Анн Плишота, Сандрин Вольф

Гомер Пим и секрет Одиссея

Мальчишкам и девчонкам, которые умеют верить в чудеса и видеть незримое

Originally published under the title

Homer Pym et le garçon du film – Tome 1

by Anne Plichota and Cendrine Wolf

© Hachette Livre, 2019

© Перевод, оформление, издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Тинбук», 2022

Глава 1

Гомер не сказал бы, что денек выдался скверный. Но и чудесным его тоже не назовешь…

Он отпраздновал свое двенадцатилетие, все прошло как положено. Верные друзья, Лилу´ и Саша`, подарили ему компьютерную игру, о которой Гомер давно мечтал, и с обеда до самого вечера все трое вместе осваивали ее. А потом Нинон, его молоденькая тетя, приготовила шоколадный торт – такой воздушный, что все облизывались в нетерпении.

Да, все прошло как положено. Грустно прошло, если честно. Потому что вот уже пять лет каждый день рождения Гомер ни на секунду не мог заставить себя забыть о том злосчастном дне, когда исчез его отец, Давид Пим.

Когда пришел черед задувать свечи, его мама Изабель быстро обежала вокруг стола, нащелкала фоток на телефон, обняла сыночка, попробовала торт, а потом, как всегда, уединилась у себя в кабинете. Ибо если она не была на работе, то есть в ателье по ремонту и пошиву текстильных изделий, поглощавшем почти все ее время, маму всегда можно было застать в этой темной, неубранной и непроветренной комнатке.

Давид Пим испарился, будто по щелчку пальцев факира. В тот день все рухнуло. Настоящая катастрофа. С тех пор Изабель очень изменилась, особенно ее отношение к Гомеру. Внимательная, сияющая и участливая мать превратилась в суховатую, почти избегавшую общения даму, сломленную горем.

После утраты мужа, да еще при столь странных обстоятельствах, она так и осталась безутешной. Что уж говорить о долгих месяцах полицейского расследования, подозрений, ложных следов, нездорового любопытства со стороны соседей и прессы, несносных намеков: блудный муж сбежал с любовницей – вот как, стало быть, выглядел для всей округи Давид Пим, и нечего-де искать прошлогодний снег.

Все это в конце концов подточило Изабель изнутри.

Со временем Гомер понял: он потерял не только отца, но отчасти и мать.

Хорошо, что в доме жила еще и Нинон. Ее, веселую девятнадцатилетнюю брюнетку, частенько принимали за старшую сестру Гомера, а ведь она приходилась младшей сестрой Изабель. Дедушка с бабушкой по материнской линии, едва успев выйти на пенсию, продали все свое имущество и попрощались с ними, чтобы наконец-то воплотить в жизнь давнюю мечту – отправиться в кругосветное путешествие в своем автофургоне, «доме на колесах».

Но дела семейства нужно было как-то устраивать, и вот компромисс найден: Нинон теперь три дня в неделю училась в инженерном колледже за сотню километров – изучала домашнюю электронику и, вместо того чтобы снять жилье в городе, жила у Пимов, приглядывая за племянником. Семья для нее была на первом месте – а уж особенно в такие трудные времена.

Сейчас в Гомере боролись два противоречивых чувства: с одной стороны, он был рад, что ему уже двенадцать и он вместе со своими гениальными друзьями вот-вот успешно перейдет в пятый класс – через два дня классный совет, и решение примут официально.

Но, с другой стороны, его по-прежнему терзала горечь утраты. Сколько людей думает, что отец начал новую жизнь на стороне… А вот он, как и мама, в это не верил. Никогда не бросил бы их так Давид Пим, не подав ни малейшей весточки, и ни за что не смог бы вынести, что его сын так несчастен.

Это было просто невозможно.

Гомер забрался на водительское место в машине, уже пять лет стоявшей в одном из гаражей. Отцовским кремом для бритья в ней больше не пахло, но сколько всего еще тут напоминало о нем! На спинке переднего сиденья – коврик из деревянных шариков, чтобы не уставала спина, на заднем сиденье – забытая кепка цвета хаки, к солнцезащитному козырьку на лобовом стекле прикреплена семейная фотография, брелок для ключей с фигуркой Эола – греческого бога ветров… и даже ветхая узловатая веревка, которую обожал покусывать пес Раймон, живший в семье Пимов. Милейший шиба-ину исчез одновременно с хозяином. От него осталась только игрушка, источавшая кошмарный запах, и кусочки шерсти на ковролине, которые ни у кого так и не хватило духу собрать.

Все оставалось так, будто Давид Пим вполне может – о, если бы это случилось! – с минуты на минуту вернуться, приветственно помахать всем рукой и, включив музыку на полную громкость, умчаться на съемочную площадку. Гомер любил усесться на переднее сиденье и взяться за руль, которого так часто касались руки Давида Пима; тогда он вволю размышлял о многом и страстно ждал какого-нибудь знака. Но ничего не происходило.

Гомеру было хорошо известно, что гараж нужно запереть на два оборота и больше не ступать сюда ни ногой. Воспоминаний, таких живых, было столько… но они не утешали, а печалили. И все-таки время мало-помалу шло, и он подумал: неплохо было бы устроить себе здесь берлогу. Нинон помогла ему, натаскав отовсюду старые шкафчики, софу, покрытую разноцветными пледами, слегка капризничавший телик с консолью для игр, древний холодильник, электрические гирлянды с россыпью цветных лампочек… Машина дополняла эту необычную и громоздкую обстановку.

В берлоге Гомер проводил много времени, ему случалось даже спать здесь. Часто сюда заходили Лилу и Саша, вместе они создали рок-группу «Треугольник»: Лилу играла на гитаре и была солисткой, Саша – клавишником, а бывало, и подпоет, Гомер за ударника. Когда не репетировали, то играли или обсуждали мировые проблемы, жуя М&M’s или грызя чипсы на уксусе, от которых их передергивало.

Это была самая хорошая часть его жизни.

Гомер осторожно снял дрессированную песчанку с пульта от телевизора и сунул себе под мышку. Ему нравилось чувствовать, как она там тихонько шевелится, и пусть он уже не был маленьким ребенком – все равно этот зверек был для него живой игрушкой.

Эта песчанка, которую ему накануне подарила Нинон, казалась еще проворнее прежней – ту ему преподнесли на семилетие, и она уже три месяца как окончила дни свои на этом свете. В тот день он, спрятавшись от нескромных взглядов, немного поплакал – ведь это маленькое существо так нравилось его отцу. А сейчас вот почувствовал, как ему хочется сказать что-нибудь ласковое зверьку, столько лет бывшему его другом.

Гомер нежно погладил медового цвета шкурку на спин ке маленького грызуна и вылез из машины, так осторожно закрыв дверь, точно это была хрупкая старинная драгоценность.

Глава 2

Порывы теплого ветра, как часто бывало, доносили до него эхо океанского прибоя, волн, разбивавшихся о прибрежные скалы неподалеку от дома Пимов.

Гомер с его воображением привык усматривать во всем вокруг нечто скрытое, чего не видит глаз и не слышит ухо. Форма облачка, полет стрекозы, щебетанье птиц… знамения, видевшиеся ему в этом, он истолковывал очень далеко от реальной жизни. Вот и сегодня, например, ветер пустился во все тяжкие, стараясь показать ему мир, который дышал, двигался, жил, как и он сам.

– Привет, Добрячок! – крикнул он розовому поросенку, возившемуся в загончике рядом с домом.

Добрячок повернулся к нему мордочкой, как всегда улыбавшейся, продолжая жевать не то картофелину, не то хлебный мякиш – не разобрать. Гомер с мамой нашли его на следующий день после того, как исчезли Давид Пим и шиба-ину Раймон. Они были в такой тревоге, что им не хватило ни сил, ни желания выяснять, чей это поросенок. Просто оставили его себе, тем более что за ним никто не пришел.

Первые два года Добрячка можно было держать в доме, он был совсем ручной. Нет, красавца Раймона он никогда бы не заменил, но и ему нашлось свое место.

Потом поросенку, уже подросшему, из-за его плачевной нечистоплотности устроили жилище в саду. С тех пор Изабель нередко приходилось гоняться за ним, чтобы окатить струей воды из шланга, как следует помыть с ног до головы, вытереть насухо и побаловать остатками пищи, которые он поглощал с радостным хрюканьем.

Гомер часто заставал маму о чем-то с ним разговаривавшей. Что такого она могла доверить… свинье? Это было странно. Но, в конце-то концов, не более странно, чем беседовать с песчанкой, а ведь он сам часто так делал.

Он погулял по саду, где-то ухоженному, а где-то – не очень, и прошел мимо высокой сосны, на толстых ветвях которой отец когда-то построил для него домик, сейчас уже сильно обветшавший. Остановился у корней пробкового дуба: под ним он сам когда-то сложил груду камней, увенчав ее крестом из ветвей. – Привет, малыш Биби, представляю тебе малыша Биби-Два, он только что стал членом семьи, – сказал Гомер, поглаживая шерстистую головку песчанки, напуганной порывом ветра.

Он уселся перед горкой камней, скрестив ноги по-турецки, и принялся рассказывать о прожитом дне, как всегда и делал, уверенный, что какая-то ниточка связывает первую Биби с его отцом. Ах, Гомер никогда – НИКОГДА! – не верил, что отец мог… распрощаться с жизнью. Наоборот, в глубине души ясно чувствовал, что он здесь, жив, и был уверен в его возвращении. – Эй, малыш, ты куда? – вдруг вскрикнул он, вскочив.

Песчанка вырвалась и мгновенно скрылась в зарослях садовых трав, таких высоких, что за ней было не уследить.

– Биби-Два! – позвал Гомер.

Наконец он ее увидел – на вымощенной дорожке, где, как он и предполагал, песчанка ждала его, стоя на задних лапках и вперившись в него крохотными глазками. Стоило ему приблизиться, как она снова побежала к гаражам, прилегавшим к дому, а затем к хижине, стоявшей в стороне. Когда-то здесь играли дети, а потом дедушка Гомера и позже отец устроили в ней студию для монтажа фильмов. Там было логово Давида Пима.

Гомер замер. Последними туда входили полицейские, как раз перед тем как расследование, длившееся месяцы и не давшее никаких результатов, было прекращено. Тогда-то Изабель Пим закрыла ставни, заперла дверь, опустила ключ в карман и уединилась у себя в кабинете.

Затаив дыхание, Гомер остановился в нескольких метрах от запретной постройки. Песчанка ждала его на пороге, поглядывая до ужаса хитрющими глазками. – Туда нельзя, – забеспокоившись, прошептал Гомер.

Дрожа, он махнул руками, словно зовя маленькое существо к себе.

– Иди же сюда, иди. Это уже не смешно.

Удивительно, но Биби-Два послушалась и ушла с порога, стремительно взобравшись на гостеприимное плечо юного хозяина.

Гомер вернулся в дом и прошел на кухню, ему стало не по себе от того, что он так близко подходил к студии. Он налил и выпил большой стакан газированной воды; в животе сразу заурчало. Потом посадил песчанку на стол и, опершись на него локтями и обхватив руками голову, стал наблюдать, как зверек лузгает семечки подсолнуха. Гомер давно уже успел привыкнуть к этому зрелищу, и все-таки оно ему не надоело. – Ты вошла в нашу семью и должна знать, что есть две-три вещи, которые ни в коем случае нельзя делать у Пимов, – вполголоса начал он. – Первая – запрещено входить в хижину. Вторая… ладно, то же самое. И третья – то же самое. Ты поняла?

Он готов был поклясться головами всех, кого так любил: только что Биби-Два едва заметно кивнула очаровательной мордашкой. Гомер отпрянул. Не иначе как он переел шоколадного торта и теперь у него галлюцинации…

– Черт-те что, – и он возвел глаза к небесам.

– Это ты про что? – спросила Нинон.

Гомер вздрогнул. Он не слышал, как вошла тетя.

– Нет-нет, – ответил он, – ничего.

Нинон заметила на столе песчанку и погладила ее по головке.

– А ведь ты и правда прелесть! Но твоему хозяину следует отнести тебя в свою комнату… Потому что, сам знаешь, кое-кто не оценит ее присутствия здесь.

Гомер с досадой взглянул на Нинон.

– Ты думаешь? – бросил он. – А мне вот кажется, что ей скорее наплевать… на Биби, на мой день рождения, да вообще на все на свете.

В веселых глазах Нинон мелькнула печаль.

– Твоей маме не плевать, Гомер, и ты сам это прекрасно знаешь.

– Ну как же, конечно, вот только не скажешь, что это бросается в глаза!

Нинон безропотно вздохнула и открыла холодильник в поисках идей для обеда.

– Ну что, каково это – полных двенадцать?

Гомер пожал плечами, не зная, что сказать.

– Ты прав, – продолжала Нинон, – это ничего не меняет. Разве что дает официальное право на некоторые ужастики – ну вот «Берегись», например, или «Оно»…[1] Гомер обрадовался. После прошлого просмотра ужастика, хотя он никому бы не признался в этом, его чуть ли не месяц доводили до приступов паники то хлопающий ставень, то скрипнувшая ступенька. Но тут-то дело другое – он смотрел бы на экран, а рядом сидел бы кто-нибудь из взрослых.

– Классно! – воскликнул он. – Такого я еще не видел. Можно начать сегодня же вечером?

– Гм… позволь напомнить, что завтра идти в школу.

– Так это же конец года, учителя уже заполнили журнал, и я перехожу в пятый!

Нинон, раздумывая, сунула пиццу в духовку.

– Да уж, самый мой любимый племяш, всегда-то у тебя доводов через край…

Она уже давно звала его «племяш», а не «племянник». А услышав про «самого любимого», Гомер лишь улыбнулся: он-то знал, что племянник у Нинон только один, как и она у него – единственная тетя.

– Может, спросишь разрешения у мамы? – посоветовала она.

– Ага.

Нинон, истинное воплощение домашних устоев, никогда не преувеличивала свою роль: она приходилась Гомеру тетей, а вовсе не матерью.

Мальчик прошел через гостиную и коридор и постучал в дверь.

– Входи! – ответил голос изнутри.

– Мама! Как ты?

– Проходи, дорогой мой.

Изабель Пим никогда и никого не удостаивала ответом на вопрос «Как ты?». Хотя она и сидела за рабочим столом, но выглядела подавленной и праздной. Да и комната, скажем прямо, не очень-то располагала к радости – все стены уставлены книжными полками, до которых никогда никто не дотрагивался. Почти все книги рассказывали о вой нах или военной истории – вторая страсть дедушки Гомера после кинематографа. Именно от него Давид Пим перенял и свое увлечение седьмым искусством – такое сильное, что оно стало его профессией.

Устрашающую библиотеку Давид унаследовал вместе с семейным домом десять лет назад. Все другие комнаты были обновлены, проветрены, заново обставлены – к счастью! Но не кабинет, оставшийся нетронутым, точно святилище.

В воздухе плыл сладковатый запах. Изабель Пим никогда не бывала пьяной, но ей случалось выпивать в одиночестве в этой мрачной комнате. Гомер был в этом уверен. Эта мысль столь же огорчала его, сколь и вызывала отвращение.

– Нинон поставила греть пиццу, хочешь? – спросил он.

– Нет, я еще немного поработаю. Не беспокойтесь обо мне.

«Легко сказать», – подумал Гомер.

– Мы оставим тебе кусочек. Ты сможешь сама разогреть.

– Это мило, спасибо.

– Мама, я хотел спросить кое-что…

– Говори, дорогой мой.

– Можно мне посмотреть фильм вместе с Нинон? Если начать прямо сейчас, то все закончится к десяти часам, а завтра мне на уроки только к девяти. И к тому же оценок ставить не будут, учителя уже заполнили журнал…

Он выпалил все одним махом, поскольку убедить маму было легко – одна из немногих черт, которые в ней остались прежними.

Она жестом подозвала его. Почти нехотя он подошел к ней. Даже когда мама улыбалась, вид у нее все равно был грустный, и Гомер давно понял: у него никогда не хватит сил, чтобы исцелить ее от глубокой боли, целых пять лет мучающей ее изо дня в день.

Она прижала его к себе, и это тоже выглядело печально. С любовью, но печально.

– А что за фильмы? – спросила и вдруг спохватилась: – Подожди, я сама догадаюсь… Ужасы?

Гомер кивнул.

– Ладно, – мягко согласилась она. – Но, пожалуйста, что-нибудь не слишком кровавое.

– Обещаю, мама, спасибо!

Гомер едва не предложил ей посмотреть фильм вместе с ними. Но она, как всегда, нашла бы какую-нибудь отговорку. Лучше избавить ее от неловкости.

Он повернулся, чтобы поскорее выйти из кабинета. Жаль, если мама подумает, будто он приходил только затем, чтобы спросить о кино. Это, конечно, правда – но ведь не всякая правда в строку, как сказано в поговорке, а?

– Гомер?

Уже держась рукой за дверную ручку, мальчик обернулся и встретил взгляд голубых глаз, потускневших за столько горестных лет.

– С днем рождения, выросший мой.

– Спасибо, мама! – опять сказал он.

Прислушайся он сейчас к своему сердцу – ринулся бы к ней со всех ног, поцеловал бы, рассказал о последних шалостях Биби-Два, об успехах в новой компьютерной игре, о недавней причуде учителя по французскому – с вдохновенным видом читать хокку ничего не понимавшим в них детям – и о подаренной ему Лилу забавной заводной собачке, которая спала на спине и оглушительно храпела.

Но мама повернулась в кресле и смотрела через окно в сад, она была уже не здесь, вне этого кабинета и далеко от сына.

Тогда Гомер вышел, тихонько затворив дверь. А что еще ему оставалось?

Глава 3

И вот Гомер наконец отбил последние такты на своей ударной установке, а Лилу и Саша завершили композицию аккордами на гитаре и синтезаторе. Это была их собственная переработка отрывка из репертуара Arctic Monkeys, и в исполнении трио она с каждым разом звучала все лучше и лучше.

– Ну круто же? – воскликнула Лилу.

– Ага, класс, – подтвердил Саша.

Они обернулись к Гомеру – тот, кажется, выглядел посдержаннее.

– А ты как думаешь? – спросила его Лилу.

– Думаю, это… уже вполне серьезно!

Они улыбнулись, каждый по-своему. Вот в такие моменты и проявлялась сила их дружбы. Они давно и хорошо понимали друг друга. Да что там, так было всегда или почти всегда: Гомер и Саша подружились еще в детском саду, а Лилу примкнула к паре товарищей в первом классе.

Неразлучные, они так и жили настоящим маленьким отрядом, сплоченным, всегда действовавшим заодно. Но при этом невозможно быть более непохожими друг на друга, чем они. Впрочем, в этом, быть может, и таился секрет их дружбы.

Гомер – хрупкий, с вечно взъерошенными белокурыми волосами и слегка меланхоличным взглядом светлых глаз – обладал любопытным, живым, изобретательным характером. Лилу – нежная брюнетка с чер ными бархатными глазами – из взбалмошной, но дружной семьи, где она росла с четырьмя стар шими братьями, очень находчивая и смелая, с идеальной памятью. Непоседа Саша – с каштановыми кудрями и лазоревыми глазами – повергал девочек в неподдельное волнение. К сожалению, в порядочность Саша никто не верил: наверняка он такой же, как его отец и оба старших брата – всем известные скандалисты и мелкие мошенники. – Так что, всё заново? – предложила Лилу, поправляя перевязь гитары.

– Давай, поехали! – поддержал Саша.

– Подождите-ка… вы ничего не слышите? – спросил Гомер.

Друзья прислушались, но в гараже царила полная тишина. Они, не сговариваясь, взглянули на дверь, которая вела вниз, в подвал, и оттуда на кухню. Потом вопросительно уставились на Гомера. В гараже, здании старой постройки, часто раздавались довольно странные звуки, и вздрагивать троице было уже не впервой. Первые два года после исчезновения Давида Пима малейший шорох, скрип или треск наводили на мысль, что сейчас появится… его призрак, не нашедшая покоя душа, блуждающая в таинственных потусторонних мирах. Все трое не могли отрицать, что были у них и такие страхи…

Но тогда они еще были маленькими. А теперь им уже по двенадцать – кроме Лилу, у нее день рождения впереди, только в августе, – и стыдно бояться всяких пустяков.

Но тут звук раздался опять: нет, не глухой треск стен и не стоны древней канализации – это был человеческий крик!

Положив музыкальные инструменты, они выскочили на улицу. Гомер сразу застыл, а Лилу и Саша успели в замешательстве посмотреть друг на друга: худенький невысокий юноша в темном спортивном костюме бился о дверь запретной хижины, истошно выкрикивая:

– Пустите меня домой! Мне надо к своим, умоляю вас!

Как ни пытались Лилу и Саша удержать Гомера, он все-таки подошел к юноше, который стучал по двери и царапал ее с неудержимой яростью.

– Моя жизнь там, а не здесь!

Почувствовав, что сзади кто-то есть, он обернулся. Гомер инстинктивно отступил. Молодой человек быстро-быстро захлопал ресницами, что выдавало его крайнее возбуждение. Стуча в дверь, он изранил все пальцы, и его руки словно сводило судорогой от боли. Бледный, с всклокоченными светлыми волосами, он дрожал всем телом и вызывал одновременно и сочувствие, и страх.

Но Гомер испытывал сейчас совсем иное чувство: он был ошеломлен.

Молодой человек захрипел и принялся опять неистово барабанить в дверь.

– Да когда же наконец хоть кто-нибудь поймет, что они там, за ней? – стонал он.

Вдруг раздался вой сирены: на аллее, ведущей к дому, появилась полицейская машина. Саша тотчас же отбежал, скрывшись за кустом гортензий, – с его-то семейкой точно впору было ожидать, что приехали за ним.

Молодой человек в спортивном костюме тут же кинулся наутек, но словно бы не зная куда. Вместо того чтобы спрятаться в саду, он начал метаться, как зверек, посаженный в клетку, так что возникало странное впечатление, будто этот парень совсем не умеет бегать. К нему направились двое полицейских, вышедших из машины. Он в панике оттолкнул Гомера, и тот повалился наземь.

Полицейские подскочили, и один из них без труда обезвредил юношу, заломив ему руки за спину.

Потрясенная Лилу помогла Гомеру встать.

– Все в порядке, малыш? – осведомился один из полицейских офицеров.

– Да, – кивнул Гомер, ужасно волнуясь.

– Это ты здесь живешь? Родители дома?

– Нет, только мы.

Второй полицейский говорил по рации, висевшей у него на плече:

– Да, нашли его, сейчас привезем… Да, в Гренатье, без проблем…

– А что он натворил? – спросил Гомер.

– Сбежал из больницы. Он немного того… – и полицейский покрутил пальцем у виска.

Заметив это, молодой человек стал отбиваться еще сильнее.

– Я не психованный! Я хочу найти своих – Одиссея, моего отца, и Пенелопу, мою мать!

– Ну конечно… а мои папа с мамой – Жозефина и Наполеон Бонапарт, – любезно заулыбался офицер, кланяясь ему с подчеркнутым уважением. – Идем же, Телемах, тебе время принимать пилюли.

И полицейские увели его, не обращая внимания на озадаченные взгляды Гомера и Лилу. Отъехавшая машина быстро исчезла в облаке пыли.

– Что это было? – пробормотал Саша, выходя из своего укрытия.

– А вернее сказать, кто? – уточнила Лилу.

– Жорж… это был Жорж Финк, – бесстрастным голосом произнес Гомер.

– Жорж Финк? – переспросила Лилу.

– Этот парень играл Телемаха в фильме моего отца и был с ним в тот вечер, когда он исчез.

Память о той сцене с годами немного поблекла, и все-таки Гомер не забыл криков мамы, когда молодого актера, одетого в красный редингот[2] с позолоченными пуговицами, нашли одного, с блуждаю щим взором, прямо в монтажной студии, куда Давид Пим пригласил его на просмотр отснятого материала. Речь у него тогда была такой же бессвязной, как и сейчас. «Прекратите называть меня Жоржем, прошу вас! – вопил он со страшным лицом. – Меня зовут Телемах, а мои родители – Пенелопа и Одиссей!»

А совсем он разбушевался, когда приехала мадам Финк, за которой отправили посыльного: «Я к вам не пойду, вы мне не родители, я хочу к себе домой, а не к вам!» Приступ повторился, стоило им попытаться посадить его в машину. Тут уж пришлось позвонить в скорую помощь, и Жоржа отвезли в больницу в состоянии крайнего перевозбуждения.

Позднее следствие по этому делу заинтересовалось юношей, которому тогда было тринадцать лет. Оказалось, он был последним, кто видел Давида Пима и Раймона. Но, судя по тому, что знал Гомер, разрабатывать этот след отказались. Даже если Жорж что-то знал или видел, никаких достоверных сведений от него ждать не приходилось.

Он был не виновником, а жертвой.

Глава 4

Ну и как после такого уснуть? Гомер ворочался в кровати, мысли осаждали его, воспоминания накатывали, как бурный морской прилив, и ничто не могло их остановить.

За прошедшие пять лет ему так и не удалось забыть обезумевший от тревоги взгляд мамы и ее полураскрытый рот, словно ей не хватало воздуха, а Гомер все приставал к ней: «Где же он, где папа? Мама, ну скажи, где же он?»

С тех самых пор Жорж Финк и находился в Гренатье – расположенной недалеко отсюда психиатрической больнице для детей и подростков. Гомер слышал разговоры об этом, да и сам ни секунды не сомневался, что его повезли именно туда.

В то же время он ясно понимал: никому вокруг до Жоржа никакого дела нет, – и так жалел, что не успел ни о чем его спросить.

Бедняга Жорж…

Кажется, уже в двадцать восьмой раз Гомер повернулся на другой бок. Потом лег на живот, обхватив подушку руками, закрыл глаза, снова открыл, вздохнул и наконец зажег лампу на ночном столике.

Мягкий свет озарил симпатичную комнатку со светлым паркетом и разноцветной мебелью. Несколько постеров на стенах – любимые фильмы и спортсмены, полароидные фотки друзей, легкий беспорядок на столе. Обычная спальня подростка.

Из общего стиля выбивалась только постель. Маленькая мальчишеская кроватка, очень низкая, с деревянными инкрустациями силуэтов животных. Гомер так старался уговорить маму сменить простыни с детскими мультяшными рисунками – он стыдился их с тех пор, как в спальню стали заходить его друзья. И мама обещала: за переход в пятый класс он получит настоящую взрослую кровать, широкую, с пододеяльниками, пристойными для паренька, которому уже давно не семь лет.

Надо напомнить ей об этом обещании.

Вдруг его внимание привлекла клетка с Биби-Два. Зверек тоже не спал. Встав на задние лапки, он смотрел на Гомера в упор.

– Что, есть захотел? – спросил тот, протягивая ему сквозь прутья клетки тыквенное семечко.

Песчанка, не соизволив принять дар, продолжала смотреть на мальчика.

– Выйти погулять хочешь, что ли? Ну давай…

Он открыл клетку, и песчанка мгновенно взбежала вверх по протянутой им руке.

– Спасибо.

У Гомера перехватило в груди, он не мог пошевелиться. Он только что услышал… что он услышал? Ну разумеется, нет! Животные умеют разговаривать только в кино, и то скорее в мультиках. И уж точно выражают свои мысли не словами.

Какой необычный выдался денек… Это его так потрясло появление Жоржа у запретной хижины, что теперь ему слышатся голоса. «А ведь впору встревожиться, – подумал он. – Если так пойдет, сам угожу в психушку!»

– Да я же это! Все поймешь потом. Нет, ты не тронулся умом!

Он вдруг часто задышал, сам услышав ускорившиеся удары своего сердца. Нет, не галлюцинация – голос был настоящим!

Дрожа, он включил настольную лампу и обследовал стол. Никого – ни маньяка-психопата, ни страшного клоуна. Может, привидение? «Да перестань, с чего бы тут появиться привидению…» С минутку он подумывал, что стал жертвой розыгрыша. Нинон? Ну нет, она такого делать не станет.

Сложив руки лодочкой, он впустил в ладони Биби-Два и потрясенно уставился на нее.

– Это ты?

Мордочка маленького зверька скривилась, потом песчанка принялась дрыгать лапками, как бы норовя спуститься на пол.

– Как будто бы давно не знаешь ты, что говорить умеют и песчанки, и кроты?

Проскользнув между его ногами, она побежала к двери, так и оставшейся полуоткрытой. Добежав, обернулась и уставилась на Гомера своими крошечными пронзительными глазками. Тот прямо-таки застыл от изумления…

– Иди за мной! – нежным голоском проверещала она.

И выскочила в коридор.

Так и стоя столбом посреди комнаты, Гомер потер лоб, как делал всегда, если что-то ускользало от его понимания. Ему казалось, что он вот-вот сойдет с ума.

Или же случилось и вправду нечто неправдоподобное…

А лучший способ развеять чары – выглянуть в коридор.

Он подошел к двери, ноги подгибались, сердце превратилось в гонг, и от его ударов цепенело все тело. Дин. Дон.

Гомер включил фонарик на смартфоне, посмотрел направо, потом налево. Ничего. Решив пойти дальше, он дошагал до лестницы. Вид Биби-Два, стоявшей на задних лапках у верхней ступеньки, едва не заставил его выронить смартфон. Она ждала его. Сомневаться не приходилось. Кстати, едва заметив его, она сразу сбежала по ступенькам вниз.

– Ну уж такого точно быть не может! – проворчал Гомер.

Что за дурацкая идея была выпустить ее из клетки… Мама на этот счет была весьма строга, и их с песчанкой не стоило сводить вместе, особенно перед завтраком. Так что у Гомера не было выбора – он побежал за ней, стараясь поймать!

И нагнал в коридоре, что оказалось совсем нетрудно: она всячески старалась быть у него на глазах.

– Нет, нет, нет, не надо! – прошептал он, увидев, что она направилась к лазейке во входной двери.

Напрасно старался! Песчанка прыгнула туда и исчезла, спустившись в люк, устроенный для Раймона, чтобы пес мог входить и выходить когда ему заблагорассудится. Будь Гомеру два или три года, он тоже мог бы протиснуться в этот люк – в детстве он так и делал, но сейчас он уже был покрупнее шиба-ину. Поэтому, прежде чем открыть дверь, ему пришлось отключить сигнализацию. Мальчик вышел прямо в темную и пугающую ночь.

Как он ненавидел такие ситуации… Если б ему повезло, спал бы сейчас и видел сны. Но гравий, впивавшийся в босые ступни, ясно говорил ему, что это не сон. Забыл сунуть ноги в кеды, вот идиот…

Казалось, Биби-Два хочет быть его проводником. Стоило ему потерять след, как песчанка тут же возникала в светящемся луче смартфона и уводила его дальше и дальше от дома. Так, по крайней мере, думал Гомер: расстояния, ощущения, звуки – все казалось во тьме другим.

Ему стало ну совсем не по себе. А когда он заметил, что песчанка карабкается вверх по стене, чтобы потом юркнуть в каминную трубу запретной хижины, сердце и вовсе ушло в пятки. Мало того что Жорж возомнил себя Телемахом, так теперь еще песчанка превратилась в крошку Санта-Клауса!

Приложив ухо к двери, он принялся умолять странное маленькое животное:

– Малыш! Биби-Два! Ну вылези же оттуда, прошу тебя! Знаешь, как мне из-за тебя влетит.

Он услышал, как за дверью кто-то скребется. С облегчением подумав: «Хорошо, что зверек хоть не расшибся», – он огорчился, что не может его оттуда вытащить, и вдруг вздрогнул.

– Не умоляй, а вызволяй! – пропел мелодичный голосок.

Снова здорóво! Он слышит голоса. Вот-вот сойдет с ума, как Жорж. Это заразно, что ли?

И в этот миг у смартфона села батарейка. Фонарик погас, и теперь Гомер в полной растерянности стоял босыми ногами на холодной земле в темную ночь. – Мама спать давно легла, ключ в третьем ящике стола. Не страшись, все скроет мгла. Взяв, несись сюда стремглав…

Глава 5

Тут не могло быть двух мнений – положение абсолютно ненормальное. Гомеру давно пора крепко спать, а он вместо этого шарит в столе матери по совету, а точнее по приказу, песчанки, которая умеет говорить.

И ведь пришлось признать, что она права: ключ от запретной хижины здесь, на дне третьего ящика. Как крохотная зверюшка, и в доме-то живущая всего несколько дней, могла об этом прознать?

– Да неужели это для тебя сейчас удивительнее всего? – вслух осадил сам себя Гомер.

Он покачал головой, изумляясь себе. Проблема не в том, откуда Биби-Два знала про ключ, а в том, как и почему зверюшка умела говорить!

Расстройство сознания, вот что с ним стряслось. После прихода Жоржа Финка у него поехала крыша, другого объяснения быть не может. Ибо песчанки говорить не умеют.

Ни в каком случае.

В голове накопилось столько вопросов… Нечего и надеяться обдумать их и тем более упорядочить. Он словно перегрелся. Еще немного – и он не удивится, если из ушей повалит дым.

– Сейчас надо перестать думать, что ты в кинофильме, – пробормотал он.

