – слева… Справа же на подмостки вспрыгнула Симона, за ней Уилф…

– Мир, – неслось в микрофон, – который он держит двумя кровавыми кулаками…

Мэр обернулся, взглянуть, чем это я там занят…

В тот самый миг, когда мистрис Койл повернулась к нему.

– Но среди нас есть еще те, кому этот мир слишком небезразличен. И кто не даст этому случиться.

Она распахнула пальто…

Открывая закрепленную на поясе бомбу…

[ВИОЛА]

– Пусти! – я попыталась вырваться из рук Брэдли.

Тодд запрыгнул на сцену, Симона и Уилф – за ним.

Потому что до меня тоже начало, наконец, доходить…

Ты себе не представляешь, какой это могущественный фактор – мученичество… – или как там мистрис Койл однажды сказала?

Как отважно люди будут сражаться во имя того, кто погиб…

Толпа ахнула как один, глядя в проекцию…

И тогда мы с Брэдли тоже это увидели…

Мистрис Койл во весь экран, лицо безмятежное, как блюдечко с молоком… пальто распахнуто, на поясе бомба, целая конструкция из взрывчатки, обернутая вокруг талии, как корсет… достаточно, чтобы убить ее, убить мэра…

Убить Тодда…

– ТОДД! – крикнула я.

[ТОДД]

– ТОДД! – закричала сзади Виола.

Но мы были слишком далеко от мистрис Койл…

Слишком много шагов, через всю сцену… не остановить…

Ее рука уже двигалась к кнопке на поясе…

– ПРЫГАЙ! – заорал я. – ВОН СО СЦЕНЫ!

И я сам уже прыгал…

Прочь с дороги…

Хватая в полете Симону за куртку и утаскивая ее за собой…

– За Новый свет! – прогремела мистрис Койл в микрофон. – За лучшее будущее!

И нажала кнопку…

[ВИОЛА]

Огонь ударил из мистрис Койл во все стороны сразу так быстро что стена жара швырнула меня назад прямо о Брэдли который зашипел от боли когда мой череп врезался ему в подбородок но я как-то удержалась на ногах и рванула вперед прямо в ударную волну в извергающийся водопадом огонь крича ТОДД!!! потому что увидела как он валится вбок с телеги таща за собой непонятно кого пожалуйста пожалуйста пожалуйста только не Тодд!!! и облако огня с дымом уже взвивается в воздух и телега горит и люди вопят и кругом ШУМ и все это в нем и я наконец-то вырвалась и бежала бежала крича ТОДД!!!

[ТОДД]

– ТОДД!!! – снова услышал я, но в ушах у меня звенело, а одежда дымилась и, кажется, даже горела…

Но я думал только о Симоне…

Я схватил ее за одежду и вместе с ней бросился вбок, а вокруг горячей и шумной тучей шел огонь, но в полете мы как-то развернулись, и я оказался за ней и знал, што весь удар пришелся в нее, и уже охлопывал на ней гимнастерку, пытаясь загасить пламя, но дым слепил меня, и я просто орал в эту мглу:

– Симона! Ты жива? Симона?!

И голос, смутный и хриплый от боли, уже отвечал мне:

– Тодд?

И…

И…

Голос был не Симонин…

Дым начал рассеиваться.

Это была не Симона.

– Ты спас меня, Тодд, – пробормотал мэр.

Он лежал передо мной, лицо и руки скверно обожжены, мундир дымится, как подпаленный подлесок.

– Ты спас мне жизнь.

Глаза полны невыразимого удивления…

Что в этом хаосе я выбрал спасти именно…

Даже не подумав, без единой мысли в голове, я спас именно…

(и ведь у него даже не было времени взять меня под контроль…)

(не было времени заставить меня это сделать…)

…мэра.

– ТОДД! – кричала Виола.

Я обернулся, как в тумане…

Уилф с трудом поднимался на ноги, там, куда спрыгнул с этой чертовой телеги…

Виола… все еще бежала ко мне…

И глаза у нее становились все больше при виде… мэра… который все еще дышал, все еще говорил…

Говорил:

– Кажется, мне нужна целительница, Тодд…

А Симоны… Симоны нигде не было…

Симоны, которая была прямо за спиной мистрис Койл, когда сдетонировала бомба…

До которой мне было рукой подать…

– Тодд? – Виола остановилась, так и не добежав до нас.

Уилф кашлял как не в себе и тоже смотрел…

А сзади к нам подбегал Брэдли…

И все видели, што я спас мэра…

А не Симону…

Когда у меня был выбор…

– Тодд? – снова произнесла Виола.

Никогда еще она не была так далеко от меня.

Источник

[Возвращение]

Через круг Конца Путей мы увидели краткий проблеск розового солнца на востоке, но он тут же пропал за одеялом серых облаков, укрывавшим нас все последние два дня.

Нас – это меня и Источника, ожидавших мирного совета.

Так пожелал Небо. Пока он готовится к встрече совета, я остаюсь здесь, ношу Источнику пищу, помогаю снова учиться вставать и ходить после долгого сна, мыться, одеваться и бриться в манере Расчистки… и все это время показываю, что случилось и произошло, пока он служил Источником для Земли.

Пока он был сам Землей …

Он открывает мне свой голос, показывает другие виденные им восходы… где золотятся поля, и Источник со своим одним особенным отрывается от ранних трудов, чтобы увидеть, как оно встает, солнце… Воспоминание предельно простое, но все окрашенное радостью, утратой, любовью, горем…

И надеждой.

Все это идеально показано в голосе Земли и все с той же парадоксальной радостью, в которой он пребывал с тех пор, как проснулся.

Дальше его голос показывает причину надежды. Сегодня Источник вернут Расчистке – это будет сюрприз и жест доброй воли.

Сегодня он снова увидит Ножа.

Он смотрит на меня, тепло переполняет его голос – тепло, которое я тоже невольно чувствую…

Я быстро вскакиваю, чтобы не быть с этим рядом. Показываю: я принесу нам завтрак.

Спасибо, показывает он, когда я ухожу к костру.

Я ничего не показываю в ответ.

Все эти месяцы мы слушали его голос, показал мне Небо в ту первую ночь, когда мы разбудили Источника. А он слушал нас, учился нашему языку, привыкал к нему и наконец принял его. Голос Неба вокруг меня изменил форму. Как, Небо надеялся, поступит и Возвращение.

Я ПРИНЯЛ его, показал я. Насколько смог.

Источник говорит на языке Земли, как на своем, но ты до сих пор говоришь только на языке Бремени.

Это мой первый язык, показал я и отвел взгляд. Это был язык моего одного особенного.

Я тогда тоже сидел у костра, готовил Источнику первую нормальную еду, после того как его долгие месяцы кормили жидким через тростинку в горле. И то, что он говорит на нашем языке, еще не делает его одним из нас.

Неужели? – спросил Небо. Но что такое Земля, если не наш голос?

Я удивленно воззрился на него.

Но не хочешь же ты сказать…

Я хочу сказать, что если он сумел так глубоко погрузиться в Землю, так хорошо ее понять и ПОЧУВСТВОВАТЬ себя ее частью…

Разве это не делает его опасным? – показал я. Разве не превращает в угрозу для нас?

Или, наоборот, в союзника? – показал в ответ Небо. Разве не дает это нам больше надежды на будущее, чем мы могли хотя бы мечтать? Если он на такое способен, возможно, способны и другие? Разве не сулит это нам взаимного понимания?

Ответа у меня не нашлось, и он собрался уходить.

Что ты имел в виду, когда дал понять, что я стану Небом? – показал я. Почему именно я из всей остальной Земли?

Он так долго молчал, что я подумал, он не ответит. Но Небо ответил.

Потому что из всей Земли ты один понимаешь Расчистку. Потому что ты из всей Земли лучше всех понимаешь, что это будет значить – пригласить их в наш голос… если такой день когда-нибудь наступит. Из всей Земли ты больше всех хотел войны, и потому, когда ты выберешь мир, его голос набрал силу, это будет значить гораздо больше.

Я приношу Источнику завтрак – тушеную рыбу, совершенно не похожую на то, что обычно ест Расчистка. Но он не жалуется.

Он вообще ни на что никогда не жалуется.

И на то, что мы все это время держали его пленником и во сне, – не жалуется… Вместо этого он нас все время благодарит, меня благодарит, словно я сделал это сам, своими руками, за то, что исцелили пулевую рану у него в груди, – рану, которую нанес, к моему удивлению, громогласный приятель Ножа, тот самый, который надел эту штуку мне на руку.

Он не жалуется, что мы читали его голос и извлекали из него все преимущества, какие только можно. Он грустит, что так много из его племени полегло на войне, но счастлив, что смог как-то поспособствовать победе над вождем Расчистки, – и еще счастливее, что все это привело в итоге к заключению мира.

Я не жалуюсь, потому что я стал другим человеком, показывает он, когда я протягиваю ему еду. Я слышу голос Земли. Это очень странно, потому что я – все еще Я, отдельная личность, но одновременно я – МНОЖЕСТВО, часть чего-то большего. Он кладет в рот еду. Думаю, это могло бы стать следующим этапом эволюции для моего народа. Как и ты.

Я удивляюсь. Я?

Ты – один из Земли, показывает он, но умеешь скрывать и затуманивать свои мысли, как человек. Ты – один из Земли, но говоришь на моем языке лучше, чем я сам, лучше, чем любой из встреченных мною людей. Мы оба – мосты между нашими народами, ты и я.

Я сержусь.

Есть мосты, по которым лучше никогда не ходить.

Но он все еще улыбается.

Вот именно из-за таких мыслей мы и воевали столь долго.

Прекрати уже быть таким СЧАСТЛИВЫМ, показываю я.

Да, показывает он, да, но, понимаешь, сегодня я снова увижу Тодда.

Нож. Он все время показывает мне Ножа, раз за разом, так часто, что Нож иногда словно стоит с нами в Конце Путей, третьим. И каким прекрасным он выглядит в голосе Источника, молодым, сильным… Любимым.

Я рассказал Источнику все, что было до его пробуждения, все, что сделал и чего не сделал Нож, но Источник не разочаровался – он был горд. Горд тем, как Нож справился со всеми трудностями. Понимание и горе – от всего, что Ножу пришлось перенести, от каждой ошибки, что он совершил. И всякий раз, как Источник думает о Ноже, у него в голосе звучит странная музыка – мелодия Расчистки, песня, которую пели Ножу, когда он был совсем юн… которая связывает Ножа и Источника.

– Пожалуйста, зови меня Бен, – говорит Источник через рот. – А Ножа зовут Тодд.

У Земли нет имен, показываю я в ответ. Если понимаешь нас, должен понимать и это.

Возвращение правда так думает? – улыбается он с полным ртом тушеной рыбы.

И снова мой голос полон тепла и юмора, хотя я этого совсем не хочу.

Ты твердо решил, что я тебе не нравлюсь? показывает он.

Мой голос становится жестким.

Вы убивали мой народ. Убивали и обращали в рабство.

Он протягивает мне свой голос, очень ласково – никогда такого не видел у Расчистки.

Только некоторые из нас делали это. Человек, с которым вы воюете, убил и моего одного особенного, и я воюю с ним на вашей стороне.

Я встаю и собираюсь уходить.

Пожалуйста, подожди, показывает он.

Я замираю.

Мой народ, мы сделали вам много плохого, я знаю, а твой народ сделал плохое мне, удерживая меня здесь столько времени против воли, – с этим не поспоришь. Но Я САМ не сделал ничего плохого тебе. А ТЫ – мне.

Я старался не пускать в голос ту сцену, когда я держал над ним занесенный нож.

А тут не стал. Я показываю, что я мог бы с ним сделать. Что я хотел с ним сделать…

Но не сделал, показывает он. Ты остановился. И то, что происходит сейчас между нами, один голос человека, протянутый к одному голосу Земли, – ВОТ ЭТО и есть начало настоящего мира между нашими народами.

Воистину так, в Конец Путей входит Небо. И это лучшее из всех возможных начал.

Источник ставит миску на землю.

Пора?

Да, пора, соглашается Небо.

Источник испускает совершенно счастливый вздох, и его голос снова наполняется Ножом.

– Тодд, – чирикает он на языке Расчистки.

И в этот момент издалека доносится взрыв.

Мы мгновенно оборачиваемся в ту сторону, хотя на таком расстоянии физическими глазами все равно ничего не увидишь.

Что это такое? – спрашивает Источник. На нас напали?

На нас? – показываю я.

Погодите, показывает Небо. Сейчас докатится…

и до нас действительно докатывается через мгновение – голоса Путей ловят голоса Земли с плато, мы видим взрыв посреди города, посреди большой толпы Расчистки, правда глаза, которые на это смотрят, находятся высоко, на обрыве, так что различить на самом деле можно только вспышку огня и столб дыма.

Это Земля? – спрашивает Источник. Земля это сделала?

Нет, показывает Небо.

Он стремительно покидает Конец Путей и делает нам знак идти за ним.

Мне приходится поддерживать Источник на крутой каменистой тропинке – он еще слишком слаб. Голос его полон одним —

страхом.

Не за себя, не за мирные переговоры…

Только за Ножа.

Ничего больше нет в его голосе, кроме страха потерять Ножа в то самое утро, когда они должны были воссоединиться, страха, что случилось самое худшее, что он снова потерял своего сына, своего любимого сына, и я сам чувствую, как у него сердце болит от беспокойства, от любви и заботы о нем…

Я знаю эту боль, я сам ее чувствовал…

Боль струится от Источника ко мне, пока мы ковыляем по тропинке вниз…

Нож…

Тодд…

Он стоит у меня в голосе в полный рост, живой, хрупкий и достойный жить, как любой другой…

И я не хочу его видеть.

Я не хочу этого видеть.

Не хочу…

[ТОДД]

Мэр не издал ни звука – только резко и коротко втянул воздух, когда мистрис Лоусон прижала пластырь ему к затылку… Хотя на ожоги было невозможно смотреть.

– Суровые, – бросила мистрис, – да, но поверхностные. Вспышка была такая быстрая, что не успела обжечь серьезно. Восстановишься. Хотя шрамы останутся.

– Спасибо вам, мистрис, – сказал он, пока она протирала ему лицо прозрачным гелем.

Спереди все было далеко не так ужасно, как сзади.

– Я просто делаю свою работу, – сурово ответила она. – У меня есть и другие пациенты.

Она сгребла кипу пластырей и вышла из целительской. Я сидел в кресле рядом с койкой, с противоожоговым гелем на руках. На другой койке громоздился Уилф, обожженный по всему фасаду, но живой – когда бомба сдетонировала, он уже падал со сцены.

Снаружи… снаружи все было плохо. Ли был там и, глядя через Шум толпы, пытался помочь десяткам обожженных и раненых – всем, кто пострадал при самоубийстве мистрис Койл.

Были и погибшие. Как минимум пятеро мужчин и одна женщина.

И сама мистрис Койл, конечно.

И… Симона.

Виола не сказала мне ни слова с самого взрыва. Они с Брэдли почти сразу исчезли.

По своим делам.

Которые меня не касались.

– Все будет хорошо, Тодд, – мэр заметил, как все время глазею на дверь. – Они поймут, что у тебя были доли секунды на решения, а я оказался ближе…

– Нет, не оказался, – я сжал кулаки и сморщился от боли – ожоги. – До тебя было дальше тянуться.

– И ты дотянулся, – он до сих пор слегка удивлялся этому.

– Ну да, ну да.

– Ты меня спас, – это он пробормотал почти себе под нос.

– Я в курсе…

– Нет, Тодд, – он сел на кровати, хотя это явно было больно. – Ты меня спас. Хотя был не обязан. Сказать не могу, как много это для меня значит.

– Ты все равно пытаешься.

– Я никогда этого не забуду… Ты решил, что меня стоит спасать. Это действительно так, Тодд. И таким меня сделал ты.

– Прекрати, – отрубил я. – Другие люди мертвы. Люди, которых я не спас.

Он просто кивнул. Кивнул и предоставил мне и дальше чувствовать себя дерьмом за то, што не спас Симону.

А потом сказал:

– Она погибла не напрасно, Тодд. Мы об этом позаботимся.

Очень искренне это у него прозвучало. Как обычно.

(оно и по ощущению было искренне…)

(и это слабое жужжание…)

(оно так и лучилось радостью…)

Я посмотрел на Уилфа. Он глядел в потолок. Между белыми пластырями проглядывала закопченная кожа.

– Ты и м’ня тожить спас, – сказал вдруг он. – Ск’зал типа «прыгай». Сказал «вон со сцены».

Я прочистил горло.

– Это не значит спасти, Уилф. И Симону я этим не спас.

– Ты был у м’ня в голове. Ты у м’ня в голове сказал «прыгай», и мои н’ги кааак прыгнули, я им дажить сам ск’зать-то ничего не успел. Ты меня заставил прыгнуть, – глаз моргнул между бинтов. – Вот как ты это сделал, ась?

Мне даже глаза пришлось спрятать. Наверное, так все и было: я контролировал его… а у Симоны Шума не было, вот она и не среагировала.

Но мэр-то мог. Мне его даже хватать не было нужды.

Он тем временем спустил обе ноги на пол и медленно, болезненно поднялся.

– И куда ты, интересно, собрался? – неприветливо буркнул я.

– Общаться с народом, – ответил он. – Сказать им, что процесс мирного урегулирование не закончился из-за поступка одной мистрис. Надо показать им, что я все еще жив и Виола тоже, – он осторожно потрогал затылок. – Мир – дело очень хрупкое. Люди хрупкие. Им надо сказать, что все это – еще не повод терять надежду.

На этом слове меня слегка передернуло.

Мистер Тейт протиснулся в дверь со стопкой одежды и протянул ее мэру.

– Согласно приказу, сэр.

– Ты собираешься надеть чистое? – не поверил я.

– Как и ты, – половину стопки он протянул мне. – Не идти же нам к народу в жженых тряпках!

Я посмотрел на свои… на то, что на мне осталось после того, как мистрис Лоусон счистила с меня обугленные остатки одежды.

– Надевай, Тодд, – сказал мэр. – Ты удивишься, насколько лучше сразу себя почувствуешь.

(и это его тихое жужжание…)

(радость…)

(даже мне от нее стало на секунду не так ужасно…)

Я начал одеваться.

[ВИОЛА]

– Вот! – Брэдли ткнул в экран. – Он реально ближе к Симоне, зато Прентисс ближе к краю платформы.

Он замедлил запись и нажал паузу на том кадре, где мистрис Койл уже почти коснулась пальцем кнопки. Симона еще мчалась к ней, а Уилф делал шаг назад, чтобы соскочить с телеги.

А Тодд… Тодд уже протягивал руку к мэру.

– У него не было ни единого шанса подумать, – тихо и нечленораздельно пробормотал Брэдли. – Не то что выбрать.

– Он сразу кинулся к мэру, – покачала головой я. – Думать ему не пришлось.

Мы еще раз просмотрели сам взрыв – эта съемка транслировалась на весь город и на вершину холма. Один бог знает, что там сейчас люди думали…

Мэра на экране снова спасли.

А Симону – нет.

Шум Брэдли был абсолютно сломлен, полон такой печали, что… нет, я даже смотреть туда не могла.

– Ты мне сказала, – он закрыл глаза, – что в ком бы на всей этой планете я ни сомневался… Тодду всегда можно доверять. Ты сама сказала это, Виола. А ты еще ни разу не ошибалась.

– Кроме этого раза. – Я прочла Шум Брэдли, прочла то, что он на самом деле думал. – Вот этого самого раза. Ты тоже думаешь, что виноват он.

Он отвел взгляд. Шум пытался драться сам с собой.

– Тодд явно очень об этом жалеет, – вслух сказал он. – У него это на всем лице написано.

– Но ты этого не слышишь. Не в Шуме. Не правду.

– Ты его спрашивала?

Я вместо ответа снова посмотрела на экран. На огонь, на хаос… последовавшие за тем, как мистрис Койл сама себя взорвала.

– Виола…

– Почему она это сделала? – слова вырвались слишком громко… это я пыталась не видеть дыру в форме Симоны, внезапно образовавшуюся в окружающем мире. – Почему – когда у нас уже был мир?

– Может быть, она надеялась, что без них двоих планета сможет объединиться вокруг… кого-нибудь вроде тебя, – печально сказал Брэдли.

– Не нужна мне такая ответственность, – отрезала я. – Я ее не просила.

– Но ты ее, возможно, получила, – возразил он. – И сможешь использовать мудро.

– Да откуда тебе знать? – вскипела я. – Я сама этого не знаю. Ты говорил, война никогда не должна превращаться в личное дело, – но для меня она ничем другим никогда не была. Если бы я не запустила ту ракету, нас бы здесь вообще не было. Симона была бы все еще…

– Эй, – ему пришлось меня остановить: еще немного, и я бы ушла в штопор. – Остынь. Слушай, мне надо связаться с конвоем, сообщить им, что случилось, – его Шум заволокло горем. – Рассказать, что мы ее потеряли.

Я кивнула. Глаза с каждой секундой становились мокрее.

– А тебе надо поговорить с твоим мальчиком, – он легонько подцепил мой подбородок и поднял. – И если его нужно спасать – спасти. Разве не это вы постоянно делаете друг для друга?

Я не совладала еще с несколькими слезинками, но потом все-таки кивнула.

– Ага. Раз за разом.

Он обнял меня, крепко и грустно, и я ушла, чтобы дать ему поговорить с конвоем. До целительской было не слишком далеко, но это расстояние я шла очень долго… чувствуя с каждым шагом, что меня словно бы разорвали пополам. Невозможно поверить, что Симоны больше нет.

Невозможно поверить, что мистрис Койл больше нет.

И невозможно поверить, что Тодд спас мэра…

Тодд… Которому я доверяла свою жизнь. В буквальном смысле слова! Доверила налепить мне эти пластыри… от которых вообще-то уже чувствовала себя лучше, чем все долгие последние месяцы.

Если он спас мэра, у этого должна быть причина. Обязана.

Перед дверью целительской я остановилась и сделала глубокий вдох.

Потому что причина – это доброта, так? Потому что Тодд в основе своей – он такой. Несмотря на все свои ошибки, на убийство спакла тогда, у реки, несмотря на всю работу, которую Тодд делал для мэра, – он по сути своей добрый, я это знаю, я сама это видела, я чувствовала это у него в Шуме..

Но больше не чувствую, вот в чем все дело.

– Нет, – сказала я вслух. Это же Тодд. Это Тодд.

Я нажала кнопку и открыла дверь.

Моим глазам предстали Тодд и мэр.

В одинаковой униформе.

[ТОДД]

В дверях показалась Виола. Какой же здоровой она выглядела!

Увидела, во што мы с мэром одеты – совсем одинаковое, вплоть до золотых полосок на рукавах мундира.

– Это не то, што ты думаешь, – быстро сказал я. – Моя одежда вся сгорела…

Но она уже уходила. Отступала от порога назад, в коридор, и уходила…

– Виола, – сказал мэр, с достаточной силой, чтобы она замерла на полшаге. – Я понимаю, тебе сейчас нелегко, но мы должны обратиться к народу. Мы должны уверить их, что мирное урегулирование будет продолжаться, как мы планировали. И как только сможем, мы должны послать делегацию к спаклам – объяснить то же самое.

Она посмотрела ему в глаза.

– Слишком легко ты разбрасываешься этим «должны».

Мэр попытался улыбнуться – через ожоги.

– Если мы не поговорим с народом прямо сейчас, Виола, все начнет очень быстро разваливаться. Ответ может пожелать закончить дело мистрис Койл и воспользоваться для этого нынешним хаосом. Спаклы могут атаковать нас – по этой же самой причине. Даже мои собственные люди могут вбить себе в голову, что я недееспособен, и попытаться организовать путч. Полагаю, ты вряд ли хочешь именно этого.

Она тоже это чувствовала…

Эту исходящую от него странную радость.

– И что ты собираешься им сказать? – осведомилась она.

– А что ты хочешь, чтобы я им сказал? – спросил он. – Скажи мне, и я повторю слово в слово.

– В какие игры ты играешь? – она опасно сузила глаза.

– Ни во что я не играю, – возразил он. – Я сегодня мог погибнуть, но не погиб. И не погиб потому, что меня спас Тодд, – он шагнул вперед и заговорил с рвением в голосе. – Возможно, я тебе не нравлюсь и не меня ты хотела бы видеть сейчас на этом месте, но если Тодд меня спас, значит, я достоин спасения, разве ты не понимаешь? А если спасения достоин я, значит, достойны все мы – весь этот мир.

Виола посмотрела на меня, явно прося помощи.

– Думаю, у него шок, – покачал головой я.

– Ты, скорее всего, прав, – покачал головой он. – Но это не отменяет необходимости поговорить с людьми, Виола. Мы должны это сделать, и побыстрее.

Но Виола смотрела на меня, на мою униформу – она искала правду. Я попробовал утяжелить Шум, дать ей увидеть мои чувства, показать, как все вырвалось из-под контроля… как я не хотел, штобы все так получилось, но теперь оно все как-то до…

– Я не слышу тебя, – тихо произнесла она.

Я снова попытался открыть Шум, но меня словно што-то не пускало…

Она посмотрела на Уилфа и нахмурилась еще больше.

– Ну ладно, – бросила она, не глядя на меня. – Пошли говорить с народом.

[ВИОЛА]

– Виола, – полетело мне в спину. – Виола, прости. Почему ты не даешь мне слова сказать?

Я остановилась и еще раз, снова попыталась понять, что у него внутри.

Но услышала только тишину.

– Ты правда просишь прощения? Ты уверен, что, случись тебе опять выбирать, ты не сделал бы то же самое?

– Да как ты можешь такое говорить? – поморщился он.

– Ты вообще видел, что на тебе надето?

Наверху трапа показался мэр. Шел осторожно, медленно, берег раны, но ухмылялся сквозь антиожоговый гель во всю рожу. И униформа на нем была невозможно чистая.

Такая же, как у Тодда.

– Вы вполне могли бы быть папой и сыном.

– Не смей так говорить!

– Что делать, если это правда. Ты на себя-то посмотри.

– Виола, ты меня знаешь. Из всех, кто еще остался жив на этой планете, ты – единственная, кто знает.

Я покачала головой.

– Видимо, уже нет. С тех пор как перестала тебя слышать…

Вот тут он реально сморщился.

– Так ты этого хочешь? Я гожусь, только пока ты слышишь все мои мысли, но не наоборот, – я-то твоих не слышу? Мы – друзья, пока вся власть у тебя?

– Дело не во власти, Тодд. А в доверии…

– И я сделал еще недостаточно, чтобы мне можно было доверять? – он яростно ткнул пальцем в мэра. – Он теперь за мир, Виола. И он такой из-за меня. Потому что я его изменил, Виола.

– О да, – я оттянула золотую полоску у него на рукаве и отпустила; раздался щелчок. – А как он попутно изменил тебя? Достаточно, чтобы ты спас его, а не Симону?

– Он меня не менял, Виола…

– Ты контролировал Уилфа, когда заставил его спрыгнуть с телеги?

Он широко раскрыл глаза.

– Я видела все у него в Шуме, – сказала я. – Если Уилфу от этого не по себе, дело точно неладно.

– Да я же ему жизнь спас! – вскрикнул Тодд. – Это его же блага ради…

– А раз так, значит, людей контролировать можно? Если не желаешь им ничего плохого? И скольких ты уже контролировал ради их собственного блага?

Он на несколько секунд дар речи потерял. В глазах проглянуло настоящее сожаление – о том, что он мне чего-то не сказал… но этого чего-то я все равно не видела – в этом его тотальном отсутствии Шума…

– Я для тебя все это делаю! – вырвалось наконец у него. – Я пытаюсь создать для тебя безопасный мир…

– А я для тебя, Тодд! – заорала в ответ я. – Только все напрасно, потому что ты – видимо, уже больше не ты!

И на лице у него проступил такой гнев – но вместе с тем и такой ужас… и потрясение, и боль от моих слов, что я почти…

На какую-то секунду я даже почти услы…

– ЭТО ОН!

Один голос прорезал РЕВ собравшейся вокруг корабля толпы.

– ЭТО ПРЕЗИДЕНТ!

Другие голоса присоединились – один, потом сто, потом тысяча – РЕВ сделался громче, вырос, и вот уже целый океан Шума накатил на трап и вознес мэра надо всем миром.

Он медленно пошел вниз, с высоко поднятой головой, сияющий, протянув руку к толпе, словно говоря: да, да, все хорошо, я жив, ваш вождь все еще с вами.

Все еще во главе. Все еще победитель.

– Тодд, Виола, идемте, – сказал он. – Мир ждет нас.

[ТОДД]

– Мир ждет нас, – сказал мэр и взял меня за руку и потянул прочь от Виолы.

Не отрывая глаз от толпы, которая кричала ему, РЕВЕЛА ему, – а проекшии все еще работали, и зонды исправно выполняли программу следить за каждым нашим шагом, следить за ним, и мы были на всех домах вокруг площади: мэр впереди, меня тащат следом за ручку, а Виола так и стоит наверху, и с нею рядом Брэдли и Уилф…

– Послушай их, Тодд, – сказал мэр, и я снова ощутил жужжание…

Тихий гул радости…

Даже сквозь РЕВ толпы я слышал его…

– Мы можем правда это сделать, – сказал он, а толпа уже раздавалась впереди, расступалась надвое, открывая дорогу к новой платформе, которую сколотили мистер Тейт и мистер О’Хеа (они времени даром не теряли, да). – Мы и правда сможем править этим миром. Сделать его лучше…

– Пусти меня, – сказал я.

Он не пустил.

Он даже не взглянул на меня.

Я оглянулся – Виола так и не сделала ни шагу. Ли протолкался к ней, и теперь они оба стояли и смотрели, как меня волокут через толпу: один человек в униформе другого…

– Отпусти меня, – повторил я и дернул.

Мэр развернулся и схватил меня за плечи, крепко, не вырвешься, и толпа сомкнулась, залила пустое пространство между мной и Виолой…

– Тодд, – сказал он, и гул радости изливался от него, как свет от полуденного солнца. – Тодд, неужели ты не видишь? Ты это сделал. Ты провел меня путем искупления, и ныне мы пришли.

Теперь, когда мэр был среди них, толпа РЕВЕЛА уже совершенно оглушительно.

Он приосанился, окинул взглядом солдат и горожан – и даже женщин! – которые орали и ликовали, и с ласковой улыбкой на лице приказал:

– Пожалуйста, тише.

[ВИОЛА]

– Какого черта?!

РЕВ толпы умолк практически в ту же секунду. Тишина разошлась кругами, ликование стихло, и в голосе, и в Шуме, – насколько это место вообще знало, что такое тишина. Местные женщины наверняка и понятия не имели, что мужчины умеют быть такими тихими.

– Я это слышал, – шепотом сказал Брэдли.

– Я т’же слышал, – так же шепотом подтвердил Уилф.

– Что слышали? – брякнула я, слишком громко для воцарившегося безмолвия, так что несколько лиц в толпе оборотились ко мне – и шикнули!

– Два слова, «пожалуйста, тише», – шепнул Брэдли. – Прямо у меня в голове. И клянусь, мой Шум как-то сразу приумолк.

– И мой, – признался Ли. – Как будто я снова ослеп.

– Но как? – не поверила я. – Откуда у него может быть столько силы?

– Чтой-то в ём есть смешное такое после взрыва, – поделился Уилф.

– Виола, – Брэдли положил ладонь на мою руку. – Если он способен сделать такое с тысячей человек зараз…

Я обернулась.

И увидела мэра, который стоял перед Тоддом, держал его за плечи и смотрел – смотрел прямо в глаза.

Я зашагала в сторону публики.

[ТОДД]

– Я всю свою жизнь ждал этого мгновения, – говорил мэр, а я… я не мог отвести от него глаз.

Я на самом деле и не хотел.

– Я сам не знал этого, Тодд. Я хотел только взять эту планету – всю ее – под контроль, а если не получится, уничтожить ее. Если она не может быть моей, пусть не достанется никому.

Шум вокруг нас превратился в почти полную тишину.

– Как ты это делаешь? – спросил я.

– Но я ошибался, понимаешь? – продолжал он. – Когда я увидел, что сейчас сделает мистрис Койл, когда понял, что не сумел этого предвидеть… зато сумел ты, Тодд, – и ты меня спас… – он замолчал и, честное слово, потому, что в голосе было слишком много настоящих, живых эмоший. – Когда ты меня спас, Тодд, все мгновенно и полностью изменилось. Все встало на свои места.

(это тихое жужжание, сияющее, будто маяк, у меня в голове…)

(эта радость…)

(это было так хорошо…)

– Мы сможем сделать этот мир лучше, – говорил он. – Ты и я, мы сделаем его лучше вместе. С твоей добротой, со всем в тебе, что чувствует, страдает, сожалеет и отказывается пасть, что бы ты ни сделал, Тодд, – если мы соединим твой дар с моей способностью вести людей за собой, контролировать их…

– Они не хотят, штобы их контролировали, – сумел выговорить я.

Его глаза… от них никак невозможно оторваться.

– О нет, Тодд, это не тот контроль. Я говорю о мирном контроле, доброжелательном…

Радость…

Я ее чувствовал…

– Такой же, каким пользуется лидер спаклов над своим народом, – говорил мэр. – Я слышал этот голос, я его слушал. Единый голос, Тодд. Они суть он, и он есть они – так они выживают, так учатся, растут… – так существуют.

Он тяжело дышал. Лицо блестело от геля, словно он вынырнул из-под воды.

– Я могу стать этим для собравшихся тут людей, Тодд. Я могу быть их общим голосом. А ты можешь мне помочь. Ты поможешь мне быть лучше. Ты поможешь мне быть добрым.

И я думал…

Я думал, ведь я и вправду могу ему помочь…

Мог бы…

(нет)

– Отпусти меня, – сказал я.

– Я с самого Прентисстауна знал, что ты – особенный, – продолжал мэр. – Но лишь сейчас, лишь когда ты меня спас, понял почему.

Он сжал меня еще сильней.

– Ты – моя душа, Тодд, – толпа вокруг сомлела от того, с какой силой он это произнес, и Шум подтвердил его слова и эхом отразил назад, к нам. – Ты – моя душа, и я искал тебя, сам того не понимая, – он улыбнулся мне, дивясь и восхищаясь. – И я тебя нашел, Тодд. Я нашел тебя…

Звук…

Другой звук, откуда-то с краю толпы… словно легкая рябь в Шуме. Она шла… двигалась к нам от дальнего конца площади.

– Спакл, – прошептал мэр за мгновение до того, как я сам его увидел, – на удивление ясно в Шуме народа.

По дороге ехал спакл верхом на боероге.

– И… – мэр нахмурился и вытянулся во весь рост, чтобы разглядеть што-то над головами.

– И што? – пролепетал я.

И сейчас же увидел – тоже в общем Шуме.

Спакл был не один…

К нам двигались два боерога…

А потом я услышал…

Звук…

От которого целый мир перевернулся с ног на голову…

[ВИОЛА]

Я ввинчивалась в толпу, плюя на то, что наступаю людям на ноги и отпихиваю их с пути, – тем более что они едва меня замечали. Даже женщины, которых происходящее тоже как-то захватило: их лица были полны общего странного ожидания …

– С дороги, – бормотала я сквозь зубы.

Потому что, ясное дело, мэр пробрался к Тодду внутрь, до меня только сейчас это дошло, слишком поздно, слишком, конечно, поздно, но он пролез, и Тодд, возможно, действительно его изменил, изменил, без сомнения, к лучшему, но мэр же всегда был сильнее, всегда был умнее, и никакие изменения к лучшему не означают, что он когда-нибудь станет добрым, и, конечно, он и сам параллельно менял Тодда, еще бы он его не менял, и какая же я была дура, что не увидела этого, не поговорила с ним…

Не спасла его…

– Тодд! – крикнула я.

Но мой крик потонул в приливе Шума из толпы. Посыпались картинки, образы, с той стороны площади… там что-то происходило, и это что-то передавалось от человека к человеку, через Шум видевших, расходилось кругами…

Шум показывал двух спаклов на дороге…

Двух спаклов верхом на боерогах… Один из них больше сидел, чем стоял…

Тут меня как током ударило: стоявший был тот самый спакл, что напал на меня…

Но на эти эмоции больше времени не осталось, потому что Шум подправил себя, изменил картинку…

Сидящий спакл был вовсе не спакл.

Человек.

И в Шуме толпы, словно эстафетная палочка, до меня докатилась…

Песня.

Человек пел.

[ТОДД]

У меня желудок не то что в пятки упал – он из них наружу вывалился. Дыхание сперло, ноги сами потащили меня вперед, вырвав из хватки мэра… Кажется, он мне синяков наставил – так не хотел отпускать.

Но я вырвался…

Я бежал…

Христе, я бежал…

– Тодд! – крикнул вслед мэр – абсолютный шок в голосе, реальная боль, оттого что я от него убегал…

Но я убегал, да…

И остановить меня не могло ничего…

– С ДОРОГИ! – орал я…

Солдаты и горожане впереди быстро, послушно убирались с дороги, будто это кто-то решил за них…

Не сами решили, уж точно…

– Тодд! – снова донеслось сзади… опять мэр, но уже дальше, слабже…

Потому что впереди…

Ох, Исусе, я не верю, я ушам своим не верю…

ВОН! ШЕВЕЛИСЬ!