В сумраке комнаты ключ выглядел меньше, чем он помнил. Надо забрать его, но ведь это нарушение строгого материнского запрета! Или лучше будет просто вернуться к себе в спальню, сделав вид, будто ничего не произошло? Биби-Два хитроумна: уж если ей удалось проникнуть в хижину, значит, и выбраться сама сумеет.

Да, просто нужно вернуться к себе, а завтра утром проснуться в своей кроватке, а в клетке будет спокойно спать его песчанка, и она не будет уметь разговаривать. Все станет как обычно, а он только улыбнется, вспомнив этот сон, такой странный, неотличимый от яви.

Но что-то в глубине души подталкивало поступить наоборот. И едва он сжал в руке ключ, как сразу понял: нужно довериться интуиции и довести все, что происходит, до конца.

Не сомневаясь, что это всего лишь начало.

* * *

Стоило Гомеру открыть дверь, как его обдало не только холодком, но и затхлым запахом. Он колебался, не решаясь включить свет. Но в почти кромешной темноте не найти сбежавшую песчанку. А ведь он за этим пришел! И, замирая от страха, он повернул выключатель.

Полицейские заходили сюда пять лет назад, и с тех пор обстановка в монтажной студии так и оставалась неизменной: все вверх дном, толстый слой пыли и даже кружочки паутины повсюду.

Все показалось ему словно уменьшившимся в размерах, как прежде ключ. И гораздо более гнетущим. – Биби-Два, ну пойдем же наконец, это уже не смешно!

Его голос прозвучал странно, тоньше обычного. Это место пробуждало столько воспоминаний, что ему стало не по себе и перехватило горло. Казалось, кинопроектор вот-вот начнет показывать сценки, отснятые на пленку: тяжелые бобины были заряжены, стоило только нажать кнопку… Но Гомер не посмел бы этого сделать ни за что на свете.

Присутствие – а точнее сказать, отсутствие – отца чувствовалось здесь гораздо сильнее, чем в машине или гараже.

Наконец он заметил песчанку: та стояла на стопке бобин. Обрадовавшись, что ее увидели, она перепрыгнула на толстую тетрадь в красной обложке. И хотя страницы разбухли от влажности, Гомер ее узнал – это была тетрадь отца. Тот записывал в нее все, что касалось съемок его фильма: характеристики персонажей, зарисовки декора и костюмов, сюжет, фрагменты сценария – все-все до мельчайших деталей. Этот фильм был его настоящей страстью, отец работал над ним несколько лет. Он никогда бы не бросил эту работу прямо в разгар съемок из-за какого-нибудь безрассудства. Изабель Пим до потери дыхания кричала об этом, но ей никто не верил. Всем казалась правдоподобнее версия «нежданная любовная страсть – перемена образа жизни – начать все с нуля в других краях». И люди жалели несчастную женщину, брошенную одну с малышом.

А потом все просто-напросто отвернулись от них.

– Здесь на все секреты есть разгадки и ответы! – снова тренькнул мелодичный голосок.

– А, так ты всегда говоришь в рифму… – заметил Гомер. На него вдруг навалилась страшная усталость. – Ты в меня верь – тогда без потерь тайну раскроешь. Читай же теперь!

Песчанка спрыгнула с обложки и попыталась лапкой приподнять ее, открыв первую страницу.

Гомер, словно зачарованный, отбросил старый хлам, лежавший на видавшем виды кожаном диване, и рухнул на него прямо посреди папок и непонятного барахла, разбросанного как попало. Перед ним висел пожелтевший от времени экран, заслонявший кусок стены.

Схватив тетрадь, он положил ее себе на колени, раскрыл и начал читать, а Биби перелезла к нему на плечо.

Сюжет был ему известен, к тому же в этом году он проходил его в школе. «Одиссея». Приключения героя, о них рассказал Гомер… и другие античные поэты. Отец обожал греческую мифологию, все эти легенды, эпические сказания, их персонажей с необыкновенной и трагической судьбой. Он ведь и сына назвал Гомером не случайно. Вместо того чтобы представляться так: «Меня зовут Гомер, как персонажа „Симпсонов“»[3], – классно сказать: «Меня зовут Гомер, как древнего поэта, аэда. Вы что, не знаете его?!»

И вот благодаря этой отцовской страсти в детстве малыша баюкали приключениями богов и героев. Одиссей, Зевс, Ахилл – он все знал про них.

Давид Пим, отучившись на факультете киноискусства, снял пару-тройку фильмов, не снискавших особого успеха, и наконец окунулся в потрясающий проект: экранизацию знаменитой «Одиссеи» на современный лад, причудливый и неслыханный, и вот сейчас Гомеру предстояло проникнуть в его замысел до самых мельчайших подробностей.

Версия отца была захватывающей, но она еще и очень воодушевляла Гомера, находившего в ней все то, что ему так нравилось в отце: его воображение, пристрастие к пышным старинным мирам и, конечно, поэтичность его натуры.

В середине тетрадки Гомер заметил оторванный кусочек кинопленки – это была закладка. Мальчик поднял его, чтобы рассмотреть на свет.

ПРИГЛАШЕНИЕ

ЦИРК ИТАКИ

Путешествие в царство чудес,

чудовищное и возвышенное

Он машинально сунул обрывок в карман пижамных штанов и снова уставился в тетрадь.

Поглощенный чтением, Гомер вздрогнул: Биби прыгнула сразу обеими лапками прямо на разворот тетрадки.

– Дай же мне прочесть, – проворчал он, снимая ее, чтобы переложить себе на плечо.

Пять секунд посидев там, она снова взялась за свое. – Ты хочешь меня совсем рассердить?

Она вдруг взглянула на него таким лукавым, почти человеческим взглядом. Потом нагнулась, чтобы дотронуться лапками до бумаги, и вонзила в лист маленькие коготки.

– Эй, это что такое? – возмутился Гомер.

Биби ухитрилась вырвать из тетради целое слово, как дерево с корнями вырывают из почвы! Вот она поднатужилась изо всех сил, кряхтя и отдуваясь, и от бумаги отделилась уже целая фраза вместе с нарисованной раскадровкой. Отнюдь не собираясь на этом останавливаться, Биби подбросила фразу в воздух, и написанные синими чернилами слова и рисунки принялись летать перед глазами Гомера, расширившимися от ужаса. А за это время песчанка лихорадочно вырывала другие фразы, бросала их вверх, тем самым опустошая страницу от всего, что на ней написано, пока на всю монтажную студию не обрушился настоящий дождь из слов.

Когда страница стала девственно-белой, Биби прыгнула на плечо Гомеру, онемевшему от изумления, и, словно миниатюрный дирижер оркестра, принялась размахивать передней лапкой в воздухе. Тогда слова построились в один длинный завиток; он все рос, становился все длиннее, пока слова послушно выстраивались друг за другом.

Гомер ощутил настоящий порыв сильного ветра, вызванный этими движениями, волосы его развевались, точно в бурю, самые легкие предметы поднимались в воздух, и даже маленькому зверьку пришлось уцепиться за майку юного хозяина, чтоб его не отбросило на стенку или не ударило об пол.

Вдруг старомодный и громоздкий кинопроектор включился, и на заслонявшем стену экране возник яркий конусообразный пучок света. Появившиеся картинки сменялись, но Гомер инстинктивно зажмурился, боясь ослепнуть или повредить зрение. Он кое-что знал о тех чувствах, которые способен вызывать и теплый луч света, исторгаемый кинопроектором, и обволакивающие его завитки из слов. Буквы, фразы проплывали мимо него, нежно касались щек, приподнимали… и увлекали куда-то вдаль.

Внезапно снова воцарилась тишина. Но Гомер не осмеливался сразу открыть глаза. Какое-то внутреннее чувство шепнуло ему, что он по-прежнему не у себя в кроватке и все это не небывалый сон из тех, что бывают такими яркими, словно пережиты на самом деле.

Еще не разлепив ресниц, он тронул себя за плечо. Песчанка по-прежнему была там – зверек весь трясся, жадно вцепившись в его майку.

– Ох, ну и торнадо! Но то, что нам надо! – выдохнула ему в ухо Биби-Два.

В воздухе благоухали ароматы сладкой ваты, а где-то вдали, кажется, раздавались звуки марша. С каждой секундой любопытство все больше побеждало в Гомере дурные предчувствия. Он отважился приоткрыть один глаз, потом другой: прямо перед его глазами расстилался остров, на котором высился купол цирка шапито, красный с золотой окантовкой, и в лучах заката развевались на ветру его призывные флажки.

Мальчуган вытаращил глаза, сам не свой от удивления и тревоги: этот цирк был точь-в-точь как тот самый, что его отец нарисовал как декорацию к фильму. – Последний челнок до цирка Итаки, сюда, пожалуйста! – прозвенел женский голос, строгий и громкий.

Взглянув, кто зазывал его, Гомер невольно отпрянул назад.

Человеческое лицо с крупными чертами и львиная грива, по которой пробегали электрические красноватые огненные искры, козлиная бородка и хвост в виде змеи с раздвоенным языком, мохнатое и приземистое туловище прикрыто красной бархатной мантией… Это существо, столь же очаровательное, сколь и грозное, приподнялось на задних лапах, устремив пылающий взор на мальчугана, вдруг почувствовавшего, до чего же он мал и беззащитен.

– Глазам не верю, кажется, химера… – пролепетал он.

– Кого позвали, тот идет! Она не всех так долго ждет, – прошептал ему на ухо зверек, словно подтверждая его предположение.

Химера протянула ему лапу, обутую в сабо с безупречной лакировкой, изображавшей усыпанную блестками розу.

– Попрошу вас, – снова сказала она.

Этому голосу, настойчивому и почти раздраженному, возражать не приходилось. Гомер осмотрелся, потом оглянулся. Он стоял тут один. Приказ был отдан именно ему.

Тут он вдруг увидел монтажную студию, диван, на котором только что сидел, кинопроектор, конус яркого света с плавающими внутри изображениями, бобины, беспорядок. Он видел все это с обратной стороны экрана, как в открытом окне! Но стоило ему окинуть комнату взглядом – и она тут же рассеялась, как мираж.

Отступать некуда.

Тогда Гомер глубоко вздохнул и вместе с песчанкой на плече пошел прямо к химере.

Глава 6

Чернильно-черное море плескалось о борт длинной лодки, вырезанной затейливо, как гондола. По воде ее волокли гигантские стрекозы.

За спиной у Гомера химера направляла лодку прямо к острову, озаренному мягким сиянием заходящего солнца. Радостный гомон, который мальчуган услышал еще на берегу, с каждой секундой становился все громче, и теперь можно было различить крутящееся большое колесо и услышать звуки фанфар и веселые детские крики.

Несмотря на всю странность положения, Гомеру ничуть не было страшно – им владело лишь изумление. Только что он в буквальном смысле был пронесен словами сквозь экран, а теперь плыл к таинственному острову на лодке, которой управляла… химера. Но ему было хорошо. Он, кажется, даже немножечко увлекся всем происходящим и был не прочь поскорее осмотреть остров.

«Ну конечно, все это аб-со-лют-но нормально, чего же мне трусить?» – думал он не без некоторой иронии. – Пф-ф-ф. – Мясистые губы химеры издали посвист.

Гомер вздрогнул. Неужели это существо умеет читать мысли? На миг утратив самообладание, он схватился за Биби и прижал ее к себе в поисках поддержки.

– Химера степенна и очень надменна… – шепнул ему на ухо крошечный зверек.

– …и в настроеньях переменна, – поддержал мальчик.

– Сразу чует, где измена…

– …и колдунья, несомненно…

Гомер так и прыснул со смеху. Поистине, разговаривать с этой Биби оказалось совсем нетрудно!

– Мы у ворот мира наоборот, – продолжил он, увлеченный игрой.

– Тиш-ш-ше! – загремела химера.

Гомер поджал губы и сделал серьезное лицо. Глубоко вдохнув, он почувствовал соленый морской ветер и густые ароматы сладостей, от которых у него слюнки так и потекли.

Химера взяла курс на причал, освещенный гирляндой качавшихся на ветру разноцветных бумажных фонариков, и вскоре пришвартовалась к берегу. Гомер изумленно следил за тем, как несколько маленьких мартышек в тельняшках подскочили, чтобы закрепить лодку. «Что-то мне шепчет, что удивительные приключения еще только начинаются…»

Стоило ему встать на ноги, как морское течение заставило его пошатнуться, так что химере пришлось схватить мальчугана за шиворот и приподнять над своими широкими лапами в лаковых сабо, после чего она без особой нежности переставила его прямо на причал. Гомера тут же окружили возбужденные припрыгивающие мартышки, одна из которых сразу вцепилась в нижний обшлаг его пижамных штанов и потащила к лестнице, выбитой в скале.

Праздничный шум звучал все призывнее по мере того, как он поднимался по сотне ступенек, которые вели от причала на остров.

Наконец взобравшись на вершину с ноющими от усталости икрами и запыхавшись, Гомер так и застыл, разинув рот. Все казалось ему чрезмерно огромным – и шапито, и большое колесо почти касались неба, а цвета, запахи и звуки смешивались в обострявшем чувства изобилии.

Мартышки за рукав потащили Гомера к входу в цирк – это был пестро раскрашенный свод, у которого стоял человек в башмаках на каблучках и рединготе из черного меха, придававшем ему сходство с медведем. Но даже такая впечатляющая стать не шла ни в какое сравнение с тем, что у него… было целых три головы! Громадные, с аккуратно напомаженными шевелюрами, они встрепенулись, закачались на шеях, и три пары глаз уставились на Гомера. Он растерялся, не зная, на какую голову смотреть. Перед ним был сам цербер – такой, каким задумывал его отец: мифологического пса о трех головах каприз воображения Давида Пима преобразил в трехглавого человека с повадками элегантного медведя, которому впору танцевать танго. – Билет! – приказала средняя голова.

Громкий баритон испугал Гомера. Он ведь совершенно не понимал, о чем вообще речь.

– Будьте любезны, ваш входной билет! – повторила голова слева.

– Но… у меня нет… – залепетал Гомер.

– Ну конечно же есть, раз вы уже здесь! – прорычала третья.

– В кармане твоей пижамы – вот где билет этот самый, – шепнула песчанка.

Мальчик торопливо пошарил в карманах. Обрывок кинопленки! Дрожащей рукой он протянул его напомаженному Церберу, который зажег фонарик и внимательно осмотрел «билет». Когда он закончил, все три головы местного стража хором воскликнули:

– Добро пожаловать в цирк Итаки, королевство второго везения!

С этими словами он отступил, освобождая проход, и вернул билет из пленки Гомеру – слишком потрясенному, чтобы с благодарностью раскланяться, как подобало по правилам вежливости.

Аллея, устланная эвкалиптовой корой, извивалась до самого входа на ярмарку, у которого Гомера ожидала весьма необычная особа – такая огромная женщина в широченном черном платье, что в лицо ей можно было посмотреть, только вывернув шею.

– С макушки и до пят, со всем, – рост два метра сорок семь! – уточнила песчанка.

Когда он подошел, великанша приподняла шляпу-котелок в знак приветствия. Гомер вытаращил глаза, увидев, что у нее на плечах примостилась парочка лилипутов. Он еще ни разу в жизни не видел ни такой громадной женщины, ни взрослых ростом с младенцев!

Она молча наклонилась и обмерила его рулеткой, а потом принялась ходить вдоль стойки внутри шкафа-витрины, где на вешалках висели пиджаки разных цветов, но все с обшитыми золотым галуном петлями. Гомер смущенно спрашивал самого себя, как она там поместилась. Но ей понадобилось не больше пары секунд, чтобы извлечь оттуда один пиджак рубиново-красного цвета и взмахнуть им перед Гомером.

– Больше любишь свитера, но костюм сменить пора; да ведь это просто цирк – так какой же в этом риск? – пропела песчанка, увидев, что юный хозяин в замешательстве отступил.

– И то верно, – согласился Гомер.

Пиджак ну никак не шел к его майке и пижамным штанам, не говоря уж о босых ногах, зато прекрасно подходил по размеру и явно был нелишним, учитывая прохладу наступавшей ночи.

Великанша снова наклонилась, рассматривая его поближе, и поддернула у пиджака плечи.

– Пр-р-рекр-р-расно! – изрекла она на удивление хриплым голосом.

И легонько хлопнула его по спине, подтолкнув дальше. Он подчинился, ошеломленный, а лилипуты в это время разбрасывали конфетти, пища тоненькими голосками: «Ура!»

Глава 7

Гомер быстро дошел до ярмарочных аллей, где среди изобилия стендов и вывесок толпились мужчины и женщины самого странного вида – ничего подобного видеть ему до сих пор не приходилось.

– Добрый вечер, юный друг!

Он поднял голову – посмотреть, кто приветствует его с таким воодушевлением: женщина-обрубок, без рук и ног, зато в корсаже и кружевном жабо, свесилась с трапеции, крепления которой уходили далеко-далеко, к звездам. Прямо в небо…

– Мне это привиделось, – прошептал Гомер, вежливо кивая акробатке.

Дальше встретилась еще одна необычная женщина, приветливо улыбнувшаяся ему. Корсет стягивал ее талию до ненормальной худобы – хотя, в конце концов, разве во всем, что тут уже видел Гомер, было хоть что-то нормальное? – а главное, она плыла. Плыла по воздуху! Широкая юбка, скрепленная у щиколоток, служила ей маленьким монгольфьером[4], позволявшим держаться в воздухе и не падать.

Еще подальше какой-то человек с перламутрово-зеленой, как у скарабея, спиной протянул ему разноцветную сладкую вату. Другой, такой изуродованный, что мог передвигаться только на четвереньках, предложил ему шипучий напиток из живой фосфоресцирующей розы.

– Спасибо, – пробормотал Гомер, не в силах оторвать взгляда от такого уродства.

– Пр-р-рошу, др-р-руг мой, – отвечал тот с явным славянским акцентом и улыбкой, обнажившей золотые зубы.

Все они, и мужчины и женщины, обитали в мире, сотворенном отцом Гомера. Но здесь он видел их воочию, мог пожать им руку, вдохнуть их запах, обменяться взглядами или переброситься парой слов.

Они существовали. Человеческие создания, только немного иные, вот кто они были. В голове мелькнуло слово «чудовища», но ему тотчас же стало стыдно.

– Не смущайся, – сказал кто-то за его спиной.

Гомер обернулся: женщина рассматривала его с большим любопытством. Необычайно изящная, в костюме наездницы и с сигаретой в мундштуке, она выглядела как манекен из ателье высокой моды. Но только если не смотреть на ее бороду…

– В каждом из нас есть что-нибудь от чудовища, – продолжала она, затягиваясь и выдыхая дым. – На Итаке, сам видишь, чудовищное так и выпирает из наших лиц, наших тел. Зато в твоем мире оно прячется вот где…

И она приложила руку к его сердцу и к его голове.

Потрясенный такой мудростью, Гомер скромно кивнул и отправился пофланировать среди мужчин со слоновьей кожей или оленьими рогами и женщин: одни столь громадные, что, казалось, их сложили из троих или четверых, а другие – тоненькие и гибкие, точно лианы. Только у него самого здесь были нормальные две руки и две ноги, голова и туловище. И он опять смутился оттого, что подумал об этом.

Босые ноги уже почти не чувствовали боли, но путь казался ему нескончаемым лабиринтом, как будто Гомер все шел и шел мимо бесконечных прилавков, не зная, где вход в шумевшее вокруг шапито. На фоне высоченного, достигавшего небес шатра из красного полотна с белыми помпонами ярмарочный балаган и окружавшие его фургончики бродячих трупп казались миниатюрными. Этот шатер тоже выглядел чудовищным.

– Ш-ш-ш!

Вертевший головой во все стороны Гомер едва не проскочил мимо карлика, явно старавшегося привлечь его внимание.

– Это вы мне? – спросил он.

– Ну да, идем же!

Они быстро прошли мимо вывесок тира со стрелами и павильончика волшебной рыбалки, потом ми новали еще десяток разноцветных фургончиков и наконец вышли к канатам, ограждающим шапито. Лопатки карлика выпирали под рединготом, точно сложенные крылышки, и от этого в профиль он очень смахивал на горбуна. – Здесь то, что ты ищешь, – выдохнул он, показав на шапито.

– Но я ничего не ищу!

– Ну конечно, ищешь! Все что-нибудь да ищут.

И он стремительно убежал, прихрамывая, оставив Гомера и песчанку в некотором замешательстве.

– Эй, подожди! – крикнул Гомер ему вслед.

– Сюда! – ответил карлик, снова показав на шапито, и исчез меж двух фургончиков.

– Ну и на том спасибо, – проворчал Гомер.

Потом повернулся к Биби:

– А ты что об этом думаешь?

– Карлик указал путь – надо пойти взглянуть.

– Ну уж пойдем как-нибудь, – согласился Гомер.

Невольная рифма заставила его рассмеяться. Кажется, он уже научился неплохо рифмовать! Отпра вившись в путь по длинному шапито, они прошли расстояние, соответствовавшее многим километрам, перешагивая через толстенные тросы, часто встречали мартышек-механиков, у которых за поясом были всевозможные инструменты, и вот наконец достигли величественного порога.

Стражу тут нес, как и у входа на ярмарку, Цербер, похожий на медведя. Тремя парами глаз он властно осмотрел Гомера с Биби и бросил:

– А, вот и вы пожаловали!

Раздвинув пурпурный занавес высотой в добрых двадцать метров, он жестом пригласил их войти внутрь.

Гомер только раз в жизни был на футбольном матче. Отец, незадолго перед тем как исчезнуть, купил билеты на «Стад де Франс», на финал чемпионата, подумав, что это уникальная удача для его сына. Мальчик запомнит это на всю жизнь.

Войдя под своды шапито, он почувствовал в точности то же самое, что на стадионе: помещение грандиозное, кипящее энергией, экс-тра-ор-ди-нар-ное.

Но все скамейки были пусты и утопали в полумраке. Только центральную сцену освещала люстра в виде канделябра с бахромой, величиной больше дома Гомера и всех соседних домов, вместе взятых. Огромная стая собак резвилась посреди полнейшего беспорядка, они носились, лаяли, галдели. Присмотревшись внимательнее, Гомер понял: это был собачий футбольный матч! Присев на скамейку, он стал наблюдать за невиданной игрой. Афганская борзая, горделивая и спесивая, казалось, старалась всячески уклоняться от мяча, а жирненький маленький мопс, высунув язык, носился как ошпаренный, но так ни разу и не поймал его. Лохматый бриар прицеливался для удара, и вся эта какофония лая развеселила Гомера.

И вдруг в этом невероятном шуме и гаме он заметил шиба-ину. Сердце сжалось, особенно когда тот своими раскосыми глазами посмотрел прямо на него. На несколько секунд время словно остановилось.

– Раймон… – прошептал Гомер.

Тут пес торопливо убежал с арены прямо за кулисы. Биби вцепилась в Гомера крошечными лапками в тщетной попытке успокоить его. Мальчик благодарно погладил ее по спинке, все еще не отрывая взгляда от прохода, в котором исчез шиба-ину. Вдруг он снова увидел его – тот пробежал по коридору вдоль сцены. Гомер резко вскочил, забыв даже, что может уронить свою милую песчанку.

Казалось, пес куда-то звал его. Стоило Гомеру подойти поближе, тот снова бежал дальше, виляя хвостом, потом останавливался, дожидался и вновь трусил вперед. Мальчуган, как загипнотизированный, не отрывая глаз, шел следом за ним.

Проникнув за кулисы, пес исчез. Гомер остался здесь один с Биби, вцепившейся в плечо красного пиджака.

Его внимание привлек силуэт: женщина, сидевшая за столом, перешивала цирковые костюмы. Гомер видел только ее спину, склонившуюся над шитьем, и прическу, увенчанную огромным взбитым шиньоном, и вот в нем-то происходило нечто любопытное.

Заинтересованный, он пригляделся внимательнее и едва не упал от удивления. В середине шиньона развевались книжные страницы, крохотный кораблик плыл по бурным волнам, висели облака, вращались солнце и луна… Миниатюрный придуманный мирок, при этом такой же всамделишный, как и мир реальный, выходил прямо из головы этой женщины.

– Красавица, правда? – спросил чей-то голос сзади.

Он вздрогнул. Рядом стоял какой-то человек в изысканном костюме, влюбленным взглядом пожирая швею. Его воротник был украшен галстуком-бабочкой – аксессуаром, полностью соответствовавшим своему названию: великолепная настоящая бабочка, голубовато поблескивавшие крылышки которой едва заметно подрагивали.

В этот миг шиба-ину вбежал опять, неся в зубах толстую лупу. Пес потерся о ногу Гомера, как бы подбадривая его, и положил лупу на пол. Мальчик, смущенный, что не догадался сам, схватил ее и наставил на экстравагантную прическу швеи.

Сквозь стекло лупы, чуть-чуть забрызганное долетевшей до него пеной морских волн, Гомер теперь без труда рассмотрел кораблик и людей на борту, крохотных, почти микроскопических. Трое поднимали парус, еще один изо всех сил карабкался на вершину мачты и, кажется, хотел подать знак.

И тут Гомер почувствовал, что сердце его вот-вот перестанет биться.

Там, в живом шиньоне швеи, был отец Гомера, ведь он узнал бы его из всех семи миллиардов людей, живущих на Земле. Уверенность мальчика окрепла еще больше, когда он явно различил, как губы моряка произнесли два слога его имени – тот, видимо, выкрикивал во все горло: ГО-МЕР!

– Папа? – прошептал он.

Гомер успел увидеть, как моряк, словно моля о чем-то, протягивал к нему руку, и тут швея, почувствовав его присутствие, встревоженно обернулась.

Она нахмурилась, прервав работу, и стала разглядывать мальчика, смущенно стоявшего прямо перед ней. – Ты кто? – воскликнула она.

В это мгновение невидимая и неумолимая сила отшвырнула Гомера назад. Не в силах сопротивляться, он видел, как проносится над кулисами, шапито, ярмарочным балаганом, над всем островом Итака.

Прошло всего несколько секунд – и вот он уже сидел на диване в монтажной студии, запыхавшийся и оторопевший.

Глава 8

– Гомер! Гомер! Мой друг, вернись! Очнись, на землю спустись!

Биби-Два уже несколько минут трясла юного хозяина за плечо, а тот все не двигался. Напрасно песчанка щипала его за мочку уха, похлопывала по щекам – ничего не действовало. Недвижно сидя на диване с широко открытыми глазами, Гомер был здесь только телом, а душой где-то витал. Несомненно, всё еще там, на Итаке.

Вдруг он задрожал. Вздохнув так глубоко, будто долго задерживал дыхание, он посмотрел на песчанку, стоявшую на его колене. Потом осмотрел все помещение, где в беспорядке валялись вещи, заново обнаруженные им пять лет спустя.

– Я спал и видел сон, да, Биби? – прошептал он потерянно.

Зверек покачал головкой: нет, – и перепрыгнул мальчику на бедро, а потом исчез в кармане пижамных штанов.

– Эй, ты куда? – воскликнул Гомер.

Он вытащил песчанку из кармана и едва не уронил на пол, заметив в ее лапах золотую пуговицу с выгравированной буквой «И». – Ты хочешь сказать, что все это было взаправду? – пробормотал он.

– Чудовищ парад, карлик горбат, вспомни химеру, пиджак по размеру, цирк шапито, Цербер в пальто!

Гомеру оставалось только разинуть рот. Пусть даже этот зверек умеет читать его мысли – но видеть тот же самый сон он никак не мог!

Он осторожно взял пуговицу и повертел в руках. – Чуднó… Вот уж чудно так чудно…

Однако ни он, ни песчанка не осмеливались заговорить о самой чувствительной части пережитого приключения. Гомер уставился в экран, безнадежно белый, а Биби в это время уставилась прямо на него.

– Что там делал мой папа? – пробормотал он.

Как долго он не произносил этого слова – «папа»… и каким странным эхом оно отозвалось.

Песчанка покачала головкой, и, не будь Гомер так поглощен белым экраном, он непременно бы заметил, что зверек всем своим видом выражал сомнение. – Да где это всё, что мы видели? Ты знаешь?

В голосе прозвучала неподдельная тревога.

– Это что, в раю? Потому что если в раю – это значит…

У него не хватило духу закончить. Слово, которое он множество раз произносил про себя, так и не было сказано вслух за все эти пять последних лет.

– В рай попадаешь, если мертвец, а это не твой отец; оставь эти страхи – он на Итаке, в голове у него помутилось, зато колдовство получилось!

– Я буду счастлив в тот день, когда он вернется во плоти и крови. А пока что он на этой Итаке, про которую я не знаю ни где это, ни как туда попасть!

– Да ведь мальчишки падки на всякие непонятки, и, хоть загадок не счесть, все ответы у тебя уже есть.

Про «непонятки» Гомер до сих пор еще не слышал, но догадаться о том, что это означает, было совсем нетрудно. «Непонятки»… сложные вопросы, витиеватые, сумасшедшие, полные странностей… А ответы еще запутаннее!

– Нельзя так уставать, тебе пора поспать, – посоветовала песчанка.

Гомеру оставалось только признать, что она права. Он чувствовал себя совершенно обессиленным. Но стоило ему лечь в постель, как желание спать словно ветром сдуло. При свете ночника он долго разглядывал обрывок кинопленки, который у него требовал Цербер в меховом пальто, но ничего необычного в нем не заметил. На всякий случай Гомер засунул его под чехол смартфона, так хотя бы наверняка не потеряет. Как знать… А что, если в один прекрасный день он снова пригодится?

Волосы и майка еще пахли сладкой ватой и жареным арахисом с ярмарки, а босые ноги так и оставались испачканными в грязи. Но он не мог решиться встать и принять душ, чтобы смыть все это, – так боялся, что после этого забудет образ отца, взобравшегося на мачту, как он протягивал руку и звал его на помощь, кричал ему: «Гомер!»

Сжав в ладошке пуговицу, он снова мысленно прокрутил фильм этого невероятного вечера. Фильм…

Тут в голове все так замелькало, что она закружилась. – Но это же невозможно… невозможно… – то и дело повторял он.

Он взглянул на часы: три часа ночи. Конечно, Лилу и Саша давно спят, но все-таки он должен поделиться с кем-нибудь ходом своих мыслей. И его теория, и все только что им обдуманное было похоже на безу мие – но кому ж еще его выслушать, как не двум самым близким друзьям?

Он лихорадочно набрал на смартфоне текст сообщения, перечитал, подумав, что теперь-то Лилу и Саша точно сочтут его сумасшедшим, и, чувствуя, что голова вот-вот лопнет, нажал «отправить».

Я ЗНАЮ, ГДЕ МОЙ ОТЕЦ!

Глава 9

Несмотря на свою обычную рассеянность, мама Гомера сразу заметила, что сын очень-очень возбужден. Он не только три раза подряд насы̀пал сахара в горячие хлопья, но и налил себе кофе, которого никогда не пил. – Да что с тобой сегодня с самого утра? – наконец поинтересовалась она.

– Ничего. Абсолютно ничего.

– Болен? Плохо себя чувствуешь?

– Нет, мама, всё в порядке, уверяю тебя.

Она недоверчиво покосилась на него, потом снова уткнулась в свою электронную почту. Видимо, это никак не могло подождать до часов, отведенных работе.

Когда она встала за новой пачкой масла, ее лежавший на столе смартфон заерзал, показывая входящий вызов; она не услышала. Гомер, насупившись, невольно стрельнул глазами на высветившееся на экране имя: Поль. Не официальные имя и фамилия – какой-нибудь Поль Как-там-его или Поль Трюкач, – нет, одно только имя этого… мужчины, видимо, настолько близкого матери, что незачем было даже заносить его в список контактов по фамилии. Ведь только по имени называют самых задушевных друзей, так ведь? Гомер тоже никогда не записал бы друзей как «Саша Мартель» или «Лилу Гольдбер».

Его весьма раздосадовала мысль, что это может быть Поль Мартино, массажист, к которому мама ходила на консультации полгода назад из-за болей в плече. Но ведь этот курс был давно пройден… Однажды Гомер как ни в чем не бывало заметил маме, что этот тип то и дело посылает ей сообщения, по его мнению – слишком часто.

Изабель Пим это не слишком волновало. На его звонки она отвечала редко, иногда тянула пару дней, только потом набирая ответные эсэмэски: Гомер, хотя, разумеется, и не испытывал гордости за этот свой поступок, однажды все-таки порылся в ее смартфоне, забытом на кухонном столе.

А вот страница Поля Мартино на «Фейсбуке» предоставила Гомеру всю информацию, от которой впору было встревожиться: сорок два года, улыбчив, увлечения – экстремальные виды спорта, очень доволен своей внешностью, о чем свидетельствовало множество фоток и селфи, заполнявших почти всю его страницу. И еще неприятнее – разведен, отец шестнадцатилетнего парня.

После этого Гомер принялся тихо ненавидеть Поля Мартино. Если он задумал подцепить его мать, придется превратить жизнь этого типа в настоящий ад. Внешность благовоспитанного и тихого мальчика – лишь видимость, ибо он чувствует, что способен применить в случае необходимости тайное оружие: стать резким и напористым, показать непробиваемую холодность отчуждения и даже симулировать депрессию. – Гомер! Ты меня слышишь?

Мальчик вздрогнул, только тут увидев, что мама стоит над ним и уже несколько минут наблюдает.

– Да?

– Я подвезу тебя в школу?

Гомер не посмел ответить, что предпочел бы поехать на велосипеде, как обычно делал по утрам. Но в вопросе таилась и слабая надежда: они с мамой виделись так редко, так мало, и как же тут отказаться от возможности провести хоть несколько минут вместе, даже молча или обмениваясь безнадежными банальностями. – И кто же тебе шлет столько эсэмэсок? – спросила она, когда они отъехали от дома.

– Никто… То есть, я хотел сказать, Саша… и Лилу, – поправился Гомер.

– О-о, значит, вам есть что сказать друг другу!

Услышав сигнал смартфона, Гомер отвернулся к окну и нехотя стал разглядывать проносящиеся мимо улицы. Смартфон в кармане так и ерзал, хотя он и предупредил друзей, что все посланное им ночью объяснит при встрече.

Его трясло от нетерпения. Как назло, дорожные работы затрудняли движение, и драгоценные секунды были по-глупому потеряны.

Наконец мама припарковалась у школы за две минуты до начала занятий.

– Спасибо, мам, хорошего дня! – воскликнул он, стремительно выскакивая из машины.

– И тебе, большой мой мальчик, учись как следует.

Гомер ничего не ответил. Сказать по правде, мать не замечала, что скоро конец года и никто сейчас не трудится в полную силу. Кроме разве что мсье Лыса, учителя истории и географии, считавшего делом чести пройти всю программу до конца во что бы то ни стало. – Ты где был? Шевелись, а то напоремся на Лыса! – закричал ему Саша, увидев, как он бежит к входу.

Они с Лилу дожидались его, готовые принять наказание за опоздание из чистой солидарности. Потом стремглав понеслись в кабинет, где проходили занятия, ворвавшись туда в тот самый миг, когда учитель как раз собирался закрыть дверь. Он взглянул на часы и потом обвел взглядом троих опоздавших, которые с самым невинным видом рассаживались за партами. – Ну так? Что с тобой приключилось? – пробормотал Саша на ухо Гомеру.

Лилу, сидевшая перед ними, отодвинулась на стуле и запрокинула голову, чтобы лучше слышать.

– Я знаю, где мой отец… – прошептал Гомер.

– Ну, это ты уже нам сообщил! – шепнула в ответ Лилу, прикрыв рот рукой.

– Это сумасшедшая история. Вы мне не поверите…

– Лилу! Саша! Гомер! Будете продолжать болтать – отправлю на школьный совет! – пригрозил мсье Лыс.

Девочка безропотно выпрямила спину. Ее еще никогда не наказывали, в дневнике у нее не было ни единого замечания за поведение. Она не только была блестящей ученицей, но и хотела иметь безупречную репутацию.

А вот Саша охотно бы рискнул. Но обсуждать без Лилу – об этом не могло быть и речи. Придется подождать перемены, чтобы наконец узнать, что им так хотел сообщить Гомер.

Если только им удастся дожить до конца этого урока, бесконечного и до смерти скучного… Гомер ничего не имел против Людовика XIV, но если ты только что видел вживую великаншу, Цербера, химеру и лилипутов в цирке невообразимых размеров, то Король-Солнце и его Версаль немножечко блекнут и выглядят уже не так пышно.

Едва прозвенел звонок, как троица кинулась вон из класса.

– Ну что? – сразу же спросил Саша.

И вдруг Гомер растерялся, не зная, с чего начать. «С начала», – посоветовала бы ему Лилу, которая всегда служила образчиком строгой логики.

– Ну, сначала Биби-Два…

– Гомер, можно тебя на пару слов насчет лотереи?

Услышав голос мадемуазель Драпри, учительницы рисования, Гомер, разумеется, повернулся к ней.

– Э-э… у нас сейчас французский…

– Всего на минутку!

Сдержав вздох, он взглянул на Саша и Лилу, у них тоже был огорченный вид. Общение с мадемуазель Дра при во всех смыслах подтверждало теорию относительности времени, столь любезную сердцу Альберта Эйнштейна: минута с нею длилась не шестьдесят кратких секунд, а целую вечность! А уж если не терпится открыть друзьям безумные тайны… Начав с кучи совершенно лишних подробностей, учительница в конце концов сообщила ему о лотерейных билетах, которые Нинон обещала передать ей к Новому году. Гомер вежливо выслушал, переступая с ноги на ногу от нетерпения.

– Так я рассчитываю, что ты напомнишь тете, ладно? – наконец закончила она.

– Сейчас же пошлю ей эсэмэску.

Мадемуазель Драпри уже наметила другую добычу и отпустила мальчика.

– Уф, я чуть не помер, – проворчал он.

– Давай быстрее, а то опять опоздаем! – предупредила его Лилу.

Они шмыгнули в коридор и, как раньше, проскочили в класс под самый звонок, не успев поговорить. В довершение бед все смежные места были заняты, им поневоле пришлось сесть в разных концах. Гомеру уже начинало казаться, что все нарочно складывалось против него, чтобы он не смог обо всем рассказать друзьям.

Затем пришлось вынести самый длинный в его жизни урок французского. Много раз он ловил взгляд Саша, сидевшего у окна: его приятель мучился от любопытства и тоже больше не мог терпеть. Лилу сидела впереди, и Гомер видел только ее спину и длинные каштановые волосы, собранные в высокий хвост. Она притворялась, что слушает учителя, который не нашел более увлекательного занятия, чем чтение вслух по ролям пьесы, и раздал ученикам листочки с текстом, не считаясь с их желанием в этом участвовать. Гомера утешало только одно: ему роли не досталось.

Когда бесконечный урок все-таки завершился, Саша молитвенно сложил руки, возблагодарив небеса.

Не обмолвившись ни словом, они стремительно выскочили из класса, раньше всех вбежали в столовую, набросали на тарелки, что попало под руку, и уселись за самым дальним столиком.

– Ну наконец-то, – сказал Саша, – говори же скорей, что случилось?

– Да всё Биби-Два… – начал было Гомер.

– А я-то думал, это был твой отец, ведь ты сказал, что узнал, где он!

– Дай ему сказать! – проворчала Лилу.

Гомер протер глаза, потом провел рукой по лицу. Все это сейчас казалось бредом.

– С начала, Гомер, начни с начала, – посоветовала ему подруга.

При этих словах он посмотрел на нее так оторопело, будто переживал случившееся заново. Мысли роились в голове, толкали друг друга, летая и потрескивая, как искры.

Друзья вполне могли счесть его сумасшедшим.

Ну и пусть… Он не мог дольше держать в себе эту тайну. Взволнованный, взбудораженный, еще и недоспавший, Гомер отбросил всякую осторожность и приступил к рассказу о ночном приключении.

Глава 10

Школьники небольшими компаниями выходили во двор, шум понемногу стихал, и столовая опустела.

Уборщицы уже торопливо и размашисто стирали со столиков и довольно скоро дошли туда, где еще сидели Гомер, Лилу и Саша, совершенно не слышавшие ничего вокруг.

– Поели? – спросила одна из них.

Никто не отозвался.

– Эй-эй, друзья, подъем! – уже громче сказала уборщица.

Гомер очнулся первым.

– Да, извините, мы сейчас уходим.

Поднявшись, он взял свою тарелку и поставил на тележку для использованной посуды. Его примеру последовали Саша и Лилу, вид у них был такой же потерянный.

– Поговорим там? – предложил он, показывая на стену, отделявшую детский сад от школы.

Скинув рюкзаки, они уселись прямо на землю – мальчики прислонились спиной к большому камню, а Лилу примостилась напротив, обхватив руками коленки.

Саша взъерошил волосы, издавая нечто вроде лошадиного ржания, а Лилу покусывала нижнюю губу, глядя на Гомера в упор.

– Итак, вы мне не верите, да? – прошептал тот.

– Да как тебе сказать… – замялся Саша. – Ты не дуйся. Я ведь не говорю, что ты заливаешь. Но вообще это, конечно, нечто!

Гомер посмотрел на Лилу, взглядом прося поддержки, ободрения. Девочка казалась внимательной и встревоженной.

– Ну что ж, если я правильно поняла, ты думаешь, что твой отец заперт внутри фильма, который он же и снимал. И теперь он – пленник мира, сотворенного им самим, – сказала она, чтобы разрядить обстановку. – Да, – ответил Гомер совсем тихонько, сам сознавая всю нелепость своего открытия. – И не только он – еще и Раймон.

Лилу теперь поглядывала на него с опаской. Саша уже не скрывал беспокойства – его правая нога так и подскакивала. У него это означало высшую степень волнения. Гомер почти читал их мысли.

– Знаю, это кажется безумием, но клянусь вам, я не спал! Я на самом деле был там, в этом цирке, и даже унес оттуда вот эту пуговицу!

Он потряс перед ними пуговицей с того пиджака, что был на нем прошлой ночью, тут же сообразив, что для доказательства этого маловато. С тем же успехом он мог найти ее в монтажной студии или где-нибудь еще. Как и билет – обрывок пленки…

Гомер вдруг почувствовал себя страшно одиноким. Разочарованные взгляды друзей заронили сомнение в сердце. А вдруг друзья правы: исчезновение отца расстроило его до такой степени, что рассудок не выдержал, и теперь он готов поверить во что угодно, лишь бы не потерять надежды.

Он глубоко вдохнул и выдохнул, не задерживая дыхания. Плечи опустились. Гомер не помнил, когда в последний раз чувствовал себя таким несчастным.

Сидевший рядом Саша нахмурился. Он, видимо, был искренне удручен тем, что не в силах поверить ему на слово. Он бы с радостью, но… нет. Саша толкнул Гомера локтем, это было принято между ними и означало, что из-за незначительного приступа безумия их дружба ничуть не пострадает.

А вот Лилу что-то быстро соображала, прищурившись, изучая пуговицу, которая все еще была у Гомера в руках.

Вдруг она подняла голову, будто внезапно проснувшись.

– А помните того парня, который приходил к тебе тогда?

– Жорж Финк? – подхватил Гомер.

– Да. Ведь ты говорил, что он был актером в фильме твоего отца?

– Ага, он играл Телемаха. Потому и сдвинулся, вообразив себя этим персонажем.

– Так… так-так-так-так… – повторила она, барабаня пальцами. – А твой отец? Он только ставил фильм или тоже играл в нем?

– Он играл Одиссея, – ответил Гомер, – но эта роль маленькая, потому что фильм в основном про Телемаха в поисках отца – Одиссея, плавающего по морям.

Лилу снова погрузилась в раздумье, к великому огорчению Саша: он не мог понять, куда она клонит. Гомер внутренне молил, чтобы она пришла к тем же выводам, что и он сам.

– А помните, – продолжала Лилу, – Жорж Финк рвался в студию, крича, что его родители Одиссей и Пенелопа и что они там, «по ту сторону»?

– Да он просто слишком вжился в роль… – заметил на это Саша.

– А что, если это была не роль? – предположила Лилу.

Внезапное чувство, к которому привели девочку размышления, заставило ее черные глаза лихорадочно заблестеть, а щеки – порозоветь. Гомер же чувствовал, что череп вот-вот расколется надвое. Все его ночные приключения сходились в одном объяснении – безумном, ирреальном, невероятном. И всё же…

– Уверена, что и ты думаешь о том же, – поддержала его Лилу.

Тут Саша вспылил.

– Да расскажите же, наконец! – вскричал он. – Что касается меня, то я не понимаю ничего!

Саша обладал практичным умом, любил конкретность, предпочитал все осязаемое. Зато Гомер отличался мечтательностью, а Лилу – изобретательностью. Каждому свое.

– Что, если реальность слилась с вымыслом? – произнес Гомер.

– Как это? – удивился Саша.

– Если актеры превратились в персонажей фильма… Об этом Гомер думал с тех пор, как очнулся, и теперь вздохнул с огромным облегчением: все наконец было высказано. Однако, произнесенная вслух, эта гипотеза выглядела еще безумнее.

– Погоди-ка, ты хочешь мне сказать, что твой отец и Жорж Финк могли стать Одиссеем и Телемахом? Настоящие живые люди превратились в персонажей фильма?

– Да.

Они в изумлении уставились друг на друга и долго молчали, оба крайне взволнованные.

– А не это ли самое называется шизофренией или как-то там еще? – спросил Саша.

Ему ответил осуждающий взгляд Лилу. Зато Гомеру поневоле пришлось признать, что друг в чем-то прав. – Надеюсь, вы и сами понимаете, что такого просто не бы-ва-ет… – почти с сочувствием сказал Саша. Гомер опустил голову. Ну еще бы, он, конечно, понимал.

– Что, и твоя песчанка туда же? Разговаривать умеет, а? – поинтересовался его приятель.

Тут сердце Гомера ощутило прилив надежды. Если Биби-Два будет столь же словоохотлива с его друзьями, как с ним, это докажет, что он вовсе не спал и не сошел с ума!

– Вы куда после математики? – спросил он дрогнувшим голосом.

– Пошли к тебе, с песчанкой твоей всё и обсудим! – воскликнул Саша.

– Э-эх… да ведь как раз педсовет, – возразила Лилу. Девочка должна была выступить на нем и всерьез относилась к этой обязанности, ведь речь шла о защите Саша от учителей – те частенько ругали его за плохую успеваемость.

– Да ладно, мы тебя подождем сколько надо! – воскликнул тот. – Не до ночи же этот педсовет…

– Не больше часа, – успокоила она. – И без меня ничего не предпринимайте.

– Без тебя мы никогда и ни-ни, – успокоил ее Гомер, – сама знаешь.

Глава 11

В отличие от Лилу, Гомер и Саша жили в трех километрах от городского центра – в одном квартале, окруженном нависшими над морем утесами и уходящими в бесконечность пляжами.

Если мама, как, например, сегодня утром, отвозила Гомера в школу на своей машине, то возвращался он обычно, сидя на багажнике велосипеда Саша и держась за плечи друга. Ветер часто – да почти всегда! – свистел прямо в лицо, и Саша тяжело отдувался, крутя педали. Гомер изо всех сил помогал ему, наклоняясь то вправо, то влево, но, к счастью для велосипедистов, дорога полого спускалась вниз.

Если занятия заканчивались рано, к ним присоединялась и Лилу на своем велосипеде. Троица заваливалась в берлогу Гомера, засиживаясь допоздна, так что мать Лилу приезжала за ней на машине или провожать ее приходилось Нинон. Отпускать девочку одну идти пешком по этой безлюдной дороге – об этом не могло быть и речи, ведь мир полон опасностей. Впрочем, Гомер научился пользоваться приложением, которое определяет геолокацию, да и вся троица уже скачала его в свои смартфоны.

Сегодня, в летний знойный полдень, друзья отрывалась по полной. Саша гнал как сумасшедший, а Гомер прилип к нему сзади. Оба походили на пару акробатов, стремительно разбегающихся перед большим прыжком. Более юркая Лилу с улыбкой смотрела на них: она ехала сзади, легко и весело. Иногда обгоняла их, только чтобы мило поддразнить. Все, что делала Лилу, всегда и во всем было мило. Не «мило-как-у-простоватого-дебила», а «мило-приятно-и-красиво».

– Что, еле тащимся? – поравнявшись с Саша, который пригнулся к самому рулю, поинтересовалась она. – Воображала! – парировал тот, кинув ей лукавый взгляд.

Чем быстрее они ехали, тем острее чувствовались близость моря, его запах, шум прилива и крики чаек над морской пеной, влажный йодистый воздух, часто оседавший липкой пленкой на всем и вся.

Наконец-то увидев дом семьи Пим, Саша стал сдерживать боковое скольжение – с пассажиром сзади оно было опасно. Гомер спрыгнул наземь, пока его «водитель» еще только притормаживал. А вот аккуратная Лилу уже осторожно прислонила свой велосипед к стене.

Она любила бывать у Гомера в его большом доме с невысокой крышей, типичной для этих краев, с серой кровлей и фахверковыми[5] стенами, но главное, что там всегда было тихо и очень опрятно. У семьи Гольдбер все было наоборот: повсюду царил веселый беспорядок, который устраивали четыре брата Лилу, а родители, владельцы самой крупной местной парковки, давно перестали с этим бороться.

А вот Саша жил в скромном домике, давно требовавшем ремонта. Но он не поэтому любил приходить к своему приятелю: облупленные стены, влажность, плохое отопление – все это было ничто по сравнению с его отцом и двумя братьями, всегда искавшими проблем и умевшими на них нарываться. Один из его братьев уже отсидел в тюрьме за грабеж с применением насилия. Саша чувствовал, что совсем не похож на них, но все вокруг думали, что и он такой же – дурное семя.

К счастью, он вполне мог рассчитывать, что друзья – Гомер и Лилу – ценят его по достоинству.

Все трое могли рассчитывать друг на друга.

Прежде чем обсуждать Биби-Два, мальчики решили покончить с другой темой – педсоветом. Если успеваемость Гомера не вызывала никаких вопросов, то по поводу ситуации Саша среди учителей, наоборот, шли бурные дебаты. Он очень обрадовался, когда Лилу, выйдя после педсовета, сообщила ему, что он переходит в пятый класс. И хотя она и не вдавалась в подробности, по выражению ее лица Саша понял: ей пришлось трудновато.

– Ну? Так что они сказали? – спросил он, как только друзья оказались в берлоге Гомера.

– Знаешь, было жарко, – обобщила Лилу, – но в пятый ты переходишь, и это самое главное.

– Ты не хочешь мне рассказать?

Лилу вздохнула: ей явно не хотелось описывать все в деталях.

– Я недостаточно хорошо работаю, да? – настаивал Саша.

– М-м-м…

– Спорю на что угодно, Добронтон упоминал моих братьев.

– М-м-м…

Приняв напыщенную позу учителя математики и физики, он изобразил, подражая его интонации:

– Саша, ты вот-вот последуешь печальному примеру твоих братьев, и это приведет тебя туда же!

Что означало: в лучшем случае – в никуда, в худшем – в тюрьму.

Гомер с Лилу опустили глаза. Это тянулось еще с начальных классов: все признавали, что Саша способный мальчик, но ему мешает отсутствие сосредоточенности, трудолюбия, серьезности.

– Вот тебе раз, да что они там все думают?! – занервничал он. – Думают, легко заниматься в доме, где все только между собой ругаются и всем плевать, что тебе надо делать уроки?

На его глазах выступили слезы ярости. Нечасто он так расклеивался, но если уж такое случалось, то всегда лишь в компании друзей. Только они одни и старались его понять.

– Еще я уверен, что они обсуждали мое поведение, – продолжал он. – Какой отец, такой и сын… яблоко от яблони… и все такое… из пса не сделаешь кошечку… и бла-бла-бла, и бла-бла-бла. Если какая-нибудь осечка случится у машины, это ничего, не страшно. А вот если Саша Мартель – тогда да, сразу педсовет! Ну конечно, это же Мартель, он только и умеет, что делать всякие гадости, это у него на роду написано!

Он посмотрел на Лилу. Знал, что она всегда вставала на его защиту, у него не могло быть ни лучшего союзника, ни более отчаянного адвоката. Но это не избавляло ни от стыда, ни от ярости.

Лилу попыталась улыбнуться.

– Ты переходишь в пятый класс, Саша. Дальше тоже будешь нормально учиться, а потом, вот увидишь, поступишь в лицей. И ведь сам знаешь – не все учителя как этот Добронтон. Есть и те, кто знает, на что ты способен. Кастень и Морлан, например, всегда тебя защищают, а еще Марике. А другие… еще настанет день, когда ты докажешь им, как они в тебе ошибались.

– Уф, ага. Так и сделаю. Ты права, Лил.

Теперь и он весело улыбнулся ей. Гроза миновала, но обида затаилась внутри, и друзья понимали это. – Ладно. Гомер, а где же она, твоя песчанка-болтушка? – воскликнул Саша с притворным воодушевлением.

– Сейчас схожу за ней. Подождете?

– Конечно, подождем!

Открыв дверь, Гомер прошел через весь дом до своей комнаты, расположенной в противоположном конце. Там никого не было, что для этого часа было вполне обычно. Он очень обрадовался такой тишине после приступа Сашиной ярости. Ему всегда было трудновато находить слова утешения, поддержки, ободрения. Это умела только Лилу. Перед несправедливостью, преследовавшей Саша, Гомер чувствовал себя безоружным и, по правде сказать, немного никчемным. Он мог просто быть рядом с ним, сомневаясь, что этого достаточно.

Прежде чем открыть дверь своей комнаты, он смиренно вздохнул.

Биби-Два лежала, непривычно крошечная, подогнув под себя маленькие лапки и подрагивая усами. Она начала просыпаться, еще когда услышала приближавшиеся к дому шаги трех пар башмаков. А уж увидев вошедшего юного хозяина, вскочила и повисла на прутьях клетки.

– Как дела? – спросил Гомер.

Он ждал ответа. Но песчанка молчала.

– Хочешь съесть эту маленькую штучку? – спросил он снова, давая ей подсолнечное семечко.

Песчанка сразу же схватила его и разгрызла, как сделала бы любая другая песчанка: ее занимало только лакомство, зажатое теперь в лапках.

– Хочу познакомить тебя со своими приятелями, – продолжал Гомер. – Да ведь ты их знаешь: Саша и Лилу, помнишь, ты видела их на моем дне рождения?

Биби-Два продолжала есть, не обращая на его слова никакого внимания. И вот тут-то Гомера начали одолевать сомнения. Он дал зверьку доесть, а потом вынул из клетки и прижал к себе.

– Сегодня ты ничего так и не скажешь? – спросил он песчанку.

Он поплелся обратно, снова прошел через весь дом, по прекрасным комнатам, которые были достойны журналов по интерьеру, но из которых ушла вся радость жизни. Если Биби будет молчать, друзья не обвинят его во вранье, но решат, что он совсем чокнулся. Саша и Лилу сидели и ели его любимое мороженое с засахаренным миндалем.

– Где вы это нашли? – удивился он.

– В морозилке, – ответил Саша, показав пальцем на старенький холодильник.

Гомер тоже положил себе мороженого, мысленно поблагодарив Нинон. Только ей было свойственно проявлять такую нежную заботу.

– Эй, Биби-Два, привет! – воскликнула Лилу, заметив песчанку, примостившуюся на плече Гомера.

Она почесала ей макушку, и обе издали что-то вроде хихиканья.

– Ну такая милашка, я хочу быть такой же!

– Биби, а почему ты не здороваешься? – осведомился Саша.

Лилу бросила на него уничтожающий взгляд, означавший «ну ты и тупой…». Гомер, чувствуя неловкость, поставил Биби на пол и разрешил бежать куда ей захочется. Она так и понеслась: прыгнула на этажерку, пробежала по длинной отопительной батарее, влезла на капот машины. Настоящая безумная малютка! – Смотри, а она в хорошей форме… – заметил Саша.

Стараясь не смотреть на друзей, Гомер присел на подлокотник софы, на которой они расположились.

Молчание только усугубляло ситуацию. Теперь было слышно лишь ворчание холодильника и легкие шажочки лапок бегавшей Биби.

Когда она взобралась на Саша, а потом перебежала на колени Лилу, поглядывая на них крохотными плутоватыми глазками, Гомер снова занервничал.

– Эй, ку-ку, а ты симпатяшка, знаешь? – сказала Лилу.

– Привет-привет! – поддержал и Саша. – Что же ты не покажешь нам всего, что умеешь?

Оба они барабанили по ее головке, почесывали брюшко, проводили пальцами по шейке. Но песчанка, несмотря на умоляющий взгляд Гомера, так и не выдавила из себя ни словечка. «Ну же, Биби, постарайся, скажи хоть что-нибудь! А то кем я выставлю-то себя, а?»

Ему показалось, что она пожала плечиками и многозначительно улыбнулась.

Он понимал, как растеряны Лилу и Саша: их обуревали совсем иные чувства, чем его самого, скорее неприятное сочетание смирения и тревоги. Биби оказалась нормальным зверьком, удручающе обыкновенным, забавлялась чем попало, радовалась любому зернышку, упавшему со стола, любила забираться под шкаф или взбегать на этажерку. И, как все песчанки в мире, Биби не пожимала плечами, не улыбалась и не умела говорить.

Несколько тягостных и долгих минут – и Гомер уже больше не мог выносить нараставшего в душе смущения. Но даже мучительный стыд перед приятелями был сущей ерундой по сравнению с утратой надежды, которой больше не было.

Ему так не хватало отца, что им овладевало безумие. Вот-вот он станет таким же, как Жорж Финк, сумасшедший паренек с горящими глазами, озаренными своими же собственными бреднями.

– Ничего-ничего, – промурлыкала Лилу.

Ему посочувствовал даже Саша.

– А я уверен, что в следующий раз все получится! Это только сегодня, Биби, для тебя неудачный день, ведь у тебя полным-полно забот.

И правда – песчанка бегала, крутилась вовсю, прыгала, вертелась, точно и она вдруг чокнулась.

– Ладно, нам пора идти, – сказал Саша.

И взглянул на Лилу.

– Я немного тебя провожу?

Уже довольно давно он не упускал случая остаться с ней наедине. Это наконец заметил даже Гомер. И в этот вечер чувство одиночества и покинутости вдруг пронзило его как никогда прежде.

– А что, если перед уходом нам все-таки заглянуть в монтажную студию? – спросила Лилу.

Для Гомера такое предложение выглядело последним шансом доказать, что ему все это не привиделось. Жалкий и встревоженный, он кивнул головой и побежал за ключом.

Глава 12

При дневном свете монтажная студия выглядела совсем по-другому. Но Гомер, вставляя ключ в замочную скважину, испытал в точности такое же чувство проникновения в место запретное и священное.

Саша и Лилу было еще хуже: им еще ни разу не приходилось бывать в студии, зато с исчезновения Давида Пима они столько о ней слышали, что место казалось им проклятым.

– Страшновато, – процедил Саша, не осмеливаясь войти.

Лилу, хотя тоже боялась, все-таки сделала шаг вперед, осторожно озираясь вокруг.

– Привидений нет, – сказал Гомер.

– Сам напугаешь кого хочешь, – возразил Саша. – То есть, я хотел сказать, не ты страшен, а это твое местечко.

Вдруг солнце вырвалось из-за туч, и сквозь маленькое окошко его луч озарил все помещение косым ослепительным конусом света. В конусе заплясали пылинки, подтверждая правоту Саша: здесь существовали и иные формы жизни.

– Все-таки не понимаю, как у тебя хватило духу зайти сюда ночью и не умереть со страху, – добавила Лилу. – Да ведь это просто монтажная студия, – возразил Гомер.

Но он и сам в душе твердо знал: нет. Именно отсюда исчезли отец и Раймон, да и как забыть все случившееся в прошлую ночь?

Но он втравил друзей в эту авантюру не затем, чтобы оправдать собственные страхи. Гомер подошел к экрану и приподнял его. Сердце билось так сильно, что ему показалось: оно вот-вот выскочит из груди. «Не сходи с ума! – выругал он себя. – Сердца просто так из груди не выскакивают!»

– Ты тут, что ли, туда прошел? – спросил Саша.

– Ага, – буркнул Гомер.

Мальчик внимательно осмотрел проектор, нажал на кнопку «On/Off» – все безрезультатно, хотя он был включен в розетку. Самое время задаться вопросом, как ему ночью удалось тут пройти. Раздосадованный, Гомер подошел к стене за экраном, ощупал ее руками и осмотрел всю целиком. Решительно ничего – ни дыры, ни входа, который уводил бы в иное измерение. Такое возможно только в кино или в книгах, но не в действительности.

– А вот и тетрадка… – сказала Лилу.

Гомер прекратил поиски и подошел к подруге. Та, слегка дрожа, кончиками пальцев откинула красную обложку. Ее явно мучило искушение пролистать дальше, оно было так же сильно, как и дурное предчувствие. Это же ощущали и Гомер, и Саша.

– Сейчас я, дай-ка, – прошептал Гомер.

Он тоже дрожал, и единственным способом преодолеть страх было не думать, а действовать. Странно, но сил и отваги придавало ему то, что на плече сидела Биби-Два.

Листая тетрадь, он подумал: нет, ничего не выйдет так, как ему хотелось. В тетради все было как обычно – фразы состояли из слов, слова рассказывали историю, а историю придумал его отец. Гомер осторожно переворачивал страницы, жадно подстерегая любой знак.

Чего он, в сущности, ждал? Что слова и наброски немедленно примутся плясать фарандолу[6] и перенесут всех четверых на этот необыкновенный остров? Волшебство сработало накануне, но это могло произойти единственный раз и больше не повториться.

Глядя на него, Саша и Лилу обменялись сочувственными взглядами.

– Ты помнишь, как все это случилось? – спросила его Лилу. – То есть… ну… в каком месте тетради?

Гомер продолжил листать, медленно, с надеждой и при этом со страхом, что сейчас что-то произойдет. Вот он долистал до середины и прочитал строчки, от которых его бросило в дрожь и сердце забилось чаще. – На следующей странице… – ответил он Лилу.

Гомер не мог перестать тяжело дышать, из него словно вырывалась нараставшая тревога. Он вдруг быстро заморгал, солнечный свет, казалось, слепил его, зрение помутилось.

– Ай! – вдруг воскликнул он.

– Что? – Оба друга так и подпрыгнули.

– Я почувствовал кое-что…

– Что ты почувствовал? Что? – торопливо допытывался Саша.

– Вибрацию.

– Страшновато… – пробормотал Саша. – До смерти страшно.

– Может, подержать тебя за руку? – предложила Лилу.

Сказать, что они забеспокоились, значило бы не сказать ничего. На самом деле их просто трясло от страха. Даже Биби-Два, все еще сидевшая на плече юного хозяина, еле там удерживалась. Зверек поглядывал на них с состраданием.

– Окей, возьмемся все за руки, – сказал Гомер.

Саша и Лилу не заставили себя упрашивать. Гомер свободным пальцем одной руки перевернул страницу. Готовые ко всему, трое друзей затаили дыхание. – Здесь я тогда читал, – выдохнул Гомер.

Они ждали, уставившись на фразу в тексте, но решительно ничего не происходило.

– Сейчас прочту вслух.

Он начал громко читать до того места, с которого все и началось. Сжимая руку Лилу, он почти зажмурился, но постарался овладеть собой и продолжил чтение с дрожью в голосе.

Прошла долгая минута в полной тишине и бездействии. Троица друзей и песчанка так и сидели на диване, точно восковые фигуры.

В душе Гомера рухнуло все. Он не только сам сходил с ума, но и поставил в дурацкое положение Лилу и Саша. До сих пор они всегда поддерживали его даже в самые трудные минуты. Зато теперь уж, наверное, станут избегать, а потом и вовсе откажутся дружить – когда он совсем съедет с катушек.

При этом Гомер по-прежнему верил, что все события прошлой ночи произошли на самом деле. Как бы абсурдно это ни выглядело, не могло же все это быть простым сном! Так ясно вспоминались ему взгляд отца, и отчаянные жесты с вершины мачты, и печаль на его лице, и немой крик о помощи.

На глазах выступили слезы. Не хватало еще расплакаться в присутствии друзей… Ну что ж, чашу унижения придется испить до конца. Он попытался сдержать слезы, изо всех сил надеясь, что кто-нибудь из них прервет невыносимое молчание.

– Думаю, тебе нужно отдохнуть, – молвила Лилу.

– Ага.

Ему казалось, он не в силах ни шевельнуться, ни вымолвить слово, ни взглянуть на них.

– Хочешь, мы поможем тебе дойти до твоей спальни? – встрял Саша.

– Обойдусь без вашей помощи, сам дойду, – ответил Гомер грубее, чем хотел.

Саша рывком вскочил – в его жилах текла горячая кровь, и он всегда реагировал на все импульсивно. Гомер видел, что он раздражен, почти оскорблен его тоном, а вот Лилу казалась искренне опечаленной.

Но если по правде – как на них не рассердиться? – Ладно. Забудем, хорошо? – спросил Гомер, побежденный.

Никто больше не упомянет про это, но он твердо знал: они не забудут. Гомер тоже встал с дивана, чувствуя себя усталым больше, чем если бы проехал на велосипеде много километров, когда ветер дует прямо в лицо.

Все избегали смотреть друг на друга, им было ужасно неловко.

– Нет, лгуном Гомер не стал – было все как он сказал, – внезапно прозвенел тоненький сухой голосок.

Глава 13

Гомер подскочил.

– Слышали?

Лилу просто кивнула, а вот Саша почему-то нахмурился.

– Это ты сказал? – не удержался он от вопроса.

Лилу посмотрела на него, округлив от удивления глаза. И добавить тут было нечего!

– Что я, по-твоему, чревовещатель, что ли… – проворчал Гомер.

Их внимание единодушно переключилось на Биби-Два, а та раскачивалась, повиснув на абажуре лампы и отбрасывая на потолок тень чудовищного размера. – А с чего б ему вам лгать? Был он на острове, как пить дать, – продолжал зверек.

Гомер ликовал. Все его тело так и прыгало от радости, а уж что творилось в голове…

– Видите, это сказал не я!

Саша подошел поближе к песчанке и стал пристально ее разглядывать.

– Но ведь так не бывает…

– Сам увидев, всякий верить будет; а вот ты поверь, не видя чуда, – продекламировала Биби.

– Да она еще и философ!

– Все философы – вы, я; такова суть бытия.