Я слушал, я пытался снова расслышать этот звук… эту песню…

А толпа расступалась, расходилась с дороги, словно я был огонь, который пришел пожрать их…

А в их Шуме двигался спакл…

1017…

Спакл был 1017…

– НЕТ! – взвыл я и припустил еще быстрее.

Потому что бог его знает, што это значит, если 1017 здесь…

А он здесь – вот он в Шуме толпы…

Все яснее и ярче с каждым шагом навстречу…

Гораздо яснее и ярче, чем обычно выглядит Шум…

– Тодд! – донеслось сзади…

Я не остановился.

Потому что чем ближе, тем слышнее…

И даже общий Шум никак не мог ее заглушить…

Песня…

Чистая, как утренний воздух…

Разрывая мне сердце надвое…

Песня, моя песня…

РАНЫМ-РАНО ПОУТРУУУУУ, КОГДА СОЛНЦЕ ВСТАЛО…

Из глаз текло, толпа редела, и дорога, освобожденная для меня, сливалась с освобожденной для спакла…

Еще несколько человек…

Еще парочка…

Больше никого…

И там…

Он…

Прямо передо мной…

Мне пришлось остановиться…

Пришлось остановиться, потомуш меня больше не держали ноги…

А когда рот попытался сказать его имя, получился едва слышный шепот…

но он его все равно услышал…

– Бен!

[ВИОЛА]

Это Бен.

Я видела его в Шуме толпы так же ясно, как если бы он сам стоял передо мной. Впереди спакл, который пытался меня убить, 1017, верхом на боероге (стоймя), а за ним Бен, сидит на другом и поет. Песню слышно совсем чисто.

ДЕВА КЛИКАЛА МЕНЯ ВО ДОЛИНЕ НИЗКОЙ…

Но его губы не шевелились…

Видимо, общий Шум тоже может ошибаться…

Но он был там, он там был, ехал к нам по дороге, и поскольку никто тут его знать не мог, лицо должно быть то самое… это правда должен быть Бен…

Мэрское лекарство бежало по жилам, я собрала свои новые силы и принялась с удвоенной энергией расталкивать народ с пути…

Потому что Шум показывал и еще кое-что: мэр тоже рвался через толпу вперед, и он меня опережал…

Но Тодд уже был рядом с Беном…

Я видела это так, словно сама там стояла…

Чувствовала это, словно сама там стояла, возле них, потому что Тоддов Шум распахнулся во все стороны, стоило ему только оказаться подальше от мэра и поближе к Бену… его Шум раскрылся во всю ширь, совсем как раньше, выплеснулся изумлением и радостью, и такой любовью, что на это почти невозможно было смотреть, и все эти чувства прибоем катились обратно по толпе, и люди буквально шатались под их натиском, шатались от силы чувств, которые транслировал им Тодд…

Транслировал, как до сих пор мог только мэр…

[ТОДД]

Я даже сказать ничего не мог просто не мог рта раскрыть слов не было я просто бежал к нему бежал мимо 1017 и Бен слезал с боерога и Шум его вставал мне навстречу и там было все што я о нем знал о Бене с тех пор как был ребенком и все оно говорило это действительно Бен…

И он говорил это без слов…

И он раскрыл мне навстречу руки, а я кинулся в них, прямо к нему в объятия…

Я врезался в него с такой силой, што мы оба рухнули назад, стукнулись о зверюгу, на которой он приехал…

КАКОЙ ЖЕ ТЫ СТАЛ БОЛЬШОЙ, сказал он…

– Бен! – выдохнул я. – Ох, Исусе, Бен…

ТЫ УЖЕ РОСТОМ С МЕНЯ, сказал он. НАСТОЯЩИЙ МУЖЧИНА.

Я даже почти не заметил, как странно он это говорит, потому что сжимал, обнимал его со всех сил, и глаза текли водой, и я ни слова толком не мог выдавить, потому што чувствовал его здесь, вот прямо здесь, во плоти, живого живого живого…

– Как?! – выговорил, наконец, я, оторвавшись от него хоть чуть-чуть, но все еще держась обеими руками, и ничего больше сказать не смог, но он все равно знал, о чем я…

СПАКЛЫ НАШЛИ МЕНЯ, сказал он. ДЭЙВИ ПРЕНТИСС ЗАСТРЕЛИЛ…

– Я знаю! – на груди стало тяжело, совсем тяжело, как камень лег, и Шум тоже поник под этим грузом, я уже давно такой тяжести не ощущал, и Бен тоже увидел и сказал…

Покажи.

И я показал, сразу, не успев еще никаких правильных слов подобрать, – я показал ему всю эту жуткую историю, все, што случилось после того как мы расстались, и, вот честное слово, он мне помогал показывать… помогал показывать и смерть Аарона, и ранение Виолы, нашу с ней разлуку, атаки Ответа, клеймение спаклов, клеймение женщин, гибель спаклов, и тут я перевел взгляд на 1017, который так сидел на своем боероге, и про это я Бену тоже все показал, и про то, что было потом… как Дэйви Прентисс стал человеком и потом погиб от руки мэра, и войну, и новые смерти…

ВСЕ ХОРОШО, ТОДД, сказал он. ВСЕ УЖЕ ПОЗАДИ. ВОЙНА КОНЧИЛАСЬ.

И…

И я понял, что он меня прощает.

Он прощает мне все это, говорит, што мне вообще не нужно никакое прощение, што я сделал все что мог, что я совершал ошибки, но эти ошибки делали меня человеком, и дело не в ошибках, а в том, как я на них реагировал, и я это от него чувствовал, оно шло из его Шума, говорило мне, што теперь можно остановиться, што дальше все будет хорошо…

И тут до меня дошло, што он не говорит этого всего словами – он просто посылает смыслы мне прямо в голову… нет, не так – он окружает меня ими, так што я сижу посреди всего этого и знаю, што оно правда… и прощение, и… тут оказалось слово, которого я не знал, а потом вдруг сразу узнал – отпушение… отпушение, если оно мне нужно, отпушение всех моих…

– Бен? – я совсем растерялся, даже больше чем растерялся… – Что происходит, Бен? Твой Шум…

НАМ О СТОЛЬКОМ НУЖНО ПОГОВОРИТЬ, сказал он, и снова не ртом, и мне уже как-то совсем не по себе от этого было, но вокруг стояло такое тепло и Бен, што Шум сам собой раскрылся обратно – навстречу его улыбке…

– Тодд? – донеслось сзади.

Мы обернулись.

На краю толпы стоял, глядя на нас, мэр.

[ВИОЛА]

– Тодд? – сказал мэр, когда я поравнялась с ним…

А там правда стоял Бен, самый настоящий всамделишный Бен, понятия не имею как, но это действительно был он…

Они с Тоддом обернулись – ошеломленное облако счастливого Шума клубилось вокруг, расширяясь, распространяясь на все, в том числе и на спакла, так и стоявшего рядом на своем боероге… и я сама кинулась к Бену, и сердце только что из груди не выпрыгивало…

Но, пробегая мимо мэра, я все-таки глянула на него…

И увидела у него на лице боль – на какую-то секунду она промелькнула за этими зеркальными от геля чертами и пропала, а на ее место встало другое выражение, которое мы все слишком хорошо знали – физиономия человека, ошарашенного, но привычно ответственного за все происходящее…

– Бен! – закричала я, и он распахнул мне объятия.

Тодд отступил, освободил мне место, но чувства его были так хороши, так сильны, что через секунду он уже сам обнимал нас обоих, и я сделалась от этого такая счастливая, что разревелась…

– Мистер Мур, – подал голос мэр, с безопасного расстояния. – Сообщения о вашей смерти были, судя по всему, преувеличены.

КАК И О ВАШЕЙ, ответил Бен, но ужасно странно, не ртом вообще, а Шумом – более направленно, чем я вообще в жизни слышала…

– Весьма неожиданное стечение обстоятельств, – сказал мэр, глядя на Тодда. – Но весьма радостное, конечно. Более чем радостное.

Но особой радости за его улыбкой я не увидела.

Зато Тодд, кажется, ничего не заметил.

– Што такое с твоим Шумом? – набросился он на Бена. – Почему ты так разговариваешь?

– Думаю, у меня есть одна идея, – заметил мэр.

Но Тодд его совершенно не слушал.

– Я тебе все объясню, – сказал Бен – в первый раз через рот, и голос у него оказался хриплый и нечленораздельный, словно он им уже целую вечность не пользовался.

НО СНАЧАЛА Я ДОЛЖЕН СКАЗАТЬ КОЕ-ЧТО, продолжал он уже опять через Шум, обращаясь к мэру и ко всей маячившей за ним толпе. МИР ВСЕ ЕЩЕ ЗДЕСЬ, С НАМИ. ЗЕМЛЯ ВСЕ ЕЩЕ ХОЧЕТ ЕГО. НАСТОЯЩИЙ НОВЫЙ МИР ОТКРЫТ ДЛЯ НАС И ЖДЕТ. Я ПРИШЕЛ, ЧТОБЫ СООБЩИТЬ ВАМ ЭТО.

– Неужели? – мэр улыбнулся своей холодной улыбкой.

– Но што он здесь делает? – Тодд кивнул на 1017. – Он пытался убить Виолу. Он не хочет никакого мира.

ВОЗВРАЩЕНИЕ СДЕЛАЛ ОШИБКУ, сказал Бен. ЗА КОТОРУЮ МЫ ДОЛЖНЫ ЕГО ПРОСТИТЬ.

– Кто чего сделал? – остолбенело переспросил Тодд.

Но 1017 уже поворачивал своего боерога назад, в сторону дороги, не обращая на нас больше никакого внимания… и двигался через толпу на выход, прочь из города.

– Ну что ж, – сказал мэр все с той же приклеенной ко рту улыбкой.

Бен и Тодд сложились домиком, прильнули друг к другу. Чувство катилось от них волнами, по всей площади, и от этого чувства мне стало так здорово… несмотря на все горести последних дней.

– Ну что ж, – повторил мэр, погромче на сей раз, чтобы все уж точно обратили на него внимание. – А сейчас я бы очень, очень хотел послушать, что скажет нам Бен.

УВЕРЕН, ЭТО ТАК, ДЭВИД, сказал Бен своим странным Шумным голосом. НО СНАЧАЛА МНЕ НУЖНО О МНОГОМ ПООБЩАТЬСЯ С МОИМ СЫНОМ.

И от Тодда снова покатилась волна чувств…

А нового проблеска боли на лице у мэра он, конечно же, не заметил.

[ТОДД]

– Нет, я не понимаю, – сказал я, и уже не в первый раз. – Ты теперь после этого кто – спакл? Или нет?

НЕТ, сказал Бен через Шум, но гораздо чище, чем Шумная речь вообще бывает в природе. СПАКЛЫ ГОВОРЯТ ГОЛОСОМ ЭТОЙ ПЛАНЕТЫ. ОНИ ЖИВУТ В НЕМ. А Я БЫЛ ТАК ДОЛГО ПОГРУЖЕН В ЭТОТ ГОЛОС, ЧТО ТЕПЕРЬ ТОЖЕ ТАК УМЕЮ. Я СВЯЗАН С НИМИ.

Опять это слово – связан.

Мы сидели у меня в палатке, только он и я. Ангаррад привязали снаружи – так, штобы она загораживала собой вход. Я знал, что мэр, и Виола, и Брэдли, и все остальные ждали сейчас там – ждали, пока мы выйдем и объясним им, какого черта вообще происходит.

Но пусть себе подождут.

Я получил своего Бена назад и больше глаз с него не спущу.

Короче, я проглотил слюну и еще разок крепко подумал. Потом сказал:

– Нет, все-таки не понимаю.

– Я думаю, это может быть такой путь вперед для нас всех, – сказал Бен голосом, надтреснутым и похожим на карканье. ЕСЛИ ВСЕ МЫ НАУЧИМСЯ ГОВОРИТЬ ВОТ ТАК, БОЛЬШЕ НЕ БУДЕТ НИКАКИХ РАЗДОРОВ МЕЖДУ НАМИ И СПАКЛАМИ, И МЕЖДУ ЛЮДЬМИ ТОЖЕ. ТАКОВ СЕКРЕТ ЭТОЙ ПЛАНЕТЫ, ТОДД. КОММУНИКАЦИЯ, ОТКРЫТАЯ И НАСТОЯЩАЯ, ЧТОБЫ ВСЕ МЫ МОГЛИ МГНОВЕННО ПОНИМАТЬ ДРУГ ДРУГА.

Я прочистил горло.

– Но у женщин же нет Шума. С ними-то што будет?

Бен замер.

Я СОВСЕМ ЗАБЫЛ, сказал он. Я ТАК ДАВНО НЕ ВИДЕЛ НИ ОДНОЙ ИЗ НИХ. Он просветлел. У ЖЕНЩИН СПАКЛОВ ШУМ ЕСТЬ. И ЕСЛИ СУЩЕСТВУЮТ СПОСОБЫ ДЛЯ МУЖЧИН ПРЕКРАТИТЬ ШУМ, он внимательно посмотрел на меня, ЗНАЧИТ, ДОЛЖНЫ БЫТЬ И ДЛЯ ЖЕНЩИН – ЕГО ПОЛУЧИТЬ.

– Понимаешь, у нас тут все так закрутилось, – сказал я. – Вряд ли людям такие идеи понравятся.

Мы немного посидели молча. Ну, не совсем молча, потому что Бенов Шум постоянно клубился вокруг, забирал мой собственный Шум и вмешивал его в себя, словно ничего естественнее и на свете нет, так што каждое мгновение я знал о нем все, все вообще. Как после выстрела Дэйви он свалился в подлесок умирать и пролежал там целый день и целую ночь, пока его не нашла охотничья партия спаклов, а потом были долгие месяцы сна, когда он лежал почти мертвый, месяцы напролет в мире странных голосов, и он узнавал все знания, все истории обо всем, што только знали спаклы, и новые имена, и чувства, и понимания…

А потом он проснулся и был уже другой.

Но и Беном тоже остался.

А я рассказывал ему, Шумом, насколько мог, Шумом, который опять был открыт и свободен, каким я его и не помнил уже многие месяцы, обо всем, што случилось у нас, и как так вышло – сам до сих пор не понимаю как, – што я ношу вот эту вот униформу…

И выслушав все это, он спросил только одно:

– Почему Виола сейчас не с нами?

[ВИОЛА]

– Тебе не кажется, что тебя оставили за бортом? – мэр снова, уже в который раз, двинулся кругом костра.

– Вообще-то нет, – бросила я. – Он там со своим отцом.

– Не настоящим отцом, – нахмурился мэр.

– Достаточно настоящим.

Он продолжил мерить площадку шагами. Лицо его было холодное и жесткое.

– Если, конечно, ты не имеешь в виду…

– Если они вообще оттуда когда-нибудь вылезут, – он подбородком показал на палатку, где до сих пор разговаривали Бен и Тодд, где облако Шума – его было и видно и слышно – вращалось плотнее и затейливее, чем у любого известного мне человека, – пошли за мной Тодда.

Ушел.

Капитан Тейт и капитан О’Хеа следом.

– Что с ним такое? – Брэдли проводил его взглядом.

Но ответил ему Ууилф.

– Он думает, что п’терял своего сына.

– Какого сына? – не понял Брэдли.

– Мэр зачем-то вбил себе в голову, что Тодд – хорошая замена Дэйви, – сказала уже я. – Ты же сам видел, как он с ним разговаривал.

– Я что-то такое слышал через толпу, – вмешался Ли, сидевший в тени рядом с Уилфом. – Что-то на тему, как Тодд его изменил.

– А тут откуда ни возьмись является Тоддов настоящий отец, – кивнула я.

– Момент – хуже не придумаешь, – поддакнул Ли.

– Ну, или лучше не придумаешь, это как посмотреть, – возразила я.

Полог палатки шевельнулся, и наружу высунулся Тодд.

– Виола? – позвал он.

Я обернулась к нему —

И услышала все, что он думает…

Все…

Яснее и чище прежнего. Яснее, чем вообще бывает…

Не уверена даже, что мне полагалось это слышать… но я заглянула ему в глаза и увидела…

Прямо посреди всего, что он чувствовал…

Даже после нашей с ним ссоры…

После того как я позволила себе в нем сомневаться…

После того как причинила ему боль…

Я увидела, как сильно он меня любит.

Но и не только это…

[ТОДД]

– И что же будет теперь? – спросила Виола, сидя подле меня на койке.

Я взял ее за руку. Ничего по этому поводу не сказал, просто взял, и она мне позволила. Так мы и сидели рядышком.

МИР БУДЕТ, ВОТ ЧТО, сказал Бен. НЕБО ПОСЛАЛ МЕНЯ РАЗУЗНАТЬ ПО ПОВОДУ ВЗРЫВА И ВОЗМОЖЕН ЛИ ЕЩЕ МИР.

Он улыбнулся – снова через весь свой Шум, и оно дошло до нас, так што не улыбнуться в ответ было никак невозможно.

И ДА, ОН ВОЗМОЖЕН. ИМЕННО ЭТО ВОЗВРАЩЕНИЕ СЕЙЧАС РАССКАЗЫВАЕТ НЕБУ.

– Почему ты думаешь, что 1017 можно доверять? – спросил я. – Он напал на Виолу.

Я сжал ее руку.

Она ответила.

ПОТОМУ ЧТО Я ЕГО ЗНАЮ, сказал Бен. Я СЛЫШУ ЕГО ГОЛОС, СЛЫШУ КОНФЛИКТ В НЕМ, СЛЫШУ ДОБРО, КОТОРОЕ ХОЧЕТ ПРОБИТЬСЯ НА ПОВЕРХНОСТЬ. ОН КАК ТЫ, ТОДД. ОН НЕ МОЖЕТ УБИВАТЬ.

Я уставился в пол.

– Думаю, тебе надо поговорить с мэром, – сказала Виола. – Вряд ли его сильно радует твое возвращение.

ДА, ответил Бен, У МЕНЯ ТАКОЕ ЖЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ, ХОТЯ ЕГО ОЧЕНЬ ТРУДНО ЧИТАТЬ.

– Но и ему нужно знать, что война окончена, – проскрипел он голосом, вставая.

Он окинул взглядом нас с Виолой, улыбнулся чуть-чуть и вышел.

Мы остались одни.

Минута прошла в молчании.

Потом еще одна.

А потом я выложил ей мысль, которую думал с тех пор, как увидел Бена.

[ВИОЛА]

– Я хочу поехать назад, в старый Прентисстаун, – сказал вдруг Тодд.

– Чего? – Я все равно удивилась, хоть и видела уже, как идея бурлит у него в Шуме.

– Ну, может, не в сам старый Прентисстаун, – пожал плечами он, – но подальше отсюда.

Я выпрямилась.

– Тодд, мы же даже еще не начали…

– Но начнем, и очень скоро, – он все еще держал меня за руку. – Корабли прилетят, поселенцы проснутся, и здесь будет новый город. С совершенно новыми людьми, – он отвел глаза. – Я уже пожил довольно в городе, и, кажется, они мне не нравятся. Города.

После ухода Бена Шум сделался тише, но я все еще видела в нем жизнь после прилета конвоя… как она возвращается в нормальное русло… люди вновь расселяются вверх по реке.

– Ты хочешь уйти, – сказала я.

– Я хочу, чтобы ты ушла со мной, – он снова посмотрел на меня. – И Бен. И Уилф с Джейн, возможно. И Брэдли, если он захочет, и эта мистрис Лоусон вроде довольно славная. Почему бы нам всем не сделать себе другой город? Где-нибудь подальше от этого, – он вздохнул. – И от мэра.

– Но за ним же нужен глаз да глаз.

– Пять тысяч новых людей будут знать о нем все. О нем и о том, што он собой представляет, – он снова уставился в землю. – Думаю, я сделал для него все, што мог. Я устал.

То, как он это сказал… я вдруг поняла, насколько сама устала от всего этого, и он тоже, да, и какой у него убитый вид, как он изможден, как его все достало… у меня горло перехватило от эмоций.

– Я хочу убраться далеко-далеко от всего этого, – повторил он. – И штобы ты была со мной.

И мы еще посидели вместе в тишине.

Прошло очень много времени.

– Он у тебя в голове, Тодд, – сказала я наконец. – Я видела его там. Вы каким-то образом связаны.

На этом слове он опять вздохнул.

– Знаю. Поэтому я и хочу уехать. Я подошел очень близко… но не забыл, кто я такой. Бен напомнил мне обо всем, што только нужно знать. Да, я связан и с мэром тоже… но я хотя бы вытащил его из всей этой войны.

– Ты видел, что он вытворяет с толпой?

– Все уже почти закончилось. У нас будет мир, он получит свою победу. Я на самом деле больше ему не нужен, хоть он и думает, што нужен. Конвой прилетит, он будет героем, кругом куча народу, один на пять тысяч, а мы уберемся отсюда ко всем чертям, а?

– Тодд…

– Все почти закончилось, – повторил он. – Я даже могу подождать, пока закончится совсем.

Он поднял глаза.

Теперь он смотрел на меня по-другому.

Шум гас на глазах, но был все еще различим…

И в этом Шуме было ощущение моей руки в его, и желание поднять ее и прижаться к ней губами, и вдохнуть мой запах, и какая же я красивая, какая сильная после этой жуткой болезни, и как ему хочется положить мне ладонь на шею, вон туда, и обнять меня, сжать руками, и…

– Боже мой, – он быстро спрятал глаза. – Виола, прости, я не хотел…

Но я уже положила ладонь на шею ему и потянула к себе…

И он сказал:

– Виола?..

А я наклонилась…

И поцеловала его…

И что-то внутри сказало: наконец-то!

[ТОДД]

– Я совершенно с вами согласен, – сказал мэр Бену.

ЧТО, ПРАВДА? – удивился тот.

Мы собрались все вокруг костра. Виола сидела рядом со мной.

И держала меня за руку. Снова…

Держала так, словно не намерена отпускать больше никогда.

– Ну, разумеется, согласен. Как я говорил уже много раз, я хочу мира. Ничего так не хочу, как этого мира. Поверьте мне хотя бы из шкурного интереса, если других причин нет.

НУ ЧТО Ж, ПРЕВОСХОДНО, сказал Бен. МЫ ПРОДОЛЖИМ С СОВЕТОМ, КАК ПЛАНИРОВАЛОСЬ С САМОГО НАЧАЛА. КОНЕЧНО, ЕСЛИ ВАШИ РАНЫ ПОЗВОЛЯТ ВАМ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ.

Глаза мэра слегка сверкнули.

– О каких ранах речь, мистер Мур, позвольте полюбопытствовать?

На мгновение настала тишина. Все окинули взглядом противоожоговый гель у него на лице и повязки сзади, на затылке и шее.

Судя по физиономии, никакие раны ему жить не мешали.

– А тем временем, – продолжил мэр, – есть вещи, сделать которые надо немедленно. Гарантии определенного рода…

– Кто-то здесь хочет гарантий? – подала голос Виола.

– Люди на холме, прежде всего, – сказал мэр. – Они пока еще не успели объединиться в Армию Мученицы, но меня ничуть не удивит, если мистрис Койл оставила определенные инструкции – скажем, мистрис Брейтуэйт, специально на случай, если она потерпит неудачу. Кому-то нужно отправиться туда и привести все в порядок.

– Я пойду, – мистрис Лоусон нахмурилась. – Другие мистрис меня послушаются.

– Я тоже, – сказал Ли, отворачивая свой Шум от меня и Виолы.

– А наш друг Уилф вас отвезет, – радостно кивнул мэр.

Тут все посмотрели на него.

– Я отвезу их на корабле, – сказал Брэдли.

– Хотите сказать, что вас не будет целую ночь? – мэр очень пристально смотрел на него (интересно, я правда услышал гул…). – И ожоговый комплекс, далеко превосходящий все наши здешние возможности, вы привезете только утром? Тем более, Брэдли, я полагаю, вам нужно отправиться к спаклам сегодня, прямо сейчас, с Беном и Виолой.

– Что? – возмутилась Виола. – Мы договорились с ними на завтра…

– К завтрашнему дню раскол, которого так хотела мистрис Койл, может укрепить свои позиции, – покачал головой мэр. – Только подумай, как будет прекрасно, если ты, герой первых переговоров, вернешься сегодня с заключенным соглашением! Представь: река опять медленно течет меж своих родных берегов…

– Я хочу пойти с Беном, – сказал я. – И я не…

– Прости, Тодд, – перебил мэр. – Мне правда очень жаль, но ты должен остаться здесь, со мной, как обычно, и убедиться, что я не сделаю ничего такого, что другие потом не одобрят.

– Нет, – сказала Виола, как-то на удивление громко.

– После всего, что было, ты решила забеспокоиться сейчас? – мэр ласково улыбнулся ей. – Всего несколько часов прошло, Виола, и мистрис Койл больше нет, а народ считает, что это я выиграл войну. У меня довольно причин хорошо себя вести, можешь поверить. Конвою остается только короновать меня.

Последовала долгая пауза. Все переглядывались и обдумывали сказанное.

ДОЛЖЕН СКАЗАТЬ, ВСЕ ЭТО ЗВУЧИТ ДОСТАТОЧНО РАЗУМНО, произнес наконец Бен. КРОМЕ ПАССАЖА С КОРОНАЦИЕЙ, РАЗУМЕЕТСЯ.

Все заговорили разом, а я посмотрел на мэра. Он ответил мне взглядом прямо в глаза.

Я думал увидеть там гнев.

Но увидел только печаль.

И тогда до меня дошло…

Он прощается.

[ВИОЛА]

– Этот Бенов шум – удивительная штука, поделился Ли, когда я загружала его в телегу, собиравшуюся доставить всю партию на вершину холма. – Там как будто целый мир внутри, и все такое ясное, четкое.

После еще одной дозы дебатов мы решили принять план мэра. Я, Брэдли и Бен поедем верхом к спаклам, прямо сейчас; Ли, Уилф и мистрис Лоусон отправятся на холм и успокоят народ. Тодд с мэром останутся в городе и будут приглядывать за положением дел.

Все мы попытаемся опять собраться вместе как можно скорее.

Тодд думал, что мэр просто хочет с ним попрощаться частным порядком – теперь, когда вернулся Бен, – и что для него, Тодда, будет куда опаснее покинуть город. Я возражала, но тут с Тоддом согласился Бен, сказав, что это последние часы перед наступлением реального мира, и если у Тодда правда есть на мэра какое-то хорошее влияние, сейчас оно нужнее, чем когда-либо.

Мне эта идея, правда, все равно не нравилась.

– Он говорит, так все спаклы общаются между собой, – объяснила я Ли. – Это, собственно, они и есть, они так существуют. В идеальном единстве с планетой.

– А мы, стало быть, нет?

– Он говорит, раз у него получилось, мы тоже сможем так.

– А женщины? – усомнился Ли. – С ними-то как?

– А с мэром? У него тоже больше нет Шума.

– Так и у Тодда тоже нет, – сказал Ли и был прав.

Чем дальше Тодд оказывался от Бена, тем тише становился.

Тут я увидела Тодда у Ли в Шуме, себя увидела и Тодда у него в палатке, и как мы с Тоддом…

– Эй! – я мгновенно залилась краской. – Не было такого!

– Ну, что-то же было, – проворчал Ли. – Вы там целую вечность проторчали.

Отвечать я не стала.

Впереди Уилф запрягал волов в телегу, и мистрис Лоусон возилась с припасами, которые хотела увезти наверх, на холм.

– Он просил меня уехать с ним, – сказала я после долгой паузы.

– Когда? – вскинулся Ли. – Куда?

– Когда это все закончится. Как только сможем.

– И ты уедешь?

Я промолчала.

– Он тебя любит, дура ты дура, – сказал он (совсем не зло, даже наоборот). – Даже слепой и то видит.

– Знаю, – прошептала я и оглянулась на костер: возле него Тодд седлал для Брэдли Ангаррад.

– Мы г’товы, – сказал Уилф, подходя к нам.

– Удачи, Уилф, – я обняла его. – Увидимся завтра.

– И т’бе, Виола.

Ли я тоже обняла.

– Буду скучать, когда ты уедешь, – шепнул он мне в самое ухо.

Я отстранилась от него поскорее и пошла обнимать мистрис Лоусон.

– Ты выглядишь такой здоровой, – одобрила она. – Совсем новая девочка.

Потом Уилф хлестнул волов, и телега медленно потащилась вокруг руин собора, вокруг одинокой колокольни, которая почему-то еще стояла… после всех последних событий…

Я смотрела им вслед, пока они не исчезли из виду…

На кончик моего носа опустилась снежинка.

[ТОДД]

Я ухмылялся от уха до уха, што твой идиот… – ловил снежинки в ладонь. Они садились туда такими идеальными крошечными звездочками и мгновенно таяли на коже, все еще красной после ожогов.

– В первый раз за долгие годы, – мэр тоже стоял, задрав голову, как и все на площади, смотрел, как тихо падает снег, кружась, будто белые перья, повсюду, повсюду, повсюду…

– Правда же, круто? – я все еще продолжал обалдело улыбаться. – Эй, Бен!

Я поскакал туда, где он знакомил Ангаррад со своим боерогом.

– Минуточку, Тодд, – сказал мне в спину мэр.

– Ну чего еще? – бросил я, довольно нетерпеливо. Мне куда больше хотелось радоваться снегу с Беном, чем с мэром,

– Думаю, я знаю, что с ним произошло.

Мы оба посмотрели на Бена. Он так и болтал до сих пор с Ангаррад… хотя теперь к беседе присоединились и другие лошади.

– Ничего с ним не произошло, – возразил я. – Он все тот же Бен.

– Уверен? – усомнился мэр. – Тодд, его разум откупорили спаклы. Мы не можем знать, что от этого случается с людьми.

Я нахмурился, в животе што-то сердито заворочалось.

Злость, понятное дело…

Но и толика страха тоже.

– С ним все в порядке, – с нажимом произнес я.

– Я только о тебе забочусь, Тодд, – очень искренне сказал он. – Я вижу, как ты счастлив теперь, когда он вернулся. Как много для тебя значит снова встретиться с отцом.

Я уставился на него, пытаясь прочесть… понять, к чему это все… – и заодно держать Шум легким, невесомым…

Два камня друг напротив друга, категорически ничего не выдающие.

Два камня, которые медленно заносит снег.

– Думаешь, он может быть в опасности? – спросил наконец я.

– Эта планета состоит из информации, – сказал невесело мэр. – Нескончаемой, круглосуточной информации. Ее планета хочет тебе дать, ее же хочет от тебя получить, чтобы поделиться со всеми вокруг. Реагировать на это можно двумя способами. Контролировать, сколько ты отдаешь, как поступили мы с тобой, закрыв свой Шум…

– Или открыться ей полностью, – подхватил я, снова оглядываясь на Бена, который перехватил мой взгляд и улыбнулся в ответ.

– И какой из этих способов лучше… – продолжал мэр. – Что ж, нам предстоит это увидеть. Но на твоем месте я бы приглядывал за Беном. Ради его же блага.

– Об этом можешь не беспокоиться, – я повернулся обратно к нему. – Я буду за ним приглядывать всю оставшуюся жизнь.

Я улыбался, говоря это, все еще весь теплый от Беновой улыбки… и поймал проблеск в глазах мэра, краткий, тут же исчезнувший, но все-таки…

Это был проблеск страдания.

Через мгновение его там уже не было.

– Надеюсь, ты будешь рядом, чтобы приглядывать и за мной тоже, – сказал он (безмятежное выражение вернулось). – Чтобы я оставался на прямой дорожке.

Я сглотнул.

– С тобой все будет хорошо, – сказал. – Со мной или без меня.

Снова боль.

– Да, – сказал он. – Да, думаю, будет.

[ВИОЛА]

– Ты как в муке извалялся, – сказала я подошедшему Тодду.

– Сама такая, – ответил он.

Я потрясла головой: хлопья снега посыпались во все стороны. Я уже сидела верхом на Желуде; лошади зашевелились, приветствуя Тодда, – особенно Ангаррад из-под Брэдли.

ОНА У ТЕБЯ КРАСАВИЦА, сказал Бен со своего боерога. И, КАЖЕТСЯ, МАЛЁК ВЛЮБИЛАСЬ.

МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК, сказала Ангаррад, кивая головой в сторону боерога и отводя глаза.

– Полагаю, первым пунктом вашей повестки должны стать заверения в нашей лояльности, – сказал мэр, подходя к нам. – Скажите спаклам, что мы преданы делу мира больше, чем когда-либо. И дождитесь недвусмысленного подтверждения готовности следовать тем же курсом с их стороны.

– Например, освобождения реки, – кивнул Брэдли. – Совершенно согласен. Показать народу, что им есть на что надеяться.

– Сделаем все, что сможем, – заверила я.

– Я в этом не сомневаюсь, Виола, – сказал мэр. – Тебе всегда это удавалось.

При этом он не сводил глаз с Тодда и Бена, которые прощались друг с другом.

Всего несколько часов, говорил Бен (Шум его сиял ярко, тепло и надежно).

– Береги себя там, – отвечал Тодд. – Я не намерен потерять тебя в третий раз.

ВОТ НЕВЕЗУХА-ТО БЫЛА БЫ, А? улыбнулся Бен.

Они обнялись, крепко и нежно, как отец с сыном.

Я продолжала наблюдать за мэром.

– Удачи, – Тодд подошел ко мне и добавил тихо: – Подумай о том, што я сказал, пожалуйста. Думай о нашем будущем, – он лукаво улыбнулся. – Теперь, когда оно у нас действительно есть.

– Ты в этом уверен? – спросила я. – Потому что я могу остаться. Брэдли может…

– Я уже сказал, – покачал головой Тодд. – Думаю, он действительно хочет просто попрощаться. Потому оно и ощущается так странно. Все действительно подходит к концу.

– Ты уверен, что с тобой все будет в порядке?

– Все будет просто отлично, – решительно сказал он. – Я же как-то справлялся с ним все это время. Протяну и еще пару часов.

Мы обменялись рукопожатием… и задержали руки еще на секунду дольше.

– Да, Тодд, – прошептала я. – Я уеду с тобой.

Он ничего не ответил, только сжал мне ладонь еще сильнее и поднес ее к лицу, словно хотел вдохнуть меня всю и оставить в себе.

[ТОДД]

– Как снег-то повалил, – заметил я.

Виола с Брэдли и Беном уже некоторое время как выехали. Я смотрел на проекшии, как они начали подъем к спаклам, на холм, пробиваясь через снегопад. Виола сказала, что вызовет меня через комм, как только они доберутся до места, но никто ведь не мешает смотреть, как они едут… просто на всякий случай, да?

– Снежинки слишком крупные, нет повода для беспокойства, – сказал мэр. – Вот когда они мелкие и падают, как дождь, значит, жди настоящей пурги, – он отряхнул запорошенный рукав. – Эти так, ложное обещание.

– Снег есть снег, – пробормотал я, не отрываясь от двух коней и боерога вдалеке.

– Идем, Тодд, – сказал мэр. – Мне нужна твоя помощь.

– Моя што?

Он показал на свое лицо.

– Я могу сколько угодно отрицать свои ранения, этот их гель реально скрадывает ощущения…

– Так мистрис Лоусон же…

– Уехала к себе, на холм. Можешь и себе на руки еще нанести. Он реально помогает.

Я посмотрел на свои руки – ожоги снова начинали жечься по мере выветривания лекарства.

Мы зашагали к кораблю, стоявшему неподалеку, в углу площади. В целительской мэр уселся на койку, стащил мундир и аккуратно сложил рядом, потом принялся отклеивать пластыри с затылка и шеи.

– Оставь эти на месте, – сказал я. – Они еще свежие.

– Они кожу тянут. Я хотел попросить тебя наклеить новые, посвободнее, если можно.

Я вздохнул.

– Ладно.

Пошел к шкафу с медикаментами, достал противоожоговые пластыри и целую канистру геля для его рожи. Отлепил защитные бумажки, велел ему наклониться и свободненько так приложил пластырь к жуткого вида сожженной полосище у него на затылке.

– Не здорово он у тебя выглядит, – сказал я, осторожно прижимая пластырь

– Было бы хуже, если бы ты меня не спас, Тодд.

Он аж вздохнул от облегчения, когда лекарство проникло в ожог и пошло в организм. Поднял голову, подставил лицо гелю – на лице, как всегда, змеилась улыбка… но выглядела она какой-то почти грустной.

– А помнишь, как я перевязывал тебя, Тодд? – спросил он. – Много месяцев назад.

– Вряд ли я это забуду, – буркнул я, намазывая ему гелем лоб.

– Думаю, именно тогда мы и поняли друг друга по-настоящему в первый раз, – сказал он. – Ты увидел, что я, возможно, не так уж и плох.

– Возможно, – я аккуратно наплюхал геля на скулы и двумя пальцами начал размазывать.

– Именно тогда все в действительности и началось.

– Для меня все началось много раньше.

– А теперь ты перевязываешь меня в свой черед, – сказал он. – И здесь все кончается.

Я замер, рука так и зависла в воздухе.

– Где што кончается?

– Бен вернулся, Тодд. Я понимаю, что это значит.

– И што же это значит? – насторожился я.

Он снова улыбнулся, и на сей раз печаль затопила все лицо.

– Я все еще читаю тебя, Тодд. Больше никто не может, но, с другой стороны, на всей планете больше не найдется таких, как я, правда? Я читаю тебя, даже когда ты тих, как внешняя тьма.