Пожалуй, это действительно было уж слишком: все трое от души расхохотались, посмотрев на песчанку, сохранявшую серьезную и, кажется, немного вопросительную мину.

– Эй, я чувствую, что уже очарован тобой! – воскликнул Саша, вытирая глаза.

– Очарование да восхищение, а вы забыли про похищение? Гомер нашел отца, но ведь еще далеко до конца! И чтоб иметь новые вести, нам очень нужно держаться вместе!

– Да это галлюцинация… говорящая песчанка…

Он повернулся к Гомеру и широко улыбнулся, отсалютовав ему рукой. Его друг витал где-то далеко, пребывая в таком блаженстве, что был почти не в силах пошевелиться.

– А знаешь, ведь я почти тебе поверил…

– Ты, кажется, в чем-то сомневался, – упрекнул его Гомер, еще не придя в себя.

Лилу, как видно, теперь успокоилась совсем, и все трое снова захохотали, когда Биби-Два, привлекая их внимание, протянула им миниатюрную лапку в знак дружеского соглашения.

– Хорошо, Биби, идет! – воскликнул Саша.

Каждый из них пожал лапку зверьку, удивляясь необычности происходящего.

Гомер обратил внимание, как нежно стала поглядывать на него Лилу. Это и взволновало его, и растрогало до глубины души.

– Мы с тобой, – сказала она ему.

– Я знаю, – откликнулся он, совершенно счастливый.

* * *

Гомеру не удалось доказать друзьям, что он действительно побывал в загадочном цирке, но говорящей Биби оказалось вполне достаточно, чтобы они отныне воспринимали его всерьез.

Он не обижался, что они усомнились в нем, или разве что… совсем чуть-чуть. Но вечером, лежа в кровати, подумал: расскажи ему кто-нибудь из них о подобном приключении – как бы он сам к этому отнесся? Неужели поверил бы? Вот уж вряд ли…

Как ни странно, такой ответ самому себе успокоил его, и сейчас недоверие Лилу и Саша казалось уже совсем не обидным, скорее – почти нормальным.

Но самое главное, что угроза безумия сразу улетучилась, словно ее и не было. Нет, он не чокнулся. И одно это уже было прекрасной новостью! Ведь чтобы найти отца – и Раймона, – ему понадобится четко работающий ум.

Почувствовав, что рядом кто-то есть, он повернул голову. Биби только что взобралась к нему в кровать и улеглась на его подушку, поджав задние лапки и выставив перед собой передние, став при этом похожа на крошечного сфинкса. Гомер улыбнулся ей, а в голове всё продолжали возникать вопросы. Он вдруг начал вспоминать все сверхъестественные события, случившиеся с тех пор, как Нинон подарила ему маленького зверька. Наверное, просто совпадение.

А вдруг нет…

– Почему ты умеешь говорить, Биби?

Песчанка пожала плечами.

– Все ответы тут просты: потому же, почему и ты.

– Да неужели! А я-то думал, что песчанки говорить не умеют и ты, должно быть, единственная такая во всем мире.

– Как знать, как знать – не стану врать. Но дело в другом, ей-ей: мысли шире, мысли выше – просто большинство людей не умеет слышать! Плохо слышат уши – сердце слышит лучше!

– Да откуда ты такая?

– Из зоомагазина.

– Ну да, ну да… А раньше где была?

– В теплоте и красоте, у своей мамы в животе, и там была на высоте.

Гомер поневоле расхохотался.

– А почему ты говоришь в рифму? – поинтересовался он.

– Так жизнь кажется смешнее, веселее и милее – вот тебе простой ответ. Сам поймешь ты, став взрослее. Разве нет?

– Да, да…

Неумолимая пелена сна уже начинала укутывать мальчика. Денек выдался богатым на события и, хотя Гомер пока еще так ни в чем и не разобрался, завершился ноткой надежды – прозвучавшей, как ни странно, впервые за эти пять долгих и тяжелых лет.

Ему так хотелось, чтобы завтра настало поскорей. Ибо теперь Гомер был убежден: если удача, судьба, добрая звезда, Господь Бог или еще кто-то продолжит ему покровительствовать – настанет день, и он снова обнимет отца. И день этот станет самым прекрасным, самым замечательным и невероятным во всей его жизни.

– Спокойной ночи, Биби…

Маленькая песчанка только всхрапнула в ответ. Но он этого не услышал: сон уже одолел его.

Глава 14

Неразлучная троица друзей пришла к очевидному мнению: единственный, кто мог внести во все это хоть какую-то ясность, был Жорж Финк. Биби сразу же поддержала их решение:

– Нужно изложить ему ваши соображения и выслушать в ответ его возражения.

– Не иначе как в прошлой жизни ты была философом! – воскликнула Лилу.

В ответ Биби слегка повела плечами, к чему все уже успели привыкнуть, словно бы говоря: «Может, и так…»

Все вместе они разработали настоящий план действий, который Саша счел необходимым назвать «Операцией ЖФ» – по инициалам того, у кого трое друзей рассчитывали выудить максимум информации.

Больница Гренатье располагалась в трех километрах от школы, на противоположном от дома Гомера конце городка. Автобусный маршрут заканчивался в центре. Но таким искателям приключений, как они, куда больше подходил велосипед.

Решение было принято в среду: как только уроки закончатся, они отправятся в Гренатье, чтобы попытаться проникнуть внутрь и поговорить с Жоржем Финком. – Итак, в путь! – скомандовал возглавивший компанию Саша.

Красивейшая дорога змеилась вдоль побережья и скалистых утесов, спускавшихся к протяженным пустым пляжам, иногда с них угрожающе открывались укрепления, оставшиеся после Второй мировой вой ны. Ветер, непривычно легкий, дул прямо в лицо, но не вынуждал тормозить. Хотя их решимость все равно не остудили бы ни водяные смерчи, ни буря.

Но все-таки им было немного не по себе. Больница Гренатье была источником всевозможных баек, этаких городских легенд пополам со страшилками, основанными на простонародных верованиях. Не всегда легко понять, что встретился с безумием или душевным расстройством, а людям свойственно пугаться того, чего они не понимают.

Пока троица продвигалась все дальше по прибрежной полосе, в памяти Гомера воскресли слышанные им в последние годы старые байки. Буруны, разбивавшиеся о подножия скал всего на несколько метров ниже, почему-то вдруг напомнили ему пену, выступающую, как он думал, на губах подростков-психопатов, а еще глупые истории-страшилки, от которых в детстве его мучили кошмары.

– Черт знает что, – прошептал он, нажимая на педали, чтобы отъехать немного вверх, где было потише. – Всё в порядке? – забеспокоилась Лилу.

– Да, да. Я просто вспомнил обо всех кошмарах, какие рассказывают про Гренатье.

Увидев, что есть пространство для маневра велосипеда, Лилу быстро подъехала к нему.

– Да… А ведь на самом деле там просто держат слегка тронутых детей и подростков.

Саша, ехавший впереди, круто взял в гору, приподнявшись в седле, пританцовывая на ходу и громко покрикивая: «У-у-у-у!» Доехав так до вершины холма, он слез с велосипеда и, найдя пологое место, залюбовался открывшейся панорамой.

– Я – властелин ми-и-ира-а-а! – заорал он, раскинув руки так, словно хотел обнять море.

Ответом был только крик чаек. Лилу и Гомер улыбнулись, а Биби воспользовалась этим, чтобы вылезти из кармана серого свитера Гомера, где преспокойно просидела все утро.

– О море, о Гомер, вот красоты пример! – сказала Биби.

– Ну, я вижу, среди нас уже двое сумасшедших, – засмеялась Лилу.

– Точно-точно! – подтвердил Гомер.

– Эй, полегче, я вас слышу! – предупредил Саша. Сразу посерьезнев, они замолчали и с восхищением смотрели на величественную природу: длинные полотнища пляжей, уходившие вдаль у подножья белых скал, которые нависали над серым морем, изборожденным белыми лохмотьями волн.

Потом, обернувшись, взглянули на земной пейзаж – а здесь, у другого подножия холма, уже видна была Гренатье с ее ухоженным парком, зеленевшим призывно, точно площадка для гольфа.

– Ну что? Вперед? – предложил Гомер, подавив внезапную дрожь.

И его сообщники хором откликнулись:

– Вперед!

Глава 15

Зарешеченные ворота не позволяли даже мельком увидеть, что делалось там, во дворе. Строение вместе с парком окружала каменная стена, превращая больницу в неприступную и оттого еще более пугающую крепость. А для тех, кто этого еще не знал, на воротах висела табличка, угрожавшая уголовным преследованием за любую попытку проникнуть внутрь.

Сюда, в Гренатье, не зайдешь так же просто, как на какую-нибудь мельницу… Притаившись на обочине дороги, чтобы не выпускать из вида решетку ворот, троица устроила совет.

– Ну и что теперь делать? – спросил Саша.

– Как думаете – если позвонить в ворота, нам откроют? – предложила Лилу.

– А я вот попробую, – сказал Гомер.

Он вернулся к воротам и встал у домофона, мельком заметив камеру слежения. В Гренатье обходились без охранника: все было автоматизировано и управлялось дистанционно.

– Алло? – спросил он, нажимая кнопку.

Он чувствовал себя глуповато. Это же не телефон! – Да, я вас слушаю, – прозвучал в ответ женский голос, такой громкий, что его услышали Саша и Лилу. – Э-э… я хочу навестить своего кузена.

– Его имя?

– Жорж Финк.

После нескольких секунд ожидания голос снова заговорил:

– Сожалею, но навещать его разрешено только родителям, следует подавать запрос начальнику службы. – Понял, спасибо.

Со смущенным видом Гомер вышел на дорогу и вернулся к друзьям.

– Это можно было предвидеть. Наверное, я должен был бы…

– Стоп, Гомер! – перебила Лилу. – Ты сделал все, что мог.

Кажется, Гомер не слишком оценил слова Лилу, что и огорчило, и обеспокоило его друзей.

– А может, перелезем через стену? – спросил он.

– А если там собаки? – возразил Саша. – Здоровенные и уж точно не ласковые?

– Ну да, как же, и еще охранники с автоматами! – улыбнулась Лилу. – Это же больница, а не тюрьма, знаешь ли.

– Ну да, наверное, так, – признал Саша. – А что, если попробовать пробраться с пляжа?

Лилу с Гомером переглянулись: несмотря на ситуацию, они едва удержались от хохота.

– Подожди немного, он предложит нам залезть туда через канализацию, вот увидишь… – прошептала Лилу. – Или по воздуху, – добавил Гомер.

– Ха-ха, очень смешно, – передразнил их Саша, который, впрочем, сам едва сдерживал смех. Они умолкли, раздумывая, и вот через полминуты Саша заговорил опять:

– А хотите знать, как поступили бы мой отец с братьями?

– Ну-у… хотим.

– Как?

И Лилу, и Гомер не стали бы отрицать, что сами подумывали о том же. Незаконное проникновение в чужие жилища – это, как известно, специализация семейства Мартель. Увы.

– Они воспользовались бы вот чем, – и он указал на старую даму: та, шествуя вдоль ограды, медленно приближалась к воротам.

Превзойдя самого себя, Гомер рывком вскочил на ноги.

– Ждите меня здесь и не шевелитесь, – выдохнул он тихонько, уже выходя на дорогу.

– Ты что, один пойдешь? Нельзя! – воскликнул Саша.

– Нет, это втроем нельзя.

Изумленные Лилу и Саша следили за тем, как он подходит к старой даме, уже звонившей в домофон. Стоило той назвать свое имя, как зарешеченные ворота щелкнули и отворились.

Гомер с лихорадочно стучащим сердцем бросил друзьям прощальный взгляд и в последний момент проскользнул внутрь. Дверь захлопнулась, едва не прищемив его. Мальчика самого поразило проявленное им хладнокровие, будто всю жизнь он только так себя и вел.

Тут в кармане зазвонил смартфон. Саша.

– Эй, не выключай телефон, чтобы мы оставались на связи!

– Ок!

– Мы с тобой, – послышался голос Лилу.

Зажав в ладошке смартфон, Гомер пристроился к старой даме.

– Добрый день, мадам, – вежливо сказал он.

– Добрый день, мальчик мой, – ответила она угасшим голосом, едва взглянув на него.

– Можно я помогу вам нести сумочку? Должно быть, она очень тяжелая!

– О, как любезно! Ты просто ангел.

Оба пошли рядом по асфальтированной дорожке. – Ты тоже пришел кого-то навестить? – поинтересовалась дама.

Она выглядела очень-очень старой – несомненно, ее еще состарило горе, тяжким грузом свалившееся на хрупкие плечи.

– Кузена, – ответил Гомер и тоже спросил: – А вы к кому?

Женщина не скрывала печали, покрывавшей взгляд чем-то вроде блеклой вуали; чувствительные сердца это могло бы растрогать.

– К внучке… – грустно ответила дама. – Она уже год здесь. Целый бесконечный год.

– А что случилось?

– Любовная тоска. Возлюбленный ушел, и ее сердце разбилось на тысячи кусочков.

Он воздела повлажневший взор к небесам, и Гомер понял, что этот возлюбленный просто умер. Он подумал о своем отце и тряхнул головой, отгоняя эту страшную мысль. Давид Пим был не на небесах, а где-то еще, в другом измерении. Тут ничего общего.

А вот Изабель Пим со снедающей ее печалью вполне могла бы оказаться в подобном месте…

Он шел потихоньку, подстраиваясь под шаги спутницы. И все-таки не следовало задерживаться по дороге к парадному входу в главный корпус: небольшой замок с фахверковыми стенами и островерхими башенками, который окружали приземистые пристройки – совсем не такие красивые, зато служившие по назначению.

Пациенты – дети и подростки – бесцельно бродили по огромному парку, некоторые совсем расслабленные, словно из их тел ушла жизнь, другие, наоборот, бессмысленно махали руками и озирались с возбужденным видом. «А народу-то немало, трудновато будет найти Жоржа…» – думал Гомер.

– Где же твой кузен? – вдруг спросила дама. – И что с ним случилось?

– Он стал совсем другим человеком.

– Ах да, такое случается, к несчастью.

– Должен оставить вас, мадам, надеюсь найти его в парке.

В голове у него зажегся сигнал тревоги: в их сторону направлялась какая-то медсестра, и лучше было не задерживаться здесь. Гомер протянул даме сумочку – она, кажется, слегка забеспокоилась, что он бросает ее так внезапно.

– Всё в порядке? – спросил он.

– Ну конечно, благодарю тебя, мой мальчик. Так любезно было составить мне компанию.

Она засеменила дальше, мелкая походка подчеркивала ее сутулость. В это время Гомер поспешил свернуть на аллею, которую переходил человек с маленькой пузатой собачкой на поводке. Лучше избегать персонала, куда менее склонного поверить ему, нежели старая дама, которая только что чертовски ему помогла. И вдруг Гомеру показалось, что он грезит наяву: толстенький пес обернулся и взглянул на него, подмигнув. Подмигнув! Потом вдруг сорвался с поводка, отделавшись от хозяина, и побежал на лужайку, вызвав настоящий переполох среди пациентов.

Сердце Гомера застучало как барабан, когда он увидел, у чьих ног бегал пес.

Этим юношей был Жорж Финк.

Глава 16

Подпирая руками голову, Жорж Финк сидел на скамейке и с потерянным видом смотрел на собаку, а та в это время не сводила глаз с Гомера. Когда юноша протянул руку, чтобы погладить ее, она вдруг громко залаяла, и все, кто был вокруг, резко обернулись. Хозяин поспешил оттащить собаку и рассыпался в извинениях перед Жоржем. Но юноша почти не услышал этого: только что он заметил Гомера, стоявшего совсем недалеко, и на лице его отразилось крайнее волнение, невыразимое, но совершенно несомненное.

– Привет, – подошел Гомер и присел рядом с ним на скамейку.

Жорж посмотрел на него со смущающей напряженностью и бросил:

– Ты очень похож на моего отца.

Нельзя сказать, чтобы Гомер хорошо помнил мсье Финка, но уж никак не думал, что имеет с ним много общего.

– Ты хочешь о нем со мной поговорить? – услышал Гомер. – Он ушел, когда я был еще ребенком, но я его помню: у вас один и тот же взгляд, те же волосы. Нам с мамой так плохо, ведь мы даже не знаем, где он сейчас.

Помимо того печального обстоятельства, что Жорж возомнил себя Телемахом, эти слова как-то особенно отозвались в душе Гомера.

– А где ты живешь? – спросил он.

Жорж заерзал на скамейке. Его губы исказились в тревожной гримасе, и он вдруг выпалил:

– В цирке Итаки.

Все жилы Гомера словно пронизал электроток. Даже не раздумывая, он вынул из кармана позолоченную пуговицу от пиджака с тщательно выгравированной буквой «И» и показал ее Жоржу.

Тот среагировал немедленно. Разинув рот, он откинулся на спинку скамейки, переводя напряженный взгляд с юного посетителя на пуговицу и обратно.

– Ты нашел? – пробормотал он.

На его глазах выступили слезы, губы задрожали, казалось, все тело охвачено небывалым трепетом.

– Там химера ворожит, Цербер вход сторожит… – встряла тут Биби, склонившись с плеча Гомера.

Как ни поверни, а вид заговорившей песчанки кого угодно способен повергнуть в изумление и даже испугать. Но не Жоржа: ему, как видно, это казалось вполне в порядке вещей.

– Значит, ты плыл на гондоле? – шепнул он с видом заговорщика, и глаза его блеснули от возбуждения. – Видел химеру в красной мантии и Цербера-медведя?

Гомер только кивнул.

– А мой маленький Эрнест? Его ты тоже видел?

– Эрнест?

– Да, мой друг-карлик…

– Там полно их бегало.

– А он другой, как бы горбун, но так только кажется из-за крыльев: когда он их складывает, кажется, что это лопатки оттопыриваются…

– Значит, я его видел, он и указал мне дорогу.

Беседа становилась все интереснее, но Гомер всячески старался не показывать, как взволнован сам. Жорж, казалось, проникся доверием к нему, необходимым, чтобы продолжать разговор.

– Так ты и мать мою видел? – спросил он. – Я уверен, что Эрнест привел тебя к ней.

В мозгу Гомера тотчас вспыхнули все воспоминания, оставшиеся от пережитого прошлой ночью необычайного приключения. Как только перед его внутренним взором вырос призрачный шиньон на голове швеи, все встало на свои места.

«Ну да, конечно! Швея – это ведь Пенелопа!»

– Да, я ее видел.

– Как она там? Ты с ней говорил?

– Нет, не успел…

Лицо Жоржа, только что озаренное безумной надеждой, вдруг снова сморщилось.

– Да с ней все хорошо, успокойся! – поспешно добавил Гомер. – Она шила…

– Только это она и делает – шьет, распарывает, снова шьет, и так день и ночь, только чтобы они оставили ее в покое.

– Кто «они»? – отважился спросить Гомер.

– Женихи! – вдруг вспылил Жорж. – Худший из них – Антиной, наверняка ты видел и его, он вечно вокруг нее рыщет. Пока я был на Итаке – мог уследить за ней, но теперь, когда я здесь…

У него сорвался голос, и Гомер почувствовал полное замешательство. Его до глубины души взволновало то общее, что было между ним и Жоржем-Телемахом: отец, исчезнувший бог знает куда, и мать, преисполненная печали, но живущая воспоминаниями и надеждой, за которой увивался какой-то Антиной, чьи ухаживания она отказывалась принимать.

Тут же он мысленно представил всю последовательность событий: почти воочию увидел, как выстраиваются линии, как они сближаются, как устанавливаются связи, образуя целую цепочку, замысловатую, как паутина. – А зачем ты приходил ко мне? – спросил Гомер.

– Да потому что там и есть вход туда! Сам знаешь, раз ты его нашел!

У Гомера вдруг сдавило в груди. Он чувствовал, как что-то нагревается и плавится, грозя выплеснуться вулканической лавой… Он глубоко вдохнул и выдохнул, чтобы успокоиться. Напрасный труд. Голова закружилась, все это было уже чересчур…

Все это было уже чересчур.

– Ты превратился в того, чью роль играл, так, что ли?

Жорж уставился на него недоверчиво.

– Ты стал Телемахом? – осторожно уточнил Гомер.

– Да ты ничего не понял! Я не стал Телемахом, я и есть Телемах!

Он закрыл лицо руками и издал протяжный стон. – Все эти люди, называющие себя моими родителями… эти врачи, что заставляют меня разговаривать и пичкают лекарствами… Все они хотят превратить меня в лотофага и потом перевести отсюда в больницу для взрослых, мне ведь уже исполнилось восемнадцать. Я понял их план. А там все будет куда хуже…

И он разрыдался.

– Что я вообще тут делаю? Ненавижу это место, этот мир. Я не Жорж Финк, я такого знать не знаю, я Телемах, сын Одиссея и Пенелопы, и мне надо на Итаку, к матери, или плавать по морям в поисках отца.

Вдруг он обернулся к Гомеру и схватил его за плечо. – Помоги мне!

Гомер вздрогнул, а Биби свернулась клубочком у него на плече, уворачиваясь от цепких пальцев Жоржа. – Помоги же, умоляю тебя!

– Как?

– Не позволяй им, возьми меня с собой!

Жорж оттолкнул Гомера и обернулся посмотреть на парк. Гомер проследил за его взглядом и увидел, что к ним быстро идет медсестра и с ней двое каких-то мужчин.

– Мне пора уходить, – поспешно вставая, промямлил Гомер.

– Не оставляй меня здесь! – прошептал Жорж.

Сам не ожидая того, Гомер схватил его за руки и посмотрел ему прямо в глаза.

– Я еще вернусь. Обещаю тебе.

У Жоржа был такой безнадежный вид, что Гомер добавил:

– Держись, ладно… Телемах?

Он сунул в карман лежавший на скамейке смартфон и со всех ног кинулся к выходу, абсолютно не представляя, как теперь выбираться из этого осиного гнезда. – Саша, Лилу, вы там? – почти обезумев, крикнул он в телефон.

– Не беги к выходу! – прозвенел голос Лилу. – Свер ни вправо, туда, где спуск к морю, как можно ближе к стене, мы тебя ждем!

Друзья, слышавшие весь разговор Гомера с Телемахом, могли еще и точно следить за его перемещениями, и от них не укрылось его внезапное бегство. Удвоив скорость, он повернул туда, куда велела Лилу, рассчитывая, что не промахнулся.

– Сюда, Гом! Беги сюда!

Гомер лихорадочно вглядывался в стену, пока не разглядел свесившегося с нее Саша: тот жестами подзывал его.

Он побежал сломя голову, стараясь не обращать внимания на крики охранников, приказывавших ему остановиться. Не раздумывая запихнул в карман смартфон и, как обезьяна, цепляясь пальцами за трещины в камнях стены, вскарабкался по ней почти до самого верха, на который его втащил Саша.

Но, совершив такой чудо-подвиг, Гомер, совсем неспортивный мальчик, ошарашенно смотрел вниз, боясь спрыгивать на обочину дороги, прямо в густые заросли трав, по другую сторону стены: она была высотой два с половиной, а может, и три метра.

– Давай, Гом, никакого риска, я тебя подстрахую! – торопил Саша.

За спиной поднимался крик, самые возбужденные пациенты рванули за ним и теперь вовсю орали «ура», свистя кто во что горазд.

– Не двигайся! Стоять на месте! – приказал строгий голос.

Один охранник был уже совсем близко. Ему оставалось пройти еще метров сорок, и Гомер будет схвачен. Тогда Саша крепко сжал его руку и спрыгнул, увлекая друга за собой.

Гомер понял, что живой, и обрадовался, что не ударился о землю головой; он встал, его всего трясло. Лилу ждала их с велосипедами – там, куда они с Саша так удачно сообразили их отвезти.

– Стойте! – донеслось до них из-за стены, когда они уже вовсю накручивали педали.

Друзья ехали на полной скорости, еще никогда они не мчались быстрее, впору было изумиться, как их ноги ухитрялись молотить в таком темпе.

– Биби, ты здесь? – вдруг встревожился Гомер, ощупывая карман: он был пуст.

Он повернулся, едва не выпустив руль, велосипед занесло.

– Я потерял Биби! – крикнул он Лилу и Саша, обогнавшим его.

– Давай-давай, она тебя найдет, иначе нас сцапают! – крикнул в ответ Саша.

Гомер послушался, придя в ужас от мысли, что охранник может пуститься в погоню, и в полном отчаянии оттого, что зверька с ним уже не было.

– Вот беда так беда! Где же ты, Биби? – простонал он. И тут, оглянувшись, он увидел песчанку – та, запыхавшись, догоняла их вприпрыжку.

– Я сейчас! Догоняю вас! Вот же я, вот – поезжайте вперед!

С радостью он ощутил, как она уцепилась лапками за низ его брючины. Ловко взбежала вверх и спряталась в карман свитера – туда, где ее уже никто не мог найти. И тогда трое друзей, быстро спустившиеся с холма на извилистое побережье, одновременно завопили. Победный крик, в котором смешались облегчение и надежда.

Глава 17

Трое сообщников, подобно блуждающим огонькам, решили сделать привал на маленькой смотровой площадке, с которой открывалась волшебная панорама моря и изрезанные линии его берегов.

Им понадобилось несколько минут, чтобы перевести дух и прийти в себя. Все это приключение потребовало крайнего физического напряжения, они чувствовали, что находятся на пределе своих сил.

Лилу вынула из рюкзака шоколадный батончик и, никого не спрашивая, разломила на три части и извлекла орешек для Биби.

– Спасибо, Лил, – хором промурлыкали Саша и Гомер.

– О благодарности молчу, потому что есть хочу! – воскликнула песчанка, хватая угощение.

Лилу покачала головой, и Саша тоже – они еще не вполне привыкли к тому, что зверек умеет говорить. Потом каждый принялся жевать свою порцию, не в силах оторвать взгляд от морских волн, уже не таких бурных в этот сумеречный час.

– Ну ладно, а теперь что будем делать? – наконец спросил Саша.

Лилу и Гомер обернулись к нему так, будто он их разбудил. А ведь и они думали о том же…

– Этого паренька нельзя так бросать, – продолжал Саша, – ведь тут просто кошмар какой-то, понимаете? Как часто бывало, он выразил внятно – очень внятно и вслух – все, что остальные обдумывали про себя. Что ж, ему не привыкать задавать вопросы без ответов и рассуждать с самим собой.

– Бедняга… видать, сильно его прихватило.

– А вот это еще неизвестно, – возразила Лилу, глядя в пространство.

– Ты так думаешь?

– А если он и правда был Телемахом?

Саша нахмурил брови, а Гомер по-прежнему молчал, погруженный в свои мысли.

– Погоди-ка… ты чего говоришь-то? – спросил Саша.

Лилу несколько мгновений думала и только потом посмотрела своими бархатными черными глазами прямо в недоверчивые глаза друга:

– Попробуем просто вообразить, что речь тут не о шизофрении или раздвоении личности, а о настоящем переселении душ…

Фраза повисла в воздухе. Было почти слышно, как у всех троих искателей приключений на полном ходу работают мозги. С ними думала, конечно, и Биби – она уже сгрызла орешек и теперь тоже силилась разобраться в этой истории.

– Хотя это и чистое безумие, – неожиданно заговорил Гомер, – но, думаю, ты права, Лил: в Гренатье заключен настоящий Телемах. Признайтесь честно, разве вы не чувствуете, что он говорил правду?

Казалось, Лилу с сочувствием следит за его мыслью, но Саша выглядел сдержаннее. Поневоле приходилось признать, что доказательств правоты той или иной версии не было. Впрочем, и неправоты тоже.

– То есть если это не Жорж Финк, который так вжился в роль, что превратился в персонажа… – начал Саша, полностью сосредоточившись на своих рассуждениях. Он посмотрел на друзей, широко раскрыв глаза. – …то тогда это действительно Телемах?

Гомер и Лилу молча кивнули в ответ.

– Это какая-то безумная шутка…

Все стояли ошеломленные, но каждый думал о своем. – Я вот что хочу понять… – снова заговорил Саша спустя несколько секунд. – Жорж… или Телемах, допустим, так… сказал, что из-за врачей становится лотофагом. Вот тут что-то такое есть, только я не могу сообразить…

Лилу посмотрела на него с легким укором.

– Даю тебе подсказку: древнегреческая поэма.

Саша прищурился. Несколько секунд спустя его лицо вдруг озарилось так, словно он только что сделал великое открытие.

– Ну конечно, да-да! – воскликнул он. – «Одиссея», Гомер, пожиратели лотоса, растения, от которого можно забыть, кто ты и откуда!

– Ого, видишь, сколько ты всего знаешь, – не преминула отметить Лилу.

– Это наркотик на самом деле-то…

– Но здесь ему дают лекарства.

Осмысляя такой обширный поток информации, троица снова погрузилась в молчание. Гомер шумно задышал, сам того не замечая. Он щелкал пальцами, ему трудно было сдерживать волнение. Не выскажи он сейчас всего – задохнется.

– Кое-что меня встревожило… Помните, он говорил про Эрнеста?

– Крылатого карлика?

– Точно, но ведь про Эрнеста нет ни слова в отцовской тетрадке, и при этом я его видел.

– Что-о? – вскричал Саша.

– Мне нужно будет перечитать, но я уверен на девяносто девять и девяносто девять сотых процента. Будь это Жорж Финк – он мог бы говорить только о том, что успел прочесть в тетради, так ведь?

– Так, так, – подтвердил Саша.

– И с лотофагами то же самое. Жорж Финк сказал бы, что его тут пичкают наркотическими лекарствами, он не стал бы говорить, что превращается в лотофага. – Но даже если мы предположим, что это Телемах, – где же тогда Жорж Финк?

– Он пленник фильма, – высказалась Лилу.

– Да, как и мой отец, и Раймон! – воскликнул Гомер.

Все закольцовывалось этой гипотезой, подкреплявшейся по мере того, как разные ее части соединялись в единый пазл.

– Но по этой логике, если твой отец заключен внутри фильма, тогда его персонаж Одиссей должен быть вне его? – Саша сделал следующий вывод.

Гомер переживал очень странное чувство: он готов был перейти от паники к эйфории. Ответы на некоторые вопросы вовсе не означали, что решение найдено. Проблема обретала целостность и, по-видимому, становилась еще сложнее.

– А Раймон? У него тоже была роль в фильме? – спросила Лилу.

– Нет, не думаю. Но проверю.

Налетевший порыв ветра, сильнее обычного, пронизал их насквозь. Начинавшийся прилив изменил и воздух, и пейзаж, обострив чувства, накопившиеся за день. – Ва-а-ау… – выдохнул Саша. – Ну если все так и есть, от этого точно съедет крыша.

– Но ведь так все и есть! – одновременно крикнули Гомер и Лилу.

Тут Биби, сидевшая на плече у юного хозяина, сочла нужным вмешаться:

– Говорите о Телемахе? Его место на Итаке! Чтоб дней счастливых опять было много, у каждого должна быть своя дорога.

У всей троицы даже дыхание перехватило.

– Но как их всех вернуть?.. – пробормотал Саша.

– Вытащить Телемаха из Гренатье – вот чем заняться должны вы все, – как ни в чем не бывало продолжала Биби. – Потом Одиссея настанет черед – сейчас за кулисами он живет.

– За кулисами? – переспросил Гомер.

– За кулисами мира людских речей, в котором он чужой и ничей; имя выберите из лексикона для того, кто занял место Раймона!

Все отнеслись к этому по-разному: Саша протяжно свистнул, Лилу склонила голову набок, Гомер потер лоб. – Ну вот, а мы-то думали, от нас подвигов ждут, – заключил Саша.

– Точно-точно! – поддержала Лилу.

Гомер смотрел на них с чувством, скрыть которое был не в силах. Нервное возбуждение, подступающие слезы и желание кричать – все это в нем вдруг смешалось.

– Вы мне… будете помогать? – едва смог выговорить он.

Саша бросил в ответ насмешливый взгляд.

– Слушай, зачем обижать нас такими вопросами, а? Ясно, что да!

– Если думаешь, что теперь будешь распутывать эту историю один, то ты ошибаешься, Гом.

Друзья улыбались, и это успокоило Гомера еще больше, чем их слова. Подняв руку, он раскрыл им ладошку, они хлопнули по ней, блеснув глазами, в едином порыве, с новой энергией. Никто из них не знал, куда двигаться дальше.

Но они были уже в пути.

Глава 18

Гомер заперся в старой отцовской машине и долго следил по смартфону за маршрутом друзей. Как уже часто бывало, Саша предложил Лилу проводить ее до самого дома, ведь так будет спокойней для всех, а от него, как он говорил, не убудет.

Конечно, это был лишь предлог: главной и, скорее всего, единственной причиной было то, что Саша нравилось быть с Лилу, и Гомер злился на себя за то, что вовремя не сообразил ей это предложить. В следующий раз он сам пойдет ее провожать.

А пока он чувствовал себя глуповато, отслеживая на экране две аватарки, прижавшиеся друг к другу и медленно передвигавшиеся на схеме, которую показывал смартфон. Но вот они наконец остановились. Что они там делают? Почему не идут дальше? Наверное, зашли купить что-нибудь погрызть в булочную рядом – на схеме появилось ее обозначение. Едва Гомер подумал об этом, как его желудок напомнил о себе: в нем весьма красноречиво заурчало. Треть шоколадного батончика, съеденного на смотровой площадке в Гренатье, осталась в далеком прошлом.

– Надо подкрепиться, а не то живот может ввалиться, – с ученым видом изрекла Биби-Два.

Гомер рассеянно погладил маленького зверька по голове. Каким бы безумием это ни казалось, а говорящая песчанка уже вызывала у него все меньше и меньше изумления.

Впрочем, куда важнее необходимости поесть были другие срочные дела.

Его отец, Жорж Финк и Раймон – в западне фильма, а Телемах и Одиссей здесь, на этой земле, в реальной жизни. Саша был прав. Это невероятно. Никто им не поверит.

Но, в конце концов, и не надо, чтоб им верили и помогали. Они и так уже неплохо разобрались в ситуации, в которой ничего не смог понять ни один полицейский, сыщик или медиум за целых пять лет. Были рассмотрены все предположения, от самых гнусных до самых фантастических, и никому – никому! – не пришло в голову то, что удалось обнаружить Гомеру и его друзьям. – Дураки они все, – пробормотал он.

Ему отчаянно захотелось рассказать все маме. Ее бы это утешило – ведь выходило, что муж вовсе не зажил другой жизнью с другой женщиной. Или ей иногда казалось, что его нет в живых? Что вообще она думала на самом деле? Гомера мучил этот вопрос. А может быть, она просто перестала даже размышлять об этом.

Он отверг идею доверить ей все, что знал сам. Пусть это лучше останется тайной, тяжелой, но завораживаю щей тайной до того дня, когда он наконец сможет появиться на пороге ее кабинета вместе с отцом и скажет ей: «Мама, смотри, кого я привел!»

Да уж, это был бы самый прекрасный момент в ее жизни.

И он будет, этот самый прекрасный момент в ее жизни.

Его размышления прервал заерзавший смартфон. – Ау, Саша! Ты уже дома?

– Угу.

По мрачноватому голосу приятеля Гомер понял, что у того не всё в порядке. Он спросил:

– Проблема?

– Как думаешь, могу я сегодня переночевать у тебя? – уклонился от ответа Саша.

– Э-э-э… да, конечно, вот только спрошу у мамы, но она точно не откажет.

– Супер, спасибо, приду.

Отключившись, Гомер сразу же написал эсэмэску маме, просто ради приличия – она никогда не возражала против прихода Саша или Лилу. Их присутствие в доме все равно ничего не меняло: она во всех смыслах оставалась такой же отрешенной от всего на свете. «Ладно, но при условии, что об этом знает его отец и если вы не слишком поздно встанете», – ответила она ему две минуты спустя.

«Есть!» – написал ей Гомер и просигналил Саша: зеленый свет.

Он решил дожидаться друга на улице, присев на ступеньки у входа в дом. Слева ему был виден сад с полузаросшим розарием, а справа – царство Добрячка. Свиньи в загоне не было, и Гомер подумал, что она, наверное, в своем домике. Когда ее выпускали побегать в прошлый раз, им с Нинон пришлось долго загонять ее обратно, тащить, толкать, терпеть ее пронзительный писк и хрюканье, а вдобавок она еще и пукала, выпуская какие-то особенно зловонные газы. Ну поистине свинья свиньей… На галерах небось и то легче.

Сад окаймляла роща пробковых дубов, за которой начинался спуск к морю. Сюда доносился сильный шум прилива, сейчас высокого, буруны выбрасывали на берег крупную гальку одну за другой, иногда камешки складывались в метровый холмик высотой, бесконечно переделывая пейзаж.

Шум моря заставил его вновь подумать об отце. Гомер пытался представить, как тот переносит бортовую качку на том корабле, ведь он был всегда подвержен морской болезни. В этом воспоминании вдруг промелькнуло что-то чрезвычайно странное. Его отец жил как реальное существо в вымышленном мире? Или все оставалось поверхностным, искусственным, фиктивным? Корабль был настоящим или просто макетом, двигавшимся по сине-зеленой глубине съемочной площадки?

Он глубоко вздохнул. От таких вопросов недолго и с ума сойти. «Проще всего будет у него и спросить, когда ты его найдешь», – заключил он.

Наконец на аллее появился Саша. Он шел, опустив голову. Гомер встал, придерживая на плече Биби.

– Ну давай, сейчас поставим твой велосипед в запасной гараж, а то вдруг пойдет дождь…

Иногда Гомер сам не мог понять, почему сказал то или другое. Слова выходили изо рта сами по себе. Вот, например, сейчас: с чего это вдруг он заговорил про дождь, нет бы сразу спросить приятеля, что случилось. Но Саша, кажется, не рассердился, даже наоборот. Они пошли в гараж, потом на кухню, где Гомер сразу открыл холодильник: оба страшно хотели есть.

– Равиоли – тебе как?

– Мечтаю о них! – воскликнул Саша.

– Пармезан с базиликом или ветчина?

– Не знаю, сам решай!

Так и не спросив друга о его неприятностях, Гомер вскипятил воду в большой кастрюле и, не зная, что выбрать, высыпал туда содержимое обоих пакетов.

Вдруг его позвали из коридора:

– Гомер? Это ты здесь?

– Я на кухне, мам.

В проеме двери появилась Изабель Пим. Гомер заметил в ней что-то непривычное, только вот не мог сообразить, что именно. Подойдя, мама нежно его обняла, а потом обняла и поцеловала в щеку Саша.

– Добрый вечер, Саша, все хорошо? – спросила она.

– Добрый вечер, Изабель. Да, прекрасно, спасибо. А как вы?

Она не ответила. На этот вопрос она не отвечала никогда.

– Я сварил равиоли, хочешь? – предложил Гомер.

– Нет, для меня рановато…

И правда, часы на микроволновке показывали восемнадцать и пять минут.

– М ы-то проголодались, – объяснил он.

– Ну так поешьте, мальчики! – ответила она, наливая себе стакан воды.

Приглядевшись повнимательнее, Гомер наконец понял, откуда взялось его первое впечатление.

– Ты ходила к парикмахеру! – воскликнул он.

Она улыбнулась ему, как обычно, отрешенной улыбкой. Ничего особенно не изменилось – укоротили волосы на несколько сантиметров, стрижка стала аккуратней. Но вместо того чтоб обрадоваться, Гомер насупился. Уже целую вечность ноги его матери не бывало в парикмахерской. Она что, собралась на свидание с мужчиной? С этим Полем Мартино, этим Антиноем? Гомер знать его не знал, но уже ненавидел. Он едва удержался, чтоб не сказать ей: я видел отца, он живой, и я обязательно найду и приведу его.

Плохая идея. Да и повод неважный…

– Ну, оставляю вас, мальчики. Увидимся.

Усевшись перед дымящимися тарелками, Саша и Гомер жадно проглотили равиоли с ярко-желтыми кусками масла, запивая газировкой нулевой калорийности – за этими вещами очень строго следила Нинон, приучив к тому же и свою старшую сестру, и Гомера.

Саша громко рыгнул, его примеру с хохотом последовал и Гомер.

– Вот здорово! То есть я хочу сказать… неплохо бывает пожрать…

– И потом рыгнуть! – радостно добавил Гомер.

Они убрали со стола, поставили тарелки в посудомоечную машину и пошли в комнату Гомера, не забыв прихватить пачку шоколадного печенья.

Расстелив на полу матрас для гостей, расправив на нем очень теплый плед, они уселись на него, поджав ноги по-турецки.

– Ну, что случилось-то? – спросил Гомер.

– Да вот прихожу я домой, а там отец и Жереми выгружают из фургона коробки.

– Коробки с чем?

– Ноуты там, смартфоны. Полный фургон. И не какие-нибудь за двести евро, нет, – суперсовременные, последнего поколения, с плоским экраном и эмблемой в виде яблока, понял?

– Понял…

– Два этих козла стали от меня требовать, чтоб я им помог. Я ответил, что мне надо готовить сообщение про фауну морей и океанов, хотя на самом деле это было уже с месяц назад. И тут Жереми меня покрыл матом, как он умеет, вопя, что ни флора, ни фауна не станут моим заработком на жизнь.

– И ты… помогал им?

– Нет! Тут я сорвался и тоже наговорил им всякого, что, мол, хватит с меня этой семейки, в которой думают только о том, где бы поживиться, как бы кого облапошить, обворовать. Папаша-то сперва все ухмылялся, а потом смотрю, занервничал, спросил, уж не стыжусь ли я его… За мной дело не стало, я так и вломил: «Да, стыжусь, и тебя, и всех вас, вместе с вашими темными делишками и вашей тупостью! Как я хотел бы иметь нормального отца, нормальных братанов, и чтоб у них работа была нормальная…»

Гомер не знал, что сказать, как найти слова утешения. – И… ты позвонил мне, – не сдержавшись, перебил он.

Саша со вздохом кивнул. Гомер видел, как сгорбились его плечи, а с лица исчезало выражение гнева и глубокой горечи.

Он шепнул, протянув ему шоколадное печенье:

– Правильно сделал, что сказал им, это было классно.

– М не-то теперь по-любому классно не будет…

– Они знают, что ты здесь?

Саша поднял на него взгляд, взволнованный, печальный, ранивший его до глубины души:

– Мне кажется, им теперь наплевать на все, и на меня в том числе.

Он откусил печенье. Крошки посыпались на плед, и Биби поспешно подскочила их подобрать.

– Эге, да из тебя вышел бы неплохой пылесос! – вдруг воскликнул Саша.

Восхищенный Гомер уже замечал за ним такое: Саша быстро и даже как-то виртуозно умел приходить в себя после срыва. Гомер поделился этим наблюдением с Нинон, и та объяснила ему, что Саша хорошо умеет держать удар – у него необыкновенная способность преодолевать то, что заставляет его страдать.

А вот у Гомера такой способности не было, и это делало друга еще значительнее в его глазах.

– Слушай, нам же надо поговорить, – вдруг сказал Саша.

– О чем? – пробормотал Гомер, все еще во власти собственных мыслей.

– Да как же! О Телемахе… Как помочь ему сбежать оттуда?

Глава 19

Полночи мальчики совещались, как заговорщики, в присутствии Биби, столь же тихой и послушной, сколь и любопытной.

Вставать оказалось нелегко – было еще слишком рано. Едва соображая, Гомер с трудом выволок себя из кровати и почти ощупью поплелся под душ. Горячая вода вернула его к жизни, придав сил растолкать Саша, который крепко спал, раскрыв рот.

– Кофе бы… – пробормотал он.

Гомеру удалось дотащить его до кухни, где он рухнул на стул.

– Ты тут снова не заснешь, а?

– Не-е-ет…

Сам Гомер кофе не пил, но ему не составило никакого труда вставить в машину капсулу и нажать на кнопку. – Спси… – уронил Саша, когда он протянул ему пойло чернильного цвета.

– Да, утро – не твое время, – заметил Гомер, готовя кашу.

– Еще как не мое…

Преодолев сонливое оцепенение, он нашел в себе силы ослепительно улыбнуться Гомеру, сделав первый глоток.

– Вау, да он крепкий, твой кофе! Обожаю!

Ничто в мире не могло заменить Гомеру шоколадного печенья, но рядом с Саша он чувствовал, что это слишком по-детски. Поэтому он пообещал себе как-нибудь попробовать кофе: а вдруг это его изменит или даже поможет повзрослеть… Что, если кофе мгновенно превратит его в более сильного, отважного человека, чем он есть сейчас?

– О чем думаешь? – спросил Саша, прерывая его размышления.

– Ни о чем…

Воображение иногда уносило Гомера дальше, чем он хотел. Но за последние дни и реальность не отказывала себе в удовольствии расширить свои границы. – Думаю, надо попробовать как-то проникнуть туда, – уронил Саша после уже бессчетного зевка.

Изабель Пим еще не вставала. Гомер оставил ей на столе коротенькую записку и тщательно запер за собой входную дверь на ключ. Машинально обернувшись на сад, он увидел, что загон Добрячка был по-прежнему пуст.

– Важно, а совсем не пустячок: Добрячок отнюдь не Добрячок, – выдала тут Биби с плеча хозяина, с которым уже не расставалась.

Не придав этому значения, Гомер сунул ее в карман свитера. Приносить своих питомцев в школу на занятия, конечно, не разрешалось, но ведь это все-таки не питбуль и не гремучая змея. Так что это нарушение казалось ему вполне соответствующим размерам Биби, то есть малюсеньким.

А насчет беглой свиньи – посмотрим вечером, когда вернется Нинон…

* * *

Утро будто и не собиралось кончаться. Впору было подумать, что сверхъестественные силы в насмешку задерживали бег времени, нарочно испытывая терпение Гомера и его друзей. Мальчик только об этом и думал до самого полудня, когда им наконец удалось уединиться, не опасаясь быть застигнутыми ни мадемуазель Драпри в поисках добрых душ, чтобы те помогли ей в подготовке школьного праздника, ни мсье Морланом, разыскивающим добровольцев для показа новых велосипедов.

Они отыскали укрытие в глубине двора, под толстым деревом, почти совсем спрятавшись под густой кроной. Там мальчики поделились с Лилу результатом своих ночных разговоров. Она тоже внесла свою лепту, их мысли совпали, и всеобщее возбуждение заставило друзей разговаривать быстро, с увлечением.

Главным в их жизни теперь становилось устройство побега Телемаха из Гренатье.

За два часа послеобеденных уроков никто из них не уловил ни единого кадра из фильма, который мсье Лыс решил показать классу, – снотворного документального кино о какой-то Лысой пещере, причем учитель очень гордился, что она называлась почти в его честь. Потом, радуясь тому, что всё же не умерли со скуки, Гомер и Саша вдвоем проводили Лилу до дома, вежливо отказавшись от предложения мадам Гольдбер остаться и выпить чаю. Затем каждый пошел к себе, спеша заняться подготовкой к своей роли в операции «Остановить лотофагов!» – Саша оказался настоящим талантом по части придумывания названий их миссий.

Но стоило Гомеру свернуть на аллею, ведущую к дому, как его радостная эйфория мгновенно сменилась отчаянной паникой: у входа была припаркована полицейская машина.

Тревожные мысли зашевелились в голове. С матерью несчастный случай; или с Нинон; кто-то обокрал дом – ну, это куда ни шло; следствие по делу об исчезновении его отца возобновляется ввиду открытия новых улик; Добрячок забежал на соседскую территорию и все там вытоптал – терпимо. Но ужаснее всего, если дело в Телемахе… А вдруг юноша, не дожидаясь, пока они его освободят, вернулся в дом Пимов и что-нибудь натворил?

Гомер уронил велосипед прямо на гравий и поспешил в дом.

– Мама? Нинон?

– Мы все здесь, в гостиной, мой мальчик.

Мать и тетя сидели на диване, рядом стояли два полицейских. Видеть обеих целыми и невредимыми было так прекрасно, что у Гомера вырвался вздох облегчения. – Что происходит-то?

– Ничего особенного. Не беспокойся, – ответила мама.

Выражение ее лица говорило о другом. А Нинон и вовсе выглядела потрясенной. Они замолчали, и тогда занервничал Гомер:

– Да расскажите же мне!

Изабель Пим взглянула на младшую сестру и сжала ее руку.

– Нинон застала молодого человека за ограблением нашего холодильника, – наконец сказала она.

Гомер даже вздрогнул от неожиданности.

– Как это?

– Да ничего, наверняка просто бродяга, – пыталась успокоить его Нинон.

– Он тебе что-нибудь сделал?

– Нет, абсолютно ничего! Просто проник сюда, открыл холодильник и обжирался.

Гомер не знал, что и думать о столь странном происшествии. Инстинкт подсказывал ему: ничего хорошего в этом нет. Он с трудом проглотил слюну, горло перехватило от тоскливого предчувствия. Особенно когда он заметил фотографию Телемаха, лежавшую на журнальном столике.

Вот и случилось то, чего он боялся больше всего. – Как он выглядел? – спросил он каким-то не своим, глухим голосом.

– Молодой, лет пятнадцать-шестнадцать, волосы темные, стрижен почти наголо, глаза зеленые и очень светлые, высокий, крепкий.

Гомер едва сдержался, чтобы не запрыгать от радости. Пришелец не имел никакого сходства с Телемахом! – Все тело у него было в грязи и нечистотах, ужас просто, – добавила Нинон, стараясь не встречаться взглядом с подавленной Изабель – та, как видно, предпочитала утаить эти подробности от сына.

Гомер снова невольно скосил взгляд на лежавшее на столике фото. Это не укрылось от его матери.

– Милый мой, почему же ты не сказал нам, что сюда приходил Жорж Финк? – спросила она с оттенком мягкой печали.

Тут в сознании Гомера с быстротой молнии сработал защитный механизм.

– Жорж Финк?

– Эти господа рассказали нам, как несколько дней назад приезжали сюда, в этот дом, за Жоржем Финком и отвезли его в больницу.

Мысленно Гомер послал к черту полицейских, чертовых доносчиков, хотя поневоле и признавая, что они просто исполняли свои обязанности.

– Я не знал, что это Жорж Финк… я его не узнал… – бормотал он, вспоминая, что когда полицейские рыскали вокруг дома, то не называли его имени.

Все поверили, что его удрученный вид объясняется потрясением от случившегося. Он же надеялся, что они вспомнят: когда он в последний раз видел юного актера, ему было всего семь. За пять прошедших лет можно было уже все забыть, да и Жорж Финк мог измениться до неузнаваемости.

Изабель Пим облизала губы, ей не очень хотелось застревать на этой теме. Гомер воспользовался моментом, чтобы вернуть всех к происшедшему:

– Он что-нибудь украл? Я хочу сказать, этот тип, бродяга…

– Ничего, кроме скатерти с кухонного стола, чтоб прикрыть свою наготу.

– Но тогда зачем? Он просто залез поесть?

Ни та ни другая ничего не сказали. Казалось, мать просто отказывается говорить, а вот Нинон будто искала, как бы уклониться от ответа.

– И что он все-таки натворил? – вдруг встревожившись, настойчиво спросил Гомер.

Когда Нинон посмотрела ему прямо в глаза, мальчик понял: случилось что-то чрезвычайное. Он видел, как она сжала руку старшей сестры, а та так и сидела с опущенной головой.

– Он разгромил монтажную студию твоего отца, – сказала она серьезно.

Глава 20

Время операции «Остановить лотофагов!» приближалось семимильными шагами. Назначенная на ближай шую субботу, она приводила Гомера в состояние такой нервозности, какой он раньше никогда не испытывал. Он места себе не находил, а труднее всего было сделать так, чтобы этого никто не заметил.

Как никогда сосредоточенный, он чувствовал, что сознание ходит кругами, а нервные клетки напряжены до предела. К счастью, Биби, свернувшаяся клубочком у него в кармане или в капюшоне свитера, всегда вселяла спокойствие одним своим присутствием. Его ободряло просто тепло ее маленького тельца. То же свойство было и у всего ею сказанного, если Гомер оказывался с ней наедине.

Мама и Нинон очень просили его помочь им в поисках Добрячка: тот, как все и опасались, исчез из загончика, не оставив никаких следов.

Два часа подряд они искали пропавшего поросенка: обшарили сад, осмотрели все вокруг имения, опросили всех соседей.

Тщетно. Свинья семьи Пим была неуловима.

Нинон, привыкшая рассуждать здраво, сделала из этого вывод, что Добрячка, несмотря на его немалый вес, утащил молодой бродяга. Между прочим, грязь и вообще весь гнусный вид парня, когда она застукала его за разграблением холодильника, наводили на мысль, что он и сам недалеко ушел от свиньи.

Но Гомер понимал: и мама, и тетя предполагают совсем другое, более правдоподобное, но при этом и более печальное. Он видел, как потемнели их лица, ко гда они обыскивали самый край сада, прямо над обрывом в море: ограда там была сломана, изъедена и временем, и йодистыми ветрами: наверняка Добрячок решил сбежать через эту дыру и рухнул вниз с высоты нескольких десятков метров. Остальное довершил высокий прилив.

– Ладно, к черту режим! Не испечь ли блинов? – воскликнула Нинон, отводя Гомера подальше от скалистого утеса.

– Прекрасная мысль! – тут же подхватила Изабель. Гомер изо всех сил старался не показывать, как ему грустно. Такого притворства вполне заслуживали усилия, которые прилагали мать и тетя, чтобы его отвлечь.

Но возможная гибель Добрячка сильно огорчила его. Со свинкой он был не так близок, как с Биби-Один, но она, как и первая его песчанка, оставалась для него частичкой детства. Ведь она была неразрывно связана с памятью об отце и роковом дне, когда тот исчез.

За последние два года свинка мало-помалу заняла место, принадлежавшее в доме Раймону. Вечно подстерегавшая случай почавкать чем-нибудь вкусненьким, она ни на шаг не отходила от членов семьи, иногда спала в комнате Изабель или даже у нее в кабинете, когда та работала. Но больше всего Добрячку нравилось улечься между Гомером и Нинон и смотреть вместе с ними фильмы, причем он явно предпочитал гангстерские истории. Гомер, наверно, никогда не забудет того дня, когда Нинон вздумалось показать ему «Неприкасаемых» – кино, в котором иллюзионисты совершают налет на банк. Весь фильм маленький поросенок попискивал не переставая, как будто все понимал в этом кино – и восхищался им. Нинон едва не выгнала его на улицу, но тут его румяная рожица расплылась в такой широкой улыбке, что у нее не хватило духу это сделать. Ведь у него был такой… довольный вид!

– В котором часу придут твои друзья? – прервав его мысли, спросила мама.

– Я их позвал на шесть вечера.

– Прекрасно, я буду еще здесь, увижу их.

Гомер вдруг оторвался от тарелки с еще не доеденными блинами.

– Как это?

– Сегодня вечером меня не будет дома.

Нинон переводила взгляд с племянника на сестру, затаив дыхание, так и застыв с лопаткой в руке.

– А ты куда? – спросил Гомер со странной хрипотцой в голосе.

– В ресторан, – ответила мама.

Мог ли он – и должен ли был – спросить с кем? Заерзав от неловкости, он все-таки отважился задать этот вопрос.

– С коллегами, – уточнила мать, тоном давая понять, что допрос окончен.

– Еще блин, Гомер? – поспешно предложила Нинон. Не в силах вымолвить ни слова, он мотнул головой: нет. С коллегами… Да, конечно, хорошая отговорка. Наверняка тот самый Поль Мартино хочет украсть у него маму. Поэтому она и к парикмахеру сходила… Сердце мальчика преисполнилось печальной яростью. О н-то был готов на все, только чтоб поскорее отыскать родного отца, а тут маячила перспектива возиться с отчимом. Необходимо срочно принимать меры! Он избегал взгляда матери, боясь, что она прочтет его мысли.

– Вам там хватает места в твоей комнате? – спросила она.

– Лилу и Саша ночуют у себя дома, ты же знаешь. Чувствует ли мама, как он мучается сейчас? Ему казалось, что он для нее – открытая книга. Если б не операция «Остановить лотофагов!», он притворился бы больным, чтобы не пустить ее на свидание.

– И что вы собираетесь делать? – продолжала она.

– А?

– С друзьями… Чем займетесь?

Он чуть было не сказал в ответ: прикидываться, что мои вечерние занятия тебе интересны, легко, а ведь на самом деле это тебе сейчас совершенно неважно. – Пока не знаю, там поглядим.

– В любом случае я-то буду недалеко, – вставила Нинон.

Девушка пригласила полтора десятка друзей, чтоб отметить окончание экзаменов. Предполагались и музыка, и танцы, и много шума. Идеальные условия для нашей троицы, чтобы исчезнуть незамеченными.

Но досада Гомера перевесила все хорошее.

– Ок, я сам подогрею пиццу.

Он упрекнул себя за столь резкий тон. При чем тут вообще Нинон, она имеет право развлечься…

– Я испеку вам еще немножко блинов, это будет ваш десерт!

– Супер! Спасибо, Нинон.

Гомер надеялся, что мать не станет придираться к не очень-то сбалансированному меню. В прошлый раз, когда она так сделала, он едва сдержался, чтобы не высказать ей всего, что думал о степени ее участия в его повседневной жизни.

По счастью, мама ничего не сказала. И ее взгляд, и ее мысли уже блуждали далеко отсюда. Несомненно, она думала о том, какое платье наденет, какие выберет туфли, какой парфюм будет идеальным. Кое-что начиналось, и некому было это остановить.

Раздосадованный Гомер отвернулся. Только что исчезла семейная свинка, наверняка встретив смерть в морских волнах, а его мать собирается идти ужинать с мужчиной. А ведь в это время отец плавает на корабле неизвестно где, в придуманном море, и отчаянно ждет, пока его освободят из того мира, которого по правде вовсе нет на свете.

В довершение всего, Гомер готовился устроить побег вымышленному персонажу, превратившемуся в реального человека и заключенному в психушку.

Ну а кроме этого, все было в полном порядке!

Глава 21

Отзвуки электронной музыки гремели на весь дом. Нинон и ее друзья, сдав накануне все экзамены, перешли на второй курс и теперь отчаянно хотели оттянуться на полную катушку.

Это вполне устраивало Гомера, Лилу и Саша перед стартом их крупной тайной операции.

Ушли они потихоньку, пока было еще светло. На всякий случай Гомер оставил записку, прикрепив ее к дверям своей берлоги:

Идем поиграть к Саша. Скоро вернемся!

Настроение было вроде помрачней, чем в их первую вылазку в Гренатье. Все трое жали на педали, не обмениваясь ни словечком, безмолвно сидела даже Биби. То, что они собирались совершить, было трудным, по-настоящему безумным делом, но необходимым. Жизненно необходимым! Нельзя было допустить, чтобы Телемаха перевели в другую больницу, чтоб он гнил там до конца жизни, как опасный социопат, которым он вовсе не был. А главное – этот юноша был единственной связью с Давидом Пимом и единственной надеждой его найти. Может, это слишком эгоистично, но для Гомера самым важным мотивом был именно такой. Ему пришлось это признать.

– Ну вот, можно сказать, приехали, – произнес Саша, тормозя у каменной стены.

Гомер почувствовал, что покрылся мурашками. Вслед за Саша и Лилу он тоже спрятал велосипед за кустами и пошел за ними по узкой тропинке, которая вела к морю.

Пейзаж нельзя было назвать застывшим – высокие золотистые травы томно волновались под теплым бризом.

Трое заговорщиков вышли к деревянной полузанесенной песком лестнице, которую и искали. По мере спуска дорога становилась все круче, неровные ступени и головокружительно отвесная скала казались все опасней.

Они знали, чего ждать от дороги, потому что нашли в Сети карту местности. Чертеж позволил им визуально представить маршрут, и они поняли, как пройти, хотя никогда здесь не бывали. И все-таки приходилось быть внимательными – ведь карта в Сети не сообщала им, какая доска-ступенька шатается, а где доски и вовсе нет, при этом чайки кружили прямо над головой, а почва то и дело уходила из-под ног.

В последней части пути им пришлось импровизировать. Они легко с этим справились и вышли к скалам, так отполированным морским приливом, что это были уже настоящие плато, на которых впору было прыгать, скакать, бегать. Это даже отвлекло Гомера от стресса. Он не понимал, чувствуют ли Лилу и Саша то же самое, поскольку видел их только со спины. Друзья двигались быстро и уже уверенно шли на шаг впереди. И Гомер признался себе: без них он просто не знал бы, что делать.

Преодолев последнее серьезное препятствие – каменистый утес, поросший моллюсками, они наконец выбрались на галечный пляж, расстилавшийся на подступах к поместью Гренатье. Теперь только один небольшой холм отделял их от зарешеченной ограды – обыкновенной решетки высотой около двух метров, на которой болтались птичьи перья и принесенные сюда ветром клочья пластика.

Трое искателей приключений остановились и, присев на корточки у ограды, переглянулись.

– Вы еще можете дать задний ход, – прошептал Гомер.

– С чего бы нам давать задний ход? – поинтересовалась Лилу.

«Потому что это смертельно опасно», – хотел было ответить ее друг, но, посмотрев на решительное лицо девочки, почувствовал, что сам становится сильнее. – Тогда договариваемся, что начиная с этой минуты отступать некуда.

Они с мрачным воодушевлением ударили по рукам, как поступали всегда в случае важного решения.

– И, если чему-нибудь суждено случиться, – помните: я и только я в ответе за все, – добавил он.

– О, ну это мы еще посмотрим, – проворчал Саша. – Но по-любому ничего не должно случиться.

– Можешь говорить что хочешь, но мы тебя никогда не оставим, – подхватила Лилу.

– Yes! – поддержал ее Саша.

Гомер кивнул. Лилу и Саша были уже больше чем друзья: они стали его братом и сестрой.

– А теперь вылезай-ка и ты, – сказал он, весь изогнувшись, чтобы вытащить из капюшона песчанку.

Биби, приподнявшись в сложенных вместе ладошках хозяина, всем своим видом выражала полную готовность перейти к решительным действиям.

– Помнишь, о чем мы тут договорились? – спросил ее Гомер.

– Телемаха в дурдоме найти, к вам его привести, чтоб никто не мешал по пути.

Саша невольно прыснул, а вот Лилу, развеселившись, покачала головой.

– В целом все так, – подтвердил Гомер. – Проблема в том, что мы понятия не имеем, в каком точно месте его держат, и как ты найдешь номер его палаты, и даже в какой корпус тебе сперва сунуться.

Песчанка пожала плечиками.

– Ну зачем так волноваться? Знаю я, куда соваться: палата двенадцать, корпус Д – вот лежит он где. Гомер от удивления сказал только «ах», Саша – «ох», а Лилу – «это уже чересчур!».

– Но… откуда знаешь? – пролепетал Гомер.

– У него на запястье браслет, вот вам и весь ответ: буквы крохотные, но, если подлезть, можно прочесть. – Ты и читать умеешь?

– Читать – да; писать – никогда.

– Да она просто гений, – сказала Лилу.

– Сто процентов! – подтвердил Саша.

– Ладно, – выдохнул Гомер. – Тогда на тебя вся надежда… Мы тебя подождем.

Он поднес песчанку к решетке, за которую та тут же уцепилась миниатюрными коготками.

– И-и-и-уа-а-а! – пискнула она, стремительно взбираясь вверх.

Через три секунды Биби, помчавшись со всех ног, исчезла в зелени парка Гренатье. Гомер не знал даже, каким словом это назвать. Она прыгала? Неслась? Гало пировала? Он вдруг рассердился на себя: задача такая сложная, а мысли у него какие-то пустопорожние. И тут же улыбнулся невольно получившейся рифме. – Надеюсь, все пройдет как задумано, – сказал он.

– Нет ни одной причины, чтобы не прошло, – успокоила его Лилу.

Гомер предвидел даже несколько причин: чересчур усердный ночной сторож; запертая на ключ дверь; Телемах под действием сильного снотворного; Биби сцапает кошка, приняв ее за мышь… да мало ли что еще. В их плане было столько нестыковок… Но сейчас лучше всего помолчать. Воображать худшее значило бы накликать беду.

– А вот здесь не попробовать ли, а?

Саша оторвал его от раздумий. Держа в руке маленькие клещи, он показывал на участок ограды, уже погнувшийся и приподнятый над землей: тут легко было проделать дыру и пройти внутрь.

– Давай, – согласился Гомер.

Саша сразу же принялся за работу. Стоявшая рядом Лилу не выпускала из поля зрения парк, сложив руки козырьком и прикрываясь от огромного оранжевого круга солнечного света, словно взявшего ее на прицел. Нервничавший Гомер принялся помогать товарищу. Ему надо было заняться чем-нибудь, иначе бы он просто лопнул. Как только Саша подрезáл один из прутьев железной ограды, Гомер принимался тянуть его вверх, чтобы расширить дыру. Вдвоем работа шла быстрее, и вскоре проход стал достаточным для того, чтобы в него протиснулся юноша такого сложения, как Телемах.

– И сколько времени это займет? – спросил Саша.

– Пять минут, – ответила Лилу.

«А не больше?» – подумал Гомер, предполагая, что и оба его друга подумали о том же самом.

– Думаете, все получится? – продолжал Саша.

– Еще как получится, – ответила Лилу.

Гомер отпустил мысли на волю. Он воображал, как Биби вовсю несется к корпусу Д, взбирается на каминную трубу, потом, не замеченная дежурной медсестрой, скребется в дверь двенадцатой палаты и выводит Телемаха на свободу, не привлекая ничьего внимания.

Он энергично провел рукой по лицу. Если представлять события именно так, то, конечно, проще некуда. А ведь на самом деле это очень сложно осуществить. И с каждой уходящей минутой сомнение в его душе все больше сменялось скрытой паникой.

Глава 22

Если б Гомер мог ее сейчас увидеть, он бы сразу успокоился: Биби была на высоте! Она как будто всю жизнь только и делала, что помогала людям сбегать из весьма необычных мест.

После долгих часов сидения в клетке, а потом в кармане свитера у Гомера пробежка по парку оказалась такой чудесной разминкой для лапок! Травка щекотала ей брюшко, она с удовольствием пробежалась по ароматным зеленым побегам. Но чувство долга превыше всего: главное – выполнить задание!

Добравшись до фахверковых стен центрального здания, она побежала дальше, до корпусов, где размещались пациенты, сейчас все как один давно спавшие в палатах.

Корпус А, потом Б, теперь В и вот наконец Д.