Я отодвинулся от него.

– Ты хочешь уехать с Беном, – он слегка пожал плечами. – Совершенно понятное желание. Когда все кончится, ты хочешь взять Бена и Виолу и начать новую жизнь где-нибудь подальше отсюда, – гримаса смяла его лицо. – Подальше от меня.

Он говорил вовсе не угрожающе, он просто прощался, как я и ожидал, но в комнате все равно повисло ощущение… странное такое ощущение…

(и гул…)

(я только сейчас заметил…

(что он совершенно пропал у меня из головы…)

(и это почему-то казалось даже страшнее, чем его постоянное там присутствие…)

– Я не твой сын, – сказал я.

– Но ты мог бы им быть, – почти прошептал он. – И какой прекрасный сын из тебя бы вышел! Сын, который наконец-то способен мне наследовать. Сын с настоящей властью в Шуме.

– Я не такой, как ты, – сказал я. – И я никогда не буду, как ты.

– Нет, – вздохнул он, – не будешь. Только не когда твой настоящий отец здесь. Сколь бы одинаковой ни была наша униформа, а, Тодд?

Я посмотрел вниз. На мне все еще была униформа. Та самая, да.

Он прав.

Она даже размера почти такого же…

Он повернул голову.

– Можешь войти, рядовой. Я знаю, что ты там.

– Чего? – я посмотрел на дверь.

Внутрь скользнул Айвен.

– Трап был опущен, – сказал он, слегка неуверенно. – Я типа решил поглядеть, нет ли тут кого… кого быть не должно…

– Всегда вынюхиваешь, куда ветер дует, рядовой Фарроу? – невесело улыбнулся мэр. – Что ж, боюсь, власть здесь больше не живет.

Айвен нервно огляделся по сторонам.

– Ну, тогда… я типа пошел?..

– Да, – согласился мэр. – Теперь ты наконец-то пошел.

Он совершенно спокойно протянул руку к мундиру, аккуратненько так сложенному на кровати… мы с Айвеном просто стояли и смотрели, разинув рот, как мэр полез в карман, вытащил пистолет и, не шевельнув и бровью, прострелил Айвену голову.

[ВИОЛА]

Мы уже были на самой вершине холма и даже успели въехать в лагерь спаклов… Небо и 1017 ждали нас, когда…

Я винтом развернулась в седле и вперила взгляд в город внизу.

– Это что, был выстрел?

[ТОДД]

– Ты спятил!

С поднятыми вверх руками я пятился к двери, хотя там лежало, хлеща кровью во все стороны, тело Айвена. Он не шелохнулся, даже не поморщился, когда мэр наставил на него пистолет… ничего не сделал, штобы предотвратить собственную смерть.

Понятно почему…

– Ты не можешь меня контролировать, – пробормотал я. – Не можешь. Я буду драться и… победю.

– Правда, Тодд? – все так же тихо ответил он. – Стой где стоишь.

И я замер.

Ноги будто примерзли к полу. Руки торчали вверх. Никто никуда не шел.

– Все это время ты правда верил, что контролируешь происходящее? – мэр медленно поднимался с койки, не снимая меня с мушки. – О, это так мило… – он рассмеялся, искренне радуясь этой милоте. – А знаешь что? Так ведь оно и было. Ты действительно контролировал меня. Пока ты вел себя, как положено сыну, я с радостью делал все, о чем ты просил, Тодд. Я спас Виолу. Я спас этот город. Я боролся за мир – и все только потому, что ты так хотел, Тодд.

– Назад! – приказал я, но мои ноги все еще не желали двигаться с места.

Я все так же не мог оторвать их от чертовой земли, чтоб ее.

– А потом ты спас мне жизнь, – он неторопливо двинулся ко мне. – Ты спас меня, а не ту женщину, и я подумал: он мой. Он наконец-то по-настоящему со мной. Он – все, чего я когда-либо хотел от сына.

– Отпусти меня!

Но я даже уши руками зажать не мог.

– И тут в город является Бен, – сказал он, и в голосе полыхнул огонь. – Как раз в тот момент, когда все стало как надо. Когда мы с тобой, Тодд, держали судьбу этого мира у себя в руках.

Он разжал кулак, словно желая мне показать судьбу этого мира.

– И оно все растаяло, как снег…

ВИОЛА, подумал я в него – прямо ему в самый мозг подумал.

Он ласково мне улыбнулся.

– Раньше у тебя как-то сильнее получалось, а? Не так-то просто делать такие штуки… когда у тебя Шум молчит?

У меня сердце упало в пятки – когда я понял, што он сделал со мной.

– Не я с тобой сделал, Тодд, – он уже был прямо передо мной, вплотную. – Ты сам с собой сделал. Все это сделал с собой ты.

Он поднял пистолет.

– Ты разбил мне сердце, Тодд Хьюитт, – сказал он. – Отцовское сердце разбито.

Рукоять пистолета врезалась мне в висок, и мир померк.

Будущее уже здесь

[Возвращение]

Небо подъезжает ко мне сквозь лед, тихо падающий с облаков. Лед как белые листья; он уже застелил землю белым покрывалом и закутал нас, прямо на боерогах, большим таким покрывалом, хватило на всех.

Это вестник грядущего, счастливо показывает Небо. Знак нового начала. Прошлое отныне стерто, и мы можем начать новое будущее.

Или, возможно, это просто погода, показываю я.

Он смеется.

Именно так и должен думать Небо. Это будущее или просто погода?

Я подъезжаю к самому обрыву. Далеко внизу трое едут через последнее пустое поле перед подъемом. Они едут сейчас, не дожидаясь завтра, – явно хотят новых гарантий мира, чтобы утишить раздоры, уже раздирающие их изнутри.

Небо уже отдал распоряжения Земле, удерживающей реку (ясно же, что они сейчас попросят отпустить воду), дать ей медленно возобновить естественный ход.

Мы отдадим им реку. Сейчас будут переговоры, а потом мы им ее отдадим.

Откуда ты знаешь, что я стану Небом? – показываю я. Ты же не можешь приказывать Земле, кого выбирать – я видел это у них в голосах. Когда умирает Небо, Земля договаривается между собой.

Верно, Небо поплотнее запахнул свой лишайниковый плащ. Но я не вижу для них иного выбора.

Я не готов к этому, показываю я. Я не подхожу. Я все еще гневаюсь на Расчистку… но не могу их убивать, даже когда они этого заслуживают.

А тебе не приходило в голову, что конфликт и есть то, из чего получается Небо? Из умения искать третий путь, когда два имеющихся никуда не годятся? Только ты знаешь, каково это – нести такое бремя. Только ты уже делал подобный выбор.

Внизу едут трое – Источник и с ним те двое из Расчистки, что уже были здесь: шумный, с темной кожей…

…и одна особенная Ножа.

И чем станет для тебя Нож теперь, показывает Небо, когда ты снова встретил его во плоти?

О да…

Нож.

Бежит к своему Источнику, видит меня, но даже не показывает этого; кидается ему на шею с такой радостью, такой любовью, что мне хочется повернуть боерога и уехать… и тут еще голос Источника раскрывается во всю ширь, с теми же чувствами, растекается, захватывает всех и каждого на площади…

И Возвращение тоже.

Какое-то мгновение я был в этой радости, в этой любви и счастье, в воссоединении и восстановлении связи, и я снова увидел Ножа – ущербную Расчистку, потому что он ею и был, и остался, и как Источник простил Ножа, как даровал ему отпущение – всему, что Нож сделал…

Что Тодд сделал…

И мой собственный голос тоже сделал это – тоже даровал… он слился с голосом Источника и дал Ножу мое прощение, от меня, разрешение отпустить и забыть все плохое, что он мне сделал, что он сделал моему народу…

Потому что через голос Источника я видел, как Нож казнит себя за все, за все свои преступления… – больше, чем когда-либо смогу наказать я.

Он просто один из Расчистки, показываю я. Незначительный, как любой из них.

Вовсе нет, мягко показывает Небо. Среди Расчистки он – такая же выдающаяся личность, как Возвращение среди Земли. Именно поэтому ты не мог его простить, когда пришел к нам. Именно поэтому твое теперешнее прощение, даже через голос Источника…

Я не прощаю его. Я – нет…

Но ты увидел возможность этого. И сам этот факт тоже отмечает тебя как примечательного.

Я не чувствую себя примечательным, показываю я. Только очень усталым.

У нас наконец-то есть мир, показывает Небо и кладет руку мне на плечо. Ты отдохнешь. Ты будешь счастлив.

Его голос окружает меня, и я ахаю в изумлении…

Там, в этом голосе – будущее. Будущее, о котором он так редко говорит, потому что все последнее время оно было совсем темно…

Но сейчас светло, как эти падающие хлопья льда.

Будущее, в котором Расчистка держит данное слово и блюдет границы… в котором тело Земли, что лежит сейчас вокруг, на вершине холма, сможет жить спокойно, не зная войны…

В котором Расчистка может научиться говорить голосом Земли… и понимание не только возможно, но и желаемо всеми…

Будущее, где я работаю бок о бок с Небом и учусь тому, что это такое – быть вождем…

В этом будущем он наставляет и учит меня…

и нет больше смерти…

а есть покой и солнечный свет…

Рука Неба легко сжимает мне плечо.

У Возвращения нет отца, показывает он. У Неба нет сына.

И я вижу, о чем он говорит… Чего он просит…

А он видит мою нерешительность…

Потому что, если я потеряю его, как моего одного особенного…

Это только возможный вариант будущего, показывает он; голос все еще напоен теплом. Могут быть и другие. Он поднимает глаза. Вон как раз один едет.

Возглавляет процессию Источник; его голос – весь счастье и оптимизм. Голос идет впереди него и приветствует нас, стоит им только показаться над обрывом. Вторым – человек из Расчистки, «Брэдли» на их языке. Его голос грубее и громче и не такой дальнобойный, как у Источника.

И наконец, она. Одна особенная Ножа.

Виола.

Ее зверь оставляет следы в белизне льда. Она выглядит куда здоровее, чем раньше, – почти хорошо, и я какое-то время дивлюсь произошедшей в ней перемене. Может, они нашли лекарство от браслета… он все еще жалит и жжется у меня на руке.

Но не успеваю я спросить, не успевает Небо должным образом их поприветствовать, как по долине раскатывается треск, странно глухой над всем этим покрывалом льда…

Безошибочный треск, который невозможно не узнать.

Одна особенная Ножа мгновенно оборачивается на седле.

– Это что – выстрел?

Голос Источника сразу же заволакивает облако, и у второй Расчистки тоже.

И у Неба тоже.

Возможно, это ничего не значит, показывает он.

– Когда это здесь такие вещи ничего не значили? – возражает вторая Расчистка.

Наши глаза могут увидеть? – спрашивает Источник у Неба. Мы достаточно близко, чтобы видеть?

– О чем речь? – не понимает Расчистка. – Что видеть?

Погодите, показывает Небо.

Одна особенная Ножа держит коробочку, которую вытащила из одежды.

– Тодд? – кричит она в нее. – Тодд, ты здесь?

Но ей никто не отвечает.

А потом мы все слышим знакомый звук.

– Это корабль! – кричит Расчистка и поворачивает своего зверя…

А со дна долины действительно поднимается в воздух сосуд…

– Тодд! – кричит в свою металлическую коробочку одна особенная Ножа.

И снова никого…

Что происходит? – повелительно показывает Небо. Мы думали, пилот сосуда убит…

– Убита, да, – отвечает Расчистка. – А из остальных только я знаю, как им управлять…

Но вот он, сосуд – взбирается в воздух прямо из центра их города…

И поворачивает…

И летит прямо к нам…

Все быстрее, быстрее…

– Тодд! Ответь мне! – в нарастающей панике говорит в коробку одна-единственная Ножа.

Это Прентисс, показывает Небу Источник. Это может быть только он.

– Но как? – кричит человек из Расчистки.

Сейчас уже неважно, показывает Источник. Потому что если это мэр…

Нам надо бежать! – показывает Небо, поворачиваясь к Земле и посылая приказ, бежать и бежать и БЕЖАТЬ…

Со стороны сосуда доносится свист… Он уже почти над нами, и свист заставляет нас всех обернуться на половине шага, первого шага к спасению…

Это сосуд выстрелил в нас…

Выстрелил из самых больших своих оружий…

Конец нового света

[ТОДД]

– ПРОСЫПАЕМСЯ, ТОДД, – сообщил по громкой связи голос мэра. – Пора вставать. Ты не захочешь такое пропустить.

Я застонал и перевернулся…

И натолкнулся на тело Айвена. Струйки еще не запекшейся крови катались туда и сюда по полу, пока корабль трясло и качало…

Корабль качало?

Я впился взглядом в мониторы. Корабль был в воздухе. Мы были в чертовом долбаном воздухе…

– Какого черта происходит?! – завопил я.

На одном из экранов выскочила физиономия мэра.

– Нравится, как я летаю? – осведомился он.

– Как? – я с трудом поднялся на ноги. – Откуда ты знаешь…

– Обмен знанием, Тодд, – он поправил что-то на пульте. – Ты вообще слушал, что я тебе рассказываю? Лишь однажды подсоединившись к голосу, ты потом знаешь все, что знает ОН.

– Брэдли, – догадался я. – Ты залез к нему в голову и узнал, как управлять кораблем.

– Ну, почти, – кивнул он (опять эта проклятая улыбка). – Это на удивление легко – ты просто не поверишь. Достаточно один раз понять метод.

– Посади его! – заорал я. – Сейчас же посади!

– Или что, Тодд? – поинтересовался он. – Что ты сделаешь? Ты уже выбрал сторону и предельно четко дал мне это понять.

– Это не про выбор вообще! Бен – единственный отец, который у меня когда-либо был…

Не успел я договорить, как понял, што вот именно этого говорить и не следовало… потому что глаза у мэра стали темнее, чем когда-либо – я их вообще такими не видел, – и, когда он раскрыл рот, сама великая внешняя тьма сошла сверху и потекла из него…

– Я тоже был тебе отцом, – сказал он. – Я придал тебе форму, я учил тебя, и ты не стал бы тем, кто ты есть сейчас, если бы не я, Тодд Хьюитт.

– Я не хотел причинить тебе боль, – пробормотал я. – Никому не хотел причинить боль…

– Намерения значения не имеют, Тодд. Только поступки. Вот как этот, например…

Он протянул руку и нажал синюю кнопку.

– Смотри теперь.

– Нет! – вырвалось у меня.

– Смотри, как закончится Новый свет.

И на других экранах…

Я увидел, как две ракеты вылетели из боков корабля…

и понеслись к обрыву…

Туда, где сейчас была она…

– Виола! – заорал я. – ВИОЛА!

[ВИОЛА]

Бежать было некуда. Никакого способа убраться отсюда, спастись от ракет, которые, свистя, неслись к нам на невозможной скорости прямо через пелену падающего снега, волоча за собой хвосты дыма.

Тодд, только и успела подумать я в ту долю секунды, что мне еще оставалась.

Ракеты врезались в холм, и Шум спаклов издал крик, и земля полетела во все стороны…

И…

И…

С нами почему-то до сих пор ничего не случилось…

Никакой волны огня, никакой смерти… Никакая сила не стерла верхушку холма прямо со стоящими на ней нами…

ЧТО ЭТО БЫЛО? – донеслось со стороны Бена, когда мы снова отважились поднять головы.

В русле реки зияла дыра, там, куда ударила ракета… из нее слабо курился дым, но…

– Она не взорвалась, – сообщила я.

– И вон та, другая, тоже, – Брэдли ткнул пальцем в склон, где среди вырванных с корнем кустов в пропаханной траншее валялась, развалившись на куски, оболочка ракеты.

Развалившись от столкновения с камнем, а не от взрыва.

– Не могут они быть пустышками, – я обалдело потрясла головой. – Только не обе сразу, – перевела взгляд на Брэдли и вдруг обрадовалась. – Ты отсоединил боеголовки!

– Не я, – он смотрел на парящий в небе корабль, где мэр, несомненно, тоже гадал, какого черта мы до сих пор здесь: вот, наверное, удивлялся! – Это Симона. Она так и не смирилась с этим моим новым Шумом и слишком сдружилась с мистрис Койл, но… Она наверняка понимала потенциальную опасность, – его Шум задохнулся и сник. – Это она нас спасла.

Небо и 1017 тоже растерянно озирались вокруг, дивясь тому, что ракеты не поубивали всех вокруг.

ЭТО ЕДИНСТВЕННОЕ ОРУЖИЕ НА КОРАБЛЕ? – спросил Бен.

Я посмотрела вверх: тот уже как раз разворачивался в воздухе…

– Еще хуперы.

[ТОДД]

– Какого ДЬЯВОЛА?! – прорычал в динамики мэр.

Но я его не слушал – я не мог оторвать глаз от экранов, показывающих холм…

Где только што… не взорвались ракеты.

Они просто рухнули туда, и все. Ущерба вышло – примерно как крупный камень швырнуть.

– Тодд! – заорал в камеру мэр. – Что тебе об этом известно?

– Ты стрелял в ВИОЛУ! – заорал в ответ я. – Ты труп, слышишь меня? ТРУП!

Он еще что-то такое рыкнул, но я уже несся к двери… – которая, конечно, оказалась заперта, а потом из-под меня весь пол выбежал – его как назад выдернули: это мэр резко дал полный вперед.

И поскользнулся в крови Айвена, упал на койку, покатился – и все это не сводя глаз с экрана, пытаясь разглядеть ее там где-нибудь…

Да, еще свободной рукой карманы охлопывал – комм искал, но его он, конечно, забрал…

Потом я принялся рыскать по комнате – Симона ведь как-то с нами говорила с корабля, а? Было дело? И ежели трансляция как-то идет сюда из рубки, может, она и отсюда как-то идет…

Еще два свиста…

Новая пара ракет устремилась к вершине холма (расстояние теперь было меньше) и врезалась в самую гущу спаклов, бегущих от нас по пустому руслу…

И снова никакого взрыва.

– Что ж, очень хорошо, – четко и размеренно донеслось из рубки: судя по всему, мэр взбесился окончательно.

Мы уже шли над самым лагерем спаклов…

И черт побери, сколько же их там было!..

Как нам вообще могла прийти в голову идея выступить против армии такого размера?

– Уверен, на этой посудине должны быть вооружения и другого класса, – поделился по трансляции мэр.

И на экранах на бегущих спаклов посыпались кассетные бомбы (вид сверху).

Посыпались – и тоже не взорвались…

– ДЬЯВОЛ! – донесся из рубки вопль.

Я кинулся к панели, откуда шел голос мэра, ткнул в экран рядом с ней – и получил целую страницу разных слов…

– Значит, так тому и быть, – прошипел за спиной мэр. – Станем работать по старинке.

Я уставился на слова на экране – с силой уставился, прямо со всей моей коншентрашией, давя на них всем, чему мэр меня научил…

И медленно медленно медленно они начали обретать смысл…

[ВИОЛА]

– Мы хотели мира! – заорал Брэдли в лицо Небу; сверху падали хуперы – без малейшего эффекта… ну, не считая тех спаклов, которым не повезло оказаться непосредственно под ними. – Это все делает один человек!

Но в Шуме у Неба даже слов больше не было – только ярость… на то, что его обвели вокруг пальца; что его позиции слабы, так как он сам предложил мир… что мы его предали…

– Не предавали! – крикнула я. – Он и нас тоже убить пытается!

При одной только мысли о том, что мэр сделал с Тоддом, у меня сердце из груди выскакивало…

– Ты можешь помочь? – взмолился Брэдли. – Можешь помочь нам его остановить?

Небо изумленно уставился на него. Позади него все так же носились спаклы, но их было плохо видно за деревьями; корабль перестал бросать бесполезные бомбы и теперь просто зловеще висел над бегущей толпой в огромном, заполненном тихим снегом небе.

– Ваши горящие молнии, – втолковывал ему Брэдли. – Которыми вы из луков стреляете.

НО СРАБОТАЮТ ЛИ ОНИ ПРОТИВ БРОНИРОВАННОГО СОСУДА? – усомнился Небо.

– В достаточно больших количествах – возможно. Пока корабль достаточно низко, чтобы в него попасть.

Тот уже медленно поворачивался над головой, все на той же высоте… двигатели изменили тональность воя.

Брэдли вскинул голову.

– В чем дело? – спросила я.

– Прентисс меняет состав топлива, – он покачал головой, и его Шум тоже увеличил обороты, смятенный, растревоженный… словно тщетно пытаясь припомнить что-то такое…

– Он – последнее препятствие миру на этой планете, – сказала я Небу. – Если мы сумеем остановить его…

НА ЕГО МЕСТО ПРИДЕТ КТО-НИБУДЬ ДРУГОЙ, возразил Небо. В ЭТОМ – ВЕЧНОЕ ЗЛО РАСЧИСТКИ.

– Значит, нам придется работать усерднее! – почти перебила я. – Если мы смогли зайти так далеко против этого человека на корабле, это, по крайней мере, доказывает, как важен мир хотя бы для некоторых из нас – ты так не думаешь?

Небо снова устремил взгляд вверх… и я увидела у него в Шуме рокот согласия: правда моих слов против правды висящего в небе корабля.

И новых, грядущих кораблей…

Небо повернулся к 1017.

ПОШЛИ ВЕСТЬ ЧЕРЕЗ ПУТИ, приказал он. ПУСТЬ ГОТОВЯТ ОРУЖИЕ.

[ВОЗВРАЩЕНИЕ]

Я? – показываю я.

Земле придется научиться тебя слушать, показывает Небо. Пусть начинают прямо сейчас.

И он открывает мне свой голос, и я уже рассылаю его повеления на языке Земли, не успев даже понять, что делаю…

Оно течет через меня, словно я просто канал…

Через меня и дальше, в Пути, в солдат, во всю Землю, ждущую вокруг, и это был не мой голос и даже не голос вот этого вот Неба, говорящий через меня, но голос великого Неба, существующего независимо от того, что за личность сейчас выступает под этим именем, Неба, которое есть всеобщее согласие Земли, накопленный, сгущенный голос всех нас, голос Земли, говорящей с самой собой, голос, который поддерживает в ней жизнь и хранит в безопасности, и помогает встретить будущее, – вот этот голос сейчас говорил через меня…

Это и есть голос Неба…

И он призывает солдат на войну, а остальных – тоже сражаться, собирать крутящиеся огни и оружие на боерогах в час нужды нашей…

Сработало, показывает Источник людям Расчистки. Помощь идет…

Но тут сверху раздается шипение, и мы все поднимаем головы…

Чтобы увидеть водопад огня, хлещущий из двигателей сосуда…

Пламя течет, как кровь из раны, дым и пар развеваются в холодном воздухе… оно стекает на Землю, и она загорается, а сосуд уже летит широким кругом, и огонь, ревя, подымается там, где упал, стенами, сжигая все, что могло гореть, – деревья, хижины, Землю, мир…

– Ракетное топливо, – шепчет человек из Расчистки.

– Он сейчас нас окружит, и мы окажемся в ловушке, – говорит одна особенная Ножа, вертясь во все стороны на своем звере, который кричит, в ужасе глядя на подступающее со всех сторон кольцо огня.

Сосуд взлетает выше; круг аркой расходится еще шире… огонь все так же рушится водопадом.

Он решил уничтожить все, говорит Источник. Он сжигает всю долину.

[ТОДД]

Корабль мотало то туда, то сюда; мне едва удавалось стоять стоймя перед панелью связи.

А на экранах повсюду бушевало пламя…

– Да што ты ТВОРИШЬ? – крикнул я, стараясь не паниковать и с боями продираясь через слова на панели…

– Старый трюк, которому Брэдли научил дедушка, а он и забыл, – любезно объяснил мэр. – Меняешь состав топлива, насыщаешь его кислородом, а дальше оно горит себе, и горит, и горит…

Мы уже были высоко в небе… переваливали через гребень верхней долины, кружили над нею и лили огненный дождь на деревья… огонь был липкий и ужасно горячий, вроде тех спакловых молний, и хотя снег так и продолжал сыпать, деревья просто взрывались от жара и подпаляли другие деревья, так что пожар просто бежал по ним бегом, быстрее спаклов… экраны показывали тянущуюся за нами по земле широкую… расширяющуюся ленту пламени, окружающую долину кольцом, заключающую людей внутри…

Он явно решил сжечь весь мир.

Так, назад, к комму. На экране несколько квадратиков… их можно нажать, но я еще даже самый верхний не прочитал, как называется. Пошл… пошлые? Нет, пошлед… пошледние комм… муникашии? Я сделал медленный вдох, закрыл глаза, постарался сделать Шум легким, почувствовать, как когда там был мэр…

– Смотри, как горит мир, Тодд, – объявил он по громкой связи. – Последняя война начинается.

Пошледние коммуникашии там сказано, вот что. Пошледние.

Я нажал.

– Тодд? – забеспокоился мэр. – Ты там смотришь?

Я посмотрел на его рожу на экране… осознал, што он меня не видит. Вернулся к квадратикам. Красный кружок внизу справа, написано Отключить изображение.

Ой. Я это прочитал прямо с ходу.

– Тебе все равно, кто победит, да? – спросил я.

Он летел, широким кругом обходя Новый Прентисстаун, обливая леса к югу и к северу огнем… который рано или поздно доберется и до города. Вон отдельный язык уже дотянул до ряда домиков на окраине, схватился за крайний…

– Знаешь что, Тодд? – задумчиво сказал мэр. – Похоже, мне действительно наплевать, ты прав. Круто, правда? Лишь бы все закончилось. Лишь бы все уже, наконец, закончилось.

– Все действительно могло закончиться, – сказал я. – У нас мог бы быть мир.

На экране комма теперь был целый список пошледних коммуникаший (я так думаю), и я пытался через него продраться…

– Мы могли бы построить этот мир вместе, Тодд, – сказал мэр. – Но ты решил, что это не для тебя.

Комм… читал я… комму… коммуникай…

– За что я должен от души тебя поблагодарить, – продолжал он. – Ты вернул мне мою настоящую цель.

Коммуникай… тор 1. Коммуникатор 1. Вот что там сказано. Коммуникатор 1. Это все – список тех, с кем отсюда разговаривали. От 1 до 6, но почему-то не по порядку. Сверху 1, потом 3 (то есть я думаю, что это 3), потом, видимо, 2… а дальше всякие остальные, вот…

– Ты говорил, што изменился, – напомнил я, только что потом на панель не капая. – Говорил, што ты теперь другой человек.

– О, я ошибался. Люди не становятся другими. Я всегда буду тем, кто я есть. А ты всегда останешься Тоддом Хьюиттом – мальчиком, который не умеет убивать.

– Ну да, ну да, – с чувством сказал я. – Люди-то – они меняются.

– Ты что, меня не слушал? – расхохотался он. – Они НЕ меняются, Тодд. Никогда не меняются.

Корабль снова завалился вбок, закладывая еще один вираж и поджаривая мир внизу… Я продолжал потеть над панелью комма. Совершенно непонятно, который из этих квадратиков Виола, но если все они недавние и идут по порядку вызова, значит, она должна быть или 1, или 3, потомуш…

– Ты вообще чем там занят, Тодд? – весело поинтересовался мэр.

Панель погасла.

[ВИОЛА]

Корабль было уже едва видно сквозь поднимающийся отовсюду дым. Нам в данный момент ничего не грозило (мы сгрудились посреди сухого русла), но деваться отсюда было решительно некуда – огонь отрезал нас со всех сторон. Мэр успел облететь всю долину по периметру, и она сейчас полыхала так, что больно было смотреть…

КАК У НЕГО ПОЛУЧИЛОСЬ СТОЛЬКО ОГНЯ? Бен оторопело глядел, как огонь бушует среди деревьев, распространяясь почти сверхъестественно быстро.

– Нескольких капель в свое время хватило, чтобы целый мост взлетел на воздух, – сказала я. – А теперь посмотри, на что способен целый корабль.

ТЫ НИКАК НЕ МОЖЕШЬ СВЯЗАТЬСЯ С СОСУДОМ? спросил Небо.

– Не отвечает, – я помахала коммом. – Но я продолжаю пытаться.

В ТАКОМ СЛУЧАЕ, ПОСКОЛЬКУ СОСУД СЕЙЧАС ВНЕ ЗОНЫ ДОСЯГАЕМОСТИ НАШЕГО ОРУЖИЯ, Шум Неба сгустился в какое-то решение, НАМ ОСТАЕТСЯ ТОЛЬКО ОДНО.

Пару секунд мы таращились на него, но потом до нас дошло.

– Река, – сказала я.

Но тут в воздухе послышался рев, на который все обернулись…

– Он возвращается! – вскрикнул Брэдли.

И действительно: в прорехе дыма было видно, как корабль развернулся над обрывом и, вопя с небес, как судный день…

…пошел прямо на нас.

[ТОДД]

На экранах теперь был сплошной огонь, везде один только огонь, кольцом вокруг долины, кольцом вокруг города, на спачьем холме, где сейчас застряла Виола… там, посреди всего этого пожарища…

– Я тебя прикончу! – прокричал я. – Слышишь меня? Я тебя ПРИКОНЧУ!

– Надеюсь, что да, Тодд, – на экранах плясала дикая улыбка – все, что осталось от мэра. – Ты и правда ждал слишком долго.

Я лихорадочно озирался по сторонам в поисках еще хоть какого-то способа связаться с Виолой (пожалуйста ну пожалуйста ну пожалуйста). Панель связи мне, понятное дело, не оживить, но бьюсь об заклад, я помню, как мистрис Лоусон мудрила чего-то на маленьком экране возле койки…

Я ткнул в экран, и он сей же час озарился и высыпал цельный ворох слов…

Одно из которых было комм.

– Мне, наверное, стоит тебе рассказать, что будет дальше, Тодд, – сообщил по трансляции мэр. – Важно, чтоб ты понимал.

– Пасть захлопни, – огрызнулся я и нажал «комм» на экране.

Там выскочил еще набор квадратиков… – и из них цельная куча, штоб его, начиналась со слова «комм».

Я вдохнул поглубже и попробовал перестроить Шум в читальный режим. Если мэр может воровать знания, то смогу и я.

– Я приказал капитану О’Хеа возглавить небольшое подразделение, которое даст отпор спаклам с их неизбежной атакой на город. Отряд самоубийц, ясное дело, но, в конце концов, капитан О’Хеа всегда был расходным материалом.

Коммуникашейный узл, прочитал я. Прищурился, еще подышал. Ну, давай давай давай… Коммуникашио… нный узёл. Господи, да что это за хрень-то такая? Вдохнул в третий раз, закрыл глаза (Я есмь круг и круг есть я). Открыл их. Комммуникационный узел.

Вот он, милый, вот что там написано! Я нажал этот квадрат.

– Капитан Тейт в это время уже ведет остальную часть армии на холм, где дислоцируется Ответ, – продолжал вещать мэр, – дабы уничтожить остатки бунтовщиков…

Я аж от экрана оторвался.

– Что?!

– Ну, мы же не можем рисковать, чтобы меня взорвала какая-нибудь очередная террористка! – рассмеялся он.

– Ты етьский монстр!

– После чего капитан Тейт поведет армию к океану.

Тут я правда подскочил.

– К океану?

– Где мы займем нашу последнюю позицию, Тодд, – сказал мэр, и в экран снова вплыла его улыбка. – Океан в тылу, враг впереди; идеальная война – о чем еще можно просить! Ничего больше делать не надо, только драться и умирать.

Я оторвался от него и глянул на малый экран.

Да! Пошледние коммуникашии. Нажал. Еще квадратики.

– Но первым делом нам нужно убить вождя спаклов, – не унимался мэр. – И – мне жаль тебе это говорить – это означает всех, кто вокруг него.

Обзорный экран… Мы как раз над обрывом… Корабль перевалил через него и пошел вдоль речного русла по направлению к все еще пытающимся спастись спаклам…

К Виоле…

Которую я теперь видел!

Да, ее было видно на экране!

Верхом на Желуде, рядом Брэдли и Бен, вождь спаклов чуть позади… кажется, кричит, чтобы все скорее бежали…

– НЕТ! – вырвалось у меня – НЕТ!

– Мне тоже будет жаль ее потерять, Тодд, – сказал мэр, пикируя на них и волоча за собой огненный хвост. – Бена, честно говоря, уже не так жаль.

Я вдавил верхний квадрат на экране комма, который Коммуникатор 1, и заорал в него:

– ВИОЛА!!! – голос сломался от усиления. – ВИОЛА!!!

Но корабль был уже прямо над ними…

[ВОЗВРАЩЕНИЕ]

Небо резко разворачивает своего боерога, сметая зверей Расчистки вбок, отталкивая с пути корабля, к горящим на берегу деревьям…

Но звери туда не хотят, звери сопротивляются…

Огонь, дико вопят они, огонь!

Сосуд идет! показываю я, не только Небу, но всей Земле вокруг меня, рассылая предупреждение во все стороны сразу, и сам тяну своего зверя назад, к горящим деревьям, где осталось еще маленькое место, где можно попытаться укрыться…

БЕГИТЕ! слышу я клич Неба, и мой боерог повинуется и сам разворачивается к огню и звери Расчистки тоже – Источник, человек Расчистки и одна особенная Ножа…

Бен, Брэдли и Виола…

Их звери мчатся ко мне, к маленькому укрытию среди горящих деревьев, где мы все равно не сумеем остаться надолго, но хотя бы спасемся от сосуда, который кричит и почти падает на нас…

А вокруг страх Земли хлещет через меня мощным потоком, их ужас, их смерть, и я чувствую не только тех, кого непосредственно вижу, которые бегут мимо моего встающего на дыбы боерога, я чувствую сейчас их всех, и солдат, которые сейчас с севера от долины, и солдат, которые с юга, пытающихся спастись в лесу, где каждое дерево – факел, где огонь перепрыгивает с ветки на ветку даже под сыплющимся с неба льдом, перепрыгивает быстрее, чем они бегут, и Землю вверху по течению я тоже чувствую, там нет этого ада, и они смотрят, как огонь движется по долине в их сторону, поглощает бегущих, и все это я еще и вижу, вижу глазами каждой Земли…

Я вижу глазами планеты – а она смотрит, как она сама горит…

И я горю вместе с ней…

– СКОРЕЕ! – кричит одна особенная Ножа… я оборачиваюсь и вижу, что она кричит это Небу, чей боерог упал всего в паре шагов позади, а Небо все еще посылает приказы, велит Земле спасаться, бежать…

Сосуд проходит прямо над нами…

Поливая долину огнем…

Я встречаюсь глазами с Небом…

Через разделяющие нас дым и огонь и падающий лед…

Нет, показываю я…

Нет!

И стена огня накрывает его.

[ВИОЛА]

Лошади прыгают вперед, а по руслу сзади нас с ревом идет стена пламени…

Спрятаться некуда, деревья впереди все в огне; даже камни на склоне вверху – и те как-то горят… снег испаряется, не успев упасть, прямо в воздухе, оставляя крошечную струйку пара там, где только что висела снежинка… первая атака нас не задела, но, если он вернется, бежать будет некуда… бежать нам будет совершенно некуда…

– Виола! – кричит Брэдли, врезаясь вместе с Ангаррад в Желудя, и кони что-то перепуганно визжат друг другу…

– Куда нам отсюда деться? – я кашляю от дыма и, обернувшись, вижу десятиметровую стену огня, перекрывшую русло и сжигающую все на своем пути…

– Где Небо? – спрашивает Брэдли…

Мы ищем глазами Бена, и тут я впервые понимаю, что мы почему-то не слышим его Шума, что он сосредоточен где-то в другом месте, не на нас… что все спаклы тоже остановились, замерли, словно замороженные, – зрелище невообразимой жути посреди всего этого инферно, даже несмотря на то что бежать все равно некуда…

– Бен?

Он смотрит на стену огня ниже по течению…

И тогда мы слышим…

Звук… такой, будто сам воздух рвется надвое… он приближается сзади…

1017…

Без боерога, пешком… бежит ногами по земле…

Прямо в огонь… к огню… который уже гаснет на голом камне…

Оставляя тлеющие кучи пепла…

Как на поле боя тогда, раньше, когда спаклы стреляли своими крутящимися молниями…

Только куч теперь всего две…

1017 несется к ним… из Шума рвется звук, настолько кошмарный, настолько полный гнева и горя и боли, что ничего хуже я в своей жизни не слышала…

Он несется к обугленным трупам – Неба и его боерога…

[ВОЗВРАЩЕНИЕ]

Бегу…

Без единой мысли в голове…

Без единого звука в голосе… только вой, которого я сам почти не слышу…

Вой, требующий, чтобы все было не так…

Чтобы все было обратно…

Отказывающийся верить в то, что я вижу… отказывающийся принять случившееся…

Я проношусь… кажется, мимо Расчистки, мимо Источника… я толком не вижу их…

И не слышу рева, который поднимается у меня в ушах, в голове, в сердце…

В голосе…

Камни в русле реки все еще горят, но огонь с них уже слетает… эта атака ничего ему не принесла – он даже не сумел ничего толком поджечь…

Хотя нет, принесла… потому что у нее явно была одна цель…

Я ныряю в огонь, чувствую, как он покрывает пузырями мне кожу… некоторые камни еще рдеют, как раскаленные уголья…

Но мне все равно…

Я тяну руки туда, где Небо ехал на своем звере…

Где он упал на камни…

Где они со зверем горят до сих пор…

Я колочу по пламени голыми руками, пытаюсь сбить его, загасить, и вой делается громче, вырывается из меня, летит в мир, к Земле, пытается отменить, стереть все, что произошло…

Я хватаю Небо под горящие руки и оттаскиваю его от горящего боерога…

И показываю, вслух, громко НЕТ!