– Долой страх! Собирай вещички, Телемах! – крикнула она, чтоб себя подбодрить.

Проще всего было взобраться по виноградной лозе, обвивавшей часть стены, – плевое дело для увертливой и ловкой песчанки, – а потом уже найти, как проникнуть внутрь.

Все окна были зарешечены, но некоторые оставались полуоткрытыми – видимо, чтобы впустить внутрь свежесть вечерней прохлады. Биби забежала в одно из таких. В палате глубоким сном спала молодая девушка, сложив руки на груди, как Спящая красавица. Биби сообразила, что нужно посмотреть номер палаты на браслете, обвивавшем ее запястье: десять.

Песчанка выскочила обратно и, перескакивая по ветвям виноградной лозы, добралась до края следующего окна, но оно было закрыто.

Заглянув в палату, она увидела того, за кем пришла; Телемах сидел на кровати. Будь она человеком, непременно бы улыбнулась. Но Биби была песчанкой, очень хитроумной, умеющей читать, говорить, пожимать плечами и еще кучу всего разного. А вот улыбаться – нет.

Встав на задние лапки перед закрытым окном, она принялась барабанить по стеклу, царапать его, стучать… но Телемах никак не мог очнуться от мыслей, в которые так глубоко погрузился. Однако Биби была не из тех песчанок, что так легко отказываются от задуманного! Она мелкими зубками откусила два больших стебля виноградных побегов и изо всех сил начала ими размахивать, как флагами.

Наконец Телемах повернул голову. Узнав Биби, он выпучил глаза, и его изможденное лицо озарилось изумлением и радостью.

Он торопливо открыл окно.

– Ты что тут делаешь? – прошептал он.

– Собирайся, герой. Я пришла за тобой.

Глаза Телемаха наполнились слезами. Разволновавшись, он всплеснул дрожащими руками, его губы тряслись.

– Но как? Комнаты здесь не запираются на ключ, зато есть ночные сторожа, и вход заблокирован.

– Там с ключом проход или есть специальный код?

– Код там… Четыре цифры.

Гомер, Лилу и Саша обсуждали самые разные сценарии того, какие ловушки могут подстерегать Биби в пути. Это была одна из таких. Но Саша верно говорил: «Нет проблемы, которую нельзя было бы решить!»

Биби запрыгнула в палату и потрусила к дверям. – Быстро делай, что скажу: путь к Гомеру покажу.

Телемах надавил на дверную ручку, приоткрывая дверь и выпуская Биби в коридор. Та иногда оглядывалась, чтобы убедиться: юноша идет следом за ней.

Спустившись на первый этаж, они прошли в приемный покой, тут было совсем темно. Биби знаком приказала спутнику пригнуться, спрятавшись за рядами привинченных к полу стульев.

– Жди меня здесь, да смотри не начудесь.

С этими словами Биби понеслась к будке охраны – она была стеклянная, и из нее просматривался вход в больницу. В ней, развалившись в кресле, сидела дежурная медсестра и читала книжку. Биби подбежала поближе, секунду изучающе смотрела на женщину, потом прочла имя на бейджике – Глэдис – и запрыгнула на стол, уставившись ей прямо в лицо.

Почувствовав какое-то шевеление, та оторвалась от книжки и сразу зашлась в ужасном вопле:

– О нет, только не это, не-е-ет!

Она съежилась в кресле, поджав под себя ноги. Расчет Биби оказался верным: видимо, медсестра приняла ее за ужасную маленькую мышь.

– Что же делать, что делать? Не-е-ет, уходи сейчас же, грязная ты зверушка!

Ничуть не обидевшись, Биби сочла за лучшее повиноваться и обострила ситуацию, принявшись стремительно носиться туда-сюда по будке, доведя истеричную Глэдис до того, что та отшвырнула книгу.

– Ах, как хочешь пришибить ты мыша простого, а ведь он не делает ничего плохого! – воскликнула тут песчанка.

Медсестра громко икнула – не то от ужаса, не то от изумления. Биби даже подумала, не случится ли с ней обморок или сердечный приступ.

Но вместо этого та достала из кармана халата телефон и быстро-быстро стала набирать номер.

– Мишель, можешь зайти, пожалуйста? – произнесла женщина умирающим голосом. – У меня тут проблема… очень-очень серьезная…

Она со стоном вжалась в кресло. Кто мог ожидать, что эта Глэдис так боится грызунов! О лучшем Биби и мечтать не могла.

Через три минуты раздался мелодичный перезвон, и входная дверь открылась. Песчанка не заставила себя ждать и быстро потрусила из будки прямо к выходу, пока дверь медленно захлопывалась за Мишелем – еще одним дежурившим медбратом, который ничего не понимал.

– Что тут у тебя такое? – удивленно спросил он, увидев, что коллега сжалась в кресле с выражением ужаса на лице.

– Мышь! Тут мышь!

– Ох как ты меня напугала! Я уж думал, что-то с пациентом. Ну и где она, эта мышь?

– Здесь! Запрыгнула в будку и резвилась, и сейчас должна быть где-то недалеко! – заорала в ответ Глэдис, даже не упомянув, что маленький зверек заговорил с ней человеческим языком.

Ее резкий голос так и бил по барабанным перепонкам. Биби едва не оглохла. Но ей тем не менее удалось второпях подпереть дверь камнем, который она, отдуваясь от натуги, успела-таки подтащить к проему.

Потом она снова вбежала в коридор – это была последняя часть хитроумного плана.

– Не унывай, теперь пора, давай скорее удирай! Иди на север, туда, где пляж, главное – отвага и кураж!

А сама бросилась прямо в пасть льва: в будку дежурной медсестры, в которой уже был обшарен каждый уголок.

– Во-о-от! – завопила Глэдис.

Не раздумывая долго, Биби круто развернулась и понеслась в сторону от выхода, вглубь коридора первого этажа, а за ней в погоню устремился Мишель, решительно настроенный задать ей перцу.

Глава 23

В двух сотнях метров от корпуса Гомер, Лилу и Саша терпеливо ждали. Точнее сказать, дрожали от нетерпения на пределе нервов. Однако из Гренатье не доносилось никаких экстренных сигналов. Ни воя сирены, ни звуков борьбы, никакой суматохи. Внутри царило полнейшее спокойствие, так что троица затруднялась определить, хорошо это или плохо.

– Сколько прошло времени? – уже в который раз спросил Гомер.

Сунув сжатые кулаки в карманы темно-синего свитера, он стоял с самым мрачным выражением лица.

– Если совсем точно – десять минут сорок пять секунд, – сообщила Лилу, бросив взгляд на хронометр своего смартфона.

– Все пропало, – прошептал Гомер.

– Нет, нет, ничего не пропало! – возразил Саша. – Прекрати всегда думать только о плохом!

– Смотрите, вон там! – вдруг воскликнула Лилу. И она показала пальцем на часть парка, где трудно было что-нибудь различить – их ослепляли лучи заходившего солнца.

– Эй! Правда, мне кажется, это он. Эй, эй, мы здесь! Саша вовсю махал рукой. Приближавшийся силуэт понемногу обрастал плотью: Телемаху удалось сбежать!

Он тут же подбежал к ним, запыхавшийся, растерянный, но счастливый. Гомер и Саша помогли ему проскользнуть в отверстие, проделанное ими в решетчатой ограде. Весь в поту, с пылающими щеками, он бессильно рухнул на теплый мягкий песок.

– Гомер… – Он тяжело дышал. – Ты пришел… выручить меня… спасибо, от всего сердца спасибо.

Смущенный вопреки охватившей его безумной радости, Гомер покусывал губу.

– Было б за что…

Он был недоволен своей реакцией. Надо же так тупо ответить… «Было б за что…» Ну почему у него всегда так получается?

– Знакомься, это Лилу и Саша, если б не они, тебя бы сейчас здесь не было, – сказал он.

– Тогда спасибо и вам, благодетели мои, теперь мне не хватит всей жизни, чтоб доказать вам свою признательность.

И под натиском чувств несчастный молодой человек разрыдался.

– Ты это… не переживай, – неловко произнес Саша.

– А где Биби, моя песчанка? Ты ее видел? – спросил Гомер.

– О, она настоящая героиня, какой авантюрный темперамент! – отвечал Телемах.

У Гомера тревожно сжалось сердце.

– Хочешь сказать… что-нибудь случилось?

Сдавленный голос прозвучал едва слышно, а когда Телемах вкратце рассказал им о своем побеге и роли в нем храброй песчанки, у Гомера и вовсе перехватило горло.

– Сколько прошло времени? – снова спросил он.

– Четырнадцать минут тридцать секунд.

Тревога возрастала с каждым мгновеньем. А когда лимит времени – двадцать минут – был исчерпан, Гомер почувствовал себя совсем несчастным. Недолго побыла с ним Биби, но ведь сколько они уже пережили вместе…

Вдруг из-за перьев и обрывков пластика, прилипших к прутьям решетки, просунулся маленький клубок всклокоченной шерсти, крепко уцепившийся за металлические прутья.

– Биби! – воскликнул Гомер.

Песчанка сразу же прыгнула к юному хозяину, едва устоявшему на ногах от облегчения.

– Я думал… я уж подумал… – пролепетал он.

Взгляд Лилу остановил его. Биби вернулась, и этого было достаточно. Гомер – о, с какой готовностью соглашаясь! – улыбнулся ей в ответ.

– Медбрат за мной во всю прыть, так хотел меня убить, – вздохнула взъерошенная песчанка.

– Да ты настоящая чемпионка! – поздравил ее Саша, протягивая тыквенное семечко. – Во всех категориях! И тут случилось то, чего никто не ждал. Телемах под нялся и, согнувшись в необычном церемониальном поклоне, изрек:

– Благодарю, о богиня бессмертная…

Глава 24

Уже совсем стемнело, когда Гомер с друзьями вошли в ворота имения семьи Пим. Всю обратную дорогу Телемах, казалось, пребывал в эйфории, он был страшно перевозбужден. Слегка неуместные восклицания юноши очень забавляли его спасителей. Не каждый день услышишь, как кто-то кричит во все горло: «О волшебники моря, когда б не вы, меня б постигло горе!» Серьезную конкуренцию ему могла бы составить одна лишь Биби.

Но стоило Телемаху приблизиться к дому Пимов, как от его оживления и следа не осталось – оно сменилось волнением, в глазах появились слезы.

Из дома доносилась громкая музыка. Гомер инстинктивно оглянулся на гараж – а вдруг мать уже вернулась? От этой мысли у него защемило сердце. Но даже если гараж пуст, это ничего не значило, просто было еще слишком рано.

– Пойдем лучше здесь, – шепнул он.

Гомер не повел друзей и Телемаха в дом, а увлек их в глубину сада. Прокравшись под раскидистыми деревьями, он вывел всех как раз к тому домику на сосне, где они с Саша так классно проводили время, когда были еще совсем маленькими.

Гомер стал подниматься по лесенке первым, за ним последовали остальные.

– Осторожней, тут ступеньки не хватает, – предупредил он.

Все четверо проникли в домик, где Гомер старался поддерживать порядок и даже создавал некоторый уют, не говоря об этом ни маме, ни Нинон.

Саша все еще стоял на лесенке, верхняя часть его тела высовывалась из люка.

– Это гениально! – восхитилась Лилу.

Она села на надувной матрас, покрытый мягким толстым пледом. Гомер разжигал ветрозащитную лампу, которую еще раньше обнаружил на чердаке, заваленном всяким хламом. На фанерном ящике, игравшем роль низенького столика, стоял поднос. Гомер достал пакет виноградного сока, бутылку воды, шоколадное печенье, нарезанный ломтиками сыр и полбатона мягкого хлеба.

Телемах, казалось, остолбенел при виде такого банкета, а ведь Гомер считал угощение весьма скромным. – Хотите, я схожу в дом и подогрею пиццу? – спросил он.

Саша энергично закивал головой, а Лилу улыбнулась. – Ну а ты что же? – обратился он к Телемаху.

Юноша нахмурил брови.

– Я знаю, что такое пицца. Я… видел, как люди ее ели… в сериалах по телевизору. Там, в общей гостиной в Гренатье.

Он осекся и замолк. Лилу подсказала:

– Но сам никогда не пробовал?

– Нет.

– Вот и славно. Сейчас ты увидишь, что пицца – основа основ! – воскликнул Саша, все еще стоявший на лестнице, просунув голову внутрь.

Несмотря на такую воодушевляющую рекомендацию, Телемах по-прежнему выглядел смущенным.

– Я могу приготовить для тебя еще что-нибудь, если хочешь, – предложил Гомер.

Юноша молчал со странным выражением лица. Казалось, его что-то тревожит.

– Там были резиденты… да, там, в Гренатье, так называют всех, кто у них живет… Они говорили, что отдадут руку на отсечение, чтобы съесть кусок пиццы, – наконец выдал он.

Гомер ясно видел, что Саша едва удерживается от смеха. Нетрудно было догадаться, что хочет сказать его приятель: «Телемах-то этот малость тюкнутый, а?» Гомер всячески избегал смотреть на него, чтобы самому не расхохотаться. Лилу кусала губы.

– Знаешь, это только так говорится, – объяснил он Телемаху. – Образ, если это тебе понятней.

– Пицца – штука и правда суперская, – продолжал Саша, – но уверяю тебя, что на самом деле никто и не подумает жертвовать ради нее собственной рукой.

Телемах взглянул на него с благодарностью.

– Тогда я тоже хочу попробовать.

– Супер! – согласился Гомер.

Чтобы освободить выход, Саша наконец забрался в домик и удобно примостился в уголке. Гомер, уже почти спустившись по лесенке в обратном направлении, помедлил секундочку, подумал и снова поднялся наверх.

– Вы тут лучше не шевелитесь, хорошо?

– Ладно, ладно, – бросил Саша. – Все будет в порядке!

– Ведь это очень важно, – настаивал Гомер, – полицейские точно нагрянут, когда Жорж Финк не ответит на вызов медсестры.

– Да я никакой не Жорж Финк! – запротестовал Телемах.

– То, что ты Телемах, не знает здесь никто, кроме нас; для всех ты – Жорж Финк, и тебе не стоит забывать об этом.

Юноша уронил голову на руки, вдруг охваченный отчаянием.

– Мне не стоит забывать об этом… – повторил он, раскачиваясь всем телом взад-вперед, – мне не стоит забывать об этом…

Биби, до сей поры хранившая молчание, мелкими шажками подбежала к нему и провозгласила:

– Мукам ты не поддавайся, верь друзьям и не смиряйся, избавленья добивайся!

Телемах с сомнением покосился на нее. Лилу озабоченно взглянула на мальчиков и поспешно успокоила Телемаха:

– Да ведь мы же здесь, всегда готовы тебе помочь, ты не один!

Эти слова достигли цели, и ему тотчас полегчало. – Никто не захотел мне поверить, – прошептал он.

Гомер едва удержался от того, чтобы не сказать ему, что никто – НИКТО – не мог поверить и в столь невероятное превращение.

– Теперь все образуется, – сказал Телемах. Он благодарно улыбался Гомеру и смотрел на него, преисполненный надежды.

От этой улыбки Гомера вдруг одолел страх, что он слишком уж благодушно настроен. Просчитал ли он все последствия того, что натворил вместе с друзьями? А что, если они испортили возможность исправить то, что вышло из-под контроля, сбилось с правильного пути? И кем теперь станет Телемах, этот юноша-пришелец из того мира, где пиццы – как и миллиарда других вещей – вообще не существовало?

– Ладно. Сейчас подогрею пиццу в печке и вернусь, – повторил он с торопливостью, на сей раз не наигранной.

– Вот увидишь, Тел, это рай-ско-е на-слаж-де-ние! – пропел Саша, поглаживая себе живот.

Глава 25

Гомер включил фонарик на смартфоне и углубился в сад, теперь уже совсем темный. Освещены были лишь четыре окна в гостиной. Мигавшие огни люстры, которые множил подвешенный Нинон к потолку зеркальный шар, бликовали разными цветами, окрашивая клумбы возле террасы в яркие оттенки и рассыпая искорки во мраке. Живое воображение мигом подсказало Гомеру, что это разноцветные светлячки или волшебные блуждающие огоньки, и он невольно тут же воззвал к ним: «Сделайте, ну пожалуйста, сделайте так, чтобы я нашел отца».

В доме праздник был в самом разгаре. Проходя мимо гостиной, он заметил парней и девушек: одни танцевали, другие горячо обсуждали что-то, третьи просто веселились. Музыка звучала так оглушительно, что приходилось кричать, чтобы тебя услышали.

Как приятно было видеть дом полным веселья, хохота, чуточку сошедшим с ума. Не тем сумасшествием, каким отличился Телемах – а он вовсе и не был сумасшедшим, – но тем безобидным безумством, которое так необходимо, чтобы забыть на время повседневные заботы и полностью расслабиться.

Гомер был так рад за Нинон… Она, разрывавшаяся между депрессивной старшей сестрой и немного чокнувшимся племянником, заслужила хороший отдых.

Вместе с Биби, послушно сидевшей у него на плече, он вошел в кухню, где царил необычный хаос: повсюду распахнутые шкафчики, пустые бутылки и грязные тарелки, под которые подложен план студенческих экзаменов, крошки и остатки еды на столе, липкие пятна на полу. Завтра утром от этой кучи и следа не останется, в этом плане на Нинон вполне можно положиться. Но если бы Изабель Пим увидела этот бардак, она была бы крайне недовольна…

Впрочем, еще неизвестно, вернется ли она этой ночью.

Гомер покачал головой. Почему он думал о проблемах, совсем не связанных между собой и, кажется, со всем тем, что так волновало его сейчас? В эти минуты в его домике на дереве прятался вымышленный, но при этом вполне реальный персонаж. А он о чем думает? О матери и об этом… Антиное, будь он проклят, хотя сейчас это вовсе не самое важное.

Ах, что-то не складывалось в единую картинку у него в голове… Как будто колеса вдруг завертелись в обратную сторону или какой-нибудь винтик расшатался, испортив весь механизм.

– Твой механизм работает исправно, – тут же пришла ему на помощь Биби, – но жизнь подчас бывает своенравна!

– Ух ты… да как ты поняла, о чем я думаю?

– Я тебя слышу, – объяснила песчанка, пожав плечами.

– Это смущает…

Он готов был поклясться, что Биби заговорщицки подмигнула и даже как будто слегка улыбнулась. Успокоившись, он пошарил в морозилке, нашел пиццу размером XXL и сунул ее в микроволновку, хотя сперва пришлось вытащить оттуда несколько маленьких пирожков, забытых там подгулявшими прожигателями жизни.

– Ах, племяш, так ты здесь! И Биби-симпатяшка тоже! Всё в порядке?

Облокотившись о дверную раму, Нинон смотрела на него, прелестная в коротком платьице с блестками, с каштановыми волосами, собранными в небрежный пучок, – прическа, которую сама она называла «шиньон флу-флу».

– Да просто нам поесть охота, – скромно сказал Гомер.

Она заглянула в микроволновку.

– Ого, огромная пицца, и такая наперченная, чудесный выбор, дорогой племяш!

Она не переставая хохотала, хотя ничего смешного не было. Не в силах скрыть удивления, Гомер пригляделся к ней внимательней.

– Ах вот что! Ты напилась! – воскликнул он.

И он укоризненно посмотрел на нее, хотя не был удивлен и надеялся, что Нинон не воспримет его слова всерьез.

Разумеется, так и вышло.

– Н-да-а, малыш, – призналась она, – чуть-чуть, – и показала ему почти сведенные вместе большой и указательный пальцы.

– Ну и ничего страшного, – пробормотал Гомер, удрученный, что не нашел сказать ничего поумнее. – Не то слово, совсем не страшно! Это даже прекрасно!

И она опять расхохоталась. Глаза радостно блестели. Ничего общего с Изабель, ее-то алкоголь повергал в еще большую депрессию.

Нинон принялась раскладывать на подносе маленькие пирожки. У нее это получалось не очень правильно, но стоило ей взглянуть на Гомера, как лицо сразу стало серьезным.

– Всё в порядке?

– Да, не беспокойся.

Она открыла пакет чипсов с уксусом, собираясь высыпать его в салатницу, откусила один и скорчила лицо. Гомер тоже сунул руку в пакет и вытащил один кислый чипс, жуя его с таким хрустом, чтобы Нинон обратила внимание на него.

– Тьфу, как ты можешь это есть? – снова спросила она. – Ну просто вырви глаз!

Он схватил еще, запустив руку в салатницу.

– Ой, да ты спятил! – и девушка опять расхохоталась. – Ну ладно, пойду к гостям, а если тебе что-нибудь понадобится – я здесь.

– Знаю-знаю. Мне ничего не нужно, иди веселись.

– Спасибо, солнышко мое. И ты тоже… то есть вы все там тоже.

Тут ее взгляд остановился на Биби, спокойно облизывавшей лапки. Кончиками пальцев она потрепала ее по головке с растроганным видом и шепотом дала наказ:

– Ты там смотри приглядывай за моим племянничком.

На мгновение Гомер очень испугался, что Биби сейчас кивнет или даже ответит. Но она вела себя как положено, то есть как очаровательный клубочек шерсти, забавный и любящий полакомиться.

Нинон, держа в одной руке поднос с пирожками, а в другой салатницу, круто повернулась на каблуках, едва не упала, споткнувшись, и наконец просто скинула туфельки.

– Гомер!

– А?

– Твоей матери вовсе не обязательно знать, что я тут немного выпила. Сам понимаешь, это может ее огорчить, а ведь было бы из-за чего…

Гомер нежно улыбнулся ей, жестом показав, что будет нем как могила – вот и еще выражение-паразит, засорявшее поток его мыслей.

– Вот спасибо, племяшек, на такого мальчугана можно положиться!

Прежде чем уйти из кухни, она чмокнула Гомера в щеку, оставив после себя след губной помады и смешанное чувство радости и смущения, охватывавшее мальчика каждый раз, когда его хвалили.

Да, все-таки на него можно положиться. И в это мгновение тоже – когда он очутился в поистине невероятной истории.

Глава 26

От подноса, накрытого фольгой, исходил аппетитный аромат горячей пиццы, уже разрезанной на четыре добрых куска. Когда Гомер направился через сад обратно в домик, мрак, казалось, еще сгустился, став почти зловещим.

Надо бы включить фонарик на смартфоне… Биби тут же вызвалась помочь и нести его в своих маленьких лапках. Но таких высот ее таланты не достигали.

А у Гомера были заняты обе руки, и ему оставалось только сунуть смартфон в карман джинсов, позаботившись, правда, о том, чтобы его верхняя часть с фонариком продолжала высовываться оттуда и освещать дорогу. Результат: пучок света дрожал при каждом его шаге, меняя направление и освещая кусты, вместо того чтобы освещать путь, и к тому же придавая всему окружающему вид более тревожный, чем на самом деле.

Вдруг он резко остановился: из-за куста гортензий донесся какой-то шорох. Он прислушался с неистово колотившимся сердцем. Снова шорох, на сей раз совершенно явный, чуть не заставил его выронить поднос. Определенно, рядом с ним кто-то шумно дышал. – Кто здесь? – пробормотал он.

Сколько раз он слышал такой вопрос в кино и всегда думал: как это глупо! Да какой же вор, маньяк или просто психопат станет отвечать на это?

У него промелькнула мысль, что это может быть тот бродяга, что опустошил их холодильник и разграбил студию отца. Кто же не знает, что убийцы всегда возвращаются на место своего преступления? «Да ладно тебе… – одернул он себя. – К тому же он ведь никакой не убийца, а несчастный парень, брошенный и голодный».

– Это ты, Добрячок? – спросил он на всякий случай.

Как это было бы чудесно – увидеть, как его свинка, огромная, вставшая на задние лапы, впивается в него взглядом зеленых глазок, круглых как шарики. Но никто не отозвался, и это напугало его еще больше. Он почувствовал, что Биби вся сжалась у него под мышкой. Дурной знак.

– Эта хрюшка тебе вовсе не подружка, – прошептала она.

Гомер вспомнил, что она уже говорила нечто в таком роде.

– Почему ты так думаешь? – спросил он.

– Если хочешь знать, правды не избежать.

В голове зашевелились сцены разнообразных превращений. Ему сразу же привиделось, как добродушное поросячье рыльце превращается в свирепую и хищную морду с непомерными зубами и пастью, перекошенной жестокой ухмылкой. Как бы ему все же научиться сдерживать воображение, которое при любом удобном случае неслось неизвестно куда и неизвестно зачем… – Спасибо, что испортила настроение, Биби, – проворчал он.

Кроме шума ветра в кронах деревьев и отголосков музыки, долетавших из дома, больше не слышалось никаких подозрительных звуков. Гомер быстро добежал до домика и стремительно взлетел по лестнице, пытаясь справиться с воображением, уже рисовавшим ему, как чья-то рука хватает его за щиколотку и тянет вниз, к земле, чтобы съесть в сыром виде. Гомерическое воображение…

– А-а-а-а! – увидев его, вскричал Саша. – А мы уж думали, ты всю пиццу сам съел!

– А что, тебе вкусней было бы замороженную есть? Когда Гомер грубо парировал выпад, не обращая внимания на юмор товарища, он начинал ненавидеть самого себя.

– Гляньте-ка, что я нашел, – сказал он, снова приходя в доброе расположение духа, и вынул из капюшона баночку «Нутеллы».

– О! Увидел «Нутеллу» – на душе потеплело! Мы тебя обожаем! – воскликнул Саша.

Вот за что Гомер так любил Саша: за способность быстро прощать. Наверное, это входило в его умение держать удар, о котором говорила Нинон.

– Так и ты теперь рифмуешь, как Биби? – не преминула подколоть его Лилу.

Услышав свое имя, песчанка встала на задние лапки. – Хожу я тут с вами, «Нутеллу» ищу, а есть, между прочим, тоже хочу!

Все трое расхохотались, а Телемах смотрел на все это, не зная, что сказать.

Усевшись по-турецки, поставив в середину круга поднос, они набросились на еще дымящуюся пиццу, и теперь все только и издавали радостное «м-м-м». Право на кусочек было и у Биби, и она с жадностью съела свою долю.

– Ну как тебе? – спросил Гомер Телемаха.

Тот ответил с сияющим взглядом, с губами, еще блестевшими от горячего сырного жира:

– Никогда не ел ничего вкуснее!

– Класс! Это лучшее, что есть в мире! – подтвердил Саша. – А теперь попробуй еще и «Нутеллу»…

– Там, откуда ты, такого нет? – отважился спросить Гомер.

Телемах покачал головой.

– А что же вы тогда едите? – поинтересовался Саша.

– Рагу.

– Рагу? Не уверен, что верно представляю себе, что это такое, но мне тебя от всей души жаль.

– А знаешь, – вмешалась тут Лилу, – Саша питается почти исключительно пиццей.

– И еще «Нутеллой»!

Саша дружески толкнул девочку локтем, а та в ответ показала ему язык. Телемах наблюдал за этим с серьезным интересом.

– А супруги Финк приходят… приходили навещать тебя иногда? – спросил Гомер.

– Да. В первые годы я тоже бывал у них иногда. Они очень любезные, но это никогда ничем хорошим не заканчивалось, они упрямо называли меня Жоржем, их малышом Жоржем, дорогим сынком, и всё показывали мне фотоальбом, говоря: «Вот помнишь, тогда на Рождество тебя одели в костюм пирата, и ты все кричал: „На абордаж!“», или еще: «А этот снимок – когда мы ездили на каникулы в Венецию, помнишь? Папа еще уронил в канал бейсболку».

Он похлопал ресницами, сдерживая подступавшие слезы.

– Меня и вправду опечалило, что у них исчез сын. Но не мог же я прикидываться им только затем, чтобы они не были так несчастны!

– Конечно, не мог, – поддержала его Лилу.

– И всегда кончалось тем, что мадам Финк плакала, а мсье Финк отправлялся на стадион и бегал там часами. С тех пор как я в Гренатье, он, наверное, совершил уже несколько марафонских забегов. В последний раз, когда я у них был, меня охватила настоящая ярость: эта мадам Финк вытащила целый ящик детских игрушек, которыми я якобы забавлялся, пока был ребенком. Она называла это «плеймобиль». Я начал кидаться ими и вопил, что хочу найти своих настоящих родителей, а она и ее муж просто самозванцы. По-моему, я нагнал на них страху. Но при этом они, кажется, осознали, что я им не сын… Доктора увеличили мне дозы лотоса, и я стал совсем вялым. После того дня супруги Финк по-прежнему приходили навестить меня в Гренатье, но уже не так часто. А вот я к ним не приходил больше никогда.

Он посмотрел на своих спасителей так напряженно, что все вздрогнули. Потом с жадностью доел последний кусок пиццы.

– Мы тебе рецептик дадим, – сказал Гомер, – вот вернешься на свою Итаку, сам такую приготовишь.

Эти слова погрузили Телемаха в глубочайшие раздумья. Сияющие ирисы его синих глаз потускнели, словно мысли увлекли тело куда-то далеко-далеко.

Когда он принялся напевать печальным и низким голосом, Саша вопросительно взглянул на Гомера и Лилу, но и они были так же растеряны. Этот долговязый юноша, немного необычный – и даже очень необычный, – определенно им нравился.

Вдруг он с таким же отсутствующим видом оборвал песню.

– Эту песню пела мне мать, когда я был малышом.

Его плечи опустились, все тело сгорбилось. Усталость, возбуждение последних часов, печальные воспоминания сделали свое дело, одолели его.

– Как мне ее не хватает, – добавил он, – и отца тоже.

– Мне тоже не хватает отца. – Уж Гомер-то его понимал как никто другой.

Лилу и Саша чувствовали их глубокую печаль. Телемах и не думал ее скрывать, поэтому невозможно было смотреть на него и не сопереживать. А вот Гомер редко говорил на эту тему.

Смущенный тишиной и странной атмосферой, Саша подумал, чем бы отвлечь их от грустных мыслей. Ему не пришлось долго ломать голову: с центрального шоссе, проложенного за несколько сотен метров от дома Пимов, вдруг долетел вой полицейских сирен.

«Уже?!» – подумали все четверо одновременно. Побег Телемаха, или, вернее, Жоржа Финка, обнаружили, и полицейские с минуты на минуту будут здесь. – Без паники! – скомандовал Саша. – Если они приедут сюда, делаем как договаривались. Держимся начеку, говорим им, что ничего не видели, но обязательно вызовем их, если заметим что-нибудь подозрительное. Увидев, как озадачены Гомер и Телемах, он настойчиво спросил:

– Ну что, все правильно?

– Да, – пробормотал Гомер, точно в столбняке.

– А ты останешься здесь и просто будешь молчать, сыграешь в «замри», – продолжал Саша, повернувшись к Телемаху.

Лилу стрельнула в него сердитым взглядом.

– Ах да, когда я говорю «замри», это просто выражение: ты можешь дышать, это твое право! – уточнил он. – Жди нас здесь, мы постараемся быстро, – немного успокоила его Лилу.

Испуганный Телемах кивнул.

– Все будет хорошо, – шепнул ему Гомер, сам почти так же испугавшись.

Он затушил ветрозащитную лампу, и при свете фонариков своих смартфонов трое друзей осторожно спустились по ступенькам и пробрались на террасу дома, с которой были прекрасно видны и входные ворота, и аллея.

– Нечего бояться Телемаху: Добрячок – вот кто, видать, дал маху, – выпалила вдруг Биби.

– Ох, Биби, прости уж великодушно, но сомневаюсь я что-то, чтобы копы посреди ночи бросились разыскивать Добрячка.

Свет фонарей, установленных на крышах полицейских машин, поперечными лучами пронзал темноту; сирены ревели так, что было ясно – машин несколько. Вдобавок над домом и садом кружил вертолет, его ослепительный прожектор высвечивал прибрежные склоны, вырывая их из тьмы.

– Страшновато, – не удержался Гомер.

И на сей раз его ничем не могли успокоить ни Лилу, ни Саша. Каждый уже воображал себе, что будет дальше. Самое худшее. Вот колонна полицейских машин въезжает в ворота, копы обшаривают весь дом, весь сад, испорчен праздник Нинон, все кругом вопят, Телемах задержан, на него надевают наручники, смирительную рубашку, а уж как подавлена и разочарована поведением сына Изабель Пим…

Надежда, что можно будет найти Давида Пима, рухнула, не успев обрести хоть какие-нибудь реальные очертания.

Гомеру, стоявшему между Лилу и Саша, вдруг отчаянно захотелось разреветься.

Но через две минуты они поняли, что ошиблись. Поли цейские машины свернули на запад, в сторону, противоположную Гренатье, промчавшись мимо имения Пимов.

Глава 27

А в это время за десять километров отсюда…

После тридцати лет честной и беспорочной службы майор Дюрок полагал, что повидал на жизненном пути абсолютно все варианты странного поведения, на какое только способны бывают двуногие человеческие создания.

Оказалось, что нет. Стремление людей выходить за рамки своей природы не имело пределов, в чем майо ра и убедила сцена, только что развернувшаяся перед его глазами и перед глазами его коллег.

Едва прибыв на место, копы поняли, что здесь произошел вооруженный налет: грабители опустошили целый фургон, перевозивший выручку углового гипермаркета, тянувшую на десятки тысяч евро. К тому же фургон конвоировали полицейские. Тут ничего необычного не было, поскольку такое, к несчастью, время от времени случалось.

Но дело приняло совсем другой оборот, когда, осматривая фургон, копы заметили, что двух конвоиров заменили на… свиней. Настоящих свиней – розовых, гладких, жирных.

Сидящие в креслах и крепко пристегнутые ремнями безопасности, бедные животные крутились-вертелись, пищали, издавали оглушительный визг, от которого болели перепонки.

Майор Дюрок, как и все остальные полицейские, не мог прийти в себя от изумления.

– Что это еще за фигня? – пробормотал он себе в бородку.

Он прошелся перед кабиной, вглядываясь в животных. Те после этого занервничали еще больше.

– Кто ж такой псих-то, чтоб это проделать, а?

– А не думаете, что грабители таким образом хотят что-то дать нам понять? – спросил один из полицейских.

– Несомненно, но что именно?

Тут посыпались предположения:

– Политическая акция!

– Наверняка дело рук анархистов. Протест против системы, против капиталистов, против всего на свете. – А может, веганы?

Майор Дюрок потер виски. Расследование грозило превзойти все прежнее, тут было что-то слишком затейливое.

– Их нельзя здесь оставлять, – заметил подошедший полицейский, махнув в сторону разгоряченных свиней.

– Переднюю часть машины осмотрели на предмет следов? – осведомился майор Дюрок.

– Еще не успели, – ответил человек в белом комбинезоне.

– А вот и ветеринар, – объявил другой полицейский. Майор подошел к человеку в белом, пожал ему руку и кратко обрисовал ситуацию. Тот осмотрел все с видом профессионала, но тоже не мог скрыть замешательства.

– Эти свиньи весят минимум по сто двадцать килограммов, нужно обладать недюжинной силой, чтобы втащить их в фургон и усадить в такой позе.

– Полагаете, их сперва усыпили? – предположил майор.

– Очень возможно.

Облачившись в маску и халат, надев перчатки, ветеринар осмотрел свиней, уже изнуренных визгом и напрасным дрыганьем.

– Оставив их в таком положении, вы много не узнаете, – наконец заключил он. – Они сейчас в состоянии сильного стресса, нужно их освободить.

Оказалось, что это легче сказать, чем сделать: свиньи были в буквальном смысле неподдающимися. Не говоря уже об отвратительном зловонии, заставлявшем самых крепких мужчин отходить от них подальше.

Когда один из полицейских, попытавшийся расстегнуть ремень безопасности, был укушен свиньей в руку, ветеринар без колебаний вколол обоим животным снотворное. Через несколько секунд они, обмякнув, повалились на приборный щиток, а их громадные туши теперь покачивались на натянутых до предела ремнях безопасности.

Майор перерезал один из ремней, и его подчиненные со всеми мыслимыми предосторожностями, на какие были способны, вытащили первую бесчувственную свинью. Весила она столько, что один полицейский даже упал, пытаясь сдвинуть ее с места: это ему, должно быть, запомнится на всю оставшуюся жизнь. А остальным, чтобы извлечь свинью из кабины, пришлось тащить ее боком.

Вторую свинью уронили на землю, и туша издала глухой звук: плюх-х-х. Ее онемевшее рыло казалось улыбающимся, почти радостным. Когда полицейские кое-как запихивали свинью в грузовичок ветеринарной службы, она издавала долгое похрюкивание. Предстояло сделать анализы и, возможно, с их помощью узнать побольше обо всей этой сомнительной шутке.

Когда свиней увезли, все задались одним и тем же вопросом: куда девались конвоиры? Их мобильники принимали посланные сообщения. Может, они сбежали? Или их взяли в заложники, рассчитывая на сделку с правосудием или для ближайших преступлений? А что, если они сами и устроили этот грабеж? Конвоиры сразу попали в число первых подозреваемых.

На таком уровне расследования никакая улика не позволяла взять тот или иной след.

Все было окружено тайной, но следствие только началось. И майор Дюрок не сомневался: правда восторжествует – ведь тайное всегда становится явным.

Всегда.

* * *

Пока полиция окружала фургон периметром безопасности, растянувшимся на добрых пять квадратных километров, консьержка отеля «Мажестик» в Пор-сюр-Мер всячески старалась внушить стоявшему у стойки молодому человеку, что никак не может предоставить ему комнату.

– Несовершеннолетний? Маленьким только в сопровождении взрослых, – твердила она уже в третий раз. – Каким еще маленьким? Я не маленький! – возмущался парень.

Смущенная консьержка рассмотрела его повнимательней. Форма полицейского или охранника наводила на мысль, что он только что с костюмированного бала или участвовал в новомодных ролевых играх. Ведь ему, невзирая на уверенный вид и крепкую стать, явно еще не исполнилось восемнадцати лет.

– А документы у тебя есть? Ну, бумаги какие-нибудь? – отважилась она спросить, избегая взгляда его пронзительных изумрудно-зеленых глаз.

– Бумаги?

Мгновение он размышлял, почесывая голову. Куртка распахнулась – чуть-чуть, но достаточно, чтобы заметить пистолет в его внутреннем кармане. Это был неотъемлемый атрибут его облачения. «А если окажется, что оружие настоящее…» – вдруг подумала женщина. – Ты… тебе нельзя здесь оставаться… Уходи, пожалуйста… – бормотала она умоляюще.

– Да бумаг полно! – сказал он.

И, запустив руки в один из громадных мешков, болтавшихся у него на плечах, извлек оттуда кипу банкнот. – Нет-нет-нет, ты должен уйти отсюда! – простонала женщина, вытаращив глаза и трясясь с ног до головы.

Он посмотрел на нее скептически, как будто не понимая.

– Я сейчас позову… позову полицию… – предупредила она.

Он с мрачной гримасой глубоко вздохнул и повернулся, пойдя по коридору какой-то неловкой походкой.

Едва он успел выйти из отеля, как женщина рухнула в кресло за стойкой и стала обмахиваться рекламным проспектом – чтобы освежить свой дух и изгнать другой, противный дух, оставшийся после визита этого молодого человека.

Она налила рюмку водки из бутылки, которую прятала в ящике, и залпом опрокинула себе в рот.

Немного придя в себя, консьержка сняла телефонную трубку и позвонила в полицию.

* * *

Едва оказавшись на улице, юноша сбросил проклятые ботинки, истерзавшие ему ноги. Удаляясь от центра города в сторону побережья, он встретил несколько человек, посматривавших на него как-то странно, а кое-кто и вовсе хохотал, показывая на него пальцем.

Разъяренный, он не переставая бранил консьержку отеля.

Гласила же вывеска на доме: «Сдаются комнаты», и это было как раз то, чего он искал. Он вошел. Женщина спросила, что ему нужно, потом уточнила, что комната стоит восемьдесят евро в сутки вместе с завтраком.

И тут все испортила эта история с несовершеннолетними и с бумагами! Надо полагать, содержимое его мешков позволяло ему получить то, чего он хотел? Так чем же она была так недовольна? Или она совсем глупая, а то и сумасшедшая, или местные обычаи поистине какие-то странные. Но ему придется к ним приспосабливаться. С этим у него нигде не было проблем: он быстро все схватывал. Да вот, например: стоило женщине пригрозить, что она сейчас вызовет полицию, и он тут же смекнул – пора уносить ноги, и поскорее.

И все-таки надо было превратить ее в кого-нибудь. Она это заслужила. Пухлая розовенькая свиноматка за стойкой отеля – чего уж забавней… Но действует ли это колдовство на женщин? Мать никогда ему про это не говорила, а сам он ничего не мог вспомнить. Теперь казалось, что все это было так давно, он был еще таким юнцом…

Взвалив мешки на плечи, он пошел дальше вдоль крутых берегов. Из тьмы доносился рев моря, а сырость пронизывала до костей. Кажется, влагой сейчас начнут сочиться его лапы… то есть ноги. Отогнав навязчивый образ уютной комнаты – да еще и с завтраком! – он увидел прекрасное жилище с застекленными окнами, выходившими прямо на океан, с видневшейся внутри удобной кушеткой.

Усталый юноша перемахнул через ограду, отделявшую дом от прибрежной дороги, и остановился в размышлении. Он уже совершал ошибки, повторять их не стоило. Необходимо как следует поразмыслить, взвесить все, чему его научили последние дни, и выработать план действий.

Но сначала совершенно необходимо отдохнуть. Новое убежище – сад, видневшийся в низине, – хотя и не предлагало таких же удобств, как манивший к себе дом с кушеткой, но для ночевки вполне годилось.

Еще через десять минут он уже засыпал, кутаясь в старое дырявое одеяло, с пустым желудком, зато с головой, полной мрачных подсчетов.

Глава 28

Гомер, Саша и Лилу не решились оставить Телемаха ночевать одного в домике на сосне. Из осторожности – а вдруг полиция опять будет рыскать вокруг имения Пимов после того, как в Гренатье забили тревогу? Но еще из солидарности и сочувствия к этому юноше, попавшему в ловушку.

Два мальчугана отправились в дом за пледами, подушками, прихватив еще и шоколадного печенья для Саша, который – все еще! – не наелся досыта. Заодно они предупредили Нинон, чтобы не искала их в комнате Гомера или в его берлоге: они переночуют в домике, ведь сегодня такая звездная ночь.

Прижавшись друг к другу тесно, как сардины в консервной банке, они стали рассказывать страшилки про злодейских клоунов или подростков, одержимых бесом, и все это лишь прибавляло им радости от того, что они вместе. Вместе дрожать от страха – значит крепить дружбу. Телемах внимательно слушал их, робея, как пристало новичку-первоклашке, ищущему друзей. Он тоже внес свою лепту, рассказав о том, как за ним погналась химера, когда он подглядывал за женщиной-монгольфьером, и какого страху он натерпелся от существа с огненной шевелюрой и раздвоенным языком. Гомер подтвердил: лучше держаться начеку. Это выражение поставило Телемаха в тупик, но Лилу терпеливо объяснила ему, что оно означает.

Столько приключений, сколько они пережили за последние часы, в их жизни никогда еще не бывало. Гомер никогда не подумал бы, что способен на то, что уже успел совершить, и подозревал, что Саша и Лилу, хоть и не такие трусы, как он, чувствовали то же самое. Вместе пережить такую авантюру и знать тайну Телемаха – вот что превращало троицу в закадычных друзей на всю жизнь. С этого дня они были связаны неразрывными узами.

Несмотря на множество дурных предчувствий, от такой поддержки у Гомера затрепетало сердце, на глазах даже выступили слезы.

Наконец все страшилки закончились, языки стали заплетаться, веки отяжелели, голоса зазвучали глуше, и все погрузились в сон, в том числе и Биби, которая свернулась клубочком между Лилу и Гомером, вложив лапку в ладошку своего отважного юного хозяина.

* * *

Луч света от автомобильных фар пробежал по домику на сосне, застав Гомера врасплох. Удивленный и еще совсем сонный, он впился взглядом в непроглядную ночную тьму.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, где он, с кем и зачем. Но вместе с проснувшейся памятью воскресла и тревога. Побег Телемаха, медсестра в Гренатье и ее коллега, полицейские. Ужасное уравнение и большие проблемы вместо решения.

Сердце словно выпрыгивало из груди, но действовать приходилось осмотрительно. Он поднялся, стараясь не издавать ни звука и оставаться незамеченным: только Биби проснулась и быстренько взбежала по рукаву на плечо, свой излюбленный насест.

В домике на дереве было небольшое слуховое окошко, закрытое жалюзи, истрепавшимися за долгие годы. Створки были повернуты внутрь, и Гомер мог наблюдать за всей территорией и подступами к ней – как и задумывал когда-то Давид Пим.

Мальчик перешагнул через спящих друзей, стараясь не отдавить никому руку или ногу, и напряженно уставился в сад из-за створок жалюзи.

Машина стояла уже перед самым гаражом, но это был не полицейский автомобиль. Это была машина матери.

Волнение мгновенно воскресло. Он машинально взглянул на часы смартфона: четыре с четвертью. На смену облегчению снова пришли другие тревожные мысли. Что понадобилось тут матери среди ночи? Рестораны давно закрылись. Или она была в баре? На дискотеке? У проклятого Антиноя? Разве что вечеринка у друзей и вправду так затянулась, а впрочем, Гомеру не нравился ни один из вариантов.

И почему она все еще сидела в машине? Гомер видел в кабине силуэт матери, освещенный голубоватым светом ее смартфона. Она звонила? Набирала эсэмэску? Но кому?

Немедленно ответить ни на один из этих вопросов было невозможно. Ждать до завтра – но кто гарантирует, что ответ найдется завтра?

– Много будешь знать – плохо будешь спать; сам скрываешь столько тайн – и другим посекретничать дай.

Шепнув это ему на ухо, Биби лишний раз подтвердила, какой она мудрый зверек.

Гомер с облечением вздохнул, увидев, что мать выходит из машины, но тут же затаил дыхание – ему показалось, что она направляется прямо к его сосне. Потом рассудил здраво: бояться нечего – они ведь решили провести ночь здесь, все вместе, и Лилу, и Саша тоже. Нинон об этом знала, все было в порядке.

Но вот мать открыла дверь в дом, сейчас темный и затихший, и исчезла внутри. Гомер, все еще замирая от страха, наконец перевел дыхание.

Он вернулся туда, где спал; там уже вволю раскинулась Лилу, воспользовавшись освободившимся местечком. Гомер деликатно подвинул ее ногу, она что-то проворчала во сне, но потом съежилась рядом, когда он растянулся на своем месте. Ему очень нравилось чувствовать, что девочка совсем близко, лежит рядом – но при этом крепко спит и не осознает этого.

Положив голову ей на плечо, он подумал сперва о матери, а потом – о словах Биби. Все закончилось смесью сна и яви, кошмара с бредом, вот уже мамин ухажер Поль Мартино хохотал истошно, как сумасшедший клоун, полицейский с рожей химеры и в красном бархатном плаще вылезал из машины, Телемах уносился в воздух на велосипеде, гнусавя: «Телемах едет домой», – а мать превращалась в женщину-монгольфьер и уносилась далеко, так далеко…

А Биби что-то важно вещала битком набитому амфитеатру – в нем сидели лилипуты, заколдованные миниатюрным существом в римской тоге и лавровом венке на голове.

Ресницы затрепетали под тяжестью этих грез, и Гомер, еще на миг погрузившись в собственный мир, наконец крепко заснул, но отнюдь не безмятежным сном, а словно пришибленный как реальностью, так и осаждавшей его игрой воображения.

Глава 29

– Ой, да ты здесь, дорогой мой?

Гомер обернулся, застигнутый врасплох: мать стояла за его спиной, в дверях кухни.

– Привет, мам, как дела?

Хотя у нее под глазами и залегли темные круги, она выглядела вполне отдохнувшей. И все-таки предпочла не отвечать на вопрос.

– Это для Саша? – спросила она, показывая на большую кружку с кофе.

– Да, но можешь взять, если хочешь, я сделаю еще.

– Великолепно, – откликнулась она.

Усевшись за стол, она маленькими глотками стала пить кофе, а Гомер в это время суетился, собирая поднос с завтраком. Сейчас никому бы и в голову не пришло, что в этом помещении еще несколько часов назад царил невообразимый бардак: Нинон и ее гости поистине оказались способны творить чудеса.

– А у твоих друзей все хорошо? – спросила Изабель Пим.

– Супер! Мы ночевали там, в домике на большой сосне, чтобы немного развеяться…

– Ох…

Этого Гомер не понял. В восклицании матери ему послышалось удивление, но еще и грусть, и тоска о прошлом. Домик неизбежно возвращал память к Давиду Пиму, строившему его с такой энергией и воодушевлением. Гомер еще помнил тот день, когда они все вместе справляли там настоящее новоселье по всем правилам, с перерезанием ленточки и откупориванием пенящейся бутылки яблочного сидра.

– Вам там не тесновато? – спросила мать.

– Нормально.

Он сгорал от желания свернуть разговор на то, чем она занималась ночью, почему вернулась так поздно и с кем была. А вдруг ей даже понравится, что он интересуется ее жизнью и задает такие вопросы? Но не слишком ли это будет нескромно? Уступив сомнениям, Гомер сдался. Вот так уже долгие годы – он чувствовал, что должен сделать, что диктовало ему его сердце, но почему-то этого не делал. И когда мать старалась быть с ним потеплее, он отводил взгляд, так что все попытки сближения и общения рассыпались, как песочный замок.

– Тут недавно из полиции звонили, – сказала она.

Мысли Гомера мгновенно рухнули вниз. А ведь он и без того обеими ногами стоял на земле – но тут почему-то почувствовал, что его слишком грубо вернули к реальности.

– А? – спросил он каким-то не своим голосом.

– Жорж Финк опять сбежал, его палату нашли пустой сегодня утром, и в Гренатье от него не осталось никаких следов.

– Страшновато, – только и смог он выдавить из себя. Мать встала, чтобы ополоснуть стакан в раковине. Этого времени Гомеру хватило, чтобы более или менее скрыть тревогу, вытаскивая из тостера подрумянившиеся ломти хлеба.

– И они… будут здесь?

– Кто, полиция? Нет. Они только просили сообщить, если мы где-нибудь тут увидим Жоржа или заметим что-нибудь подозрительное, и я им это обещала.

– Вот бедняги, а еще ведь эта история со свиньями, – вдруг прозвучал голосок Нинон.

Растрепанная и еще толком не проснувшаяся девушка торопливо подошла к кофеварке и налила себе большую чашку кофе.

– Привет, и правда… – зевота помешала ей закончить фразу.

Сестра и племянник одновременно последовали ее примеру и зевнули.

– Что за история со свиньями? – спросила Изабель. В голове у Гомера вновь зазвучали сигналы тревоги. В тот же миг в кармане свитера зашевелилась Биби и высунула оттуда мордочку. Гомер испугался, что она сейчас тоже что-нибудь скажет.

– Да весь интернет про это шумит, – сказала Нинон. – Кажется, напали на конвой ных, перевозивших деньги в фургоне, и преступники вместо них посадили в машину свиней.

Изабелла нахмурилась.

– Наверняка фейк…

– Видимо, нет, кто-то снял эту сцену на видео…

– И поспешил пустить по социальным сетям! Как это меня раздражает…

Нинон невольно улыбнулась.

– Теперь всё так, сама знаешь.

– Увы, да.

Гомер был уверен: сейчас мать по простой ассоциации вспомнит про Добрячка. Да куда же, черт подери, могла деться их домашняя хрюшка?

Таймер микроволновки прозвенел так громко, что он едва не выронил деревянные щипцы, которые держал в руке.

– М-м-м, круассаны! Можно мне один? – воскликнула Нинон. – Э, да он и так лишний. Ты подумал и обо мне, дорогой племяш, вот молодчина! – добавила она, увидев четыре дымящиеся булочки.

Гомеру ничего не оставалось, как уступить ей свою. Что поделаешь, придется обойтись просто поджаренным хлебцем.

– А ты будешь, мам? – из вежливости поинтересовался он.

– Нет, милый, спасибо, ты очень любезен.

– Ладно, тогда я пойду, пока они еще горячие.

– Может, помочь донести? У них вид такой, будто весят целую тонну, – предложила Нинон.

– Нет, всё в порядке! – отвечал он, как самому показалось, слишком уж поспешно.

Гомер вышел подавленный, сам не зная отчего. Все, в общем-то, складывалось неплохо, полицейские тут шарить не станут, и одно это уже было прекрасной новостью.

– Шепну тебе на ушко: монеты сперла хрюшка! – разволновалась Биби.

– Прости уж, Биби, но должен тебе напомнить: Добрячок – всего лишь свинья, а свинья фургон ограбить не могла, это невозможно физически.

Песчанка выскочила из кармана Гомера и быстро взобралась ему на плечо.

– В кино такое, может, и бывает, а в реальности нет, – продолжал он.

– А вот скажи-ка без всяких формальностей: говорящих песчанок где ты видел в реальности?

Гомер так и встал столбом, едва удержав в руках тяжелый поднос.

– Хватит меня морочить, Биби, пожалуйста.

Он сейчас жил в таком темпе, что мозг словно не помещался в черепной коробке или готов был взорваться внутри с крутым выбросом дыма.

Друзья встретили его как спасителя. Саша жаловался на голод – как всегда, но и Лилу с Телемахом не отставали. Только Гомеру почему-то почти не хотелось есть. Он потягивал горячий шоколад, обдумывая свой разговор с мамой и Нинон, не придавая никакого значения странной реплике Биби, которая была немного обижена и, надувшись, спряталась за подушкой.

Саша быстро поискал в интернете ссылки на историю со свиньями. Найти видео, о котором шла речь, оказалось нетрудно: за ночь оно набрало самое большое количество просмотров. На экране были различимы две толстенные свиньи, сидящие в передней части инкассаторского фургона на местах водителя и пассажира. Они хрюкали и дрыгались. Вокруг машины суетились явно обескураженные полицейские.

– Ну, такого мы еще никогда не видали! – прыснул он со смеху. – Что за мужики, никакого чувства юмора! – Ни оригинальности, – поддакнула Лилу. – Одна надежда – что с конвой ными не случилось ничего ужасного.

Телемах, как и накануне, сосредоточенно ел, внимательно слушая и не произнося ни слова. Украдкой поглядывая на него, Гомер заметил, что у него стал более осмысленный вид, оживился взгляд. Несомненно, это из-за того, что он больше не принимал лекарств.

На мгновение Гомеру показалось, что он ошибается: такой юноша вполне мог снова превратиться в того, кем его все знали, – в Жоржа Финка. Его фантазия, безумные надежды – все просто разлетелось бы как дым. – Все нормально, Гом?

Голос Лилу вырвал его из раздумий. Подруга вглядывалась в его лицо с озабоченным видом. Он тряхнул головой, отгоняя ненужные мысли, сомнения – наверняка они еще глупее, чем его уверенность.

– Э-э-э…

– А эта история со свиньями – она не напоминает вам то, что мы проходили по французскому в начале года? – вдруг спросил Саша.

– Что именно? – откликнулась Лилу.

– А тот отрывок из «Одиссеи»…

Гомер вздрогнул. Конечно, он знал эту историю еще с самых детских лет. А если уж совсем честно – тот эпизод с волшебницей навязчиво вертелся в его голове с той минуты, как Нинон рассказала про полицейский фургон.

– Цирцея, превратившая спутников Одиссея в свиней… – прошептал он.

– Одиссей? Мой отец? – встрепенулся Телемах.

Лилу, Саша и Гомер нерешительно посмотрели друг на друга. Что Телемах знал о собственной жизни? На каком эпизоде остановился фильм Давида Пима? Гомер чувствовал, что его друзья задают себе те же вопросы и оказываются перед очевидным и ужасным фактом: они знают о Телемахе гораздо больше, чем он сам, и им еще многое придется объяснять их необычному гостю.

Глава 30

В Гренатье Телемаху уже приходилось смотреть кино: в общей гостиной стоял телевизор, и иногда перед последними известиями, от которых он был не в восторге, ему удавалось увидеть кусочки мультиков или видеоигр.

Юноше очень нравились сюжеты про животных, он мог часами сидеть, уставившись в экран, наблюдая за дикими зверями или насекомыми. Весьма привлекали его и исторические передачи. Ему словно бы рассказывали всякие занятные истории, а не Историю как таковую.

Но как-то раз Телемах увидел передачу об эпической поэме некоего греческого поэта, рассказывавшей о юности… его отца, героя Троянской вой ны. На самом деле он совсем не походил на того, кто был в телевизоре, зато все остальное сходилось – ну или, скажем так… почти сходилось. Говорившие о нем люди сделали всего несколько ошибок.

Охваченный волнением, Телемах почувствовал такое облегчение, что принялся вопить от радости. Так вот оно что, его отец – знаменитость, раз о его подвигах говорят по телевизору! К несчастью, он бегал и кричал так громко, что медперсоналу пришлось отвести его в палату и дать двой ную дозу успокоительного.

И вот сейчас трое новоиспеченных друзей Телемаха, сидевшие по-турецки и внимательно его слушавшие, очень ясно представили, в какой раж его ввергла эта передача про «Илиаду». Юношу трясло до сих пор. А что, если сейчас самый подходящий момент, чтобы объяснить ему, откуда он взялся? Готов ли он к этому?

Саша, по-видимому, склонялся к тому, что это пора сделать, – судя по ободряющим взглядам, которые он бросал на Гомера, который, в свою очередь, нерешительно поглядывал на Лилу.

– Тут не в моменте дело, эй! Тон выбирайте понежней, – это из-за подушки высунулась Биби: она больше не дулась.

– И то верно, – сказал Саша.

Скорее смирившись, чем решившись, Гомер глубоко вздохнул и выпрямился.

– Телемах, – начал он, – мы должны кое-что тебе объяснить.

– Мой отец умер? – встревожился юноша.

– Нет! Ни в коем случае! – поспешно возразил Гомер, подумав, что не выдерживает деликатного тона, предписанного Биби.

Проведя рукой по лицу, он начал заново:

– Скажи, какой фильм из всех, что ты посмотрел в Гренатье, понравился тебе больше всего?

Телемах несколько секунд раздумывал. Гомер втайне надеялся, что тот выберет такой фильм, который нравится и ему.

– «Гарри Поттер», – наконец выдал Телемах нейтральным голосом, даже не подозревая, что с плеч друга только что свалилась гора.

– «Гарри Поттера» мы тоже все обожаем! Тогда слушай, я объясню тебе кое-что очень важное…

Подняв оба больших пальца, Саша этим показал Гомеру: вот нежданная удача, теперь или никогда!

– Как по-твоему, существует ли Гарри Поттер на самом деле?

– Нет! – тут же ответил Телемах. – Он персонаж фильма и еще книги!

– Ты абсолютно прав, – подтвердил Гомер.

Он совсем растерялся от устремленных на него взглядов: отчаянно подбадривающего взгляда Саша, дружелюбного и серьезного – Лилу и, наконец, напряженного и нетерпеливого – Телемаха.

Горло сдавило от тоски, будто в нем внезапно застряла большая конфета. Выбирать подходящий момент, подходящую интонацию, подходящие слова… Как это было нелегко… А как бы, интересно, отреагировал он сам, если бы ему сообщили то, что он собирался сейчас сказать Телемаху?

– Вопрос без ответа; поднажми, Гомер, сделай это! – шепнула ему на ухо Биби.

Приободрившись от слов песчанки, мальчик перевел дыхание и буквально выдохнул:

– Ну так вот… Ты тоже как Гарри Поттер.

Едва прозвучали эти слова – и он почувствовал, как тяжело-тяжело-тяжело потянулись следующие минуты. Телемах прищурился, его мучило полное непонимание. Прикрыв глаза, он ждал продолжения… которого не было.

Увидев ступор Гомера, Лилу решила взять дело в свои руки.

– Гарри Поттер – персонаж фильма. Он был придуман, и, значит, в фильме его играет актер.

– Ну да, конечно, это я знаю! – обрадовался Телемах.

– Так вот, ты и сам вроде него, – продолжала она с бесконечной деликатностью во взгляде и в голосе. – Но… я ведь не актер!

– Да, верно, ты не актер.

Теперь Лилу попала в ту же ловушку, что и Гомер: объяснить обходным путем оказывалось невозможно. Права Биби – придется поднажать.

– Ты – персонаж, Телемах, – наконец сказал Гомер.

И тут наконец с нескрываемым облегчением выпалил:

– Ты был частью фильма, который снимал мой отец. Я не знаю, что произошло, этого не знает никто, но случился обмен между актерами, игравшими в фильме, и теми персонажами, которых они воплощали. Ты выскочил из пространства фильма, а в тот же самый момент игравший твою роль оказался в фильме, как взаперти…

Ресницы Телемаха захлопали в бешеном ритме. Он начал потирать руки, задрожав всем телом.

– Жорж Финк – это он играл мою роль? – спросил он отрывисто.

– Да, – подтвердил Гомер.

– И что, много их… как сказать…

Он, как и друзья, не мог найти верное слово.

– Мой отец, – признался Гомер.

– А он кого играл?

– Твоего отца. Он играл Одиссея.

Телемах отпрянул. Закрыв глаза, он прислонился к стенке домика и с отрешенным видом погрузился в напряженные размышления. Гомер, Лилу и Саша, понимавшие, в какое волнение такие откровения способны повергнуть друга, сидели тихо, не шелохнувшись, почти затаив дыхание. Все трое даже вздрогнули, когда через пару минут их приятель снова открыл глаза.

Троица прекрасно понимала: его реакция предсказуема. Он и не мог сказать ничего другого. И все-таки услышать это от него самого было сравнимо с эффектом разорвавшейся бомбы:

– Тогда, значит… меня и на свете нет?

Глава 31

Опустив голову на руки, Телемах никак не мог прийти в себя от услышанного. Утешить его было трудной, даже невыполнимой задачей.

– Ну конечно же, ты есть! – закричал Саша. – Посуди сам, вот же ты, среди нас, живой, из плоти и крови!

– Проблема только одна – ты не в своем измерении, то есть не в своем мире, если так понятней, – уточнила Лилу.

– Ты – вымышленный персонаж и должен существовать в вымышленном мире, но не в нашей реальности, – добавил Гомер.

Глядя на опечаленное лицо юноши, Саша торопливо схватился за смартфон.

– А вот смотри-ка, про твоего отца и про тебя есть куча фильмов, книг и комиксов.

Он стал листать в смартфоне страницы, поднеся его к ошеломленному лицу Телемаха. Через пять минут тот начал раскачиваться взад-вперед, сразу напомнив ребятам сумасшедших из психушек, какими их показывают в телерепортажах.

– Я всегда точно знал – тут что-то не так, – наконец выдавил он. – Я вдруг утратил всякое понимание: меня все стали называть Жоржем, убеждать, что я принимаю себя за кого-то другого, что у меня шизофрения. Все мне было внове – машины, телевизор, пища. Я не умел делать ничего из того, что делали другие. Никто не хотел меня выслушать, никто не понимал меня. Только пичкали лотосом, чтобы вел себя потише, и в конце концов я умолк, научившись делать то, чего от меня ждут…

Он громко засопел, и все его тело застыло. На него было жалко смотреть, и никто из троицы верных друзей не знал, чем ему помочь.

– А почему ты тогда прибежал ко мне, помнишь? – спросил вдруг Гомер.

От удивления Телемах едва не подпрыгнул.

– А ты не знаешь?

– Нет, – отозвался Гомер, удивленный не меньше него.

– Так ведь твоя песчанка пришла и посоветовала мне идти туда, откуда все началось!

Все четверо воззрились на Биби, а та, взобравшись на служивший столиком фанерный ящик, преспокойно следила за их разговором.

– Биби, ты ничего не хочешь нам сказать? – поинтересовался Гомер.

Зверек, сложив лапки на брюшке, казалось, был само внимание.

– Ты ходила в Гренатье к Телемаху?!

Она кивнула.

– Зачем? – продолжал Гомер.

– Чтоб сказать простую штуку: медицинскую науку посылай ко всем чертям, возвращайся вновь к корням! – Но… как…

Гомер не находил слов. Не могли скрыть растерянности и Лилу с Саша, видевшие, что Телемах кивнул, подтверждая: да, Биби говорит правду.

Тут Гомер, хлопнув себя по ляжкам, сделал глубокий вдох и недоверчиво спросил:

– Откуда же ты это знала? И, кстати, как ты вообще узнала, что Телемаха поместили в Гренатье? Даже я этого тогда не знал!

Его вдруг окрепший голос дрогнул. От непонимания он все больше злился. Биби же, по своему обыкновению, чуть-чуть пошевелилась, это можно было принять за пожатие плечами.

– Мне легко было узнать… ну и нечего кричать.

Такой ответ поверг троих друзей в полное недоумение. Они лишь хлопали глазами, не в силах остановить взгляд ни на чем вокруг. Телемах, казалось, был и вовсе безнадежен.

– Хо-хо… – протянул Саша. – А история и правда принимает странный оборот.

– И что-то мне подсказывает, что сюрпризы еще далеко не кончились, – согласилась Лилу.

Изумленный Гомер, сам не замечая того, искусал себе все губы. Он с силой провел рукой по лицу и только потом мягко подставил Биби правую ладошку, в которую она тут же юркнула.

Он долго всматривался в нее, и она отвечала тем же – взгляд голубых взволнованных глаз мальчика встретился со взглядом черных и лукавых глазок чудесной песчанки.

Гомер очень осторожно погладил ее по головке подушечкой указательного пальца.

– Кто ты, а, Биби? – прошептал он.

– Из семейства мышиных отважный грызун, пустился в дорогу тебе на подмогу.

– Кто тебя прислал?

Кажется, Биби даже не поняла вопроса. Ведь она уже давно жила в семье Пим, и поэтому Гомер понял: если она знала, что ответить, то всегда отвечала быстро и без уверток.

Он решил сменить собеседника.

– Телемах, а почему ты обратился к Биби «бессмертная богиня» вчера вечером?

Юноша, до сих пор не оправившийся от потрясения, округлил глаза.

– Не знаю, – сказал он, – вырвалось само собой. Она же… она круче всех нас.

– Да, и я прекрасно понимаю, что ты хочешь этим сказать, – подтвердила Лилу.

– Биби, ты что-то вроде медиума или ворожеи?