Моя кожа обжигается о камни, мои лишайники корчатся и высыхают от жара…

НЕТ!

Но он тянет мои руки мертвым грузом…

И…

И…

И тут я слышу его…

И застываю…

Не в силах двинуться с места…

Тело Неба у меня в руках…

Но его голос…

Он вне тела, покинул его…

Небо парит в воздухе, оставив тело позади…

Голос нацелен на меня… он показывает…

Небо…

Он показывает мне Небо…

А потом исчезает…

И в следующее мгновение я слышу их…

Слышу голоса всей Земли…

Застывших, замерших…

Хотя некоторые из нас горят…

Некоторые из нас умирают…

Застывших, как я, с телом Неба на руках…

Правда, это больше не тело Неба…

Небо, слышу я…

Это Земля говорит…

Голос Земли, свитый из многих в один…

Небо – это голос Земли, и он на мгновение умолк, освободившись от себя самого, потерявшись, растворившись в мире, лишившись уст, которые бы его издавали…

Но лишь на мгновение…

Небо, слышу я…

Это Земля…

Она говорит со мной…

Их голос вливается в меня…

Их знание входит в меня, знание всей Земли, всех Небес, которые когда-либо были на свете…

Их язык потоком врывается в меня – только теперь я понимаю, насколько всегда сопротивлялся этому… насколько всегда хотел остаться от него в стороне… но теперь я знаю все…

теперь-то я знаю все…

Теперь я знаю их всех…

Знаю нас всех…

И знаю, что это он…

Он передал все мне…

Небо избирает Земля…

Но в час войны медлить нельзя…

Небо, сказал он Земле, умирая…

И Небо сказала Земля мне…

В меня, внутрь…

И я отвечаю ей…

Я отвечаю Земля…

И я встаю, оставив позади прежнее Небо, отложив до поры до времени свое горе…

Ибо бремя легло мне на плечи все и сразу…

Земля в опасности…

И ее благо прежде всего…

А потому мне остается сделать только одно…

Я поворачиваюсь обратно к Земле, обратно к Источнику, который тоже зовет меня Небом, обратно к человеку из Расчистки и к одной особенной Ножа – все взгляды устремлены на меня, все голоса устремлены ко мне…

Ибо я есмь Небо…

И я говорю на языке Земли…

(но и мой собственный голос тоже там…)

(мой собственный голос, полный гнева…)

И я приказываю Земле освободить реку…

Всю реку, сразу…

[ВИОЛА]

– Но она же уничтожит город! – вскрикивает Брэдли, не успел Бен объяснить нам, что сейчас произойдет…

Потому что оно и так было видно – в Шуме повсюду вокруг; видно, как 1017 велит им выпустить реку…

– Там же до сих пор невинные люди! – кричит Брэдли. – Сила реки, которую сдерживали так долго… она же просто сметет их с планеты!

ВСЕ УЖЕ СДЕЛАНО, сказал Бен, НЕБО ГОВОРИЛ К ЗЕМЛЕ, И ОНО УЖЕ НАЧАЛОСЬ…

– Небо? – не поняла я.

Новое Небо, сказал он и посмотрел нам за спину…

Мы обернулись.

1017 шагал вперед в колеблющемся, мерцающем мареве от раскаленных камней речного дна… и глаза у него были другие.

– Это он теперь новое Небо? – оторопел Брэдли.

– Вот дерьмо! – выразилась я.

Я ГОВОРЮ С НИМ, сказал Бен. Я ПОСТАРАЮСЬ ПОМОЧЬ ЕМУ УВИДЕТЬ, ЧТО ПРАВИЛЬНО… НО ОСТАНОВИТЬ РЕКУ Я УЖЕ НЕ СМОГУ…

– Мы должны предупредить горожан! – воскликнул Брэдли. – Сколько у нас времени?

Глаза Бена на мгновение потеряли фокус. У него в Шуме мы увидели дамбу, удерживающую какой-то невозможный объем воды… далеко отсюда, на равнине, где мы с Тоддом когда-то встретили стадо созданий, говоривших друг другу ЗДЕСЬ… растянувшееся от горизонта до горизонта… Теперь все это пространство было залито водой – целое внутреннее море!

ДАЛЕКО, сказал Бен, И ЧТОБЫ ОТПУСТИТЬ ЕЕ, НУЖНО ПРОДЕЛАТЬ РАБОТУ. Он моргнул. ДВАДЦАТЬ МИНУТ В ЛУЧШЕМ СЛУЧАЕ.

– Этого недостаточно! – простонал Брэдли.

ЭТО ВСЕ, ЧТО У ВАС ЕСТЬ, сказал Бен.

– Бен… – начала я.

ТОДД СЕЙЧАС ТАМ, НАВЕРХУ, сказал он, глядя мне в глаза. Шум лился прямо в меня, в самую душу, – я слышала его так, как никогда не слышала ни один Шум ни одного мужчины на этой планете… ТОДД ДО СИХ ПОР ТАМ И СРАЖАЕТСЯ ЗА ТЕБЯ, ВИОЛА.

– Откуда ты знаешь?

Я СЛЫШУ ЕГО ГОЛОС.

– Что?!

НЕ ОЧЕНЬ ЧЕТКО, сказал он (не менее удивленно, чем я, между прочим). И НИЧЕГО ЧЛЕНОРАЗДЕЛЬНОГО… НО Я ЧУВСТВУЮ ЕГО ТАМ. И Я ЧУВСТВОВАЛ ВСЕХ ДО ПОСЛЕДНЕГО, КОГДА МЫ ВЫБИРАЛИ НЕБО. Его глаза расширились. И ДА, Я СЛЫШАЛ ТОДДА. Я СЛЫШАЛ, КАК ОН ТАМ СРАЖАЕТСЯ. ЗА ТЕБЯ. Он подъехал поближе на своем боероге. И ТЕПЕРЬ ТЕБЕ ПРИДЕТСЯ СРАЖАТЬСЯ ЗА НЕГО.

– Но спаклы же погибают, – возразила я. – И люди в городе…

СРАЖАЯСЬ ЗА НЕГО, ТЫ БУДЕШЬ СРАЖАТЬСЯ ЗА ВСЕХ НАС.

– Но война же не может быть личным делом, – почти взмолилась я…

ЕСЛИ ОДИН ЧЕЛОВЕК МОЖЕТ ЗАКОНЧИТЬ ВОЙНУ, сказал Бен, ЗНАЧИТ, ЭТО НЕ ЛИЧНОЕ ДЕЛО – А ВСЕОБЩЕЕ.

– Нам надо ехать! – вмешался Брэдли. – Сейчас же!

Я быстро кивнула Бену, мы развернули коней, собираясь скакать… искать безопасный путь через огонь…

И обнаружили 1017…

…который заступил нам дорогу.

– Пропусти нас! – сказал Брэдли. – Человек на корабле – наш общий с тобой враг. Он враг всякого живого существа на этой планете.

И словно по команде, вдалеке послышался рев корабля, заходящего на новый вираж…

– Прошу тебя, – почти прошептала я.

Но 1017 не двигался с места…

А я видела у него в Шуме нас…

И мы там умирали…

НЕТ, Бен выехал вперед. ВРЕМЕНИ ДЛЯ МЕСТИ БОЛЬШЕ НЕТ. ТЫ ДОЛЖЕН УВЕСТИ ЗЕМЛЮ С ПУТИ РЕКИ…

Шум 1017 боролся сам с собой, изгибался то в одну сторону, то в другую, жаждал мести и хотел спасти свой народ одновременно…

– Стойте! – я вспомнила…

Задрав рукав, я показала ему браслет. Он перестал меня убивать; кожа была розовая, выздоравливала… но он все равно останется со мной навсегда.

Шум 1017 окрасился удивлением, но он не пошевелился.

– Я ненавижу человека, убившего ваше Небо, не меньше твоего, – сказала я. – И я сделаю все, чтобы его остановить.

Он еще секунду смотрел на нас – очень долгую секунду, – а вокруг бушевал огонь, и корабль летел к нам с другого конца долины…

ИДИТЕ, сказал Небо. ИДИТЕ, ПОКА НЕБО НЕ ПЕРЕДУМАЛ.

[ТОДД]

– ВИОЛА! – кричал я, но Коммуникатор 1 и Коммуникатор 3 отказывались отвечать.

Пол подо мной ушел вниз. Экраны говорили, што мы закладываем дугу. Пустое русло внизу превратилось в реку огня.

Все заволакивал дым, так что ни ее, ни Бена я разглядеть не мог…

(пожалуйста пожалуйста пожалуйста)

– Ты только погляди на спаклов, Тодд, – воскликнул по трансляции мэр, заинтригованно и даже восхищенно. – Они даже не бегут.

Я убью его. Я его просто на хрен убью...

Я хочу остановить его, я желаю этого больше всего на свете… Так што, если дело только в желании…

Останови атаку, подумал я, концентрируясь изо всех сил, пока корабль качало и трясло… пытаясь нащупать его в рубке управления. Останови атаку и посади корабль.

– Кто стучится в дверь ко мне? Уж не ты ли, Тодд? – расхохотался мэр.

Вспышка ударила мне в самую середину головы, вспышка белой жгучей боли, и с ней слова, которыми он пользовался с самого начала ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО, и я зашатался, в глазах поплыло, мысли превратились в кашу…

– Кстати, можно было и не стараться, – сообщил мэр. – Кажется, наша Виола выжила.

Экран стремительно приближал две фигуры верхами – мы летели прямо на них, – и одна из них была Виола…

(спасибо тебе боже спасибо)

Всадники неслись во весь опор к краю обрыва, огибая огонь, где могли, и прыгая прямо сквозь него, где нет…

– Можешь не волноваться, Тодд, – сказал мэр. – Моя работа здесь окончена. Если не ошибаюсь, река уже в пути, а мы будем ждать своей судьбы на брегах великого моря.

Я все еще тяжело дышал, но кое-как доковылял до панели.

Может быть, мой – это Коммуникатор 1, а 3 – это мистрис Койл?

Я нажал Коммуникатор 2.

– Виола?

И тогда на большом экране, который показывал ее, такую крошечную верхом на Желуде, уже у самого края горящего холма… в самом начале зигзагообразной дороги…

Она дернулась, удивилась… конь резко встал, она полезла в карман…

– Тодд? – абсолютно ясно услышал я.

– А это еще что такое? – возмутился мэр.

Но мой палец был все еще на кнопке…

– Океан, Виола! – крикнул я. – Мы летим к океану!

И в следующий миг у меня в голове взорвался Шум…

[ВИОЛА]

– Океан? – завопила я в комм. – Тодд? Ты о чем?

– Гляди! – Брэдли (они с Ангаррад были чуть дальше на разбитой, когда-то зигзагообразной дороге) показывал на корабль…

Который стремительно уходил прочь от нас вдоль долины, направляясь на восток…

К океану…

– Тодд? – повторила я, но комм не ответил. – Тодд?!

– Виола, нам надо спешить! – сказал Брэдли и послал Ангаррад вниз.

Комм молчал… но да, он прав. Сюда идет стена воды, надо предупредить кого сможем…

(Желудь ринулся вниз по склону.)

Хотя сможем мы очень немногих…

Может, даже себя не получится…

[ТОДД]

Я застонал и заворочался на полу… куда рухнул – прямо на тело Айвена.

Быстрый взгляд на экраны… – но я там больше ничего не узнавал… даже огонь весь куда-то делся. Только зеленые холмы и деревья проплывали внизу…

Значит, океан.

Именно там все закончится.

Я вытер с мундира Айвенову кровь… – чертова униформа, в точности такая же, как у мэра… От одной только мысли, что мы с ним выглядим одинаково, мне сделалось стыдно.

– Ты когда-нибудь видел море, Тодд? – спросил он.

И я посмотрел, почти против воли.

Он был там…

Океан…

Несколько секунд я не мог отвести от него глаз.

Он заполнил все экраны сразу, целиком целиком целиком, пространство воды, такое огромное, што у него правда не было ни конца ни краю… только полоска берега в самом начале, песок и снег, а потом только вода, на веки вечные, до самого облачного горизонта…

От такого зрелища у меня даже голова закружилась, пришлось отвернуться…

Я на всякий случай потыкал во второй квадратик на экране комма, там, где была Виола, но он, конечно же, не работал – мэр вырубил все, через што я мог с ней связаться.

Остались только он и я… и океан.

Он и я, и последняя расплата.

Он хотел убить Виолу. Он хотел убить Бена.

Если огонь их не прикончил, оставалась еще вода… так што да, у нас есть с ним кое-какие счеты…

Што ж, значит, он мне заплатит.

И я начал думать ее имя. Хорошо так стал, с силой, тренироваться стал, разогревать его у себя в голове, в Шуме…

Чувствуя весь гнев, все беспокойство о ней, всю заботу…

Может, ему и удалось затруднить мне задачу, пригасив Шум, но если он до сих пор может драться им, значит, смогу и я…

Виола…

ВИОЛА.

[НЕБО]

Чтобы спасти Землю, я должен послать их в огонь. Я должен велеть им лезть по горящим склонам долины, через пылающие деревья, через лагерь, где хижины взрываются и рушатся… Я должен послать их через горькую муку, чтобы избегнуть еще горшей муки, которая уже мчится к нам по речному руслу…

Горшей муки, которую я на них навлек…

Которую Небо счел необходимой.

Ибо таков выбор, который приходится делать Небу… который ему приходится совершать ради блага Земли. Многие из нас сгорят заживо, если мы позволим огню и дальше бушевать в лесу. Многие из нас все равно могут сгореть заживо, спасаясь бегством…

Но, по крайней мере, во втором случае мы заберем с собой сотни и сотни из Расчистки…

Нет, показывает Источник, карабкаясь на крутой холм позади меня. Верхом на боерогах мы пытаемся найти путь через пожарище, чтобы успеть забраться повыше над речным руслом, прежде чем ударит вода. Боерогам приходится нелегко, но мы вынуждены двигаться дальше и только надеемся, что броня их спасет.

Небо не может так думать, показывает Источник. Война против Расчистки только уничтожит саму Землю. Нужно сохранить шанс на мир.

Я оборачиваюсь к нему – стоя на своем седле, глядя сверху вниз на него, сидящего на своем, как делают люди.

МИР? – в гневе показываю я. И ты еще ждешь МИРА, после того, что они сделали?

После того что сделал ОДИН из них, показывает Источник. Мир не только возможен – он жизненно важен для нашего будущего.

НАШЕГО будущего?

На это он не обращает внимания.

Единственная альтернатива – полное взаимное уничтожение.

И в чем проблема?

Но его собственный голос уже рдеет гневом.

Небо никогда бы такого не спросил.

Что ты вообще знаешь о Небе? – показываю я. Что ты знаешь хоть о ком-то из нас? Ты говоришь нашим голосом ничтожно малую часть жизни. Ты – не один из нас. Ты никогда не будешь нами.

Пока есть «мы» и «они», показывает он в ответ, Земля никогда не будет в безопасности.

Я собираюсь ответить, но из долины с запада приходит голос Земли – предупреждая. Наши скакуны принимаются лезть вверх еще быстрее. Я тоже смотрю вверх, через падающий лед, через огонь, пылающий по обе стороны, и поднимающийся к облакам дым…

А по руслу вдали уже катится клубок сырого тумана, предваряя реку, как свист предваряет стрелу…

Вот и она, показываю я.

Туман мчит мимо нас вперед, вверх, окутывая весь мир белизной.

Я бросаю на Источника последний взгляд…

И открываю свой голос…

Я открываю голос всей Земле, которая может сейчас его слышать, находя Пути, веля передать дальше… пока не знаю, что говорю со всей Землей, повсюду, сколько ее есть на свете…

Я все еще слышу эхо первого приказа, который им послал, – приказа вооружаться…

Он там – словно судьба, ждущая исполнения…

Я хватаю его в голосе и посылаю снова, еще раз, еще дальше и шире прежнего…

Готовьтесь, говорю я Земле.

Готовьтесь к войне…

НЕТ! – снова кричит Источник…

Но его голос тонет в стене воды высотой с город, которая рушится в долину под нами, поглощая все на своем пути…

[ВИОЛА]

Мы несемся по дороге в город. Желудь и Ангаррад летят с такой скоростью, что мне едва удается держаться за гриву…

Девочка-жеребенок, держись, говорит Желудь и каким-то чудом умудряется еще увеличить скорость…

Брэдли на Ангаррад опережает нас; кругом хлещет снег, который мы прорезаем, словно нож… Навстречу прыгают окраины, где к дороге высыпают первые домишки.

ЧТО ЗА ЧЕРТ?! – кричит внезапно Шум Брэдли…

По дороге навстречу нам марширует небольшой отряд. Во главе мистер О’Хеа. Ружья – на плечо, в Шуме – дурные предчувствия. На северном и южном горизонте бьются султаны дыма.

– ПОВОРАЧИВАЙТЕ! – орет Брэдли, приближаясь к ним. – ПОВОРАЧИВАЙТЕ! ВЫ ДОЛЖНЫ ВЕРНУТЬСЯ!

Капитан О’Хеа делает «стой-раз-два», Шум его озадачен; отряд за ним тоже останавливается. Наши кони с трудом сбрасывают скорость.

– Надвигается атака спаклов, – говорит капитан О’Хеа. – У меня приказ…

– Они выпустили реку! – кричу ему в лицо я.

– Вы должны залезть повыше! – перебивает Брэдли. – Скажите всем в городе…

– Да они почти все уже ушли, – Шум капитана О’Хеа на глазах багровеет. – Двинулись за армией вверх по дороге, скорым маршем.

– Что они сделали? – не верю своим ушам я.

– Он знал! – капитан О’Хеа свирепеет. – Он знал, что это форменное самоубийство?!

– Почему все пошли вверх по дороге? – рявкаю я. – Куда?

– К мистрис, на холм, – с горечью сообщает он. – Обеспечивать безопасность.

И мы видим во вспышке Шума, что именно означает это обеспечение.

Ли сейчас наверху… Ли, который даже видеть не может.

– Брэдли! – я хлещу Желудя поводьями.

– Уводи своих людей наверх! – кричит Брэдли – мы огибаем отряд и несемся дальше по дороге. – Спасите всех, кого сможете!

Но мы уже слышим рев…

Нет, не РЕВ мужского Шума…

Грохот и гром надвигающейся реки…

Мы оборачиваемся…

Невозможно огромная стена воды стирает холм позади…

[ТОДД]

Картинка изменилась. Океан пропал, включились зонды из города. Один из них мэр умудрился нацелить как раз на пустой водопад…

– Она идет, Тодд, – сказал он…

– Виола? – лихорадочно зашептал я, пытаясь отыскать ее на экранах… вдруг какой-то из зондов поймает ее, скачущую через город…

Но ни один не ловил…

Они не показывали ничего…

Кроме исполинской водяной стены, поднимающейся над обрывом, гонящей перед собой облако тумана и пара размером с весь Новый Прентисстаун…

– Виола…

– Вон она, – сказал мэр.

Он переключил один из зондов, и на экране возникли они с Брэдли – Виола! – несущиеся во весь опор по дороге в город…

Кругом бежали люди, но у них не было ни единого шанса – ни одного в целом свете – перегнать массу воды, рушащуюся на дно водопада и мчащуюся вперед по долине в облаках пара – к ним… к ним…

Волна шла на Новый Прентисстаун…

– Скорее, Виола, – я почти вжался лицом в экран. – Скорее!

[ВИОЛА]

– Скорее! – кричал впереди Брэдли…

Но я все равно его почти не слышала…

РЕВ воды позади буквально оглушал…

– СКОРЕЕ! – снова крикнул Брэдли – потому что оглянулся…

Я, к несчастью, тоже…

Господи боже…

Она была почти твердая… монолитная… не знаю, как сказать… сплошная белая стена кипящей воды, выше самого высокого здания в Новом Прентисстауне… и все это падало сейчас в долину, и поля битвы под холмом уже просто не было… а оно ревело и мчалось вперед и пожирало все на своем пути…

– Вперед! – прокричала я Желудю. – ВПЕРЕД! БЫСТРЕЕ!

Я прямо почувствовала, как ужас прошил его насквозь. Он точно знал, что идет позади… что уже разносит дома на окраинах в щепки… и капитана О’Хеа с его отрядом тоже…

Из домов выскакивали люди, кричали, бежали в сторону южных холмов, но те были слишком далеко, пешком никак не добежать, и все они… все эти люди должны были сейчас умереть…

Я отвернулась, всадила пятки Желудю в бока – просто из чистого ужаса, – с удил у него уже летела хлопьями пена от усилий…

– Давай, малыш, – прохрипела я ему меж ушей. – Давай, мальчик!

Он мне не ответил – он просто несся во все лопатки. Мы пролетели через площадь, мимо собора… на дорогу из города… Я опять оглянулась, краем глаза, и увидела, как стена воды крушит дома на дальней стороне площади…

– Мы не успеем! – проорала я в спину Брэдли…

Он обернулся, посмотрел на меня… потом на то, что было у меня за спиной…

И по его лицу я поняла, что нет, не успеем…

[ТОДД]

Боковой экран показывал (я заметил его мельком, вскользь), как мы садимся на берегу… снег и песок и бесконечная равнина воды… Волны бьются о пляж, а под самой поверхностью – так, что их видно, – ходят темные длинные тени…

Но я смотрел только на тот, где скакали Виола и Брэдли…

Через площадь, мимо людей, брошенных безо всякой помощи… мимо собора, на дорогу из города…

Но вода была слишком быстрая… слишком высокая… и могучая…

Им не уйти…

– Нет, – прошептал я (сердце рвало грудь изнутри). – Давайте же! Давайте!

А стена воды врезалась в развалины собора, сшибла, наконец, эту чертову колокольню, которая торчала там одна-одинешенька…

А теперь просто исчезла в вихре воды и кирпичей…

Но…

Но я, кажется, что-то увидел…

Река замедлялась.

Ломясь через Новый Прентисстаун… стирая Новый Прентисстаун с лица земли… она тормозила обо все эти здания, о мусор, пусть совсем немного… но стена уже стала немножечко ниже, немножечко медленнее…

– Только, увы, недостаточно, – заметил мэр прямо за мной…

В комнате, прямо за мной…

Я обернулся.

– Мне жаль, что она умрет, Тодд, – сказал он. – Правда жаль. Очень.

И тогда я ударил в него ВИОЛОЙ, в которую вложил все… все, што у меня было в этой жизни…

[ВИОЛА]

– Нет, – я даже не услышала… я почувствовала, как шепчу это.

Новый Прентисстаун позади разлетелся на куски…

Стена воды теперь была перемешана с кирпичом и обломками дерева, и деревьями… и диким количеством тел… мертвых тел…

А я могла только смотреть…

И видела, как она замедляется…

Давясь мусором, спотыкаясь…

Но недостаточно…

Вода выкатилась на дорогу прямо позади нас – все еще быстрая, твердая, безжалостная… смертоносная…

Тодд, подумала я.

– Виола! – крикнул Брэдли с выражением абсолютной муки на лице…

Выхода не было…

Просто не было, никакого…

ДЕВОЧКА-ЖЕРЕБЕНОК, сказали снизу…

– Желудь?

ДЕВОЧКА-ЖЕРЕБЕНОК, сказал он; Шум был хриплый от того, сколько сил ему приходилось прикладывать…

Ангаррад впереди…

СЛЕДУЙ! – сказала она…

– Что значит следуй?! – всполошилась я, оглядываясь на реку в ста метрах позади…

Уже в девяноста…

ДЕВОЧКА-ЖЕРЕБЕНОК, повторил Желудь…

– Брэдли? – позвала я и увидела, как он вцепляется в гриву своей кобылы с той же силой, что я в Желудевую…

СЛЕДУЙ! – взвыла Ангаррад.

СЛЕДУЮ! – ответил Желудь.

ДЕРЖИСЬ! – прокричали они оба вместе…

И меня чуть не сорвало с конской спины от немыслимого рывка скорости…

Такой рывок должен был разодрать им в клочья все мускулы в ногах, пробить легкие…

Но они каким-то образом это сделали…

Я оглянулась…

Кажется, мы перегоняли потоп…

[ТОДД]

ВИОЛА! ударил его я…

Всей своей яростью ударил – оттого, што она сейчас в такой опасности, и я не знаю, што с ней будет, и, возможно, она…

Вот всей этой яростью ему врезал…

ВИОЛА!

И мэр вздрогнул и отшатнулся…

Но не упал…

– Я же говорил, ты становишься сильнее, Тодд, – сказал он, выпрямляясь и одаривая меня улыбкой. – Но ты, увы, недостаточно силен.

Шум взорвался у меня в голове с такой силой, что я рухнул спиной назад на кровать и скатился на пол. Мир исчез, остался только Шум, который гудел во мне ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО, и вся моя жизнь сжалась до одного только этого звука…

Но сквозь все это я подумал Виола…

Виола сейчас там…

И я оттолкнул его.

Почувствовал пол под ладонями.

Напрягся, встал на колени…

Поднял голову…

Увидел удивленное лицо мэра в каком-то метре от меня… Он надвигался, он держал што-то в руках…

– Бог ты мой, – пробормотал он почти с восторгом. – Еще сильнее, чем я думал.

Я знал, што сейчас будет новый удар, и поступил по старинке, пока он еще не успел собраться с силами…

Кинулся на него, прыгнул, налетел всем своим весом…

Такого он не ожидал.

Я врезался ему куда-то в пояс, и мы рухнули куда-то на панель с экранами…

(где река все еще неслась вдоль по долине)

(а Виолу нигде не было видно)

Он с хрустом впечатался в панель, я навалился сверху, занес кулак, чтобы вмазать ему со всей силы…

И тут меня легонько потрогали за шею сзади.

Ну, так, чуть-чуть коснулись.

Что-то прилипло ко мне, я машинально потащил руку туда…

Пластырь…

Это он был у него в руке…

– Спокойной ночи, – тепло улыбнулся мне мэр снизу.

Но я уже падал на пол, и последнее, что я видел, были экраны, полные воды…

[ВИОЛА]

– Желудь! – прокричала я ему в гриву…

Но он не стал на меня отвлекаться, а продолжал свою безумную гонку дальше, дальше, за маячившей впереди Ангаррад с Брэдли на спине…

У нас получалось.

Мы долетели до поворота дороги, вода позади наступала, все еще полная обломков, деревьев, тел…

Но за это время она успела еще притормозить и потерять в высоту… и даже, кажется, больше держалась прежнего русла…

Но кони не сбавляли бега…

И туман уже накрывал, и его щупальца цеплялись за их хвосты…

И река наступала…

Но отступала от нас, отдалялась, оказывалась все дальше сзади…

– У нас получается! – крикнул Брэдли за спину, мне…

– Еще немножечко, Желудь! – прошептала я меж конских ушей. – Мы уже почти ее обогнали.

Он снова не ответил, лишь продолжал бежать.

Деревья по обочинам стали гуще, половина горела… Они замедляли воду еще больше. Я начала узнавать местность – мы приближались к старому дому исцеления, где меня так долго держали… откуда я улизнула…

И нашла холм с вышкой связи…

Куда-то в ту сторону сейчас двигалась армия —

может, даже уже дошла…

– Я знаю обход! – впереди справа показалась фермочка – на склоне холма, а выше – лес, куда огонь не добрался. – Нам туда!

ДЕВОЧКА-ЖЕРЕБЕНОК, признательно отозвался Желудь, и лошади повернули направо, срезали угол, пролетели по проселку и устремились к узкой тропке, углублявшейся в лес…

Сзади раздался страшный треск – это река прошла по дороге, с которой мы только что ускользнули. Вода, древесные стволы, мусор были повсюду. Она загасила пожары, но потопила все остальное, хлынула в проулок, проглотила фермерский домик…

но мы уже ломились через лес, и ветки хлестали меня по лицу, и Брэдли вскрикнул разок, но гриву Ангаррад так и не выпустил…

Вверх, вверх по склону, на плато…

И потом еще вверх…

И через какие-то кусты…

А дальше мы вылетели на поляну, врезались в толпу, расшвыряли каких-то орущих людей во все стороны…

Вся картина ворвалась в мозг разом: видео с зондов до сих пор проецируется на стенки палаток…

Значит, они в курсе, что происходит…

– Виола! – удивленные крики в толпе, кони несутся через лагерь…

– Поднимайте людей с дороги на холм, Уилф! Река…

– Там армия! – завопила где-то рядом Джейн, тыча пальцем в сторону выхода на поляну из леса…

Где как раз показался капитан Тейт во главе… да, целой армии.

Поднимающейся маршем на холм…

Ружья на плечо, готовы к атаке…

Плюс целые телеги боеприпасов, чтобы разнести лагерь к чертовой матери…

[НЕБО]

Небо слышит все.

Я и раньше об этом знал, но не понимал до сего момента, что оно значит. Он слышит каждую тайну, спрятанную в каждом сердце Земли, каждую деталь, важную или бессмысленную, благую или убийственную. Он слышит каждое желание каждого ребенка, каждое воспоминание каждой старухи, каждое чувство, каждую мысль каждого голоса из тех, что составляют Землю.

Он и есть Земля.

Я есмь Земля.

И Земля должна выжить, продолжает Источник, пока мы скачем на восток, через холмы, быстро, насколько только могут наши боероги.

Земля УЖЕ выживает, показываю я в ответ. И продолжит выживать под главенством Неба.

Я вижу, что ты планируешь, возражает он, и ты не должен…

Не тебе говорить Небу, что он должен и чего не должен! резко поворачиваюсь к нему я.

Туман и падающий лед вместе смогли погасить некоторые пожары в окружающих долину лесах. Но к северу огонь все еще бушует, я вижу это в голосах Земли, – и продолжит бушевать, невзирая на реку. Среди вреда, причиненного вождем Расчистки этой планете, будет почерневшая, выжженная страна. Мы запомним еще и это.

На юге пейзаж гористее. Среди холмов вьются тропы, где деревья тонки, а подлесок низкорослый, – там огню было негде разгуляться.

Поэтому мы идем маршем через южные холмы.

Но идем на восток.

Мы все. Каждый голос Земли, переживший пожар, каждый Путь, солдат, мать, отец и дитя.

Мы идем на восток, преследуя Расчистку.

На восток, на дальний холм.

Наше оружие готово, оружие, что уже давало им отпор в прошлом, убивало их сотнями – и уничтожит теперь…

Раздается голос солдата, он подъезжает ко мне…

И вручает мне мое собственное оружие…

Ибо Небо не должен идти в бой невооруженным.

Я с благодарностью принимаю оружие. Это кислотное ружье Земли, не слишком отличное от того, что носил Нож.

От того, что я сам обещал пустить в ход в один прекрасный день…

Я открываю свой голос Земле…

Я снова призываю их.

Призываю их всех.

Мы идем на восток, показываю я. Земля, которая выжила, идет на Расчистку.

С какой целью? – снова спрашивает Источник.

Я не удостаиваю его ответом.

Мы прибавляем шаг…

[ВИОЛА]

– Виола, стой! – кричит сзади Брэдли.

Но я уже еду вперед. Мне даже не пришлось командовать усталому Желудю, что делать.

Мы галопом идем наперерез толпе, которая уже начала вопить и разбегаться от наступающей армии. Кто-то поднимал ружья, полученные от Ответа… Мистрисы кинулись за своим собственным, более богатым арсеналом…

Вот и снова война – прямо здесь, у меня под носом, в миниатюре, можно сказать, только какой-то совершенно дикой…

Мир кругом на куски разваливается, а эти люди собираются потратить последние мгновенья жизни на драку друг с другом…

– ВИОЛА! – услышала я.

На краю толпы Ли вертел головой, читая Шум окружающих его мужчин… пытаясь понять, что происходит, как-то остановить меня…

Но я не стану отвечать больше ни за одну смерть… Пока могу хоть что-то с этим сделать – не стану.

Все началось с выпущенной мной ракеты, с решения, которое я приняла и которое втянуло нас в эту войну… которое я с тех пор только и делала, что пыталась исправить… и, вот честно, больше, чем огонь, больше, чем вода, больше, чем Тодд, украденный мэром, меня злит этот простой факт: даже когда мирное сотрудничество – очевидное благо и вообще единственное, что еще способно сохранить нам всем жизнь…

Даже тогда есть люди, которые сознательно и намеренно делают другой выбор!

Я выезжаю на Желуде прямо перед наступающим авангардом, заставляя капитана Тейта остановиться.

– БРОСЬ ОРУЖИЕ! – почему-то ору на него я, сама себе удивляясь. – СЕЙЧАС ЖЕ!

Но он лишь демонстративно поднимает ствол.

И целит мне в голову.

– И что дальше? – кричу я. – Города внизу больше нет, и ты собираешься поубивать единственных, кто может помочь тебе его восстановить?

– Убирайся с дороги, малышка, – отвечает он с бледной улыбкой на роже.

У меня сердце уходит в пятки, потому что я вижу, с какой легкостью он меня сейчас пристрелит.

Но я перевожу взгляд на армию у него за спиной – солдаты разворачивают батарею, готовясь стрелять.

– Эй, вы! Что будет после этой атаки, а? – кричу я им. – Пойдете к океану навстречу верной смерти, чтобы миллион спаклов вас там перерезал? Вам это приказали сделать?

– Вообще-то да, – говорит капитан Тейт и взводит курок.

– Вы что, прилетели на эту планету, мечтая стать солдатами? – продолжаю орать я, но обращаюсь теперь еще и к тем, кто у меня за спиной, – к остаткам Ответа, ко всем, кто там сейчас хватался за оружие. – Правда? Вы этого все хотели? Или вы летели сюда все-таки за лучшей жизнью?

Я опять впилась взглядом в капитана Тейта.

– Вы прибыли сюда рай строить? – бросила я ему в лицо. – Или умирать, потому что один человек вам приказал?

– Зато он великий человек, – заметил он, глядя на меня вдоль ствола.

– Он убийца, – презрительно перебила я. – Если он не может что-то контролировать, он это уничтожает. Он послал капитана О’Хеа и его отряд на смерть. Я видела это своими собственными глазами.

На этих словах в рядах позади него послышался ропот… тем более что вперед выехал Брэдли и открыл Шум, и все увидели капитана О’Хеа и его людей на дороге. Я была достаточно близко от капитана Тейта, чтобы разглядеть каплю пота, покатившуюся у него по виску, хотя кругом стоял холод… и падал снег.

– Он и с тобой сделает то же самое, – добавила я. – Со всеми вами – то же самое.

Судя по физиономии, капитан Тейт отчаянно сражался сейчас сам с собой. Я даже начала гадать, вдруг он правда способен ослушаться мэра… Если только тот ничего не сделал с его…

– НЕТ! – взревел капитан Тейт. – У меня есть приказ!

– Виола! – откуда-то рядом донесся голос Ли…

– Ли, назад! – не оглядываясь, крикнула я…

– У МЕНЯ ЕСТЬ ПРИКАЗ! – продолжал реветь капитан Тейт…

После чего раздался выстрел.

[НЕБО]

Туман сгущается, мешаясь с дымом и паром, которые поднимаются из долины.

Но никакой туман не остановит Землю. Мы просто раскрываем голоса еще шире, передаем друг другу каждый сделанный шаг, пока общая картина марша не возникает в нашем разуме и единое видение не заступает место неполноценного сейчас физического зрения.

Земля зрит.

Земля идет.

Небо впереди.

Я чувствую, как за мной Земля собирается в единый поток, вливаясь с севера и с юга, стекается через горящие леса и окружающие долину холмы – сотни и сотни ее идут, потом тысячи и больше… много больше. Голос Неба тянется назад и назад и назад, движется через Пути и саму Землю, через леса, которых я в жизни не видел, через края, где не ступала нога Расчистки, дотягиваясь до голосов Земли, которые звучат совсем по-другому, со странными акцентами…

Но и они – тот же голос, единый голос Земли…

Небо взывает к ним всем, к каждому голосу, простираясь дальше во всех направлениях сразу, чем когда-либо делал Небо…

Весь голос Земли целиком течет в этот марш…

Все мы идем вместе…

Навстречу Расчистке…

И что тогда? – спрашивает Источник – все еще верхом, все еще рядом, преследует меня, не дает покоя…

Думаю, пора тебе нас покинуть, показываю я. Пусть Источник возвращается к своему собственному народу.

Но до сих пор ты меня не заставил, показывает он. А ведь мог, много раз. Его голос набирает силу. Но ты этого не сделал. А это значит, ты понял, НЕБО ПОНЯЛ, что мои слова истинны и ты не можешь напасть на Расчистку…

На Расчистку, которая убила Бремя? показываю я, закипая гневом. На Расчистку, которая УБИЛА НЕБО? Разве Небо может не ответить на нападение? Разве Небо может повернуть назад и дать Земле быть убитой?

А разве может Небо заплатить за одну победу уничтожением всей Земли потом, позже? – показывает он.

Я отворачиваюсь.

Ты просто хочешь спасти своего сына.

Конечно, хочу. Тодд – это МОЯ Земля. Он – символ всего, что стоит спасать. Всего, чем может стать наше будущее.

И я снова вижу Ножа у него в Шуме, такого живого, настоящего, ранимого, человечного…

Нет. Я выключаю его. Я снова открываю голос Земле и приказываю прибавить шагу.

Странный звук поднимается в голосе Источника…

[ВИОЛА]

Я подскакиваю от треска, машинально ожидая того же горячего удара куда-то в живот… как когда Дэйви Прентисс меня подстрелил…

Но почему-то ничего не чувствую…

Открываю глаза (оказывается, я успела их закрыть)…

Капитан Тейт лежит на спине, рука скручена на груди… дырка от пули во лбу…

– Стой! – ору я, оборачиваюсь посмотреть, кто стрелял, но вижу только растерянные лица, мужские и женские…

И Уилфа – он стоит рядом с Ли…

А у Ли в руках ружье.

– Я что, правда попал? – спрашивает Ли. – Уилф целился за меня.

Я быстро смотрю на солдат: все вооружены до зубов, все так и стоят с ружьями на изготовку…

Все странно моргают, словно только что проснулись, – некоторые так вообще плохо понимают, где они и что здесь делают…

– Не уверен, что они выполняли приказы добровольно, – говорит рядом Брэдли.

– Но кто их принуждал? – задаю резонный вопрос я. – Капитан Тейт? Или мэр через капитана Тейта?

Солдатский Шум нарастает, прочищается – они смотрят на перепуганные лица людей, в которых только что собирались стрелять…

В нем даже слышен страх арьергарда – к ним со спины уже опасно подбирается река…

– У нас есть еда, – кричит мистрис Лоусон, решительно выходя из толпы. – Мы уже начали ставить палатки для тех, кто сегодня лишился дома, – она скрещивает руки на груди. – А это, я так полагаю, теперь все мы, без исключения.

Я смотрю на солдат… и думаю, что она права.

Они больше не солдаты.

Каким-то непонятным образом они снова стали просто людьми.

Ко мне вместе с Уилфом подходит Ли. Уилфов Шум показывает ему дорогу.

– Ты как, в порядке?

– Ага, – я вижу себя в Шуме у Уилффа и потом у Ли. – Спасибо.

– На ждоровье, – отвечает Уилф. – Что теперь?

– Мэр улетел к океану. Нам нужно туда.

Хотя учитывая, как тяжело дышит подо мной Желудь, он вряд ли сможет…

Брэдли внезапно ахает, громко и со всхлипом, и бросает поводья Ангаррад, и хватается за виски, а глаза у него чуть не выскакивают из черепа вон…

Звук… странный, очень странный звук, эхом катится через его Шум – не речь и не образ, просто звук…

– Брэдли?

– Они идут, – говорит он своим голосом… но в то же время и не своим, чужим, даже многими… они громко и гулко гудят над холмом; глаза у него расфокусированы и черны, ничего не видят перед собой. – ОНИ ИДУТ!

[НЕБО]

Что это было? – требовательно спрашиваю я у Источника. Что ты сейчас сделал?

Я глубоко заглядываю в его голос, ищу, что это был за звук…

И вижу…

Это настолько потрясает меня, что я даже не нахожу сил должным образом рассердиться…

Как? – показываю я. Как ты смог это сделать?

Я говорил голосом, он сам выглядит немного оглушенным. Голосом этого мира.

В нем до сих пор слышится эхо… – это не язык Земли, но и не вполне язык Расчистки… какое-то глубинное сочетание устной речи Расчистки и голоса Земли, но посланное по Путям, причем по новым Путям…

По Путям Расчистки…

Мой голос сужается.

Как?

Думаю, оно было в нас с самого начала, тяжело дыша, показывает он. Но пока вы не открыли мой голос, это было невозможно. Наверное, Брэдли – прирожденный Путь…

Ты их предупредил, гневно показываю я.

Пришлось, отвечает он. Выбора ты мне не оставил.

Я поднимаю кислотное ружье и целюсь в него.

Если, убив меня, ты получишь свое возмездие, показывает он, если это остановит поход, который принесет гибель нам всем, тогда убивай. Я охотно принесу эту жертву.

В голосе я вижу, что он говорит чистую правду. Источник думает о Ноже, о Тодде – снова с этой любовью, с готовностью попрощаться навсегда, если это спасет Ножа, – и все это тоже гуляет эхом по нему всему, как только что посланная информация…

Нет, показываю я и опускаю оружие. Чувствую, как его голос взмывает надеждой. Нет, повторяю я, ты пойдешь с нами и увидишь, как они погибнут. Отворачиваюсь и иду прочь, еще быстрее прежнего. Ты пойдешь с нами и увидишь смерть Ножа.

[ВИОЛА]

– Они идут, – прошептал Брэдли.

– Кто? – спросила я. – Спаклы?

Он кивнул, все еще не в себе после случившегося.

– Все они. Все до последнего.

Ближайшие к нам люди так и ахнули, а Шум распространил весть, не успели мы и оглянуться.

– Это был Бен, – Брэдли тяжело сглотнул. – Это он сказал мне.

– Что? Но как…

– Даже не спрашивай, – он покачал головой. – А что, больше никто не слышал?

– Не-а, – сказал Ли. – Да какая разница. Это все правда?

Брэдли быстро закивал.

– Уверен, что да, – он окинул взглядом всю толпу на холме. – И они идут убивать.

– Значит, нам нужно выставить защиту, – Ли стремительно повернулся к солдатам, которые так и стояли там, не зная, что делать. – Стройсь! Готовь артиллерию! Спаклы наступают!

– Ли! – гаркнула я. – Что ты делаешь? У нас нет надежды побить столько…

– Нет, – обернулся он; Шум целился прямо в меня. – Но мы можем купить тебе достаточно времени, чтобы успеть добраться до океана.

Я замерла.

– Единственный способ со всем этим покончить – добраться до мэра, – продолжал он. – И Тодду тоже пора сыграть, наконец, свою роль, правда?

Я в отчаянии посмотрела на Брэдли. Потом на лица собравшихся на холме – на эти изможденные, обветренные, грязные лица… на тех, кто как-то сумел выжить до самого этого момента, вынести все испытания… и теперь пытался понять, правда ли пришел их последний час.

Из долины внизу стремительно наползал густейший туман, заглушая звуки, заволакивая все плотной молочной пеленой…

В ней призраками стояли люди…

– Если выдать им мэра, мы, возможно, сумеем все это остановить, – сказал Брэдли.

– Но, – я поглядела на Желудя, который все еще тяжело дышал и пена летела у него с боков, – лошадям нужен отдых. Они просто не смогут…

ДЕВОЧКА-ЖЕРЕБЕНОК, сказал Желудь, не подымая головы. ЕХАТЬ. ЕХАТЬ СЕЙЧАС.

СПАКЛЫ, так же с трудом проговорила Ангаррад. СПАСТИ МАЛЬЧИКА-ЖЕРЕБЕНКА.

– Желудь… – начала я.

ЕХАТЬ СЕЙЧАС, повторил он, уже с большей силой.

– Езжай, – сказал Ли. – Спасай Тодда. Возможно, и нас всех заодно спасешь.

Я посмотрела на него с седла.

– Ты поведешь армию, Ли?

– А почему нет-то? – ухмыльнулся он. – Все остальные уже выступили, теперь моя очередь.

– Ли…

– Не надо, – он протянул руку и почти дотронулся до моей ноги, но не стал… – Я знаю. Я сказал ВОССТАНОВИТЬ СТРОЙ!

Это уже солдатам.

И знаете что? Они начали выполнять приказ.

– Попробуйте снова добиться мира, если сможете, – сказала я Уилфу. – Задержите их, скажите, что мы отправились за мэром и приведем его. И постарайтесь, чтобы как можно больше осталось в живых…

Он кивнул.

– Сделаю. Ты там п’заботься о себе, слыш?

– Да, Уилф.

Я бросила один последний взгляд на него, на Ли, на людей на холме…

Интересно, увижу я их еще или больше нет?..

– Дорога вся под водой, – сообщил Брэдли. – Нам придется скакать через холмы, через лес…

Я наклонилась к затылку Желудя.

– Ты уверен?

ДЕВОЧКА-ЖЕРЕБЕНОК, кашлянул он. ГОТОВ.

Ну, вот и все.

Все, что нам осталось.

Брэдли с Ангаррад и мы с Желудем двинулись прямо в чащу леса, прямым курсом к океану.

Кто его знает, что мы там найдем?

[ТОДД]

Глаза я кое-как открыл. В голове продолжала дергать боль. Попробовал сесть там же, где валялся, но оказалось, меня успели связать.

– Там все равно не на что смотреть, Тодд, – сказал мэр, когда окружающее начало возвращаться в фокус. – Заброшенная часовня в заброшенной деревеньке на заброшенном берегу, – он вздохнул. – Сумма нашего пребывания на этой планете, не находишь?

Я еще раз попытался поднять голову. Получилось. Я лежал на длинном каменном столе, треснутом с одного конца, как раз возле моей левой ноги. Каменные скамьи по всему полу, белый Новый свет с двумя его лунами вырезан на дальней стене. Возвышение, где полагается стоять проповеднику. Еще одна стена наполовину рухнула.

Внутрь заметает снег.

– Сколько всего важного с тобой напроисходило в церквях, а? Я подумал, будет весьма уместно доставить тебя еще в одну – для последней, так сказать, главы жизни, – он неторопливо подошел ближе. – Ну, или для первой, это как посмотреть.

– Отпусти меня, ты… – Я сосредоточился, чтобы попробовать взять его под контроль, но голова была такая тяжелая. – Ты отпустишь меня и отвезешь обратно. Мы еще можем все это остановить.

– Мне жаль, Тодд, но так просто все не получится, – он улыбнулся, достал металлическую коробочку, что-то в ней нажал, и она выбросила в воздух картинку: сплошной белый туман и клубы дыма…

– Я ничего не вижу.

– Момент, – он так и продолжал улыбаться.

Картинка сместилась, пошла рябью…

Потом прояснилась…

По холмам шли спаклы…

Их было так много…

Целая планета спаклов…

– Идут на холм твоих друзей, – сообщил мэр. – Где обнаружат, что моя армия уже разобралась с врагами государства и выступила маршем сюда, – он повернулся ко мне. – Где и состоится наша последняя битва.

– Где Виола? – я начал собирать силы для очередной атаки с ее именем.

– Боюсь, зонды потеряли ее след в тумане, – он нажимал кнопки и показывал мне разные виды долины: все заволакивали дым и туман… в северном направлении на немногих открытых пространствах все еще полыхали пожары.

– Отпусти меня.

– Всему свое время, Тодд. Так, а теперь…

Он замолчал и поднял глаза; лицо стало какое-то горестное… – но не от того, што творилось в этой комнате. Посмотрел на проекшии зондов, но везде был только туман и совершенно не на что смотреть.

ВИОЛА! – подумал я прямо в него, понадеявшись, что приближения он не почувствовал.

Он только чуть-чуть поморщился и снова уставился в пустоту… хмурясь все больше и больше. А потом вдруг зашагал прочь из часовни, прямо через разрушенную стену, бросив меня там, привязанного к столу… дрожащего от холода. Весу во мне, кажется, сейчас было с тонну.

Какое-то время я валялся там, такой тяжелый… куда дольше, чем хотелось бы. Пытался думать о том, как она там, в тумане… обо всех, кому еще придется умереть, если я так и буду здесь лежать.

И медленно начал пытаться…

[НЕБО]

Туман уже густой, словно белая ночь. Земля идет, ориентируясь только по голосу, вся вместе, показывая друг другу дорогу на каждом шагу.

Сквозь деревья проступает вершина холма.

Я отдаю приказ протрубить в боевой рог.

Звук врывается в мир. Даже с такого расстояния мы слышим ужас заслышавшей Расчистки…

Я посылаю своего боерога вперед, быстрее, через лес, чувствуя шаг Земли позади… Я теперь в переднем ряду войска, Источник все еще рядом. У солдат огни зажжены и готовы стрелять, а за ними…

За ними целый голос Земли…

Ускоряющей шаг…

Почти на месте, показываю я Источнику. Мы движемся мимо брошенной фермы, затопленной паводком – уровень воды уже спадает, – и дальше, через самую чащу леса…

Мы идем все быстрее, быстрее…

Голоса Расчистки уже слышат наше наступление, слышат наш общий голос – наши бесчисленные голоса, смыкающиеся над ними…

Снова трубит боевой рог.

Небольшая поляна, потом снова подъем…

Вперед, сквозь завесу листвы, кислотное ружье наготове…

Ибо я есмь Небо…

Я есмь Небо…

Я веду Землю на ее величайшую битву с Расчисткой…

Туман густ. Я ищу в этой белизне Расчистку, готовлю оружие к первому выстрелу, велю солдатам взять на изготовку горящие стрелы…

Чтобы очистить, наконец, этот мир от проклятой Расчистки, раз и навсегда…

И тут перед нами возникает один-единственный человек, из них…

– Погодите, – говорит он (спокойный, невооруженный, посреди моря тумана). – Мн’ есть, шо ск’зать.

[ВИОЛА]

– Ты только посмотри на долину, – сказал Брэдли, пока мы неслись через лес.

Я бросила взгляд влево, сквозь густую листву и плети тумана. Там полноводно течет река. Первый вал мусора уже миновал, осталась только вода – ее все еще слишком много, она идет поверх русла, затопляя дорогу, что бежит прямиком к океану.

– Мы не сможем быть там вовремя, – крикнула я ему. – Слишком далеко…

– Мы уже много проскакали, – ответил он. – И скачем быстро.

Слишком быстро, подумала я. Легкие Желудя издавали очень тревожные хрипы.

– Как ты, мальчик? В порядке? – спросила я между мохнатых ушей.

Он даже отвечать не стал, лишь продолжал ломить вперед. С губ летели пенные нити слюны.

– Брэдли! – занервничав, позвала я.

Он и так знал.

Ангаррад держалась лучше Желудя, но ненамного.

– Это наш единственный шанс, – Брэдли поднял на меня измученные глаза. – Мне так жаль…

ДЕВОЧКА… ЖЕРЕБЕНОК, донеслось снизу, тихо и с болью.

Больше Желудь ничего не сказал.

Я подумала о Ли и Уилфе и всех остальных, кого мы бросили там, на холме…

И мы поскакали дальше.

[НЕБО]

– М’ня звать Уилф, – произносит он, стоя там, в тумане, совершенно один, хотя я слышу сотни человек позади него… слышу их страх и готовность драться, если понадобится…

А им понадобится…

Но что-то такое у него в голосе…

Первые ряды солдат на боерогах равняются со мной – оружие на изготовку, стрелы пылают, жаждут разить врага…

Его голос…

Он открыт, как у птицы, как у зверя в стаде, открыт, словно спокойная поверхность озера…

Открыт и честен, и неспособен к обману…

И это канал – канал для всех голосов, что стоят за ним, для голосов Расчистки, прячущейся в тумане, полных страха, полных ужаса…

Желания, чтобы все это закончилось…

Желания мира…

Вы уже доказали, насколько ложно ваше желание, показываю я человеку по имени Уилф.

Он не отвечает мне, просто стоит там, и голос его открыт, и снова это чувство… уверенность в том, что этот человек не способен лгать…

Он еще шире распахивает свой голос, и я яснее вижу те голоса, что за ним… они текут через него, и он очищает всю их ложь и выбрасывает ее, и отдает мне только…

– Я т’лько слушаю, – говорит он. – Слушаю то, што правда.

А ТЫ слушаешь? – показывает рядом со мной Источник.

Молчи, показываю я.

Но ты СЛУШАЕШЬ? – настаивает он. Слушаешь, как этот человек?

Я не знаю, о чем ты…

Но тут я действительно слышу, через человека по имени Уилф – слышу… Его голос открыт и спокоен – и говорит голосами всех его людей.

Словно он – их Небо.

И с этой мыслью я обращаюсь к своему собственному голосу…

Я слушаю Землю, которая нарастает за мной, как водяной вал, стекается к этому месту, под командование Неба…

Но…

Но и они тоже говорят. Говорят о страхе и сожалении. Они беспокоятся за Расчистку, и за ту Расчистку, которая придет из черного мира вверху. Они видят человека по имени Уилф здесь, передо мной, и его желание мира; они видят его невиновность…

Они не все такие, показываю я Земле. Они – жестокие и злые создания. Они убивают нас, обращают в рабство…

Но здесь стоит человек по имени Уилф и Расчистка за ним (и их армия, она готова драться, я вижу это у него в голосе – напуганная, но отважная армия под командованием слепого человека), и Небо тоже стоит, а за ним Земля, и она будет делать то, что скажет Небо… она готова идти вперед и стереть Расчистку с лица планеты, если я так велю…

Но и им тоже страшно. Они видят в перемирии тот же самый шанс, что и человек по имени Уилф, – они видят возможность жить без постоянной угрозы, нависшей над головой…

Они сделают, что я скажу…

Сделают без колебания…

Но то, что я скажу, не равняется тому, чего они сами хотят…

И теперь я это вижу. Вижу так же ясно, как голос человека по имени Уилф.

Мы пришли сюда ради моей мести. Это даже не месть Неба – просто личная месть Возвращения. Я сделал из войны личное дело. Личное дело Возвращения.

Но я больше не Возвращение.

Одно-единственное действие, показывает Источник. Судьба этого мира, судьба всей Земли зависит от того, что ты сделаешь сейчас.

Но что же я сделаю? – спрашиваю у него я, неожиданно для себя самого. Как я поступлю?

Ты поступишь, как подобает Небу, отвечает он.

Я смотрю на человека по имени Уилф, вижу в его голосе стоящую позади Расчистку, чувствую вес Земли за мной, в моем собственном голосе…

Это голос Неба.

Я есмь Небо.

Небо – это я.

И да, я поступаю, как Небо.

[ВИОЛА]

Мы уже перегнали туман, но с неба продолжает сыпать снег – здесь он гуще, даже сквозь деревья.

Переполненная река остается слева, в долине внизу; мы скачем быстро, насколько только хватает сил наших коней.

Кони…

Желудь больше не отвечает, что бы я ему ни говорила. Его Шум целиком сосредоточен на беге, невзирая на боль в ногах, на боль в груди… Я сама чувствую, чего это ему стоит.

И чувствую, что он сам это знает: обратного пути для него уже не будет.

– Желудь, – шепчу я ему меж ушей. – Желудь, друг мой…

ДЕВОЧКА-ЖЕРЕБЕНОК, вдруг отвечает он, почти нежно, и с громом несется дальше, сквозь редеющий лес, за которым вдруг неожиданно раскидывается плато, сплюснутое между тяжело нависшими тучами и белой землей (надо же, сколько успело нападать), и мы пролетаем насквозь через удивленное стадо зверей, встревоженно перекликающихся ЗДЕСЬ, и уже почти ныряем снова в лес, как вдруг…

– Смотри, вон он! – кричит Брэдли…

Первое, мимолетное видение океана…

Он такой огромный, что я чуть не сваливаюсь с седла…

Он съедает весь мир до затянутого тучами горизонта; он больше самой внешней тьмы; он прячет свою истинную огромность – все, как говорила мистрис Койл…

Но мы уже снова среди деревьев.

– Нам еще далеко, – кричит, оборачиваясь, Брэдли. – Но мы будем на месте к ночи.

И тут Желудь подо мной падает.

[НЕБО]

Весь мир молчит и ждет, а я опускаю оружие… Весь мир хочет знать, что я имею в виду.

Я тоже хочу это знать.

Я снова вижу Расчистку через Шум человека по имени Уилф, вижу чувство, с которым они сгрудились у него за спиной… об этом чувстве я знаю очень мало.

Оно называется «надежда», показывает мне Источник.

Я знаю, что оно такое, отвечаю я.

Земля за мной тоже стоит и ждет…

Они тоже надеются…

Вот решение, принятое Небом. Небо действует в лучших интересах Земли. Это то, что он есть.

Небо и есть Земля.

А Небо, который забыл об этом, – не Небо вовсе.

Я открываю свой голос Земле и передаю им послание – всем, кто присоединился к походу, кто встал за мной, когда я позвал их…

И кто ныне стоит за мое решение не нападать.

Потому что с ним вместе идет и другое решение. Необходимое для Неба, необходимое для благополучия всей Земли.

Я должен найти человека, который напал на нас, показываю я Источнику. Я должен его убить. Это лучшее, что можно сделать для Земли.

Источник кивает и едет на своем звере дальше, в туман. Он исчезает за человеком по имени Уилф, и я слышу, как он обращается к Расчистке и говорит им, что мы не станем нападать. Их облегчение такое чистое, такое сильное, что оно чуть не сшибает меня волной с седла.

Я смотрю на своих солдат – выяснить, согласились ли они с моим решением только из повиновения Небу… но они уже обращают свои голоса обратно, к собственной жизни, к жизни Земли, которая теперь неизбежно будет включать и Расчистку, а как – никто пока не в силах предвидеть… но пути наши перво-наперво будут подразумевать расчистку… да, расчистку всего, что Расчистка наделала.

Возможно, нам даже придется помочь им выжить.

Кто знает?

Возвращается Источник. Я чувствую его озабоченность.

Мэр улетел к океану, показывает он. Брэдли и Виола уже ускакали искать его.

Значит, поскачет и Небо, показываю я.

Я еду с тобой, показывает Источник, и я вижу почему.

Он увез Ножа, показываю я.

Источник кивает.

Ты думаешь, что я убью Ножа, показываю я. Если мне наконец-то представится шанс.

Источник качает головой, но я вижу его неуверенность.

Я поеду с тобой, повторяет он.

Долгое мгновение мы глядим друг на друга, потом я оборачиваюсь к передовой линии своих солдат, показываю свое намерение и велю десятерым сопровождать меня.

Меня и Источника.

Тогда едем, показываю я ему.

И говорю своему боерогу бежать к океану, быстрее, чем он в своей жизни бегал.

[ВИОЛА]

Передние ноги Желудя подламываются прямо посреди шага, и я с хрустом улетаю в какой-то подлесок, больно врезаясь в землю левым бедром и рукой и слышу, как Брэдли орет: «Виола!» – но вижу только Желудя, как он продолжает лететь кувырком вперед и замирает кучей в кустах.

– ЖЕЛУДЬ! – кричу я и вскакиваю, и хромаю к нему, туда, где он валяется, весь скрученный, переломанный… к его большой голове, он хрипло, с привизгом глотает воздух, грудь вздымается с усилием… – Желудь, милый, пожалуйста…

Брэдли и Ангаррад подъезжают к нам; он соскакивает наземь, она тычется носом прямо в нос Желудю…

ДЕВОЧКА-ЖЕРЕБЕНОК… боль корчит ему Шум, не только из-за передних ног, которые обе, я вижу, сломаны, но еще и что-то порвалось в груди – из-за этого он и рухнул в первую очередь, слишком тяжело… слишком быстро бежал мой малыш…

ДЕВОЧКА-ЖЕРЕБЕНОК, говорит он…

– Тихо, тихо, – говорю я. – Все хорошо, все теперь хорошо…

А потом он говорит…

Он говорит

ВИОЛА…

И замолкает.

Дыхание и Шум замирают на последнем вздохе.

– Нет!

Я вцепляюсь в него, хватаюсь крепко-крепко, утыкаюсь лицом в гриву. Я чувствую, как на плечи мне ложатся ладони Брэдли, а сама реву, реву, и Ангаррад тихо говорит: «СЛЕДУЙ» – и трется носом о морду Желудя…

– Мне так жаль, – очень мягко, как всегда, произносит Брэдли. – Виола, ты цела?

Говорить я не могу, все еще стискиваю в кулаках гриву Желудя, но как-то трясу головой…

– Мне ужасно жаль, радость моя, – говорит Брэдли, – но нам надо ехать дальше. Слишком много стоит на кону.

– Как? – едва могу выговорить я.

Брэдли недолго молчит. Потом:

– Ангаррад? – спрашивает он. – Ты сможешь довезти Виолу до берега, чтобы спасти Тодда?

МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК, говорит Ангаррад (ее Шум набирает силу при звуке этого имени). МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК ДА.

– Мы не можем убить и ее тоже… – стоном вырывается у меня.

Но кобыла уже сует мне нос под мышку и толкает, поднимает с земли.

МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК, говорит она. МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК СПАСАТЬ.

– Но Желудь…

– Я позабочусь о нем, – говорит Брэдли. – Просто езжай туда. Езжай туда, и пусть оно того стоит, Виола Ид.

Я поднимаю глаза… я вижу его веру в меня – и в то, что добро все еще возможно.

Я целую Желудя последний раз в неподвижную голову (его шерсть мокра от слез) и встаю, и Ангаррад склоняет передо мной колени, а я тяжело забираюсь ей на спину, видно до сих пор плохо, все кругом расплывается, говорить почти невозможно…

– Брэдли…

– Это можешь быть только ты, – печально улыбается он. – Только ты в силах его спасти.

Я медленно киваю и пытаюсь сосредоточиться на Тодде… на том, что творится с ним прямо сейчас…

Спасти его, спасти нас раз и уже на хрен навсегда…

Сказать Брэдли «пока» у меня нет сил, но думаю, он понимает… Я посылаю Ангаррад в галоп, и мы с ней уносимся последним рывком к океану.

Я иду к тебе, Тодд, думаю я. Я уже иду…

[ТОДД]

Понятия не имею, сколько времени у меня ушло на то, штобы ослабить путы хоть на одном запястье… хотя бы чуть-чуть… Что бы за дрянь там ни была в этом пластыре, он так и сидел у меня на шее и чесался, сволочь, там, где я никак не мог почесать… в общем, этого снадобья оказалось достаточно, чтобы сильно меня затормозить, – и не только тело, но и Шум…

Но я работал над этим… работал… а мэр все это время где-то шлялся, на пляже, видимо, – мне отсюда было видно крошечный клочок покрытого снегом песка через стенной пролом в углу. Волны тоже было немного видно: они бились о берег, шумели – мерный такой звук, постоянный, и за ним еще один – рев, который, надо понимать, издавала река, сумевшая, наконец, вернуться в океан… громкий такой, полноводный… Мэр, скорее всего, прямо вдоль нее и летел, а теперь сел и ждет, чего там дальше будет.

Две армии и последняя война.

И все мы гибнем под цельным миллионом спаклов.

Я снова принялся воевать с путами на правом запястье, чувствуя, што они вроде бы стали немного подаваться.

Интересно, каково это было, жить тут… основать поселение у такой большой-пребольшой воды, ловить рыбу? Виола говорила, что морская рыба на этой планете уж скорее сама съест тебя, чем дастся тебе в пищу, но ведь должны быть какие-то способы тут выжить… мы же вон в долине как-то выжили.

Што за грустная штука такая эти люди. Ничего хорошего сделать не могут, штобы не испортить напрочь… – а все от слабости. Если што-то строят, так сами же обязательно и ломают.

Не спаклы привели нас к такому финалу.

А мы сами.

– Согласен на все сто, – сказал, входя обратно в часовню, мэр.

Лицо у него было какое-то другое… как в воду опущенное. Будто чего-то не так. Чего-то очень большое очень крупно не так.

– События вышли из-под контроля, Тодд. – Он глядел в пустоту перед собой пустым взглядом, будто прислушивался к чему-то… и это што-то разочаровало его просто до глубины души. – Речь о событиях на холме…

– На каком холме? – всполошился я. – Што с Виолой?

Он вздохнул.

– Капитан Тейт меня подвел. И спаклы меня тоже подвели.

– Что? – возмутился я. – Это-то ты откуда знаешь?

– Этот мир, Тодд… этот мир, – мои вопрошания он оставил совершенно без внимания. – Я думал, что могу его контролировать – и я его действительно контролировал, – он так полыхнул на меня взглядом, что я дернулся. – Пока не встретил тебя.

Я молчал.

Лицо у него сейчас было совершенно жуткое.

– Возможно, ты и вправду меня изменил, Тодд, – сказал он. – Но не только ты, нет.

– Отпусти меня и увидишь, как я тебя изменю, – процедил я.

– Ты меня не слушаешь, – с досадой произнес он, и голову мне прострелило такой болью, что я на секунду дара речи лишился. – Ты изменил меня, да, а я, в свою очередь, изменил тебя, и немало, – он прошелся вдоль моего стола. – Но меня изменил еще и сам этот мир.

Я только сейчас заметил, как странно звучит его голос… словно он больше не совсем его, не целиком… гулкий такой, слишком много эха.

– Я увидел этот мир, я его изучал… – продолжал он. – И поэтому он сумел изменить меня, до неузнаваемости, так что я перестал быть тем сильным и гордым человеком, каким явился сюда, – он прекратил ходить и остановился у меня в ногах. – Война превращает мужчин в чудовищ, так ты однажды сказал мне, Тодд. Так вот, слишком большие знания тоже. Я слишком хорошо узнал человека, его слабости, его жалкую алчность, тщеславие – и то, как до смешного просто его контролировать.

Он горько усмехнулся.

– Знаешь, Тодд, только глупцы могут по-настоящему ладить с Шумом. Люди чувствительные, умные, как мы с тобой, – мы от него страдаем. И потому люди вроде нас должны контролировать людей вроде них. Ради их же собственного блага. И нашего.

Он снова уплыл, глядя в пустоту. Я еще подналег на веревки.

– Ты и правда изменил меня, Тодд, – снова повторил он. – Ты сделал меня лучше. Но лишь настолько, чтобы увидеть, насколько я на самом деле плох. Я ведь и не догадывался, Тодд, – пока не сравнил себя с тобой. Я-то думал, что творю добро, – он встал прямо надо мной. – Пока ты не показал мне, что это не так.

– Ты был плох с самого начала, – прорычал я. – Я ничего не сделал.

– Ну что ты, Тодд, конечно, сделал, – сказал он. – Тот гул, который ты слышал у себя в голове, то жужжание, которое нас соединяло. Это было добро внутри меня, добро, которое ты заставил меня увидеть. И видеть его я мог только через тебя, – взгляд его почернел. – А потом явился Бен, и ты взял и все у меня отнял. Ты показал мне проблеск добра, до которого я никогда бы не смог дотянуться сам, – и все за этот грех, Тодд Хьюитт, за грех самопознания.

Он наклонился… и стал развязывать мне ноги.

– Одному из нас придется умереть, – сообщил он.

[ВИОЛА]

Ангаррад ощущалась совсем не так, как Желудь. Она была шире, сильнее, быстрее… но я все равно волновалась.

– Пожалуйста, пусть с тобой все будет в порядке, – шептала я – даже не ей… понимала, что это все равно бесполезно.

Потому что она лишь сказала МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК и помчалась еще быстрее.

Мы неслись сквозь лес, прижимаясь постепенно влево, к воде. Холмы становились ниже, площе; между ними чаще мелькала река – широкая, бурливая, все еще затопляющая берега.

Но никакого океана я не видела – только деревья, и еще деревья, и еще. Снег валил густо, крупными такими хлопьями; они кружились в воздухе и собирались в заметные сугробы даже в этой, реально густой чаще.

День начал угасать. У меня ныло сердце – я не знала, чем все кончилось на холме, как были дела у Брэдли, что творилось у Тодда впереди, на море…

И тут сразу весь – вот он…

Через прогалину в деревьях, совсем близко, так что можно даже прибой разглядеть… даже причал в маленькой гавани среди заброшенных домов – на земле сидел он, наш корабль…

Который тут же снова исчез за лесом.

Но мы уже почти приехали. Мы почти на месте.

– Подожди меня, Тодд, – прошептала я. – Я уже рядом.

[ТОДД]

– Это будешь ты, – сказал я, пока он отвязывал вторую ногу. – Умереть придется тебе.

– А знаешь что, Тодд? – негромко отвечал он. – Какая-то часть меня надеется, что ты прав.

Я лежал тихо, пока он отвязывал мою правую руку, а потом каааак размахнулся… но он уже пятился от меня к пролому, ведущему на берег, и с довольным видом наблюдал, как я выпутываю левую руку.

– Я подожду тебя там, Тодд, – он шагнул наружу и исчез.

Я попробовал кинуть в него ВИОЛОЙ, но чувствовал себя ужасно слабым, и он даже не поморщился. Последние узлы… и вот я, наконец, свободен – спрыгнул со стола и тут же вцепился в него обратно. Пришлось постоять с минуту, пока у меня перестала кружиться голова, но вот я уже шел, шел, вылезал наружу через эту кучу камней и…

Ледяной пустынный пляж.

Первое, что я увидел, – череда разрушенных домов. От некоторых остались только груды досок и песка. Другие, на бетоне, как часовня, сохранились лучше. К северу вдаль убегала дорога и ныряла в леса – наверняка вела когда-то до самого Нового Прентисстауна… потомуш сейчас где-то на втором дереве ее глотала переполненная, бурная река.

Снег очень быстро летел из туч вниз, где его подхватывал злой ветер. Холод стальным ножом забрался мне под униформу, пришлось даже поплотнее запахнуть мундир.

Только после этого я обернулся поглядеть на океан.

Бог ты мой…

Какой же он, еть… огромный!

Больше… вообще всего, докуда глаз хватает и дальше – не только до восточного горизонта, но еще и к северу с югом тоже, будто сама бесконечность незаметно подкралась прямо к твоему порогу и готова сожрать тебя целиком, стоит только повернуться спиной. Снег ему совершенно нипочем. Просто ярится себе, словно и правда хочет тебя побить, и каждая волна – удар, тумак, каждая пытается дотянуться до тебя, сбить тебя с ног, если достанет.

А в воде… ходят твари. Даже в этой вот, пенистой, грязной, у самого берега, даже там, где река бьется в нее с разбегу в туче брызг к северу от меня… даже там в воде скользят неприятного размера тени…

Очень большие тени…

– Впечатляет, да? – сказали сзади.

Мэрский голос…

Я развернулся… но его нигде не было видно. Я описал полный круг, медленно. Под ногами у меня был присыпанный песком бетон… будто здесь когда-то была площадь, или променад вдоль моря, или еще што… тянулось от самого фасада часовни – наверное, много лет назад люди могли посидеть здесь, погреться на солнце…

Только я сейчас тут один и вот-вот льдом покроюсь от холода…

– ПОКАЖИСЬ, ТРУС! – крикнул я.

– О, вот в чем-в чем, а в трусости ты не можешь меня обвинить, Тодд.

Снова его голос, но звучал он… откуда-то еще, не отсюда.

– ТОГДА ПОЧЕМУ ТЫ ПРЯЧЕШЬСЯ? – закричал я, вертясь во все стороны и обхватывая себя руками от холода.

Мы же оба подохнем, если будем здесь торчать.

И тут мне на глаза попался корабль – там, чуть дальше по пляжу. Стоит себе, ждет…

– Я бы не стал, Тодд, – снова раздался голос. – Ты труп, прежде чем добежишь до него.

Я еще раз внимательно огляделся.

– АРМИЯ ВЕДЬ НЕ ПРИДЕТ, ПРАВДА? ТЫ ЭТО ИМЕЛ В ВИДУ, КОГДА СКАЗАЛ, ШТО МИСТЕР ТЕЙТ ТЕБЯ ПОДВЕЛ! ОН НЕ ПРИДЕТ!

– Верно, Тодд, – и на сей раз голос мэра звучал по-другому.

Как настоящий голос через настоящее расстояние от тебя.

Я обернулся – и вон он, стоит на углу одной из этих деревянных развалюх.

– Откуда ты знаешь? – я размял Шум, как разминают мускулы, готовясь к…

– Я слышал это, Тодд, – отвечал он. – Я уже говорил тебе когда-то: я слышу все, – он медленно пошел в мою сторону. – Очень постепенно это стало правдой – буквальной правдой. Я открыл себя голосу этого мира, и теперь… – он остановился на краю усыпанной песком площади, в облаке снега, летящего, казалось, во все стороны сразу, – теперь я слышу всю информацию в нем до последнего звука.

Я увидел его глаза.

И до меня, наконец, дошло…

Он действительно слышит все.

И сходит от этого с ума.

– Но пока не сошел, – его глаза черны, голос гулок. – Сначала мы с тобой закончим наши дела. Потому что в один прекрасный день ты тоже будешь слышать все, Тодд Хьюитт.

Я накачивал Шум, грел его горячее, закручивал вихрем вокруг одного-единственного слова, делал как можно более тяжелым, и плевать, если он слышит – он все равно его почувствует…

– Вот именно, Тодд, – кивнул мэр.

И бросил в меня вспышкой Шума.

Я отпрыгнул с дороги и почувствовал, как она распорола воздух, проносясь мимо…

Я шмякнулся оземь, покатился в снегу и увидел, как он широким шагом идет ко мне…

ВИОЛА! – бросил в него я…

И наша битва началась.

[НЕБО]

Ты поступил правильно, показывает мне Источник.

Мы едем сквозь лес в сторону океана.

Небу нет нужды в чужом одобрении его действий, показываю в ответ я.

Мы едем с хорошей скоростью. Боероги быстрее зверей Расчистки и более привычны к бегу через лес и по бездорожью. Река ворочается глубоко в долине внизу, может быть, даже меняет русло. Туман висит густо, лед продолжает падать, кое-где еще продолжаются пожары. Но мы движемся, мы приближаемся к нашему врагу… минуем внезапную равнину со стадом удивленных животных…

Погоди, зовет Источник, и я понимаю, что вырвался вперед, оставив позади не только его, но и солдат. Погоди! Я слышу что-то впереди…

Я не замедляю бега, но открываю голос вперед…

Вот он, слышен еще до того, как становится виден – голос человека из Расчистки…

Брэдли, зовет Источник, и мы вылетаем прямо на него из-за деревьев, а он отскакивает из-под ног внезапно останавливающихся на полном скаку боерогов.

– Бен? – но человек по имени Брэдли смотрит на меня испуганно.

Все хорошо, показывает Источник. Война окончена.

Пока что, показываю я. Где одна особенная Ножа?

Человек по имени Брэдли озадаченно смотрит на меня, пока Бен не показывает ему: Виола.

И тут мы видим тело зверя, покрытое ветками и листьями и уже припорошенное белым льдом.

– Ее конь, – говорит человек. – Я накрыл его… и пытаюсь развести огонь.

А Виола? настойчиво показывает Источник.

– Ускакала дальше, к океану, – говорит человек. – Спасать Тодда.

В голосе Источника вихрь чувства, он тут же заполняет и мой голос тоже… вихрь любви и страха за Ножа…

Но я уже срываюсь с места и понукаю боерога бежать быстрее, быстрее, еще быстрее, обгоняя Источника позади меня и солдат позади него…

Погоди, снова зовет Источник…

Но я первым доберусь до океана…

Я сам доберусь до океана…

И если там будет Нож…

Что ж, посмотрим…

[ТОДД]

Я достал мэра первой же ВИОЛОЙ, которую швырнул в него. Его шатнуло вбок – недостаточно быстро, штобы уклониться…

Но он уже развернулся и выпалил Шумом обратно в меня, и, хотя я успел пригнуться, ощущение было такое, словно мне сорвало черепную крышку. Я спрыгнул с этой бетонно-песочной площадки и скатился по склону к самым волнам, кувырком по песку со снегом, но хотя бы убрался из его поля зрения на секунду…

– Но, Тодд, мне же не обязательно тебя видеть, – сказали сверху.

И БАМММ – еще один кулак раскаленного белого Шума, вопящего ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО…

Я перевернулся на спину, сел, держась за голову сбоку, заставил себя открыть глаза…

Река мчала в море прямо передо мной, и я посмотрел на воду там, за этим белым пенным месивом, и увидел плавающий мусор, который подбрасывали волны… обломки деревьев, домов и… людей…

Людей, которых я знал…

Может быть, и Виолу…

Гнев пошел валом вверх у меня в Шуме…

Я поднялся на ноги…

ВИОЛА!

Я ударил его этим и понял, што мне даже не обязательно его для этого искать… я инстинктивно чувствовал его и послал все куда надо, и только оглянувшись, увидел, как он падает, тяжело, всем телом падает на бетон и приземляется на запястье…

Которое громко ломается с приятным треском.

Он вскрикивает.

– Очень впечатляюще, Тодд, – глухо от боли произносит он. – Нет, правда – очень впечатляет. Твой контроль все лучше, все сильнее, – он начал подниматься обратно, помогая себе целой рукой. – Но контроль дорого стоит. Разве ты не слышишь голос мира, который уже собирается у тебя за спиной, Тодд?

ВИОЛА! – снова думаю я в него…

И его снова шатает назад…

Но на сей раз он не падает.

– Потому что я его слышу, Тодд. Я слышу его целиком.

Его глаза вспыхивают, и я замираю.

И он уже у меня в голове, вместе с гулом, который соединяет нас…

– А теперь слышишь? – опять спрашивает он.

И…

И я слышу…

Я действительно слышу его…

Он как рев – далеко, за ревом реки, ревом волн…

Рев всего живого на этой планете…

Единый, невозможно громкий голос…

И на мгновение меня опрокидывает, затопляет этим звуком…

А большего ему и не надо…

Вспышка боли у меня в голове так ярка, что меня выключает…

Я падаю на колени…

Но только на секунду…

Потому что в этом вале голосов…

Хотя это и невозможно…

Потому что у нее нет Шума…

Вот честное слово, я слышу ее…

Слышу, как она приближается…

И даже не открывая глаз…

ВИОЛА!

Я слышу еще один вскрик боли.

И встаю…

[ВИОЛА]

Земля круто уходит вниз, океан теперь видно все время…

– Почти, – выдыхаю я. – Почти приехали.

МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК, говорит Ангаррад…

Одним прыжком мы вырываемся из леса на берег. Копыта взметают песок и снег. Кобыла закладывает крутую дугу влево, где виден заброшенный город… и река…

А еще Тодд и мэр.

– Вон они! – кричу я, Ангаррад тоже их видит и кидается к ним…

МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК! – кричит она…

– Тодд! – кричу я…

Но о берег колотятся волны, слишком большие и громкие…

И клянусь, я что-то слышу… Со стороны моря идет Шум. В прорехах среди волн я вижу темные тени, движущиеся под…

Но нет, я смотрю вперед, только вперед, и кричу:

– ТОДД! – снова и снова…

Теперь уже видно…

Он дерется с мэром на какой-то засыпанной песком площади перед… да, точно, перед часовней…

У меня в животе все сжимается от невольной мысли: сколько всего с нами плохого уже случилось в церквях…

– ТОДД!!!

И один из них отшатывается назад – наверняка под Шумовым ударом…

А другой отпрыгивает в сторону, но держится за голову…

Но с такого расстояния невозможно разобрать, кто где…

На них обоих эта чертова одинаковая униформа…

Какой же высокий успел вымахать Тодд…

Такой высокий, что их с мэром теперь никак не различить…

Страх еще сильнее стискивает мне сердце…

Ангаррад тоже его чувствует…

МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК! – зовет она…

И бросается вперед еще быстрее.

[ТОДД]

Назад! думаю я в него, и он действительно делает шаг назад, но только один, и в меня опять летит вспышка Шума, и я рычу от боли и почти падаю вбок, но тут вижу обломок бетона в песке и хватаю его и разворачиваюсь, штобы с размаху бросить в него…

Урони, гудит он.

И я роняю…

– Нет, Тодд, никакого оружия, – качает головой он. – Я разве вооружен?

Я понимаю, что нет, пистолета у него нету, а корабль слишком далеко, штобы как-то пригодиться… Он хочет, штобы мы дрались только Шумом и больше ничем…

– Вот именно, – кивает он. – И пусть победит сильнейший.

И бьет меня снова…

Я рычу и бью его в ответ ВИОЛОЙ и срываюсь с места, бегу через эту нашу крошечную площадь, поскальзываясь на снегу и пытаясь добраться до одной из деревянных развалюх с краю…

Это вряд ли, гудит мэр…

И мои ноги внезапно перестают бежать…

Но я отрываю от земли одну…

И потом другую…

И уже снова бегу…

Сзади смеется мэр.

– Отлично проделано, Тодд.

Я прячусь за кучей каких-то старых досок, прижимаюсь к земле, чтобы он меня не видел, хоть и знаю, что это совершенно бесполезно, но мне нужно хотя бы секунду на подумать…

– А мы друг друга стоим, – говорит мэр.

Я слышу его отчетливо, несмотря на прибой, на реку, на все, что должно по идее его глушить.

Потому что он говорит у меня в голове.

– Ты всегда был самым лучшим моим учеником, Тодд.

– ЗАТКНИСЬ, – ору я в ответ, выглядывая из-за досок, выискивая што-нибудь… хоть што-нибудь, способное пригодиться, помочь…

– Ты контролируешь свой Шум лучше всех в этом мире, – говорит он, приближаясь. – Кроме меня. Ты можешь контролировать других. Ты пользуешься им как оружием. А я ведь с самого начала говорил, что ты еще меня превзойдешь.

И он снова меня бьет крепче прежнего, крепче, чем когда-либо, так что мир становится белым, но у себя в голове я продолжаю думать Виола и хватаю доску, и заставляю себя подняться, и думаю с самым тяжелым гулом, на какой только способен НАЗАД!

И он отступает.

– Ух ты, Тодд! – говорит он, все еще делая вид, што впечатлен.

– Я не буду таким, как ты, – я выхожу из укрытия. – Ни за што.

А он делает еще шаг назад, хотя я ему не приказывал.

– Кому-то же придется, – говорит он. – Кто-то должен контролировать Шум, говорить людям, как им пользоваться. Говорить им, что делать.

– Никто не должен никому ничего говорить, – я делаю еще шаг вперед.

– А ты никогда не был поэтом, правда, Тодд? – мэр снова отступает.

Он уже на самом краю песчаной площади. Держит сломанную руку в сторону, окровавленная кость торчит через кожу наружу… но никакой боли он, кажется, не чувствует.

Позади него только длинный пологий склон, который спускается к волнам… и тем темным штукам, што ходят под ними…

Какие черные у него глаза…

Какой гулкий, полный эха голос…

– Этот мир пожирает меня заживо, Тодд. Этот мир со всей его информацией. Их слишком много. Это невозможно контролировать.

– Тогда прекращай, – говорю я и бью его ВИОЛОЙ.

Он шатается, но не падает.

– Не могу, – отвечает с улыбкой. – Это не в моей натуре. Но ты, Тодд… Ты сильнее меня. Ты сможешь с этим справиться. Ты сможешь править этим миром.

– Я этому миру не нужен, – говорю я. – Последний раз: я – не ты.

Он демонстративно окидывает взглядом мою униформу.

– Ты в этом уверен?

Меня захлестывает гнев, и я бью его снова, крепко, еще одной ВИОЛОЙ.

Он дергается, но не отступает и отвечает собственным ударом. Я скриплю зубами и готовлю следующий, чтобы швырнуть в его идиотскую улыбающуюся рожу…

– Мы можем проторчать тут полдня, пока не превратим друг друга в едва лопочущих имбецилов, – сообщил он. – Так что позволь я озвучу тебе наши ставки.

– Заткнись…

– Если победишь ты, ты получишь целый мир…

– Я не хочу…

– Но если выиграю я…

И тут он внезапно показал мне свой Шум.

Я впервые в жизни увидел его… его целиком, с самого… не знаю – со старого Прентисстауна или даже…

Там холодно, холоднее, чем на этом обледенелом берегу…

И пусто…

Голос мира окружает его, как внешняя тьма, наваливается со всех сторон и вот-вот сокрушит своей невозможной, невыносимой тяжестью…

Знакомство со мной делало его посильным какое-то время, но теперь…

Он хочет уничтожить его, всё уничтожить…

И я чувствую, что он этого правда хочет…

Больше всего на свете…

Чтобы ничего больше не слышать…

И эта ненависть, ненависть у него в Шуме… ненависть самого Шума, так сильна, што… не знаю, смогу ли я вообще такое победить, он сильнее меня, много сильнее, и всегда таким был, и я смотрю в эту пустоту у него внутри, в пустоту, которая дает ему разрушать разрушать разрушать и я правда не знаю…

– Тодд!

Я отвожу взгляд, и он кричит, словно я что-то вырвал у него из груди…

– ТОДД!

Там, за снегом, верхом на моей лошади, на моей чертовой прекрасной лошади…

Виола…

Мэр бьет в меня всем, што у него есть…

[ВИОЛА]

– ТОДД! – кричу я, и он оборачивается.

И кричит от боли, потому что мэр нападает на него и его отбрасывает назад, и кровь фонтаном брызжет у него из носа, и Ангаррад вопит МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК! – и скачет прямо к нему через дюны, а я кричу кричу, его имя, зову его во всю мощь легких…

ТОДД!

Он слышит меня…

Он поднимает глаза…

И я все равно не слышу его Шума, которым он сейчас дерется…

Но я вижу его глаза…

И я снова зову:

ТОДД!

Потому что так бьют мэра.

Потому что ты не один с ним дерешься…

С ним дерутся вместе…

ТОДД!

И он поворачивается к мэру, и я вижу страх у того на лице, потому что мое собственное имя РЕВЕТ с громкостью, подобной раскату грома…

[ТОДД]

Потомуш она здесь…

Она пришла…

Она пришла за мной…

И зовет меня по имени…

И я чувствую, как ее сила врывается в мой Шум, словно поток огня…

И мэр отшатывается назад, словно ему целая улица домов прилетела в лицо…

– О да, – рычит он и хватается рукой за голову. – Твоя башня силы, наконец, прибыла.

– Тодд! – слышу я снова…

И я беру ее, эту силу, и пускаю в ход…

Потомуш я ее чувствую, она здесь, она примчалась на край света, чтобы найти меня, спасти меня, если меня будет нужно спасать…

А меня – нужно…

И…

Мэр снова отшатывается назад, он держится за сломанную руку, и я вижу струйки крови, каплющей у него из ушей…

– Тодд! – кричит она снова, и я понимаю, что она просит меня посмотреть на нее, и я смотрю, а она останавливает Ангаррад на самом краю площади и смотрит на меня, прямо в самые глаза мне смотрит…

И я читаю ее…

Я в точности знаю, што она думает…

И мой Шум и сердце и голова наполняются до отказа, так что меня, кажется, сейчас разорвет…

Потомуш она говорит…

Говорит глазами и лицом и всей собой…

– Я знаю, – отвечаю я, хриплым голосом. – Я тебя тоже.

А потом поворачиваюсь к мэру, до краев полный ею, ее любовью ко мне и моей к ней…

И становлюсь от этого огромным, как какая-то етьская гора…

И беру это все и обрушиваю прямо в мэра…

[ВИОЛА]

Мэра швыряет спиной назад, он катится вниз по склону, кувыркаясь, скользя к бьющим берег волнам и замирает там бесформенной кучей…

Тодд смотрит на меня…

А мне сердце прыгает в горло…

Никакого Шума я не слышу, хоть и знаю, что он собирает его в кулак, чтобы еще раз ударить мэра…

Но…

Я ЗНАЮ, сказал он. Я ТЕБЯ ТОЖЕ.

И сейчас он смотрит на меня, и глаза блестят, а на губах улыбка…

И хотя я его не слышу…

Я знаю его.

Я знаю, что он думает…

Сейчас, в это самое потрясающее на свете мгновение, я читаю Тодда Хьюитта, даже не слыша его Шума…

Он видит, как я это делаю…

И на мгновение…

Мы снова знаем друг друга…

И я чувствую эту нашу общую силу, когда он поворачивается обратно к мэру…

И не бьет его Шумом…

Он посылает какой-то тихий гул, эдакое жужжание…

– Иди назад, – говорит он мэру, который медленно подымается на ноги, держа одну руку другой…

И начинает отступать, спиной назад…

Назад, в сторону прибоя…

– Тодд? – говорю я. – Что ты делаешь?

– Ты разве их не слышишь? – отвечает он. – Слышишь, какие они голодные?

Я бросаю взгляд туда, в черную воду, в белую пену…

Тени, огромные тени, размером с дом, плавают туда и сюда, прямо в этих жутких волнах…

ЕСТЬ слышу я…

Вот так просто, одно слово…

ЕСТЬ…

Они говорят о мэре…

Они собираются там, куда он идет, пятясь… идет к ним…

Куда Тодд заставляет его идти…

– Тодд? – говорю я.

– Погодите, – произносит вдруг мэр.

[ТОДД]

– Погодите, – говорит вдруг мэр.

Это он не контролировать меня пытается, никакой гул не идет ко мне параллельно с тем, что я ему посылаю, – с тем, который заставляет его идти в море, топить себя там, быть съеденным теми тварями, што плавают все ближе и ближе к берегу, ожидая свою добычу.

Он просто говорит: «Погодите», – такая вежливая просьба.

– Я не собираюсь тебя щадить, – говорю. – Я бы пощадил, если бы правда мог тебя спасти, – но я не могу. Мне жаль, но спасти тебя нельзя.

– Я знаю, – говорит он и снова улыбается, с невыразимой печалью, и я чувствую, што на этот раз она настоящая. – Знаешь, ты ведь правда меня изменил, Тодд. Понемножку – и к лучшему. Достаточно, чтобы узнать любовь, когда я ее увижу, – он смотрит на Виолу и потом снова на меня. – Достаточно, чтобы теперь спасти тебя.

– Меня? – недоумеваю я и думаю Шаг назад, и он делает этот шаг, еще один.

– Да, Тодд, – кивает он, и пот выступает у него над верхней губой от попыток сопротивляться мне. – Я хочу, чтобы ты перестал гнать меня в прибой…

– Да вот еще!

– …потому что я уйду туда сам.

Я моргаю.

– Хватит с меня игр, – говорю и приказываю сделать еще шаг. – С ними покончено.

– Тодд Хьюитт, – говорит он. – Ты – мальчик, который не убивает.

– Я больше не мальчик, – отвечаю я. – И я убью тебя.

– Знаю. И это сделает тебя еще больше похожим на меня, понимаешь?

Я останавливаюсь и просто держу его там, а у него за спиной грохочут волны, и твари уже дерутся промеж себя и, черт, какие же они громадные…

– Я никогда не врал про твою силу, Тодд, – сказал мэр. – Ты достаточно силен, чтобы стать новым мной, если захочешь…

– Я не…

– Или быть как Бен.

Я морщу лоб.

– Бен-то тут при чем?

– Он тоже слышит голос планеты, Тодд, совсем как я. И как будешь слышать его ты рано или поздно. Но он живет в нем, умеет быть его частью, дает потоку нести себя, не растворяясь, не утрачивая свой разум.

Снег падает на нас, белит волосы мэра. Я вдруг понимаю, как же я замерз…

– Ты мог бы стать мной, – говорит мэр. – Или можешь стать им.

Он сам делает шаг назад.

И я его не заставлял.

– Если ты убьешь меня, это будет еще на шаг дальше от него. И если твоя доброта настолько меня изменила… достаточно, чтобы не дать тебе стать мной, значит, так тому и быть.

Он смотрит на Виолу.

– Лекарство настоящее.

Она бросает взгляд на меня.

– Что?

– Я нанес на первую партию браслетов медленно действующий яд, чтобы убить всех женщин. И спаклов тоже.

– ШТО?! – ору я.

– Но лекарство настоящее, – продолжает он. – Оно работает. Я сделал это для Тодда. Результаты исследований – на корабле. Мистрис Лоусон без труда их проверит и подтвердит. И это, – он кивает ей, – мой прощальный дар тебе, Виола.

Он снова смотрит на меня и улыбается, грустно-прегрустно.

– Вы двое вылепите этот мир и его будущее, Тодд.

Он глубоко вздыхает.

– А я, со своей стороны, очень рад, что мне никогда не придется этого увидеть.

Он разворачивается и делает шаг в прибой, огромный шаг… потом еще один и еще…

– Стой! – кричит ему в спину Виола.

Но он не останавливается и продолжает шагать, почти бегом, и Виола соскальзывает с Ангаррад, и они обе уже рядом со мной, и мы смотрим, как сапоги мэра расплескивают воду и погружаются глубже, и вот волна почти сбивает его с ног, но он удерживается на ногах…

И оборачивается взглянуть на нас…

Его Шум безмолвствует…

Лицо невозможно прочесть…

И с исполинским зевком одна из теней в глубине разбивает поверхность воды – вся пасть и черные зубы и жуткая слизь с чешуей – и летит по воздуху к мэру…

Изворачивая пасть, чтобы схватить его за корпус…

Мэр не издает ни звука, когда огромная тварь вминает его в песок…

И уволакивает назад, под воду…

Вот так, в мгновение ока…

Он исчезает с глаз.

[ВИОЛА]

– Всё, – сказал Тодд, и да, я тоже не верила своим глазам. – Он просто взял и ушел туда. Сам.

Тодд тяжело дышал, а на лице у него были написаны неимоверная усталость – и такое же неимоверное удивление от того, что сейчас произошло…

А потом – только потом – он увидел меня. По-настоящему увидел меня.

– Виола, – сказал он.

Я схватила его в объятия, и он схватил меня, и больше не надо было ничего говорить… совсем ничего.

Потому что мы знали, оба знали.

– Все кончено, – прошептала я. – Поверить не могу… Все кончилось.

– Я думаю, он правда хотел умереть, – сказал Тодд, не выпуская меня. – Оно уже почти уничтожило его под конец, эта попытка контролировать вообще все.

Мы не сговариваясь перевели взгляд на море. Громадные твари все еще ходили кругами, прикидывая, не пожелаем ли мы с Тоддом стать следующим блюдом. Ангаррад просунула морду между нами и носом толкнула Тодда в нос.

МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК, сказала она, да с таким чувством, что у меня слезы брызнули из глаз. МАЛЬЧИК-МОЙ-ЖЕРЕБЕНОК.

– А вот и моя девочка, – Тодд погладил ее по носу, но и меня не выпустил… а потом увидел ее Шум, и лицо его стало печально.

– Желудь.

– Мне пришлось бросить Брэдли, – совесть снова запустила в меня зубы. – И Уилфа с Ли тоже, и я понятия не имею, что там у них…

– Мэр сказал, што мистер Тейт его подвел, – покачал головой Тодд. – И спаклы тоже. Это может означать только хорошее.

– Нам нужно скорее назад, – я извернулась в его объятиях и бросила взгляд на стоявший поодаль корабль. – Он же вряд ли научил тебя им управлять?

– Виола, – сказал он так, что я мгновенно повернулась обратно и поймала его взгляд. – Я не хочу быть таким, как мэр.

– Ты и не будешь, – твердо сказала я. – Это невозможно.

– Нет, – он помотал головой. – Я не это имею в виду.

Он погрузил взгляд мне в глаза.

Я почувствовала прилив, увидела, как сила поднимается в нем, наконец-то свободная от присутствия мэра…

Он открыл Шум…

А потом еще открыл и еще и еще…

Там был он, он весь, и все, что с ним случилось, все, что он чувствовал…

Все, что он чувствовал сейчас…

Ко мне…

– Знаю, – сказала я. – Я читаю тебя, Тодд Хьюитт.

А он улыбнулся этой своей кривой улыбкой.

Дальше по берегу, там, где дюны встречались с лесом, раздался какой-то звук…

[НЕБО]

Мой боерог спрыгивает на пляж, и на мгновение меня ослепляет океан… его огромность, ясность, неотвратимость заполняют собой мой голос…

Но мой зверь уже мчит вперед, поворачивая к заброшенному селению Расчистки…

Я опоздал.

Одна особенная Ножа уже здесь, и ее лошадь тоже…

А самого Ножа нигде нет…

Только вождь Расчистки схватил одну особенную Ножа и держит, его одежда черным пятном выделяется на фоне песка и льда, он прижимает к себе одну особенную Ножа, держит в руках, не дает вырваться…

Стало быть, Нож наверняка уже мертв…

Ножа больше нет…

Удивительная пустота возникает внутри, как будто там больше нет того, что должно быть…

Даже тот, кого ненавидишь, уйдя, оставляет по себе пустоту…

Но это все – чувства Возвращения…

А я больше не Возвращение…

Я – Небо…

Небо, который заключил мир…

Небо, который должен убить вождя Расчистки, чтобы сделать мир нерушимым…

Я мчусь вперед, и фигуры на льду вдалеке приближаются…

Я поднимаю оружие…

[ТОДД]

Я пытаюсь хоть что-то разглядеть сквозь снег, который с каждой секундой валит все гуще…

– Кто это там?

– Это не лошадь, – Виола отодвигается от меня, чтобы лучше видеть. – Это… боерог!

– Боерог? – не поверил я. – Но я думал…

Воздух выбило у меня из легких…

[НЕБО]

Увидев меня, он отталкивает ее и открывается для выстрела.

Где-то вдалеке, позади меня голос кричит…

Стой!

Но именно колебания в прошлом губили меня, когда приходило время действовать, а я не…

Больше такого не будет.

Только не в этот раз.

Небо действует…

Вождь Расчистки поворачивается ко мне…

И я действую…

(но…)

Я стреляю в него.

[ВИОЛА]

Тодд издает звук, будто рушится мир, и хватается рукой за грудь.

Грудь горит, дымится, расплескивается кровью…

– ТОДД! – кричу я и бросаюсь к нему. …

А он падает на песок, навзничь, и рот у него распялен от боли…

Но изнутри даже воздух не выходит, только хрип, бульканье, страшный, задыхающийся звук рвется из горла…

Я бросаюсь на него, падаю сверху, закрываю собой от нового выстрела, который, может быть, будет, хватаюсь руками за мундир, который горит… нет, просто распадается, исчезает у меня под пальцами, испаряясь на глазах…

– ТОДД!!!

Он глядит мне в глаза, перепуганный, Шум крутится бешеным вихрем, больше ему неподвластный, весь – ужас и боль…

– Нет, – твержу я, – нет нет нет нет нет нет…

И почти не слышу топота боерога, который приближается, мчится к нам…

И еще один топот, следом за ним…

Ветер несет голос Бена над дюнами…

СТОЙ! – кричит он…

– Тодд? – я рву тающую ткань у него с груди, вижу страшный, страшный ожог под ней, кожа пузырится и течет кровью, и все еще этот кошмарный задыхающийся звук у него изо рта, как будто все мускулы в грудной клетке вдруг перестали работать и он не может шевельнуть ими, заставить сделать хоть один вдох…

Словно он задыхается и сейчас задохнется до смерти…

Словно он умирает, вот прямо сейчас умирает, у меня на руках, на этом холодном, заснеженном берегу…

– ТОДД!!!

Боероги приближаются…

Я слышу Шум 1017, слышу, что выстрелил он…

Слышу, как он понимает, что… ошибся

Что думал, будто стреляет в мэра…

Но нет, не в мэра… не в мэра…

И сзади уже подъезжает Бен…

Его Шум тараном бьет вперед, полный паники…

Но я вижу только Тодда…

А он смотрит на меня, мне в глаза…

Своими, так широко открытыми…

И его Шум говорит НЕТ НЕТ ТОЛЬКО НЕ СЕЙЧАС ТОЛЬКО НЕ СЕЙЧАС…

А потом еще одно слово:

ВИОЛА?

– Я здесь, Тодд, – у меня срывается голос, я кричу от отчаяния. – Я здесь!

И он снова повторяет ВИОЛА?

Он спрашивает…

Спрашивает, будто не уверен, что я правда здесь…

А потом его Шум умолкает. Совсем.

Тишина.

Он перестает бороться…

И смотреть мне в глаза…

Он умирает.

Мой Тодд умирает.

[ВИОЛА]

– Тодд! – кричу я…

Нет…

Нет…

Нет…

Он не мог, не мог умереть…

Не мог…

ТОДД!

Как будто от звука имени все вдруг станет неправдой…

Как будто имя заставит его вернуться…

Заставит Шум снова зазвучать…

Глаза – увидеть меня…

ТОДД!

Я снова кричу, но голос звучит, как под водой, и я слышу только собственное дыхание… и хриплое хриплое имя…

ТОДД!

Еще пара рук на моих – другие, это Бен, он падает на песок рядом со мной, его голос и Шум разлетаются на кусочки, кричат Тоддово имя…

Он принимается черпать снег, горстями, кидать Тодду на рану, пытается засунуть в нее, заморозить, остановить кровотечение…

Но уже поздно… Уже слишком поздно…

Он умер…

Он умер…

Тодд умер.

Все кругом такое медленное…

Ангаррад кричит МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК.

Бен припадает ухом к лицу Тодда, пытается выслушать дыхание, но не слышит, не находит его…

– Тодд, пожалуйста! – шепчет он.

Но все это словно из какой-то далекой дали.

Не дотянуться, не достать…

Шаги за мной – я их слышу, словно во всей вселенной больше не осталось никаких других звуков…

1017

Спешился, идет пешком, Шум клубится от совершенной ошибки…

Шум задумывается, такая ли уж это была ошибка…

И я поворачиваюсь к нему…

[НЕБО]

Она оборачивается ко мне…

И хотя у нее нет голоса, я вижу достаточно, чтобы отшатнуться…

Она поднимается на ноги…

Я делаю еще шаг назад и роняю оружие на заснеженный песок… только сейчас понимая, что оно так и осталось у меня в руках…

– Ты! – выплевывает она и надвигается на меня, эти чирикающие трели у нее изо рта создают ужасный звук, полный гнева, полный горя…

Я не знал, показываю я, снова отступая от нее. Я думал, это вождь Расчистки…

(но правда ли это?..)

– Врешь! – бросает она мне в лицо. – Я тебя слышу! Ты был не уверен! Ты не знал наверняка и все равно выстрелил…

Это рана от оружия Земли, показываю я. Лекарство Земли может спасти его…

– Для этого уже слишком поздно! – кричит она. – Ты убил его!

Я смотрю ей за спину и вижу Источника, который держит Ножа на руках, кладет ему лед на грудь, зная, что это бесполезно… его голос разрывается от горя, а человеческий голос звериным воем несется изо рта…

И я вижу: это правда…

Я действительно убил Ножа…

Я убил Ножа…

– ЗАТКНИСЬ! – рявкает она.

Я не хотел убивать его, показываю я, слишком поздно понимая, что это действительно так. Я НЕ ХОТЕЛ!

– Но сделал! – выплевывает она в меня.

И видит мое оружие – оно лежит на песке, там, куда я его уронил…

[ВИОЛА]

Я вижу это оружие – белую спачью палку, она валяется на земле рядом с ним – белая на белом снегу…

Я слышу, как Бен плачет позади меня, твердит Тоддово имя, и мне так больно в груди, так больно, что я почти не могу дышать…

Но главное – я вижу оружие…

Я протягиваю руку и поднимаю его…

И наставляю дулом на 1017…

Он даже больше не пятится – просто следит застывшими глазами, как я поднимаю его…

Прости, говорит он и слегка поднимает руки вверх – вот эти слишком длинные ладони, которые убили моего Тодда…

– Извинения его не вернут, – сквозь стиснутые зубы бросаю я, и, хотя глаза у меня полны воды, на душу вдруг нисходит ужасающая ясность. Я чувствую вес оружия… и желание в сердце, желание, которое позволит… поможет мне пустить его в ход…

Хоть я и не знаю, как…

– Показывай! – кричу я. – Покажи мне как, чтобы я могла тебя убить!

ВИОЛА, я слышу голос Бена, почти задохнувшийся от горя. ВИОЛА, ПОДОЖДИ…

– Я не стану ждать! – мой собственный голос тверд, и оружие в руке не дрожит. ПОКАЗЫВАЙ!

Прости, снова говорит 1017, и даже в этой слепящей ярости я вижу, что он говорит правду, что ему действительно жаль, что он не хотел, и ужас от сделанного растет в нем с каждой секундой – не только от того, что он сделал с Тоддом… но и от того, что это значит для будущего, для всеобщего нашего будущего, потому что его ошибка касается не только нас троих, но и всего… всех в этом мире, до последнего человека и спакла…

Я все это вижу…

И мне плевать.

[НЕБО]

– Показывай! – кричит она. – Или, богом клянусь, я забью тебя до смерти этой штуковиной!

Виола, говорит сзади Источник, все еще держа Ножа на руках, и я заглядываю ему в голос…

Его сердце разбито…

Настолько разбито, что это заражает все вокруг, выплескивается во внешний мир…

Потому что, когда Земля плачет – мы плачем вместе…

Его горе захлестывает меня, становится моим… становится горем Земли…

И я вижу весь масштаб своей ошибки, все ее последствия…

Ошибки, которая уничтожила нас… которая будет стоить нам мира, достигнутого с таким трудом… которая сокрушила Землю после всего, что я сделал, дабы ее спасти…

Ошибки, на которую Небо права не имел…

Я убил Ножа…

Я наконец-то убил Ножа…

Я так долго этого хотел…

И оно ничего мне не принесло…

Только понимание, какую утрату я причинил…

Я ясно это вижу – оно написано на лице безголосой…

Она держит оружие, которое не знает, как использовать…

И я открываю свой голос и показываю ей как…

[ВИОЛА]

Его Шум раскрывается передо мной и показывает, как в точности использовать это их оружие – куда поставить пальцы, как нажать, чтобы из другого конца вылетела белая вспышка…

Он показывает мне, как убить его…

ВИОЛА, говорит Бен, ВИОЛА, ТЫ НЕ МОЖЕШЬ.

– Почему же это я не могу? – не оглядываясь, спрашиваю я… глядя на 1017 в упор. – Он убил Тодда.

И ЕСЛИ ТЫ УБЬЕШЬ ЕГО, БУДЕТ ЛИ ЭТОМУ КОГДА-НИБУДЬ КОНЕЦ?

Вот на этом я все-таки обернулась.

– Да как ты можешь такое говорить? – рычу я. – Как ты можешь такое говорить, когда Тодд лежит мертвый у тебя на руках?

Лицо у Бена совершенно нечеловеческое… словно отражение в разбитом зеркале, а Шум плещет такой болью, что на него почти невозможно смотреть…

Но он все равно говорит…

ЕСЛИ ТЫ УБЬЕШЬ НЕБО, ГОВОРИТ ОН, ВОЙНА НАЧНЕТСЯ ЗАНОВО. И МЫ ВСЕ УМРЕМ. А ЗЕМЛЯ БУДЕТ ГИБНУТЬ ТЫСЯЧАМИ ОТ УДАРОВ С ОРБИТЫ. ПОТОМ ПОСЕЛЕНЦЫ ВЫСАДЯТСЯ, И ОСТАВШАЯСЯ ЗЕМЛЯ НАПАДЕТ НА НИХ. И НЕ БУДЕТ…

У него перехватывает Шум, он замолкает, но потом берет себя в руки и все-таки произносит обычным своим, человеческим голосом…

– И конца этому не будет, Виола.

И говоря так, он баюкает Тодда, баюкает у себя на груди…

Я перевожу взгляд на 1017, который не двигается с места.

– Он хочет, чтобы я это сделала, – говорю я. – Он сам этого хочет.

– Он хочет, чтобы ему не пришлось жить дальше с этой ошибкой, – качает головой Бен. – Хочет, чтобы кончилась эта боль. Но представляешь, насколько лучшим Небом он станет, зная, каково это – чувствовать такую ошибку… до конца своих дней?

– Бен, как ты можешь… – я даже договорить не могу.

– Это потому, что я их слышу. Их всех. Всю Землю, всех людей – я слышу каждого из них, до последнего. И мы не можем просто взять и отправить их на смерть, Виола. Не можем. Именно это остановил Тодд, сегодня, здесь… Именно это.

И вот тут он уже и правда не может продолжать.

Просто прижимает к себе Тодда.

СЫНОК МОЙ, говорит он. О, МОЙ СЫНОК…

[НЕБО]

Она снова смотрит на меня, но оружия не опускает. Руки стоят ровно как надо, чтобы выстрелить…

– Ты забрал его у меня, – голос изо рта срывается. – Мы прошли весь этот путь, весь этот путь… и мы победили! Мы ПОБЕДИЛИ – а потом ты его забрал!

Больше ничего она сказать не может…

Прости, снова показываю я…

И это не просто эхо того горя, что испытывает Источник…

Оно – мое собственное…

Я горюю не по тому, что из меня вышло плохое Небо, и не по тому, что я подверг опасности всю Землю, после того как сам же ее и спас…

Я горюю по отнятой мной жизни…

По первой отнятой мной на своем веку жизни…

И я помню…

Я помню Ножа…

И нож тоже помню, который дал ему это имя…

Этим ножом он убил Землю на берегу реки, одного из Земли убил, который просто ловил себе рыбу и был ни в чем не повинен, но Нож увидал в нем врага…

Врага, которого Нож убил…

И об убийстве которого жалел каждое мгновение своей жизни с тех самых пор…

Это сожаление окрашивало его голос там, в трудовом лагере, – каждый день… каждый день, пока он общался с Землей; это сожаление сводило его с ума, гневом, болью сводило, когда он сломал мне руку…

Это сожаление заставило его спасти меня, когда все Бремя убили…

И это сожаление теперь мое, и я понесу его дальше с собой…

И буду нести вечно…

И если эта вечность будет длиной всего в один следующий вздох…

Пусть будет так…

Земля заслуживает лучшего…

[ВИОЛА]

1017 вспоминает Тодда…

Я вижу это у него в Шуме… я смотрю, и оружие дрожит у меня в руках…

Вижу, как Тодд убивает спакла, на которого мы натолкнулись на речном берегу…

Как Тодд убивает его, хотя я кричу ему нет, не надо…

1017 помнит, как Тодд страдал после этого… от этого страдал…

Это страдание он чувствует теперь в себе, сам, я вижу это…

Я сама его ощущала, когда воткнула нож Аарону в шею, в церкви за водопадом…

Это жуть, это ад – убивать кого-то…

Даже если думаешь, что он это заслужил…

И 1017 теперь знает это так же ясно, как я и Тодд…

Как Тодд знал…

Мое сердце сломалось… сломалось так, что никогда уже не починить… и кажется, что эта боль меня сейчас убьет, тоже убьет, прямо тут, на этом чертовом, идиотском, промерзшем пляже…

Но Бен – он прав. Если я убью 1017, пути назад уже не будет. Мы убьем второго вождя спаклов… которых гораздо больше, так что они просто прикончат нас, всех до единого, кого только смогут найти. А потом, когда прибудут новые поселенцы…

Бесконечная война…

Нескончаемые смерти…

И снова решать мне…

Решать, загнать нас всех глубже в войну или выдернуть уже наконец из нее…

Я уже выбирала неправильно раньше…

И не эту ли цену плачу сейчас за тот, неправильный выбор?

Слишком высокую…

Слишком высокую…

Но если оно опять станет для меня личным делом…

Если я заставлю 1017 заплатить…

Тогда мир изменится…

Мир закончится…

А мне плевать…

Мне реально плевать…

Тодд…

Ох, пожалуйста, Тодд…

И Тодд? – думаю я…

Потому что до меня, наконец, доходит…

Ох, как же больно сердцу…

Если я убью 1017…

И война начнется снова…

и нас всех поубивают…

Кто будет помнить Тодда?

Кто будет помнить, что он сделал?

Тодд…

Тодд…

И сердце рвется на куски еще больше, хотя, казалось бы, куда еще-то…

Навсегда рвется, насовсем…

я падаю на колени в снег, в песок…

и вою, без слов, пусто, в небо…

и бросаю оружие…

[НЕБО]

Она бросает оружие.

Оно падает на песок, так и не выстрелив.

Я – все еще Небо.

– Не хочу тебя видеть, – говорит она, не поднимая глаз, надтреснутым голосом. – Я никогда больше не хочу тебя видеть.

Нет, показываю я. Нет, я понимаю…

Виола? – показывает Источник.

– Я этого не сделала, – говорит она ему. – Но если я еще хоть раз его увижу, не знаю, смогу ли я остановиться снова.

Она поднимает глаза, но смотрит не на меня, а мимо – не в силах видеть мое лицо.

– Убирайся отсюда, говорит она. – Убирайся!

Я смотрю на Источника, но он тоже меня не видит.

Вся его боль, все горе, а с ними и все внимание сосредоточены на теле его сына.

– УХОДИ! – кричит она.

Я поворачиваюсь, иду к своему боерогу… и оглядываюсь только один раз.

Источник все так же горбится над Ножом, а девушка по имени Виола медленно-медленно ползет по песку к ним…

Они не смотрят, заставляют себя не смотреть, не видеть меня…

И я это понимаю.

Я взбираюсь на своего зверя.

Я вернусь в долину.

Вернусь к Земле.

Все мы увидим, что уготовило для нас будущее этого мира. Для Земли, для Расчистки – для нас обоих.

Будущее, которое сегодня спас Небо.

Потом его спас Нож.

Потом его еще раз спасла одна особенная Ножа.

И теперь, когда мы все это сделали… мы должны превратить этот мир в то, что действительно стоило спасать.

Виола? – я снова слышу голос Источника…

И слышу недоумение, растущее в пучине его горя…

[ВИОЛА]

Виола? повторяет Бен.

У меня сил нет стоять, и я ползу… ползу к нему и Тодду. Проползаю мимо ног Ангаррад, которая грустно переступает на месте и только твердит МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК МАЛЬЧИК-ЖЕРЕБЕНОК – опять и опять…

Я заставляю себя взглянуть Тодду в лицо… увидеть его все еще открытые глаза.

ВИОЛА, снова говорит Бен, поднимая на меня глаза… его щеки исчерканы дорожками слез…

Но они открыты, так широко открыты…

– Что? Что такое? – спрашиваю я.

Он отвечает не сразу. Приникает лицом близко-близко к лицу Тодда, вглядывается в него, потом переводит взгляд туда, где забыл свою руку – в куче снега на Тоддовой груди…

Ты… он снова замолкает, морщит лоб от нечеловеческой концентрации.

Я что? – слабо спрашиваю. – Я что, Бен?

Он поднимает на меня взгляд…

ТЫ ЭТО СЛЫШИШЬ?

Я моргаю… слышу свое собственное дыхание, грохот волн, вскрикиванья Ангаррад, Шум Бена…

– Что слышу?

Я ДУМАЮ…

Опять замолкает. Слушает.

КАЖЕТСЯ, Я ЕГО СЛЫШУ.

ВИОЛА, говорит, Я СЛЫШУ ТОДДА.

Он поднимается… уже поднимается на ноги с Тоддом на руках.

– Я его слышу! – кричит он ртом, поднимая своего сына в воздух. – Я слышу его голос!

Прибытие

«УЖЕ ХОЛОДАЕТ, СЫНОК, – прочла я, – и я не просто про то, что зима близко. Я начинаю беспокоиться за наше будущее».

Посмотрел на Тодда. Лежит, глаза не моргают, никаких изменений.

Но время от времени… его Шум то и дело открывается и впускает одно какое-нибудь воспоминание – как мы с ним впервые встретили Хильди… или про него, Бена и Киллиана, и там Тодд младше, чем я его вообще знала, и они втроем идут ловить рыбу на болота за старым Прентисстауном… и Тоддов Шум просто лучится счастьем…

А мое сердце бьется немножко быстрее – в надежде, что…

Но потом Шум угасает, и он снова молчит…

Я вздохнула и откинулась на спинку спакловского кресла под пологом просторной спакловской палатки рядом со спакловским костром – и все это вокруг спакловского каменного стола, на котором покоится Тодд… с тех самых пор, как мы привезли его сюда с пляжа.

Спакловское лекарство густо намазано на грудь, кожа под ним обожженная, в шрамах…

Но потихоньку исцеляется.

А мы… мы ждем.

Я жду.

Жду, вернется ли он.

Снаружи палатки нас окружало недвижное кольцо спаклов, их общий Шум образовывал что-то вроде щита. Бен говорит, это называется Конец Путей. Он сам здесь спал все эти месяцы, пока исцелялось его пулевое ранение… долгие месяцы, спрятанный от глаз живых, на самом краю смерти. Пуля должна была его убить, но не убила из-за вмешательства спаклов.

Тодд был мертв. Я знала это тогда и знаю сейчас.

Я видела, как он умирал… умирал у меня на руках, мне до сих пор от этого больно и страшно, и говорить об этом я не хочу…

Но Бен тогда насыпал много снега ему на грудь и быстро охладил – охладил эти жуткие ожоги, которые его парализовали, охладил и без того замерзшего Тодда, до смерти усталого Тодда, который до того дрался с мэром, и Бен сказал, Тоддов Шум, скорее всего, остановился, потому что Тодд привык не транслировать его наружу, сказал, что Тодд тогда, видимо, не умер, скорее выключился от шока и холода, и вот этот дополнительный холод от снега задержал его здесь, достаточно задержал, чтобы он не совсем умер…

Но я знала другое…

Он ушел. Не хотел, держался, как только мог, но ушел…

Я видела, как он уходил.

Но ушел, возможно, недалеко.

Может быть, я не дала ему уйти – может быть, мы с Беном… задержали его достаточно близко, и он просто не успел уйти совсем далеко…

Настолько далеко, чтобы не суметь вернуться.

УСТАЛА? – спросил, входя, Бен.

– Нет, я в порядке.

Я отложила мамин дневник, который читала ему каждый день все эти последние недели… надеясь, что он меня услышит.

Надеясь, что он вернется оттуда, куда ушел…

КАК ОН? Бен подошел поближе, положил ладонь ему на лоб.

– Так же.

Бен повернулся ко мне.

ОН ВЕРНЕТСЯ, ВИОЛА. ОН ПРИДЕТ.

– Будем надеяться.

Я ЖЕ ВЕРНУЛСЯ. А У МЕНЯ НЕ БЫЛО ТЕБЯ, И МЕНЯ НИКТО НЕ ЗВАЛ.

Я отвернулась.

– Ты пришел другим.

Это 1017 предложил использовать Конец Путей, и Бен с ним согласился. А поскольку от Нового Прентисстауна осталось только новое озеро у подножия нового водопада и единственная альтернатива была запереть Тодда в целительской на корабле, пока не прибудет новый конвой (мистрис Лоусон была обеими руками за этот вариант – она теперь, кстати, заправляла всем вообще… кроме того, что добровольно отдала Уилфу и Ли)… короче, я согласилась с Беном.

Он кивнул в ответ на мои слова и снова посмотрел на Тодда.

ДУМАЮ, И ОН ТОЖЕ ПРИДЕТ ДРУГИМ. Он ласково мне улыбнулся. НО Я, КАК ВИДИШЬ, ВПОЛНЕ СПРАВЛЯЮСЬ.

Я в последнее время наблюдала за Беном и гадала… – это правда оно, будущее Нового света? И каждый мужчина рано или поздно вот так же полностью погрузится в голос планеты… сохраняя свою личность, но впуская при этом внутрь и личности всех остальных… всех на свете, одновременно, добровольно, и спаклов тоже, делаясь единым с целым миром?

Нет, точно не все, я в этом уверена, – учитывая, какой драгоценностью для них было лекарство.

И потом есть еще женщины.

Бен вот думает, что у женщин Шум на самом деле есть, и если мужчины могут научиться выключать свой, то почему бы им не овладеть умением включать его?

Он даже интересовался, не хочу ли я попробовать.

Не знаю.

Почему нельзя просто жить – такими, какие мы есть? И что бы любой из нас ни решил, остальным с этим было отлично?

Как бы там ни было, вскоре у нас будет целых пять тысяч новых шансов проверить эти теории.

КОНВОЙ ТОЛЬКО ЧТО ПОДТВЕРДИЛСЯ, сказал Бен. КОРАБЛИ ВЫШЛИ НА ОРБИТУ ЧАС НАЗАД. ЦЕРЕМОНИЯ ПРИЗЕМЛЕНИЯ СОСТОИТСЯ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ ДНЯ, КАК И БЫЛО ЗАПЛАНИРОВАНО. Он многозначительно приподнял бровь. ТЫ ИДЕШЬ?

Я улыбнулась.

– Брэдли будет прекрасно представлять нас обоих. Ты-то сам идешь?

Он посмотрел на Тодда.

Придется. Мне нужно будет познакомить их с Небом. Я же теперь работаю каналом между поселенцами и Землей, нравится оно мне или нет. Он убрал волосы Тодду со лба. Но я вернусь сразу после мероприятия.

Я не оставляла Тодда с тех самых пор, как мы его сюда привезли, – и не оставлю, пока он не проснется. Даже ради новых поселенцев. Я даже мистрис Лоусон заставила прийти ко мне сюда, и подтвердить то, что мэр говорил по поводу лекарства. Она проверила его всеми возможными способами – да, все правда. Все наши женщины теперь здоровы.

А 1017 – пока нет.

Инфекция у него распространяется медленнее, и он не хочет принимать лекарство. Говорит, что предпочитает страдать от боли браслета, пока не проснется Тодд, – в память обо всем, что случилось… и что почти случилось… и о том, к чему мы все больше никогда не должны возвращаться.

Ничего не могу с собой поделать – радуюсь, что ему все еще больно.

НЕБО ХОТЕЛ БЫ НАНЕСТИ ВИЗИТ, сказал Бен, легко, словно уже прочитал Шум, которого у меня не было.

Нет.

ОН ВСЕ ЭТО ОРГАНИЗОВАЛ, ВИОЛА. ЕСЛИ МЫ ВЫТАЩИМ ТОДДА…

– Если, – перебила я. – Это у нас ключевое слово, правда?

У НАС ПОЛУЧИТСЯ, сказал Бен. ОНО СРАБОТАЕТ.

– Вот и хорошо. Значит, когда сработает, мы для начала спросим Тодда, желает ли он видеть спакла, из-за которого сюда угодил.

ВИОЛА…

Я улыбнулась, предотвращая новый виток спора, который у нас с ним уже был раз, наверное, десять. Спора на тему, как я до сих пор не могу простить 1017.

И возможно, никогда не смогу.

Я знаю, он часто ждет снаружи Конца Путей… спрашивает Бена, как там Тодд. Иногда я сама его слышу. Хотя вот сейчас, например, я слышу одну Ангаррад: хрумкает травой и терпеливо ждет вместе с нами своего мальчика-жеребенка.

НЕБО БУДЕТ ЛУЧШИМ ЛИДЕРОМ ДЛЯ ВСЕГО ЭТОГО, сказал Бен. МЫ И ПРАВДА МОГЛИ БЫ ЖИТЬ С НИМИ В МИРЕ. А МОЖЕТ БЫТЬ, ДАЖЕ В РАЮ, КОТОРОГО ВСЕГДА ХОТЕЛИ.

– Если мистрис Лоусон и конвой сумеют воссоздать лекарство от Шума, – сказала я. – Если прилетевшие мужчины и женщины не впадут в панику оттого, что аборигенный вид настолько превышает нас в численности. Если всем будет достаточно еды…

ПОПРОБУЙ НАЙТИ В СЕБЕ НЕМНОЖКО НАДЕЖДЫ, Виола, улыбнулся он.

Вот оно опять, это слово.

– Я этим и занимаюсь. Но сейчас она вся уходит на Тодда, без остатка.

Бен поглядел на своего сына.

ОН ВЕРНЕТСЯ К НАМ, ВИОЛА.

Я согласно кивнула, но на самом деле мы этого не знаем… Не знаем наверняка.

Но надеемся, да.

А надежда – штука удивительно хрупкая. И я до смерти боюсь ее потерять.

Поэтому я молчу. Сижу спокойно.

Жду.

И надеюсь.

ДОКУДА ВЫ УЖЕ ДОЧИТАЛИ? Бен кивнул на дневник.

– Снова почти до конца.

Он отошел от Тодда и сел в другое спакловское кресло, рядом со мной.

ЧИТАЙ ПОДРЯД. А ПОТОМ МЫ НАЧНЕМ СНАЧАЛА – ОТТУДА, ГДЕ ЕГО МА БЫЛА ВСЯ ПОЛНА ОПТИМИЗМА.

Он улыбался, и Шум был полон такой нежной, такой ласковой надежды, что я невольно и сама улыбнулась.

ОН ТЕБЯ УСЛЫШИТ, ВИОЛА. УСЛЫШИТ И ВЕРНЕТСЯ К НАМ.

Вот он, наш Тодд, на своем каменном столе, согретый огнем. Спакловое снадобье намазано на грудь, Шум то трепещет, то замирает на грани слышимости, словно почти забытый сон.

– Тодд? – прошептала я. – Тодд?

И взяла дневник.

И снова начала читать.

ЭТО ТАК? ЭТО ПРАВИЛЬНО?

Я моргаю и раз! – я уже в каком-то воспоминании. Вот как это, например… классная комната в старом Прентисстауне, еще до того как мэр Прентисс закрыл школу. Нам рассказывают, зачем поселенцы вообще сюда явились, начать с того…

А потом раз! – и в другом… где мы с ней, она и я, спим в заброшенной мельнице сразу после Фарбранча, и на небо высыпали звезды, и она просит меня уйти спать наружу, потому что мой Шум никак не дает уснуть…

Или вот с Мэнчи… с моим чудесным, расчудесным псом, когда он берет горящую головню в пасть и мчится зажигать пожар… пожар, который даст мне шанс спасти…

Спасти…

Ты здесь?

Ты здесь?

(Виола?)

Но бывают еще воспоминания о том, чего я никогда в жизни не видел…

Целые спакловые семьи в хижинах… в огромной пустыне, про которую я даже не знал, што она тут есть, на этой планете… Зато теперь, когда я прямо посреди нее стою, знаю, што она на другой стороне Нового света, так далеко, што и представить себе трудно, но я среди спакловых голосов и слышу, што они говорят… вижу их, понимаю, хотя язык совершенно не мой… и они знают про людей на другом краю планеты, знают о нас все, што знают те спаклы, которые рядом с нами, потомуш голос мира окружает его целиком, проникает во все уголки, и если бы мы только смогли…

Или вот я на вершине холма, а подле меня кто-то, чье лицо я вот-вот узнаю (Люк? Лез? Ларс? его имя тут, рядом, только руку протяни… но никак не достать), но я уже узнаю слепоту его глаз и лицо другого человека, мужчины… он стоит рядом и каким-то образом видит за него, и они забирают оружие у армии и закрывают всё его в шахте, запечатывают ее, и сами они охотно бы всё его уничтожили, но голоса вокруг хотят, штобы оружие лежало потихоньку тут, под землей, просто на всякий случай… на тот случай, если все пойдет не так, но зрячий человек говорит слепому, што нет, надежда все-таки, наверно, есть…

Или вот еще: я смотрю с холма, как над головой пролетает огромный корабль, больше целого города, и заходит на посадку…

И в то же самое время я смотрю на узкую кровать, и на ней играет младенчик-спакл, а из леса выходят люди… мужчины и тащат мать прочь, а малыш плачет, плачет… и тогда они возвращаются и хватают его и кидают на телегу, где уже много таких, и это воспоминание – оно не мое, а малыш… этот малыш – он…

А бывает и так, что просто темно…

…иногда нет ничего, кроме голосов, которые трудно расслышать… никак не дотянуться до них, и я один в темноте, и такое чувство, што я тут уже давно, очень давно и…

И я не могу вспомнить, как меня звать…

Ты здесь?

Виола?

И кто такая Виола, я тоже не помню…

Только што мне нужно ее найти…

Что она – единственная, кто меня спасет…

Единственная, кто действительно может…

Виола?

Виола?

«…мой сын, мой прекрасный сынок…»

Да!

Вот так!

Иногда посреди этой тьмы, посреди воспоминаний… посреди того, где теперь я… делаю то… што бы я там ни делал – иногда даже посреди миллионов чужих голосов, из которых состоит земля, и я иду по ней…

Иногда я слышу…

«…вот бы твой па был здесь, чтобы увидеть тебя, Тодд…»

Тодд…

Тодд…

Это я…

(ну, я так думаю…)

(Да…)

И голос… этот голос, который произносит слова…

«…можешь сколько угодно говорить свое «потомуш», я не буду к тебе придираться, честно…»

Это ведь голос Виолы?

Он…

(Он – это ты?)

Потомуш я в последнее время слышу его чаще, а дни идут… но – да, чаще, пока я лечу сквозь эти воспоминания, через пространства и тьмы…

Я слышу его чаще среди остальных миллионов…

«Позовешь меня, и отвечу…»

Я отвечу…

Тодд ответит…

Виола?

Это ты зовешь меня?

Продолжай меня звать, Виола…

продолжай, пожалуйста… продолжай меня спасать…

Потомуш ты с каждым днем все ближе…

Я тебя уже почти слышу…

Я тебя почти…

Это ведь ты?..

Это мы?

Это мы все сделали?

Виола?

Зови меня…

Продолжай меня звать…

А я буду продолжать искать тебя…

И найду…

Вот бьюсь об заклад, найду…

я найду тебя, Виола…

продолжай звать меня, Виола…

Потому што я иду.

Вот я.

Снег отпущения

Если бы не Уилф, у меня бы не вышло.

– Назад! Назад, на корабль! – проорал он.

У него в Шуме я видел белизну, одну только белизну вокруг, густой, наметающий сугробы, ворвавшийся в мир, будто какой-то кошмар, и мигом заполнивший небо и землю. Стыдно сказать, но я ударился в панику, потому что, вот честно, это как будто ты снова ослеп… слишком похоже. А потом Уилфовыми глазами я увидел длинную полосу красного на снегу… слишком широкую и глубокую, чтобы оставивший ее человек был еще жив.

– Я тебя держу, – он схватил меня за руку и потащил.

Быстро, слишком быстро, но у него и Шум был весь всмятку, весь кувырком, чтобы мне за ним нормально следить, так что я упал и до половины ушел в снег.

Но Уилф не дал мне разлеживаться.

– Б’жим, Ли. Уб’раемся отседа.

– Брось меня, – выдохнул я. – Беги, помогай остальным. Со мной в такую погоду только и мороки…

– Никак, Ли, не пойдеть…

И снова раздался рев.

Чудовище, чем бы оно там ни было, зашло на второй круг.

Уилф больше ни слова не сказал, а подхватил меня под мышки, вздернул на ноги и поволок дальше даже без помощи Шума, на одной только мускульной силе. Я почти ничего не видел, только то, что видел Уилф – белый снег, всё… потом еще снег и еще белый.

Рев еще раз разрезал картинку пополам, почти сразу за нашей спиной, на ужасной, невозможной высоте. Шум его не говорил ни о чем – только как ему хочется всех нас убить. Уилф втащил меня с разбегу в какую-то расселину – все равно прятаться было больше негде, да и тут, честно говоря… Нам оставалось только слушать топот чудовищных ног, несущийся к нам на страшной скорости…

Несущийся мимо…

Потом вдалеке раздался одинокий человеческий крик…

…оборвавшийся резко и как-то посреди звука.

– Надо им помочь, – сказал я.

– Да, – сказал Уилф, и его Шум пошел вихрями.

Мы стартовали от корабля посреди ясного дня. Нам вообще не должно было встретиться ничего хоть сколько-то опасного… Ну, увидел Уилф, что надвигается буря; ну, решил вернуться… но тут тучи как налетят, ветер как захлещет среди голых деревьев – что твой ураган… мы даже скарб свой собрать не успели.

А с бурей пришло еще и вот это.

У Фостер было ружье, но ее поймали первую. Тоже кричала, а потом враз перестала. Остальные бежали, пробовали добраться до корабля, но вокруг так мело, что все просто-напросто ослепли, не хуже меня.

У себя в Шуме Уилф думал про оружие, каким укомплектован всякий уважающий себя корабль-разведчик.

– Надо попытаться, – кивнул я.

– Ать.

Он снова схватил меня под руку, и мы снова побежали, огибая деревья и камни. Рев шел, казалось, со всех сторон сразу. Где-то в панике кричали люди, растерявшиеся в этой адской белизне… Я совершенно представления не имел, где сейчас может быть корабль, зато, видимо, имел Уилф, потому что в его Шуме внезапно возникла темная тень нужной формы, прямо по курсу.

Возле шлюза кто-то стоял, размахивал дико руками – Миккельсен.

– Скорее! – донеслось до нас.

– Оружие? – выдохнул Уилф, вваливаясь по маленькому трапу на корабль.

– Готовим, – крикнула из рубки Коллиер; руки у нее так и порхали над экранами, пытаясь отследить остальных, кто остался снаружи, с помощью инфракрасного видения.

– Фостер, Чжан и Стаббс мертвы, – сказала она плоским, безжизненным голосом; пальцы зависли над неподвижными телами на мониторах – тепло рассеивалось, красное таяло, постепенно превращаясь в синее.

На разных экранах основного дисплея еще две фигуры мчались сломя голову в противоположных направлениях. Компьютер определил их как Фукунагу слева и Джефферсон справа. Мы все в ужасе увидели, как исполинская синяя тень, раза в три выше Джефферсон, восстала из снега прямо за ней, схватила маленький оранжевый силуэт, подняла над землей и разорвала пополам…

– Господи Иисусе, – простонал Миккельсен.

– Заряжаю, – сообщила Коллиер от панели управления.

– Да что это вообще за штука? – спросил я.

– А где Доусон? – перебил Уилф; его Шум обшаривал все экраны один за другим.

Доусон нигде не было видно, ни живой, ни мертвой.

– Оно идет за Фукунагой! – вскрикнул Миккельсен.

Темно-синяя тень, слаборазличимая в инфракрасном спектре, словно температурой она не слишком отличалась от окружающей среды, оставила в покое мертвую Джефферсон и стремительно промчалась через один экран… потом через другой. Фукунага была здоровая и сильная, но ей уже под семьдесят. Эту дрянь ей никак не перегнать…

– Ракеты готовы, – Коллиер откинула шторку, под которой пряталась кнопка пуска. – Цель…

– Стой! – вмешался Уилф. – Там люди!

По всем экранам маленькие фигурки – оранжевые в тепловизоре, но не такого яркого оттенка, как бегущая Фукунага, – поднимались из-под снега. Пять… десять… двадцать. Целые шеренги их возникали прямо из ниоткуда.

Среди них была одна ярко-красная личность. Компьютер определил ее как Доусон.

– Спаклы? – не веря своим глазам спросил Миккельсен.

– Невозможно, – возразила Коллиер. – Нам же сказали…

– Ч’дище уходит, – подал голос Уилф. – Ч’дище валит.

Громадная синяя тень перестала преследовать Фукунагу и исчезла в лесу. Рев снаружи затих в отдалении.

Некоторое время мы молчали, пыхтели, таращились в экраны, не веря своим глазам.

– Это вот что сейчас было? – выразил я, наконец, всеобщее недоумение.

– Хтой его знат, – сказал Уилф и посмотрел на ведущий из корабля трап (в Шуме Миккельсена я видел, как нахмурен его лоб). – Но еж’ли ответы есть, я хочу их получить.

Это должно быть пустое место – так нам сказали несколько спакловых групп, встреченных по дороге, – снег и пустота… земли, лежащие за тайгой. Последний рубеж живой природы перед ледяным щитом, сковавшим северный полюс планеты.

Негостеприимный, не пригодный для жизни край, дальше – ничего.

Зачем нас вообще сюда понесло?

Да просто так.

Самые первые поселенцы Нового света так и не стали ничего толком исследовать и вынужденно – из-за войны, лишений и собственной непроходимой глупости – держались длинной реки, бежавшей от заброшенного Прентисстауна на западе, через Убежище и до не менее заброшенного Горизонта на восточном океане.

А то, что кругом лежит целый огромный мир… Населенный, между прочим, расой существ, с которой мы успели ввязаться в войну не однажды, а целых два раза (из-за собственной непроходимой глупости… я о ней уже говорил?).

Первую войну я не особо застал – недостаточно стар для этого.

А вторую застал куда больше, чем хотелось бы.

Зато много чему научился, да. Мы все много чему научились. Снова жить, например. Принимать помощь, когда она нам нужна… то есть с самого окончания второй войны – примерно всегда. Делить планету с целой нацией спаклов… да и с другими себе подобными тоже, особенно когда новая волна поселенцев проснулась и открыла для себя Шум, по большей части уничтоженную цивилизацию своих предшественников, ну и, так, в целом, мир, который пришлось восстанавливать практически с нуля.

Однако те, кто уже был здесь с самого начала, тоже в некотором роде проснулись и открыли для себя много интересного. Лично меня ослепило спачье оружие, и последнее, что я видел, были знакомые и небезразличные мне люди, от этого самого оружия умиравшие. Если война – дело трудное (а это так, воистину и аминь), то после нее наступает время не менее трудное, просто по-другому. Но все мы делали что могли. Я сам делал что мог. Я научился видеть через чужой Шум – в основном, конечно, через Уилфов, но иногда и через спакловский… Шум тех спаклов, которые нам помогали. И когда я смотрел их глазами, я всякий раз невольно думал, что, наверное, между нами гораздо больше общего, чем мы думаем… и вообще все не так уж плохо – что надежда действительно есть.

Иногда. Да.

А тем временем восстановление мира шло своим чередом. Новые дома для новых людей, перестройка разрушенных – для старых, и вообще все как-то лучше со второй попытки.

Но случались и всякие «иногда». Да, были проблемы, но люди над ними работали… люди старались. Хотя некоторые мои друзья… Некоторым так и не удалось разглядеть то хорошее, что эти перемены с собой принесли, потому что…

Да. Короче, новые корабли приземлились, новые поселенцы пробудились, людей разом стало в пять раз больше, чем ты вообще в жизни видел. Уровень Шума… Вы мне не поверите. Мы с Уилфом помогали чем могли, спустили большую часть нашей военной артиллерии в затопленную шахту (хотя лично я спорил, что ее нужно просто взять и уничтожить, всю, подчистую), расчищали завалы, сажали озимые, объясняли свежепроснувшимся мужчинам и мальчикам, как облегчить себе жизнь с Шумом.

Работа на износ. Без конца и краю. Но оно того стоило.

Правда, когда кто-то из новоразбуженных предложил исследовательскую экспедицию, я ухватился за эту идею обеими руками. И Уилф тоже, хоть его жена была и не особенно счастлива отпустить его из дому на целый месяц.

Нас полетело десять человек. Я, Уилф, Коллиер, которая была смотрителем на одном из кораблей и нашим главным пилотом. Миккельсен, антрополог – ему не терпелось познакомиться с другими спакловскими племенами, которых мы наверняка встретим по дороге, и чему-нибудь у них поучиться. Доусон, Стаббс, Чжан и Джефферсон – агрономы и экологи; эти надеялись найти местные источники пропитания, способные помочь нам выжить. А Фостер и Фукунага были, я так смекаю, вроде нас с Уилфом: рабочие лошадки, до смерти соскучившиеся по отпуску. Они просто хотели посмотреть, что там вообще есть, в этих дальних краях. Нам повезло быть выбранными в эту экспедицию – новый Совет нас выбрал… хотя признаю, у нас с Уилфом была, гм… некоторая протекция.

Прежде чем мы улетели, один мой друг, который остановил войну, говорил с лидером спаклов – они зовут его «Небо», – и тот проложил нам дорогу: послал сообщения, что нам надо помогать, где бы мы ни приземлились на своем разведчике.

Если спросите меня, это самое меньшее, что он мог сделать.

В общем, мы отправились в эту свою экспедицию, исследовать – взяли курс на север и полетели, куда сможем. Над горами, над долами, над системой связанных озер, которых глаз человеческий никогда не видывал, над лесами, такими обширными, что даже с воздуха им конца-краю не видать. Садились во всяких местах, встречали всяких спаклов, зверей всяких новых видали, но все ломили и ломили себе на север.

– И когда же мы остановимся? – спрашивали мы себя.

– Вестимо, когда до конца доберемся, – отвечали мы себе.

Вы в безопасности, показал нам спакловский лидер у себя в Шуме. Снег отпущения ушел.

– Снег чего? естественно переспросил Миккельсен.

Перед нами толпилось человек трид… ну, то есть несколько десятков спаклов по меньшей мере, и Доусон с Фукунагой с ними, целые и невредимые.

Вот убей бог не понимаю, откуда они так ловко повылезли разом.

– Ты в п’рядке, Конни? – спросил Уилф Фукунагу.

Она зажимала себе рот рукой, борясь со слезами, – но кивнула. Уилф обхватил ее за плечи. Подошла Доусон и обняла их обоих.

Люди вообще часто клубкуются вот так вокруг Уилфа. Есть у них такая склонность.

– Четверо погибли, – сказала Коллиер вождю спаклов, явно выискивая, на ком бы сорвать зло. – Что за черт это был? Нам же говорили…

Мы сожалеем о вашей утрате, показал он, и, самое странное, по нему было ясно, что говорит он чистую правду. От этой чуткости мы все аж примолкли. Они словно передавали это ощущение потери между собой, от одного к другому.

А потом случилось странное. Мой Шум затопил хор спакловского Шума, но совсем по-новому – никогда раньше это так не выглядело. Там были краски за пределами любых красок, звуки и формы, представлявшие собой чистое чувство, и я плыл во всем этом, вращался в нем…

И – пропало.

Вокруг воцарилось молчание. Коллиер, Фукунага и Доусон – три человеческие женщины из шести, которые отправились в экспедицию, – ошеломленно уставились на нас.

– Что это было? – пролепетала Фукунага. – Все как-то… замерли.

– Я чувствую… – Миккельсен таращился на свои руки, словно ему вдруг выдали новые. – Я чувствую себя другим.

– М’ньше п’чальный, – кивнул Уилф, хотя, судя по всему, он этому не сильно обрадовался.

Но вообще-то он был прав. Я и сам ощущал себя так же – словно частица бремени вдруг снялась с моих плеч… как будто спаклы ее забрали.

Пожалуйста, пойдемте, сказал вождь спаклов. Уже почти ночь. Погода меняется. Вам понадобится укрытие.

– Я лучше на корабле пережду, если честно, – поежилась Коллиер.

– Нам надо пойти с ними, – возразил Уилф; в его Шуме проглянула странная такая нота… которая хотела что-то о чем-то разузнать. – Да, надо.

И как обычно бывает, когда Уилф что-то говорит, на том и порешили.

Они вели нас куда-то под падающим снегом.

Мы было решили, что мы пойдем обратно, в лес, к спакловским хижинам, которые мы каким-то образом проглядели на сканерах, – потому что к северу от тайги не было вообще ничего. Это правда был последний рубеж чего бы то ни было перед полным ничем – перед бесконечностью снега, которая тянулась на сотни и сотни миль до самой маковки планеты, а дальше, на той стороне, снова постепенно сходила на нет. Мы так мало об этой местности знали, что были даже не в курсе, лежит эта шапка льда на океане или на материке… или на том и другом сразу.

Но туда-то сейчас и направлялись спаклы.

– Вы мне не поверите, – твердила Доусон (голос так до сих пор и позванивал от шока). – Вы мне просто не поверите.

Больше мы ничего из нее так и не вытянули. Спаклы продолжали манить нас дальше, неторопливо, словно бояться было решительно нечего, никакого тебе черт знает какого великана, который вылез вдруг из лесу и перебил половину команды.

– Что это было такое? – спросил я у ближайшего ко мне спакла… но ее Шум (это была она) просто снова показал, как тень исчезает в лесу.

Она говорила «не надо бояться». Гм.

И снова будто кусочек страха утек из меня прочь, исчез из моего собственного Шума…

Уилф что-то такое неопределенное хмыкнул – дескать, не убедили вы меня, – но больше ничего не сказал.

Они вели нас в пустоту, не обращая никакого внимания на продолжавший валить снег. Лишайники, которыми поросла их кожа, были самые густые, какие я вообще видел у спаклов, но все равно гораздо тоньше нашего снежного обмундирования – а ведь я даже в нем уже начинал мерзнуть.

– Люди тут выжить не могут, – попробовала объяснить им Коллиер. – У нас с акклиматизацией хуже…

Но вождь спаклов просто показал: Мы здесь.

Кто его знает, к чему…

В боку снежного сугроба – совершенно такого же с виду, как и любой другой: вчера не было, сегодня есть, ветром надуло… – обнаружилось небольшое норообразное углубление. Спаклы устремились прямо туда и пропали из виду, просто скрылись под снегом. Доусон, ни слова не говоря, последовала за ними.

Пятеро оставшихся людей переглянулись.

Война давно кончилась. Со спаклами мир. Другие спаклы уже не раз оказывали нам помощь в этом северном путешествии, так что…

Но нет, мы все-таки вдруг заколебались.

Что-то здесь было не так… по-другому.

– Можно и п‘смотреть, п’чему нет, – пожал плечами Уилф и посмотрел на Коллиер. – Гл’вное, всегда знать, где выход.

И мы двинулись вслед за последним спаклом в эту… дверь. За ней оказался ледяной коридор, он весь сиял, словно подсвеченный изнутри. Мы шли вниз, а лед все длился и длился… даже после той отметки, где мы по-всякому должны были упереться в землю… или в камень, залегающий под всем этим снегом.

– Наверняка замерзшее море, – прокомментировал сзади Миккельсен.

– Так близко к лесу? – усомнилась Фукунага (она шла перед Уилфом, а он вел за руку меня).

– Мн’го чего мы не знаем об этой планете, – пробормотал Уилф почти что себе под нос.

– И о тех, кто на ней живет, – отозвалась впереди Коллиер, а я увидел Уилфовыми глазами, как настороженно она наблюдает за возглавлявшими процессию спаклами.

– Если бы они что-то против нас замышляли, мы бы это увидели, – сообщил я очень тихо.

– Я в курсе, – сказала она, но как-то не слишком расслабленно.

Спаклы нас, понятное дело, тоже слышали, но, кажется, ничего не имели против. Я и сам, к собственному удивлению, не особенно напрягался – как-то меньше, чем по идее следовало бы. Почему – ума не приложу.

– Ух ты ж! – поделился Уилф.

Плоская часть коридора вдруг вывела нас в просторное помещение, почти пещеру. Стены все озарял тот же непонятный свет, а пол покрывали вперемешку… вроде бы меха и густые лишайники. Огромный стол красовался посередине – похоже, тут встречались, ели, обменивались всякой всячиной… на нем были всякие вещи – может быть, товары – и еда. В каждой стене были проемы, и коридоры вели от них в новые ледяные пещеры и дальше, неизвестно куда.

И здесь и там в тех пещерах были спаклы – сотни и сотни спаклов, связанных между собой Шумом, приветствующих нас с такой абсолютной и нерушимой безмятежностью, что…

Господи, это было самое мирное место, какое я только в жизни видел.

Спаклы покрыли здесь все стены чем-то типа выделений, которые еще сильнее понижали температуру окружающего льда, делали его тверже и не давали таять. Судя по тому, что я сумел различить у них в Шуме, система пещер тянулась по меньшей мере на милю под поверхностью ледяной пустыни. Снаружи, в лесу, они охотились, а еще глубже, чем мы находились сейчас, там, где лед истончался, имелись большие дыры, через которые они ловили рыбу. Те самые выделения давали еще и свет, на который мы сразу по входе обратили внимание, – его хватало для выращивания разных приспособленных ко льду зерновых (в расположенных еще дальше пещерах) и даже для целых стад забавного кроликоподобного зверька – их излюбленной пищи.

Им они нас и накормили. Врать не буду, очень вкусно.

Всё здесь было хорошо. Их местный Шум – просто какое-то чудо покоя и мира. Наша группа звучала горем – по друзьям, которых мы потеряли, но, по крайней мере, у меня, у Уилфа и Миккельсена его словно что-то отодвинуло… не давало приблизиться, не давало причинить настоящую боль.

И мне было слишком спокойно, чтобы против этого возражать.

– Мы даже не знали, что вы вообще тут есть, – сказала Коллиер главному спаклу, по мере сил игнорируя волну жалости, которую наши женщины неизменно вызывали у них – как же так, у бедняжек совсем нету Шума… – Наши сканеры вас не показывали, а ни одна другая группа нам ничего не сказала.

Не вся Земля говорит одним и тем же голосом, показал вождь. Почти, но не вся.

Коллиер нахмурилась.

– Не понимаю.

– Ать тоже не ‘собо, – Уилф откусил еще этого снежного… кроликоида.

Вождь помолчал, подбирая слова, – он, очевидным образом, нашего языка не знал и учил его прямо на ходу, из Шума, прямо по мере говорения… и показал Мы… опять помолчал, ища годную формулировку. Самодостаточны?

– Это заметно, – кивнул Миккельсен, еще раз окидывая взглядом пещеру.

Множество спаклов занимались своими обычными делами. Кто-то с ненавязчивым любопытством глазел на нас, но большинство просто тихо сновало из комнаты в комнату. И в каждом их действии была спокойная, безмятежная целеустремленность.

– Здесь все такие… – Фукунага тоже оглядела комнату.

– Расслабленные? – подсказала Коллиер.

– Умиротворенные, – уточнила Фукунага.

А это проблема? – спросил спакл. Потому что я вижу… смятение в ваших голосах. Он мельком глянул на Коллиер. У тех из вас, кто их имеет.

– Наши друзья погибли, – та на мгновение вспыхнула гневом. – Нет, то есть мы очень благодарны, что вы отогнали эту тварь, чем бы она там ни была… Но теперь я бы не отказалась получить хоть какие-то ответы.

– И я тоже, – встрял Уилф. – Спасибо за корма, но ать желаю послухать, что енто такое повылезло из лесу. Так что, д’вайте.

И спаклу впервые стало неуютно.

Снег отпущения, показал он.

– Ну, раз вы так говорите, – милостиво кивнул Уилф и отхлебнул чего там у него было.

Спакл обвел нас всех взглядом, и у него в Шуме я увидел, как мы ответили ему тем же. Фукунага смотрела опустошенно и холодно. Доусон до того в шоке, что она покачивалась и напевала какую-то мелодию, вяло ковыряясь в еде. Коллиер злилась и делалась все злее с каждой минутой – она хотела знать и собиралась добиться этого.

Зато Миккельсен за едой выглядел невыразимо спокойным, словно и не видел только что, как умерли четверо человек. Стыдно сказать, но и я чувствовал себя почти так же хорошо. По физиономии Уилфа ничего прочитать было нельзя – но она у него всегда такая, без вариантов.

И все же… своим спокойствием мы подозрительно походили на окружающих спаклов.

Но тут вождь открыл нам свой Шум и принялся показывать про этого Снеготпущения…

– Ты во все это веришь? – прошептал я Уилфу уже из постели – спаклы сделали нам постели, да.

Буря снаружи уже совершенно распоясалась, и спаклы предложили заночевать у них, пока она не пройдет. Нам отвели небольшую пещеру – там было тепло благодаря таинственной системе обогрева, изобретенной спаклами… хотя и не настолько, чтобы человек решился снять варежки.

– Не ‘верен, – хмыкнул Уилф, но я-то видел, что у Шума его сна ни в одном глазу и он только и делает, что думает, думает…

– Это ведь возможно, как думаете? – по другую сторону от меня спросила Коллиер.

– Ентот мир, – поделился Уилф. – Он б’льшой.

– Вот уж правда, – буркнула Коллиер.

Миккельсен уже давно храпел в дальнем углу, спокойный, как мало что другое на свете. Фукунага сидела отдельно, поодаль от нас, спиной, и молилась. В другом углу продолжала мурлыкать что-то Доусон. С тех пор как все случилось, мы так и не сумели ничего из нее вытянуть. Да оно, в общем, и понятно. Чжан был ее мужем, и он сейчас лежал в снежной могиле в нескольких сотнях футов отсюда, в ночи.

– Но ты думаешь, что они сказали нам не все? – спросил я у Коллиер.

В Шуме у Уилфа она нахмурилась.

– Ты этого, скорее всего, не видишь, – она покачала головой, – потому что твой Шум тебе не дает. Сам себя-то он видеть никак не может.

– Ты о чем сейчас?

– Трудно описать, но больше всего похоже на… отсутствие.

– О’сутствие? – хрюкнул Уилф.

– На пустоту. Как будто что-то должно быть, а его нет. Когда-то оно там было, но сейчас пропало, – она перевернулась на спину и уставилась в потолок. – Не могу объяснить. Эти спаклы не похожи на всех остальных, каких мы встречали до сих пор. Ваш Шум сейчас стал похож на их.

– Гм, – призадумался Уилф.

– Возможно, это имеет какое-то отношение к этому… Снеготпущеннику.

– И не могу сказать, что мне от этого очень хорошо, – сварливо вздохнула Коллиер.

Снег отпущения, по рассказам спаклов, был такой… злой бука, от которого они веками не могли избавиться. Некий хищный, обитающий в снегах вид, который каким-то образом научился вынюхивать жертв по самому их темному Шуму, по частицам страха, ярости, паники. То есть по тому, что громче всего орет, когда такая тварь тебя преследует. Чем больше добыча боится, тем ярче оно светит Снеготпущению – прямо что твой маяк.

На протяжении многих поколений местные спаклы учились прятаться от этого чудища – не только физически, под снегом, но и в Шуме тоже. Вот это и была та странность, случившаяся со мной, Уилфом и Миккельсеном, когда нам вдруг стало гораздо лучше. Наши гостеприимные хозяева открыли способ удалять из своего Шума страх и гнев и тем самым делаться незаметными для Снегоотпущенника. С дополнительным бонусом: их жилище реально было одним из самых тихих и мирных мест на этой планете – очень Шумной планете, если вы понимаете, о чем я.

– Однако трое из четверых убитых им были женщины, – сказала Коллиер вождю. – У них Шума вообще не было.

Тут ее снова обдало приливом общей жалости по поводу отсутствующего Шума.

– И будьте добры заткнуться на этот счет, сию же минуту! – рявкнула она, вскипая.

Боюсь, это только сильнее смутило Снег отпущения, показал вождь. Он – все-таки животное, а ваши тела гораздо теплее наших, их проще почуять. Он почти наверняка не понял, что вы за зверь такой, но услышал, что вы бежите и кричите, хотя и не говорите голосом…

– П’чему вы его не убили? – поинтересовался Уилф.

Мы все время пытаемся, показал спакл и на этом умолк.

Но я снова почувствовал, как уходит страх, и когда Коллиер выдала:

– Что-то не больно вы и пытаетесь, черт вас всех побери! – меня аж передернуло от такой грубости.

– Они к этому привыкли, – сказала она сейчас, – вот в чем все дело. Они так присмирели из-за этой постоянной ампутации страха и злости, что им уже лениво его убивать.

– А может, это вообще симбиоз, – вставила Фукунага, оборачиваясь к нам.

– Пр’сти, Конни, – пробурчал Уилф, думая, что мы помешали ей молиться.

– Я все равно уже закончила, – отмахнулась она. – Но Коллиер вообще-то права. Они чего-то недоговаривают, и это действительно может быть такой своеобразный симбиоз.

Она печально посмотрела на нас в этом тусклом люминесцентном свете.

– У них есть причины практиковать это миролюбие, и эта тварь снаружи заботится, чтобы оно оставалось так и дальше. Для этого есть разные способы.

Некоторое время мы молчали, пока Коллиер снова не открыла рот.

– Ты что же, хочешь сказать…

Она не закончила.

– Что? – не выдержал я. – О чем ты?

– Ну, они же не могут все быть такими спокойными, – сказала Фукунага. – И животному нужно что-то есть.

– Но не м’гут же они приносить жертвы, – возразил Уилф. – Или м’гут?

Я попробовал об этом подумать, но мой Шум как-то туманился и сбивался, стоило мне только подойти к этой мысли. Какое-то чувство принималось твердить, что нет, все хорошо, все в порядке. Странное, противоречивое ощущение. Мне было отлично и одновременно досадно, что эта отличность чему-то мешается.

– Мы никакой угрозы у них в Шуме не видели, – сказал я. – Никакой вообще. Нельзя вот так взять и начать их обвинять…

– А я никого и не обвиняю, – сказала Фукунага. – Да и угрозы никакой, если что, не будет, правда ведь? Ну, погрустят они немного, а потом просто удалят грусть, и дело с концом.

– Но спаклы же не такие! – вскипятился я. – Они нам всю дорогу помогали. Небо сказал им…

– Эти спаклы с Небом контакта не поддерживают, – напомнила Коллиер. – Они самодостаточные, не забыл?

– И если это правда, – подхватила Фукунага, – тому, возможно, есть причины. Может быть, никакие другие спаклы не хотят иметь с ними дела.

– Вдруг их изолировали? – добавила Коллиер.

– Все это из пальца высосано, – помотал головой я. – Случилось ужасное, но вы просто не можете…

– Они нам врут, – подала голос Доусон из угла. – Думают, я не вижу. Но я вижу.

Она отвернулась, снова уткнулась носом в стену и замурлыкала свою музычку.

– Доусон, возможно, права, – кивнула Коллиер. – Эти дыры у вас в Шуме… и то, как они постоянно блокируют его, удаляя все негативное. По самой меньшей мере, здесь есть что-то такое, о чем мы знать не должны.

– Но не жертвы же! – воскликнул я. – Они нас спасли!

– Агась, – медленно проговорил Уилф. – Енто пр’вда.

Он обхватил себя руками.

– Но мне не нр’вится, когда мой Шум вынимають, мне о том не сказав, – он посмотрел на Коллиер, потом на Фукунагу. – Др’паем, что ль?

– Как только будет возможность, – сказала Коллиер.

Фукунага согласно кивнула.

– Должен признать, – заявил Миккельсен назавтра утром, – никогда я еще так не высыпался, – он ухмыльнулся. – А я знаю, о чем говорю – шестьдесят семь лет однажды проспал.

Спал сегодня он один. Остальные – кроме Доусон, которая так и гудела всю ночь в углу, – проговорили до утра, но ни к каким реальным выводам так и не пришли. Нет, вы подумайте, какая ирония: я, у которого причин доверять спаклам было меньше всего (после того как они меня глаз лишили), активнее всех их защищал. Ну да, странноватое здесь у них место, но наверняка же есть и другие причины тому, что эта группа не связана с единым голосом расы. Может, погода, может, образ жизни, может, наконец, банальная дальность расстояний – кто его знает.

Ответов никто не знал, но все решительно хотели убраться отсюда как можно скорее.

Кроме, по всей видимости, Миккельсена.

– Да чего вы так заторопились-то? – возмутился он. – Такие потрясающие люди эти спаклы! – он поудобнее устроился на постели. – Я хочу остаться.

– Остаться? – подозрительно процедила Коллиер.

Шум Миккельсена имел в виду отнюдь не короткий визит. Он…

– У нас же исследовательская экспедиция, так? Ну, так именно этим вот исследователи и занимаются. Они знакомятся с новыми племенами, налаживают контакты, ищут с ними общий язык. Нивелируют разницу.

– Тут у них чтой-то не так, – напомнил Уилф.

– И ты выбрал это игнорировать, потому что они внушили, будто ты хорошо себя чувствуешь, – объяснила Миккельсену Фукунага.

– Я вообще-то взрослый человек, Конни, – он наконец-то нахмурился. – И могу самостоятельно принимать решения.

– Основанные на показаниях одурманенного Шума, – кивнула Коллиер. – Ага. Самое оно.

– Это лучше решений, основанных на страхе, – огрызнулся Миккельсен.

Буря кончилась, сказали с порога. Утро ясное.

В дверях стоял вождь спаклов.

И снова я почувствовал, как мой Шум стал теплее и легче. Всякое беспокойство оставило меня. Я больше не хотел ни с кем спорить. Более того, я абсолютно понимал, почему Миккельсен так захотел остаться. Какая великолепная идея, между нами! Эти спаклы – такие отличные ребята на самом деле…

– Нам нужно идти на корабль, – твердо сказала Коллиер.

Я удивился, словно мне в рожу выплеснули стакан холодной воды. Даже у Уилфа Шум как-то обалдел. Фукунага и Коллиер с опаской смотрели на нас: ампутация страха, очевидным образом, не действовала на тех, у кого Шума и так не было.

Что в итоге, видимо, и спасло нам всем жизнь.

Я покажу дорогу, сказал вождь спаклов.

Разумеется, они не могли нас отпустить, не нагрузив под завязку припасами для дальнейшего пути.

– Откормить нас на поживу своему синему богу, – проворчала Коллиер.

– Разжигание межнациональной ненависти и этноцентричный бред, – припечатал Миккельсен, но таким счастливым голосом, что прозвучало это абсолютно чокнуто.

Лично я не знал, что и думать. Уилф тоже, из-за чего я – и вероятно Фукунага с Коллиер – чувствовали себя еще больше не в своей тарелке. Доусон тащилась в хвосте, все еще жужжа.

Спакл привел нас назад, ко входу. Вслед неслись самые теплые пожелания остального племени. Вождь толкнул глыбу льда, и та качнулась наружу, как заправская дверь.

Ясное чистое утро нас почти ослепило; солнце отражалось от бесконечной белой равнины. Все немедленно надели солнечные окуляры, и через их Шум мой мир тоже смеркся до вполне приемлемого уровня. Белизна обнимала весь мир, и только далеко, совсем на горизонте темнели деревья лесной опушки. Корабль ждал где-то там, в лесу.

Наш билет домой. Правда, домой нам придется возвращаться с четырьмя трупами… которые еще предстоит забрать по пути. Перспектива эта не радовала даже Миккельсена с его нынешним радужным расположением духа.

– Мы сами доберемся, – сообщила спаклу Коллиер (не то чтобы агрессивно, но тон ее к диалогу точно не приглашал). – Благодарим за вашу доброту.

Но это очень далеко, показал удивленный спакл. Вы можете легко заблудиться…

Коллиер показала небольшое устройство.

– Навигатор. Мы пойдем прямой дорогой к кораблю.

– Нет, я реально не понимаю, зачем нам вообще уходить, – поделился Миккельсен, жуя какое-то сушеное мясо из выданных нам с собой припасов.

Я должен пойти с вами, для защиты, показал спакл. Снег отпущения обычно не нападает при ясной погоде, но я могу помочь вам успокоить голоса…

– Ты не можешь помочь мне успокоить мой, – холодно возразила Коллиер. – И вообще мы пошли. Не будем терять время.

Но…

– Они думают, вы собираетесь нас в жертву принести или типа того, – счастливо сообщил Миккельсен с полным ртом. – Когда дураку понятно, что в такой прекрасный день ничего подобного произойти просто не может.

Шум спакла аж встряхнуло.

Вы думаете, мы хотим сделать – что?

Последовало молчание… и назвать его просто «неуклюжим» было бы гнусным приуменьшением.

– То, что вы тут делаете, странно на нас д’йствует, – сказал, наконец, Уилф и ткнул пальцем в Миккельсена. – Вот ентот кроток аки г’лубь, а вон она – он показал на Коллиер, – свирепеет, что твой волк, – он сурово нахмурил брови. – А они не волки и не голуби.

Мы нашли способ жить здесь, Шум спакла завибрировал небывалым возмущением. Способ, усовершенствованный поколениями. Он дает нам спокойную, довольную жизнь, и подобной нет больше нигде в голосе…

– С которым вы никак не связаны, – подхватила Коллиер. – Как будто вам есть что скрывать.

Спакл гордо выпрямился.

Мне жаль… нам всем жаль, что наши обычаи так на вас повлияли. Мы с такими созданиями, как вы, незнакомы, но мы признали в вас братьев, несмотря на немоту некоторых…

– Никакая я вам не немая, – отрезала Коллиер.

И вы отвечаете на наше признание гневом, подозрениями, обвинениями и неблагодарностью.

Он перебирал слова, выуживая их прямо из нашего Шума, так что формулировки получались донельзя точные.

– Четверо из нашей команды мертвы, – вмешалась Фукунага, гораздо тише, но не менее твердо и… испуганно, чем Коллиер.

Доусон дрейфовала с краю – таращилась в горизонт… бог знает, что она там видела, а Миккельсен грыз свое мясо, как дитя – конфеты, и ни на что вокруг внимания не обращал.

В этом мы совершенно не виноваты, показал спакл. Виноваты вы – явившись в наши земли без понятия о том, какие опасности вас тут поджидают.

– Да о вас же сроду никто не слышал! – Коллиер уже почти орала. – Никто не знает, что вы здесь! Как так вообще получилось, что…

Полагаю, я услышал достаточно.

– Снег идет, – рассеянно сообщила Доусон.

Все обернулись.

Небо с северной стороны, над ледяным горизонтом, утратило синеву. Тучи стремительно собирались – в точности как вчера… Словно бежали бегом.

Именно тогда из дальнего леса и донесся первый рев.

Это вы его призвали, показал спакл. Вы, своим гневом…

– Своим гневом? – язвительно осведомилась Коллиер. – Оно не может меня слышать, не забыл?

Но спакл ее уже не слушал. Он закрыл глаза и…

Снова это ощущение. Все словно просветлело. Даже укол ужаса при звуках этого жуткого рева исчез, словно его и не было… ну, звуки… какие-то… совершенно неважные, неинтересные…

В жизни не чувствовал себя спокойнее и умиротвореннее.

Коллиер отвесила мне пощечину.

– А ну вылезай! – рявкнула она. – Скорее! Назад, внутрь!

Но спакл уже был у входа в туннель…

…заступая нам дорогу.

Вы больше не желанные гости, показал он. Я не допущу, чтобы племя оказалось в опасности.

– Вы бросите нас тут? – не поверила своим ушам Фуку-нага.

Вы сами его вызвали.

В его голосе проступила такая печаль, что мы все притормозили… и как раз настолько, чтобы он ступил внутрь и закрыл перед нашим носом эту свою ледяную дверь.

– Нет!

Коллиер, кинулась всем телом об лед – но зазря… там даже ухватиться было не за что. Можно сколь хошь стучать, колотить по нему кулаками – с тем же примерно успехом, что по любому другому сугробу.

– Они заперлись, – ошарашенно пробормотала она. – Они бросили нас здесь!

Миккельсен беззаботно пожал плечами.

– Ну, что есть, то есть.

Через Уилфов Шум – такой же неестественно безмятежный, как и мой, – я увидел, как она сжала кулаки, собираясь дать ему куда-нибудь, но тут до нас снова донесся рев. Все замерли.

– Все д’йствуют непр’вильно, – немного сонно сообщил Уилф. – Ентот их Шум чота такое сделал со мной, Ли и Миккельсеном, агась, но он и н’ вас под’йствовал, тока непр’вильно.

Коллиер продолжала колотиться в дверь, и даже мне было ясно, что она дерется с ней с яростью… не соответствующей даже нашей и без того довольно скверной ситуации.

– Надо всем пр’чистить головы, – продолжал Уилф. – Всп’ните, хто мы есть.

Снова раздался рев, уже на самом краю леса. Покамест мы ничего не видели… возможно, чудище решило подождать под прикрытием деревьев – не желало соваться на открытое пространство.

– Нам надо срочно отсюда убраться, – сказала Коллиер. – И не возвращаться никогда.

– Агась, – одобрил Уилф.

– Мария? – это Фукунага аккуратно приблизилась к Доусон и положила ей руку на плечо. – Нам пора уходить.

– Но у нас не получится, ведь так? – с натянутой улыбкой спросила она.

– Напротив, – очень твердо ответила Коллиер. – У нас получится.

– Да из-за чего все так расстроились-то? – полюбопытствовал счастливый Миккельсен.

– А тебе пора заткнуться, – посоветовала Коллиер. – Прямо сейчас.

Уилф взял меня за руку, готовый вести.

– Всем держаться вместе, – скомандовал он и устремил взгляд в сторону леса (откуда послышался новый рев). – Нам ищо с чудищем разбираться.

– Корабль в той стороне, – сказала Коллиер, показывая трекером вдаль и вправо; ну, хоть на том спасибо – ревело немного в другой стороне. – Он за линией деревьев. Чудовище может легко отрезать нам путь, пока мы бежим, но это по-любому наш единственный шанс.

– Согласна, – кивнула Фукунага.

– Я тоже, – сказал я.

– Агась, – подтвердил Уилф. – Бежим, значить. Остаемся как можно ближе друг к другу.

Коллиер кивнула и подозрительно посмотрела на Миккельсена.

– План такой простой, что даже те, кто слегка не с нами, смогут его выполнить.

Она взяла его за руку. Миккельсена такая демонстрация чувств слегка удивила. Фукунага проделала то же самое с Доусон, но гораздо мягче.

Рев.

Все еще глубоко в лесу, но уже ближе.

– Бежим, – просто сказала Коллиер.

И мы побежали.

Мы неслись по ветреной равнине. Ветер кусался. Уилфов Шум уже почти вернулся в свое нормальное состояние, и через него я чувствовал, как боюсь все сильней и сильней – потому что происходящее на глазах переставало выглядеть так, будто происходило вовсе не с нами, а с кем-то еще, посторонним… Доусон мчалась рядом с Фукунагой – потупив голову, не издавая ни звука, не жалуясь, даже когда спотыкалась и падала в новый, нанесенный за ночь снег. И только Миккельсен, которого тащила за собой Коллиер, не помнил ни себя, ни вообще ничего. Максимум, что мне удалось извлечь из его Шума, – это смутную растерянность: зачем так бежать, когда ничего плохого не происходит?..

Рев все еще поднимался над лесом, словно монстр знал, что приближаемся – а он наверняка знал, – и просто ждал, что случится раньше: мы прибежим в лес или налетит буря и он сможет добраться до нас первым.

– У нас нет никакого оружия, – крикнула на бегу Фукунага, и хотя все и так это знали, прозвучало оно все равно как вопрос.

– Нет, – коротко ответил Уилф, подхватывая меня всякий раз, как я начинал спотыкаться.

– Двести метров до корабля, – прокричала впереди Коллиер. – Продолжаем двигаться! Держим скорость!

Мы уже почти добежали до опушки. Ветер так ярился, что почти вдувал нас в лес.

Пришел рев – такой громкий, что у меня заныли уши.

– Ничего не получится, – выдохнула Доусон, почти спокойно.

– Если разделимся, – сказал я, – кто-нибудь сумеет добраться до корабля и…

– Вон он! – завизжала Фукунага.

И с жадностью хищника, которому осталось лишь протянуть лапу за законной добычей, тень, убившая Фостер, Чжана, Стаббс и Джефферсон, распихнула в стороны два толстенных дерева и выступила из чащи прямо по курсу.

И прежде чем налетела буря, пороша нам глаза, прежде чем на нас обрушился снегопад…

Мы успели мельком увидеть, что же это было такое.

– Бог ты мой, – прошептала рядом со мной Коллиер.

Потому что это был не какой-нибудь там снежный монстр – сплошь мохнатая шкура и клыки и когти. Это был не новосветский вариант медведя или тигра или даже, пусть его, динозавра. И не сказочный дракон, и не невозможная тварь, сделанная из снега и острых, зазубренных льдин, тянущая к тебе лапищи, чтобы порвать в лоскутки твое хладное тело…

Нет.

Росту в нем было метров пять.

И оно когда-то точно было спаклом.

Оно выглядело старым. Кожа трескалась и исцелялась, и снова трескалась и исцелялась – так часто, что все его члены походили на перекрученные, узловатые древесные стволы, а никак не на части живого существа. Все в нем было жутко, гротескно растянуто и согнуто; кожа – мертвенного сине-белого цвета от холода. Она бугрилась на каждом суставе, проваливалась на каждой впадине, словно у плоти, выросшей на этих костях-переростках, имелись какие-то свои взгляды на жизнь. На лице виднелись типичные спачьи глаза, посаженные высоко на лбу. Нос явно вынюхивал нас, как и полагалось хищнику, чующему близость добычи, а рот… рот был жуткой, усеянной зубами пещерой, прямиком из ночного кошмара.

Но ничто из этого – ни исполинская силища, ни ручищи, способные разорвать любого из нас пополам, ни пасть, где меня разве что на один зуб хватит, – ничто не могло сравниться в ужасности с Шумом, который на таком расстоянии слышался совершенно отчетливо.

Он был туже и свирепее обычных спачьих голосов, гораздо тише, но от этого только еще напряженнее. Он не наружу шел, не распространялся вокруг, а словно был сам на себя завязан в узел, нацелен внутрь, без высвобождения, без выплеска. Связан, скован…

Спаклы говорили, что он опасен, да – но они реально не сказали всего.

Шум чудища пылал яростью, такой мощной и вихревой, что ты словно заглядывал в жерло безумия – отчаянного, безнадежного, раненого, больного… безумия, которое только и могло что действовать из этой муки, из этой боли, потому что бездействовать было смерти подобно – вот оно и кидалось, не только на тех, чей Шум чуяло, но и на женщин тоже, которых даже не слышало, и оттого лишь еще больше злилось, потому что они не страдали – они не страдали, как он, от этой невыносимой боли, с которой он жил каждое мгновение каждого своего дня бог его знает сколько лет… десятилетий… веков…

– Снег отпущения, – прошептал Уилф (мы так и стояли, остолбенев и вбирая все это зрелище и его правду, которая уже брезжила в умах, как заря абсолютного кошмара). – Как козел отпущения… Только снег.

– Нет, они не могли, – пробормотала Фукунага почти что в священном ужасе. – Они не стали бы!

– Потрясающе! – восхитился Миккельсен, выступая вперед и разглядывая этот ужасный лик.

– Карл! – вскрикнула Коллиер, пытаясь его удержать, но Миккельсен тянул руку и вырвался, и оторвался от нее.

– Мы просто обязаны исследовать этот феномен, – сказал он. – Я никогда ничего подобного не видел.

– Карл! – приказал Уилф. – Назад. Медленно. Иди. Назад.

Краткий перепуганный всписк послышался сзади – это Доусон выдернула руку у Фукунаги и сломя голову понеслась к кораблю. Фукунага понеслась за ней.

Уилф уже тоже тащил меня прочь.

– Карл! – прокричал он. – Мэгги, бросай его, если он не пойдет!

Бедняга Коллиер разрывалась пополам. Чудовище замерло и не двигалось с места, озадаченно наблюдая, как Миккельсен, явно на седьмом небе от счастья, бредет к нему, размахивая руками.

– Нет-нет-нет, – твердил тот. – Все хорошо. Хорошо! Все у нас теперь будет хорошо.

– Карл, что ты делаешь! – кричала вслед ему Коллиер.

– Вы что, не видите – ему же плохо! – обернулся к нам Миккельсен.

– Карл… – начала я, но меня перебил Уилф.

– Глядите!

И мы увидели… увидели, что имел в виду Уилф, когда помянул козла отпущения. Миккельсен стоял перед чудищем без тени страха. Его Шум больше других подпал под влияние этой штуки… этого метода, который местные спаклы оттачивали годами, – и процесс все еще работал!

Весь его страх, весь естественный ужас, который испытало бы любое нормальное живое существо на его месте, весь гнев и горе при мысли о том, что случилось с нашими ребятами, – мы видели все это у него в Шуме.

Мы видели, как оно поднимается там, встает стеной…

И переходит в Шум, который сковывал монстра.

И делает путы еще туже.

Наши спаклы купили себе мир, гармонию и прочую безмятежность…

Но за всякую покупку кому-то приходится платить.

Одного из них – из своих же, из того самого племени, выбранного один бог знает кем и как, превратили в склад всех негативных эмоций, которые они чувствовали, каждой частицы гнева, сердечной боли, страха… И все, все это они сливали в одного-единственного спакла. Вот этого.

Превращая его в чудовище, корёжа тело, раздувая его многажды супротив обычного размера, заставляя расти и расти и расти… раскармливая злобой и болью.

Снегоотпущенник. Их козел отпущения. Страдающий разом за всех, чтобы им не пришлось…

И самое худшее в нем была растерянность. Глубоко внизу, подо всей яростью, он понятия не имел, почему чувствует все это, почему ему так больно. Ему было страшно и одиноко, и отчаянно, и непонятно – но он пил, пил весь тот страх, который должен был чувствовать стоявший перед ним Миккельсен. До последней капли.

– Карл, – снова крикнула Коллиер.

Но она опоздала. Монстр протянул к нему свои гигантские длани, обе сразу, и одним легким движением оторвал голову, плечи и правую руку Миккельсена от всего остального.

– Скорее! – на бегу кричала нам с Уилфом Коллиер.

Все мы были с головы до ног в крови, которой обдал нас Миккельсен… я даже за руку Уилфа толком ухватиться не мог, лавируя между деревьями, – такая она стала скользкая.

Буря накрыла нас, заполнив ночь злым, жалящим снегом.

Потратив немного времени на то, что осталось от Миккельсена (теперь он точно стал еще мертвее прежнего), монстр преследовал нас и ломился сквозь чащу, ревя так, что сам воздух закручивался спиралями. Что бы там ни загнало бедного Миккельсена в ступор, на нас с Уилфом оно давно уже не действовало. Весь мой ужас был при мне – и его тоже, за компанию.

– ТУДА! – проорала впереди Коллиер.

Через метель проглянули очертания корабля. Ни единого огня не горело. Фукунаги с Доусон тоже нигде не было видно.

– Беги! – крикнул я Уилфу (снова почувствовал, что я его торможу). – Давай без меня!

– Скорей! – только и ответил он, волоча нас по каким-то успевшим превратиться в сугробы острым каменюкам.

Прямо за нами рухнула с неба исполинская нога и донесся неприятный хруст.

– Уилф!

Вырванный с корнем ствол пролетел у нас над головой, только чудом не задев, но врезался в камни, отскочил и повстречался с ним…

Моя кровавая рука выскользнула, и я полетел в снег. Уилф тоже, и приземлился очень скверно.

Я ослеп.

Уилф потерял сознание, а больше никого с Шумом рядом не было. Я больше ничего не видел, зато чувствовал, как ледяной ветер отвешивает мне оплеуху за оплеухой в кромешной тьме.

– Уилф? – позвал я. – Коллиер?

Рев монстра раздался снова, совсем близко на этот раз, я инстинктивно вжался спиной в камни, на которые мы свалились…

И понял, что снова вижу.

– Уилф? – повторил я.

Но нет, это был не Уилф.

Я видел его, распростертого на земле, без движения.

С очень большой высоты видел.

Он был просто пятном далеко внизу – фрагментом пейзажа. Обморочный Шум слишком слаб, чтобы его уловил человек, но все еще здесь, звучит… мучает.

Все еще просит, чтобы его уничтожили.

Я и собственный свой Шум видел – он дымком плыл вверх от того места, где я прятался. Точка обзора сдвинулась вперед, ближе, и я смог, наконец, увидеть себя, сверху вниз – и мой страх взвился и накормил его, и подарил еще больше ярости, боли… и бесприютного одиночества.

И там, в глубине его, я в отчаянии, проблеском, увидал, как его когда-то выбрали, одного из племени… как он сопротивлялся… и как его заставили.

Как его заставили… Он ведь когда-то был спаклом, мужчиной, совершенно таким же, как другие, и у него была одна особенная, и семья была, но он вроде как тянул этот ужасный жребий и проиграл…

Он почувствовал, как я все это читаю, и разъярился еще больше…

Шум подернулся алым от ненависти…

Он протянул ко мне, вниз, эти свои чудовищные, отвратительные грабли, готовый разорвать и меня, разорвать на куски…

Но тут сквозь бурю прорвался свист…

И в ту самую, последнюю секунду, прежде чем ракета отправила монстра в забвение, клянусь, я ощутил вопль неимоверного облегчения…

– Это Доусон ее запустила, – сообщила Фукунага, прилепляя остаток пластыря на Уилфа.

С ним все теперь было в порядке, пришел в себя (а значит, я опять мог смотреть через него)… Правда, оба мы были по уши в монстровых внутренностях, дождем обрушившихся на нас, когда в того попал снаряд.

– Он убил моего мужа, – пробормотала Доусон из угла комнаты, аварийно отведенной под медчасть.

– Ты все сделала правильно, – успокоила ее Коллиер. – А не то он бы и их тоже убил. И всех нас потом.

– Он убил Генри, – снова повторила Доусон, уставя лицо в стену.

– Думаю, нам пора возвращаться в Убежище, – сказала Фукунага. – Хватит с нас пока экспедиций.

– Поддерживаю, – кивнула Коллиер.

– Агась, – согласился Уилф.

– Мы его освободили, – сказал негромко я. – Я почувствовал это, когда он умирал. Мы избавили его от всех этих страданий.

– Не так громко, – Коллиер кивнула на Доусон.

– Он за себя не отвечал, – шепотом продолжил я. – Они его заставили. Принудили взять на себя все, чего они больше не желали чувствовать…

– Видать, поэтому они от всех остальных спаклов и закрылись, – задумчиво сказала Коллиер.

– Или это они их закрыли, – возразила Фукунага, качая головой. – Такая абсурдная жестокость…

– Они идут, – Доусон смотрела на монитор внешнего обзора.

Даже сквозь пургу, которая успела стать еще хуже, виднелись инфракрасные силуэты спаклов – десятки… может, и сотни их двигались к кораблю.

– Вряд ли они идут нас благодарить, – передернула плечами Коллиер.

– Ну да, мы же вернули им всю их злобу, – вздохнула Фукунага.

– Л’чше бы нам свалить, пока они на нас ее не с’рвали, – поделился Уилф.

Коллиер быстро вышла. И минуты не прошло, как взвыли двигатели.

– Ветер тот еще, – сообщила она по громкой связи. – Пристегнитесь, сейчас будет трясти.

Она не шутила.

Корабль нырял и прыгал на взлете; красные фигуры на мониторах смотрели нам вслед. Потом вскинули эти свои кислотные ружья и принялись по нам благодарно палить.

– Через пару секунд выйдем из зоны поражения, – пообещала через комм Коллиер.

Мы поднимались все выше, спаклы на экранах делались меньше и меньше. Еще несколько мгновений, и корабль выровнялся, поднявшись над снеговыми тучами в тихую ледяную ночь.

Вот так мы от них и улетели.

Целые и невредимые.

Оставив позади очень многое.

Чувствуя себя какими-то жуликами, ей-богу.

– Они все равно найдут себе другого, – сказал, потирая голову, Уилф. – Вернее, сделают. Как пить дать.

– Миккельсен, – тихо сказала Фукунага. – Фостер, Джефферсон, Чжан, Стаббс…

И зажала рот рукой, потому что в глаза снова прыгнули слезы.

– Мы обо всем расскажем Небу, – сказал я. – Он про них наверняка не знал. И никто из остальных знакомых спаклов. Он такого не допустит.

– Уже сделано, – известила Коллиер. – Я передавала информацию с момента старта. Семьи наших людей должны знать.

Дальше мы сидели молча.

Я ощущал потрясение и горе Уилфа. Фукунага немного поплакала, потом умолкла. Доусон так и пребывала в шоке. Запуск ракеты ей никак гибель мужа не компенсировал.

Но месть – она вообще ничего никогда не компенсирует, так ведь?

Нет у нее такого свойства.

Потому что за все, тобой купленное, кто-то где-то должен заплатить.

Я думал про друзей там, дома. Про мир, который они этой планете купили.

Про цену, которую заплатили…

Даже на полной скорости и без привалов нам было до дома два дня пути.

Мы практически не разговаривали.

Все привели себя в порядок, мы с Фукунагой организовали обед.

Мы с Уилфом уже почти доели, когда Коллиер бибикнула через комм.

– Входящий вызов для тебя, Ли, – сказала она. – И для Уилфа. Я переведу его на медчасть.

– Спасибочки, – я отыскал экран через Уилфов Шум и нажал правильные картинки, чтобы принять запрос.

Ба, какое знакомое лицо.

– Ли, – с чувством сказала Виола (лицо раскраснелось, в глазах слезы, которые чуть что и прольются…). – Я только сейчас узнала.

– Да в порядке мы, в порядке, – первым делом выдал я. – Потеряли кучу народу, но я жив, и Уилф…

– Хильди, – поприветствовал ее Уилф этим странным именем, которое мне так никто толком и не объяснил.

Она поспешно вытерла щеки.

– Ребят, я так испугалась за вас. Брэдли уже разговаривает с семьями, – она глянула на Уилфа. – Джейн будет тебе звонить, как только я освобожу канал.

Он издал смешной звук – любовный и юморной сразу.

– Небо сказал, что слухи про Снегоотпущенника ходили давно, но все думали, что это миф… сказка такая, страшная, детям рассказывать перед сном. Он уже отправил ближайшее к ним племя спаклов на разведку. Они заберут тела вашей команды и позаботятся о том, чтобы подобное больше не повторялось.

– Это хорошо, – сказал я и снова ощутил Шум этого бедного монстра…

Все потеряно, надежды нет… Никто из живущих не должен чувствовать себя так. Никогда.

Мы помолчали, а дальше Уилф подозрительно наклонился к Виоле на экране.

– Чтой-то у вас там пр’исходит, а? Ты н’м не все сказала.

Виола кивнула, и по щекам снова побежали слезы, которые она не стала вытирать.

– Я поэтому и звоню, – сказала она, но продолжить почему-то не смогла.

– Хильди… – начал Уилф.

– Простите, – перебила она. – Парни, вы так много перенесли. В такое время сообщать вам такие новости…

У меня аж сердце упало.

Потому что понятно же, что это может быть… Только оно это быть и может. Господи, нет.

– Нет, – выдохнул я. – Только не говори, что Тодд…

Она кивнула.

Но в следующую секунду у нее на лице вспыхнула такая улыбка – словно над миром снова взошло солнце.

– Он проснулся, – слезы счастья текли у нее по лицу. – Ли, Уилф… Он проснулся!

Content

Патрик Несс
Война хаоса

Она начинается

Две битвы

И Третий

Вторые шансы

Затишье

Прежде

Орудия войны

Контролируй себя

В долине

Объятия земли

Оно надвигается

На краю

Союз

Говори с врагом

Конец путей

Мирное урегулирование

Безголосые

Посланник

Декларация

Одни особенные

Сделка

Я поднимаю нож

Жизнь в мирное время

Источник

Будущее уже здесь

Конец нового света

Прибытие

Снег отпущения