– Я знаю обо всем, но не всегда; и – такова моя натура, да.

– Ок, ну вот теперь-то уж все стало понятно, – сказал Саша.

– Ты думаешь? – проворчал Гомер, не уловивший иронию товарища.

– Все расспросы прекрати – время летит, время в пути, пошевеливайтесь, уж прости.

– Время в пути?

– Гомер, – перебила Лилу, – в этом Биби права. Она здесь по неведомой никому из нас причине, так попробуем сосредоточиться на плане дальнейших действий. Внезапно Телемах вскочил с горящими глазами. – Но если так, раз моя история уже написана, тогда вы должны знать, чем она кончается? – вскричал он.

И три голоса ответили ему единодушно:

– Да!

– Ты найдешь отца, – начал Саша.

– И твоя мать не выйдет ни за Антиноя, ни за кого из других женихов, – ответил Гомер, вдруг почему-то подумав о своей матери.

Тут Телемах привел их в совершеннейшее замешательство, залившись слезами.

– Я так счастлив, – бормотал он между приступами рыданий.

Взволнованная Лилу положила руку ему на плечо. – Впереди еще много преград, но все кончится хорошо, – шепнула она ему, – вы все втроем снова будете вместе на Итаке.

Он вытер текущие по щекам слезы рукавом, не обратив внимания на встревоженный взгляд Гомера, который только что наконец осознал главный вопрос: чем Давид Пим завершил свою весьма вольную адаптацию приключений Одиссея – его расправой с женихами Пенелопы или, опираясь на другие поэмы, дошел и до смерти героя?

Преподаватель французского хотел показать им, как поэты обрабатывают миф, развивая его или переделывая на свой лад, и заставил их прочесть несколько отрывков из поэм, написанных после гомеровской «Одиссеи». И Гомера вдруг поразило убийственное понимание: ведь версий смерти героя существует множество! А в свете их недавних открытий некоторые страшные эпизоды этих поэм, тогда вызывавшие у него ликование, теперь наполнили сердце тоской и тревогой… Как узнать, что за историю придумал Давид Пим? – Тетрадка! – воскликнул он.

Та жизнь Телемаха, о которой он знал, зависела от сценария фильма его отца. Все, что уже произошло и еще должно произойти… все было написано там.

Едва не сбросив на пол Биби, он рывком вскочил и с быстротой молнии сбежал по лесенке.

– Я сейчас! – крикнул он уже снизу. – Ждите здесь!

Мать вышла на террасу с телефонной трубкой, греясь в нежных лучах солнышка. Тем лучше – путь к третьему ящику ее стола был свободен! Он издалека помахал ей рукой и вихрем влетел в дом.

Зажав ключ от монтажной студии в кулаке, Гомер обогнул дом и добежал до запретной постройки. Открывая дверь, он ощутил то же странное беспокойство, что и всегда. Затаив дыхание, еще на пороге окинул помещение быстрым взглядом и вынужден был признать: да, тот бродяга устроил здесь настоящий погром. До этого тут царил бардак, беспорядок, привычный тем, для кого уборка – дело десятое. Но сейчас казалось, что по студии пронесся торнадо, множество вещей было сброшено на пол, сломано, бобины с кинопленкой вынуты из металлических круглых ящичков и болтались кое-как на кинопроекторе или спинке кресла.

Сердце у него просто разрывалось… Только настоящий дикарь мог разнести такое святилище. Внезапно мальчик понял, что в нем нет никакого сочувствия к этому бродяге. Уж что, казалось бы, очевиднее: здесь он не смог бы найти ни одежды, ни съестного!

А может, он искал ценные вещи? Тогда приходилось признать, что разбирался он в этом плоховато: портативная кинокамера – уж ее-то продать было легче легкого! – валялась тут, как и ноутбук, и солнечные очки со знаком знаменитой марки.

Но тогда зачем же было все крушить?

Совсем раздосадованный, Гомер наконец вспомнил, для чего пришел, собрал спутанные пленки, брошенные на диване, проверил все подушки и обыскал всё кругом.

Студия была небольшая, и, несмотря на разгром, он скоро сообразил, что этот гнусный бродяга приходил сюда с единственной целью – забрать тетрадь Да вида Пима.

Глава 32

Как ни хотели Лилу и Саша остаться у Гомера, но, если тебе только двенадцать, ты не всегда можешь делать все, что захочешь. Они изо всех сил тянули время, дождавшись до последнего, – теперь уж точно пора было прощаться.

Предложив Лилу проводить ее домой, Саша выгадывал дополнительную отсрочку перед своим возвращением. После общения с друзьями воскресный вечерок в семействе Мартель обещал быть незавидным. Как, впрочем, и любой другой вечер. Скорей бы восемнадцатилетие – уж тогда-то он будет свободен!

Но сейчас его ум занимали совсем другие заботы. – А все-таки это странно, – бормотал он, пригнувшись к рулю велосипеда.

– Что? – спросила Лилу.

Ветер на сей раз дул попутный, педали крутились легко.

– Да эта история с тетрадкой… Что в ней такого интересного для бродяги?

– Не знаю, но да, согласна, – это очень странно. И Гомер так сильно переживает…

– Ему, надо признать, крепко досталось, представь только – провалиться в этот призрачный цирк, увидеть собственного отца в волосах той женщины, да еще Телемах, да говорящая песчанка, улетучившаяся свинья… тут у всякого крыша съедет. Только бы он это выдержал.

– Он ведь не один, мы всегда рядом!

– Да, это точно, никаких сомнений! – воскликнул Саша.

Несколько минут они ехали рядом по пустому шоссе, не говоря ни слова. Каждому вспоминался безнадежно потерянный взгляд их общего друга, когда тот вернулся из студии с пустыми руками. «Тетрадь украдена…» Им показалось, что он вот-вот расплачется.

Впрочем, друзья знали, что Гомер быстро поддавался печали, но ведь он мог быть и отважным, и решительным. Он доказал это за пять лет их дружбы, а уж в последние дни – особенно.

Прежде чем попрощаться, Лилу и Саша согласились в том, что появление Биби в жизни Гомера привело к целому каскаду приключений, все кругом наконец-то ожило! Что до кражи тетрадки Давида Пима, то никто так и не понял, какой вывод из этого мог последовать, за исключением одного: там содержалось нечто имеющее для кого-то большое значение. Например, для таинственного бродяги.

Уехав от Гомера, они только сейчас, у гаража Гольдберов, впервые взглянули друг другу в лицо. Несмотря на усталость и недостаток сна, в глазах у обоих горел огонек, зажженный их нерушимой дружбой и жаждой приключений.

– Что ж, до завтра? – сказал Саша.

– Ага. Смотри же, возвращайся.

Не надо быть пророком, чтобы понять: у парня не было никакого желания возвращаться домой. Лилу провожала его взглядом, пока он уезжал все дальше, яростно крутя педали и крепко вцепившись в руль. От тревоги за него у нее сжалось сердце.

* * *

– Это ты, Лилу?

– Да!

Она пробежала несколько ступенек вверх – до комнат, в которых жила ее семья.

– Привет, мам.

Ее мать, сидя у кухонного стола, чистила картошку. Несмотря на усталость от заботы о пятерых детях, Сильвия Гольдбер выглядела сегодня очень привлекательной: она подкрасила глаза, такие же черные, как у дочери, и надела голубое платье, подчеркнувшее и ее пышные формы, и прекрасные темные волосы.

Лилу вдруг нестерпимо захотелось обнять мать. Она подошла к ней и заключила ее в объятия, вдохнув аромат духов, подаренных ей сыновьями на сорокапятилетие.

– Ой, доченька… – От удовольствия Сильвия даже охнула. – Как прошла твоя вечеринка?

– Да это была никакая не вечеринка, просто мы хотели отметить наш переход в пятый класс.

Она села напротив матери и взяла нож, чтобы помочь ей с картошкой. Из глубины дома доносилась радиопередача о женской психологии: Сильвия Гольдбер обожала такие программы.

– Я тобой горжусь, дорогая.

– С чего это? – удивилась Лилу.

– Потому что ты перешла в пятый.

– Знаешь, это совсем не подвиг!

Положив картофелину, мать взглянула на нее мягко и немного печально.

– Я горжусь всеми вами, всеми пятью. В вас мое бесконечное счастье, пусть даже вы не даете мне передохнуть. Особенно твои братья… Но я знаю, что у тебя-то судьба не как у других.

– Ты так говоришь, потому что я девочка.

– Нет. Знаю это, потому что ты другая.

Лилу думала, что сказать в ответ, но не находила слов. Взволнованная, опустила глаза и продолжала чистить картофелину.

– У твоих друзей всё в порядке? – продолжала мать.

– Прекрасно, тебе от них привет.

Как хотелось бы сейчас Лилу рассказать матери все, что произошло! Вот что поистине самое трудное: помалкивать, когда тебя распирает от желания поделиться.

– Мне очень нравится твоя прическа. Прелестно, так высоко взбито, – сказала она, чтобы сменить тему. – Спасибо, сердечко мое!

– А «кошмарики» оставили тебя совсем одну? – спросила Лилу, имея в виду братьев, так их ласково называли в семье.

– Да, но я вовсе не жалуюсь: вот у меня и появилось немного времени поухаживать за собой. Люк и Уго отправились со своей компанией поиграть в боулинг, а Габриель пошел к подруге – мне кажется, у них начинается что-то серьезное. Боже мой, если бы это заставило его хоть чуть-чуть взяться за ум, я была бы счастливейшей из матерей…

Она вздохнула с едва заметной нежной улыбкой, которую так обожала Лилу.

– А Жюльен с твоим папой в мастерской, они там возятся с мотором от старой машины, ред-чай-ший случай – это я изображаю, как они сами сказали. Мне кажется, твой старший брат потихоньку хочет взять дело в свои руки.

– Главное, чтоб ему самому это нравилось…

– Конечно, я тоже так считаю!

Сильвия Гольдбер встала, помыла картошку и разложила ее в две фритюрницы – одной оказалось мало.

Минут через сорок все семейство сидело за столом вокруг громадного блюда с жареной картошкой. «Кошмарики» (девятнадцатилетний, двое пятнадцатилетних – это были близнецы – и тринадцати лет) говорили все одновременно, чаще всего с набитыми ртами, производя такую какофонию, от которой родители только закатывали глаза, но Лилу давным-давно к ней привыкла.

– Габриель, сколько раз говорить – не болтай по телефону за столом, – ворчал Даниэль Гольдбер, отец семейства. – Люк, кто ж не знает, что ты сметаешь все, как голодный волк, но неплохо бы и другим хоть немного оставить… А кстати, «кошмарики», вы поблагодарили ваших благодетельниц? Что-то я ничего не слышал… – Спасибо, мам, спасибо, Лилу! – одновременно промурлыкали четыре голоса всех тембров, от уже вполне басистого до еще совсем писклявого.

– А как поживает моя принцесса? – спросил дочь Даниэль Гольдбер.

– Хорошо, папа, – отвечала Лилу.

– Как подумаю, что я отец такого чуда… – добавил он, восхищенно на нее поглядев.

Девочка невольно улыбнулась, несмотря на легкое смущение.

– А моя королева? – спросил он у жены, выпрашивая поцелуй.

Лилу обожала смотреть на родителей, влюбленных друг в друга так же сильно, как в первый день брака. Она считала, что по сравнению с большинством сверстников в школе ей повезло, даже в том, что иногда она заставала родителей за смелыми ласками или долгими поцелуями, от которых ей становилось немного неловко. Но такое выражение чувств было куда лучше, чем ругань или семейные драмы.

Она представила себе атмосферу за обедом у Гомера, особенно без Нинон. Изабель Пим была такой грустной, словно погасшей изнутри. Это, должно быть, убийственно действовало.

А вот Саша наверняка завидовал друзьям. Ведь в семействе Мартель не было ни хмурого молчания Пимов, ни радостного ора Гольдберов, там царили взаимное недоверие, грубость и мстительность. Несколько раз Лилу заходила к Саша, но больше ей туда не хотелось. Она понимала своего друга. Как, должно быть, он несчастен в такой семейке…

Чувствуя себя такой везучей, в то время как ее друзьям приходилось страдать, Лилу внутренне возмущалась: любая семья далека от совершенства, но есть просто семьи-губительницы. Сразу после ужина она отправила эсэмэску Саша и еще одну – Гомеру.

Они были так же дороги ее сердцу, как Уго, Люк, Габриель и Жюльен.

А что? В конце концов, у нее просто есть еще два брата.

Глава 33

В эту минуту Саша тоже думал о друзьях. Он отдал бы все на свете, только чтобы быть сейчас с ними, и уж точно подальше от отца и братьев.

У Гольдберов заправлять всем старались мальчишки, а Лилу и мать воплощали женское начало, и у семейного очага царила настоящая гармония.

У Мартелей все было наоборот – приходилось иметь дело с худшими качествами мужского пола. «Тестостерон зашкаливает», – любил иронизировать Саша, пытавшийся посмеиваться над этим, даже если ему было совсем не смешно.

Рядом с пронырой-отцом и двуличными братьями, недалекими и вздорными, Саша выглядел инопланетянином. Мать он почти не помнил – она сбежала, когда ему было три года.

«Ты меня удивляешь, только сумасшедшая могла бы жить с таким тупым типом. Будь я на ее месте, тоже бы сбежал!..» – вот что Саша однажды бросил отцу в лицо, когда уже невыносимо стало осознавать, что он – сын такого осла. Эта правда – надо признать, действительно вызывающая – стоила ему здоровенной оплеухи, оставившей заметный след во всю скулу. Учителя даже встревожились и отправили его к школьной медсестре, а та спросила, откуда это. Саша соврал, что упал. Тогда отца все-таки вызывали в школу, наверняка отругали, но дальше этого дело не пошло.

Но не оплеуха приносила мальчугану больше всего страданий, а полные презрения взгляды отца и ответ, которым он плюнул в сына, точно ядом: «Твоя мать ушла только из-за тебя, все шло прекрасно, пока не появился ты, маленький кусочек дерьма».

Саша знал, что это неправда, и все-таки ему было больно. С тех пор прошли годы, и, несмотря на явное внешнее сходство с братьями, Саша убедил себя, что в этой семье он – приемыш или что его подменили еще в родильном отделении. Иначе быть не могло, у него нет тех же генов, что и у этих… паршивых придурков и… ничтожеств.

Сегодня вечером ему очень не хватало друзей. Стоило только открыть дверь в дом, насквозь пропахший пригорелой едой, как пришлось пробираться на сей раз через штабеля картонных ящиков с шикарными кофемашинами. Отец и один из братьев – тот, кто был не в тюрьме, – развалились на диване, вперившись в телевизор, где показывали футбольный матч. Саша прошмыгнул мимо них на кухню и нашел там несколько ломтей колбасы, полбатона хлеба, масло и остаток равиоли в томатном соусе. Он уже подошел к микроволновке, чтобы поставить разогреваться свой ужин, как вдруг вошел брат.

– Эге, брательник, да ты опять здесь?

– Ну…

– Мог бы и поздороваться!

– Здорóво, – миролюбиво бросил Саша.

– Придешь посмотреть с нами футбол?

– Мне уроки надо учить.

– Вау! Вашему высочеству надо уроки учить, – ухмыльнулся брат.

Саша едва удержался от замечания, что нужно быть совсем непроходимым идиотом, чтобы не сообразить: в середине июня учителя никаких уроков на дом уже не задают. Но ограничился тем, что просто подумал это про себя. Лучше поберечь энергию для чего-нибудь поинтереснее.

Взяв тарелку, он пошел к себе в комнату, постаравшись улизнуть как можно незаметнее.

Его ждало совсем другое дело: в интернете была уйма информации, сводок происшествий, упоминаний о разных событиях или обозрений, на первый взгляд не представлявших интереса, но они могли таить в себе какие-то сведения, открыть пути и, чем черт не шутит, помочь в понимании того, кем же был этот удивительный бродяга.

Этот юноша не случайно украл тетрадку. Он явно был как-то связан с исчезновением Давида Пима, а рикошетом задевал и исчезновение Жоржа Финка и пса Раймона. Оставалось найти эту связь.

– Только и всего-то! – воскликнул Саша, включая ноутбук.

Он начал шарить по социальным сетям, доедая теплые равиоли, а потом бутерброд с колбасой и маслом. Разумеется, Сеть кишела комментариями насчет свиней, обнаруженных в ограбленном фургоне. Насмешки и смонтированные ролики лезли один за другим, поднимая на смех всю эту историю, на самом деле трагическую, ведь о двух конвоирах так ничего до сих пор и не сообщалось. Некоторые пользователи им сочувствовали и тревожились об их судьбе, другие считали, что они-то всё и подстроили, поздравляли их с удачным побегом и славной поживой, радуясь, что с властями и банками удалось сыграть такую злую шутку. Впрочем, были и те, кто не погнушался использовать эту ситуацию для провозглашения политических лозунгов против рыночной экономики и банковских спекуляций, а самые радикальные призывали последовать примеру этих конвоиров-грабителей. – Ну и ну… – вздохнул Саша, молясь, чтобы эта идея прошла мимо кособоких мозгов отца и братьев.

Он пробежал еще десятки твитов, пока не наткнулся на сообщение за подписью некоего Барзенга, жителя городка Пор-сюр-Мер. Тот накануне поздно вечером, выходя из дома, столкнулся на дороге с юнцом, переодетым в полицейскую форму, тащившим на плечах тяжелые сумки, босоногим и… вонючим. Сообщение было издевательское, Барзенг стыдил тех, кто не умеет пить и способен назюзюкаться так, что совсем распускает себя. К сообщению прилагалось фото этого юнца, были различимы атлетические плечи и, несмотря на гримасу ярости, совсем мальчишеское лицо.

Саша схватил телефонную трубку.

– Гомер? Ты можешь сейчас говорить?

– Да, я в своей комнате, тут спокойно.

– Ага, у меня тоже! Знаешь, я тут начал просматривать интернет и попал на кое-что интересное.

– И чего там?

– Слушай, я тебе скажу, но сперва скажи ты: какие приметы перечисляла Нинон копам, когда они явились к тебе насчет бродяги?

Гомер тут же пересказал ему то подробное описание, которое тетушка за несколько дней до этого дала полиции. Будь он в тот миг рядом с Саша, увидел бы, как тот вскинул сжатый кулак: победа!

– А еще что-нибудь она говорила? – уточнил Саша.

– Э-э… если я правильно понял, он был голый и… пахло от него не розами.

На сей раз Саша возликовал гораздо явственнее:

– Гениально!

– Ты думаешь?

– Гом, слушай внимательно, что я тебе скажу: того диковатого бродягу, что приходил к тебе, вчера вечером видели в Пор-сюр-Мер!

– В Пор-сюр-Мер?

– Это одиннадцать километров отсюда! Понимаешь?

– Ты уверен, что это был он?

– Крупный, атлетического сложения, на вид лет пятнадцать, стрижка под бобрик, глаза зеленые, каких не забудешь, босоногий и невыносимо вонючий! Я уверен – да, это он. Таких совпадений просто не бывает!

Тут Саша понял, как Гомер взволнован.

– Всё в порядке? – спросил он друга.

– Что же делать, как нам его найти?

– Сейчас я еще пошарю по Сети – тут, ясное дело, ребят такого вида всегда замечают, его точно кто-нибудь в окрестностях видел.

– А если он ушел?

– Гом! Всему свое время! Пока он еще там.

По обе стороны телефонной линии воцарилось задумчивое молчание, Саша так и видел, как Гомер сейчас кусает губы от возбуждения.

– Ты еще там? – спросил он, когда минули долгие секунды.

– Да. Пытаюсь найти связь, но ничего не пойму в этой истории.

– Признаться, я тоже. Но мы ее вот-вот распутаем, увидишь сам!

Саша почувствовал, что Гомер не слишком разделяет его воодушевление. Но все-таки был убежден: он на верном пути.

– А как там наш подпольщик?

– Телемах? Нормально. Вы с Лилу ушли, а мы с ним немного поспорили. Досталось ему там, в Гренатье. Все, что произошло, – это… отвратительно.

– И то, что с тобой, – тоже, Гом.

Из комнаты Саша слышал голоса отца и братьев, их вульгарную перебранку, ругань. Да, сказал он себе, жизнь поистине устроена скверно. В его памяти Давид Пим оставался образцовым отцом, о таком мечтает каждый мальчишка. И уж точно Саша о таком мог только мечтать.

Ужасно, но, исчезни вдруг его отец так же, как Давид Пим, он не стал бы жалеть. Ему бы и в голову не пришло разыскивать его. Вот было бы облегчение…

– Пойду еще поищу, завтра увидимся, – сказал он.

– Ага, до завтра.

– Бай-бай, Гом.

Саша готов был положить трубку, как вдруг его окликнул голос Гомера:

– Саша!

– Что бы ни случилось, другу – почет и милость! – отозвался Саша, улыбнувшись про себя этой шуточной рифме в стиле Биби.

– Спасибо.

– Не за что! Друзья есть друзья, разве не так?

– До такой степени – не всегда… Не знаю, что бы я делал без вас с Лилу.

Из уст столь сдержанного человека, каким был Гомер, такое признание дорогого стоило.

– Да ладно тебе, считай, мы квиты, ведь и я тоже не знаю, что делал бы без вас.

Повергнув друг друга в растерянность, оба поспешно и неловко пожелали доброй ночи и распрощались. Прочитав послание от Лилу, пришедшее несколько секунд назад, Саша не устоял перед желанием позвонить ей и посвятить в свои поиски, и интерес подруги к его открытиям добавил ему энтузиазма.

Пусть он и дурное семя, зато друзья у него вон какие… респектабельные.

Глава 34

Внезапно проснувшись, Гомер несколько секунд не мог понять, что происходит. Нет, это не налет разъяренных ос, как ему привиделось во сне.

– Нет вокруг ни одной осы, просто в такую погоду не гуляют даже псы! – подсказала ему Биби.

Еще не справившийся со сном настолько, чтобы восхититься проницательностью песчанки, он просто понял, как она права: в окна спальни яростно колотили струи ливня, на дворе был настоящий потоп.

Дождь!

Он одним прыжком вскочил на ноги, чтобы посмотреть на часы. Десять минут третьего.

Десять минут третьего!

Накануне вечером ему пришлось скрепя сердце оставить Телемаха и уйти из домика на дереве, чтобы туда не сунулись ни мать, ни Нинон. Следовало делать вид, что все идет как обычно. Он даже согласился посмотреть фильм вместе с Нинон. Потом каждый ушел спать к себе, и Гомер подумал, что теперь дождется подходящего момента, чтобы по-тихому навестить Телемаха.

А получилось совсем глупо – он заснул, так и сидя за столом у себя в комнате, уронив голову на стол.

– Почему ты не разбудила меня? – упрекнул он Биби.

– Песчанку тоже усталость гложет, и она невольно заснуть может, – ответила Биби.

Домик был построен добротно – отец сразу просмолил потолочные доски, чтобы крыша не пропускала воду. Но годы шли, крыша потрескалась и теперь уже пропускала и дневной свет, и ветер, и дождь.

А сейчас с неба лило как из ведра.

Гомер в панике подскочил, едва вспомнив о новом друге, оставшемся в темноте и промокшем насквозь. Его нельзя так оставлять!

Он сунул Биби в карман свитера и вышел из комнаты. Включив фонарик на смартфоне, постарался идти как можно тише. Но он ничем не рисковал! Дождь хлестал с таким шумом, что стук капель, так и молотивших по крыше, полностью заглушал скрип ступенек – и даже четвертой сверху.

Наступив на горло страху, Гомер схватил один из зонтов, висевших у выхода, открыл дверь и пробежал через сад. Несколько раз поскользнувшись на мокрых плитках, он едва не упал и наконец добежал до домика, промочив насквозь кеды и выпачкав их липкой грязью.

– Телемах? Это я! – предупредил он, взбегая по ступенькам лесенки.

Юноша, освещенный белесым светом фонарика, казался крошечным: волосы и верх тренировочного костюма вымокли, он забился в уголок и весь оцепенел от холода и, должно быть, от страха.

Он смотрел на Гомера большими голубыми глазами, не в силах произнести ни слова.

– Прости, мне очень жаль, – тихо сказал Гомер.

Как он и предполагал, вода лилась в домик отовсюду. Оставаться здесь Телемаху нельзя, а привести его в свою комнату Гомер не мог – это было слишком рискованно.

Берлога. Вот идеальное местечко.

– Пошли-ка… – сказал он.

Телемах с оханьем размялся и последовал за ним. Прижавшись друг к другу под зонтом, оба торопливо добежали до берлоги Гомера.

– Сейчас принесу кое-что согревающее, только ты отсюда ни шагу, ладно?

Бедный юноша, совсем растерявшись, словно прирос к полу. Его с головы до ног трясло, а губы посинели. В такой же позе Гомер застал его и когда вернулся с чашкой дымящегося шоколада и мягким тренировочным костюмом Нинон, который недавно привезли из прачечной.

– Возьми, а теперь снимай мокрые шмотки и выпей вот это.

Он отвернулся, чтобы дать ему переодеться. Телемах так и сделал, у него зуб на зуб не попадал. Потом, съежившись на старом диване, закутавшись в очень теплый плед, он почти залпом проглотил горячий шоколад и, кажется, понемногу становился снова похож на человека.

– Мне и правда очень жаль, – повторил Гомер, его мучило чувство вины.

– На Итаке тоже бывает дождь.

Гомера тронула такая попытка оправдать его безответственность.

– Ты здесь живешь? – спросил Телемах, озираясь.

– Нет, в этом местечке я репетирую с Лилу и Саша, чтобы можно было играть громко и никого этим не беспокоить. А раньше тут был отцовский гараж.

Прошло целых пять лет – но даже сейчас он чувствовал: стоит выговорить «отец», и голос у него дрожит. – Завтра утром, наверное, у меня не будет времени заглянуть к тебе перед тем, как я пойду в школу. – Он нарочно сменил тему. – Но ты можешь оставаться здесь. По идее, все должно быть нормально – днем сюда никто не заходит, мама на работе, а тетя собирается на собеседования, она ищет летнюю подработку и должна вернуться домой только к вечеру.

– Я буду сидеть тихонько и не шуметь.

– Тут в холодильнике кое-что есть. Бери, не стесняясь, будь как дома…

Только уже ляпнув это, он сообразил, что выбрал далеко не лучшую формулировку, и укорил себя: «Хоть чуть-чуть думай о том, что говоришь!»

– Хочешь, с тобой останется Биби? – спросил он не только с заботой, но и стремясь загладить допущенную им неловкость.

Саму песчанку он спросить не догадался. Но она весьма энергично закивала головкой.

– Очень хочу, да, – ответил Телемах.

Случись что – от Биби никакого толку не будет, но так Гомер хоть чувствовал себя спокойнее: он оставлял друга не в полном одиночестве.

– Ты любишь читать?

– Да, я научился в Гренатье.

– Правда?

Снова Гомер разозлился на самого себя. Промах на промахе. Телемах не учился читать на Итаке – и что с того? Впрочем, юноша, кажется, совершенно не собирался обижаться.

– Мне это очень нравится, особенно комиксы! – добавил он, и его лицо внезапно просияло.

– Гениально! Тогда я точно знаю, что тебе нужно! Обрадовавшись, что может доставить ему удовольствие, он кинулся к нагромождению коробок в глубине берлоги и принялся все их перерывать.

Когда он выпрямился, держа в руках добрых тридцать томов, Телемаха одолела усталость, и он так и заснул сидя. Бессильно свесившиеся руки, голова запрокинута на спинку дивана, рот полуоткрыт – казалось, он умер, и Гомер тут же одернул себя: только извращенный разум способен помыслить о таком.

– Он не извращен, твой разум, все просто навалилось разом, – успокоила его Биби.

Гомер поглядел на нее с улыбкой, больше похожей на скептическую ухмылку.

– Надеюсь, ты о нем позаботишься?

– Пусть это будет наша обитель: я стану ему как ангел-хранитель.

– А знаешь, ты и вправду суперская песчанка…

Он очень аккуратно приподнял Телемаха за плечи, осторожно положив его голову на подушку и помогая лечь. Не спать же ему сидя, застывшему как бревно! Юноша чуть приоткрыл глаза, пробормотал что-то бессвязное и опять погрузился в сон.

Гомер накрыл его пледом, Биби в награду за старания погладил по спинке и, пока она устраивалась на подлокотнике в нескольких сантиметрах от белокурых кудрей Телемаха, вышел из берлоги.

Он подумал: надо запереть дверь на ключ. В мозгу роились страшные картины и чудовищные образы. А если вдруг случится пожар? Или вернется бродяга? А совсем простое соображение: что делать Телемаху, если ему захочется в туалет? А кстати, он вообще ходит в туалет? Есть ли такая необходимость у придуманных персонажей? «Ну и ну, сам-то ты понимаешь, что за вопросы задает тебе твоя глупая голова?» – пробурчал он, печально глядя в пространство.

А вдруг на дом рухнет метеорит? А если нашествие инопланетян? Если, если, если, если…

Гомер устало вздохнул. Оставался последний вопрос: стоит ли вешать на берлогу табличку «Частная собственность – входить запрещено под страхом строгого наказания»? Наверное, нет, ведь это могло вызвать любопытство Нинон, если она вдруг вернется раньше него. Гомер отказался от этой идеи и вернулся к себе в комнату, осаждаемый вопросами, тревогами, сомнениями.

Нервы его были на пределе.

Глава 35

Владельцам прелестного домика у скалистого обрыва в Пор-сюр-Мер, неподалеку от имения Пимов, тоже пришлось разруливать весьма странную ситуацию. Тем утром Адриан Руа обнаружил незваного гостя, тихо спящего под навесом в садике. Удивившись, почему тот в полицейской форме, он подумал, что подросток выпил лишнего на костюмированном балу, и проникся сочувствием к его плачевному состоянию. Никогда эти мальцы меры не знают, и этот паренек тому живой пример.

А паренек, проснувшись и увидев владельца этих мест, вскочил и, не соизволив ответить ни на один заданный ему вопрос, послушно пошел за хозяином в дом, волоча на плече два тяжелых мешка.

– Чашка крепчайшего кофе – и вчерашний вечер вспомнится лишь как дурной сон! – радостно заверил его мсье Руа.

Его супруга, Жюльетта, приняла парня как положено в таких случаях: с материнским благодушием. Зато Огюстен, их четырнадцатилетний сынок, тут же воспринял его в штыки как нежелательный и стесняющий элемент, да еще и не постеснялся выказать неприязнь, презрительно поведя бровями и пробормотав обидное, но отнюдь не беспочвенное замечание насчет того, что от незнакомца пованивает.

Все шло более или менее – до тех пор, пока Жюльетта Руа не предложила отвезти к родителям… как, кстати, звать-то его?

– Добрячок Телегон. Хрюнос Телегон, – ответил юноша глухо, почти хрипло.

Огюстен прыснул со смеху, продолжая что-то набирать на смартфоне, чем занимался минимум восемьдесят процентов своего свободного времени.

А вот его родителей этот ответ привел в замешательство.

– Хрюнос – это имя? А фамилия – Телегон? – пробормотала Жюльетта.

Держа в руках большой ломоть хлеба, густо намазанный маслом и вареньем, и не прекращая жевать, юнец почти уничтожил ее раздраженным взглядом, от которого ей сразу стало не по себе. «А нельзя ли дать мне спокойно поесть?» – вот что сказали ей эти глаза, такие необыкновенно зеленые.

Его неловкость подсказала хозяйке дома мысль, что их гость еще пребывал под влиянием винных паров или, чего доброго, наркотических снадобий. Потом она подумала о больнице в Гренатье.

– У тебя телефон есть? – спросила она. – Знаешь номер своих родителей?

Парень как будто не слышал вопроса и залпом выпил стакан апельсинового сока.

– Где ты живешь?

Вместо ответа он удостоил ее лишь широким жестом в сторону моря. Муж знаком попросил ее прекратить расспросы и отвел жену в сторонку.

– Ты не находишь, что это несколько странно? – спросила она шепотом.

– Да. Я бы даже сказал, весьма огорчительно, – пробормотал Адриан.

– Что будем делать?

– Я позвоню в полицию. Если он сбежал из Гренатье, они его опознают.

– А, и ты подумал о том же?

– Похоже на то. Или какой-то мигрант, потерянный родителями. Добрячок Хрюнос Телегон… Ломаю голову, какой же это может быть язык.

Он снова обернулся посмотреть на парня, доедавшего тартинки. Можно было подумать, что тот не ел несколько дней. Он поднял голову и взглянул прямо на них уверенным, почти наглым взглядом.

Руа начинали жалеть о том, что позвали его к себе в дом.

– Вы ничего не поняли, – вдруг заговорил гость, разом отметая все их предположения. – Да, признаю, что я немного странный, но вы не станете звонить ни копам, ни в больницу. Надо вам узнать наконец, что я нигде не живу, что у меня нет телефона, что меня зовут Добрячок Хрюнос Телегон и мое имя одинаково достойно звучит на всех языках.

Чтобы справиться с потрясением, Жюльетте Руа пришлось присесть на край стола. Рукой она в изумлении ухватилась за мужнино плечо. Даже их сынок не мог прийти в себя. Он переводил взор с родителей на паренька и обратно. Как только он приготовился заснять эту сцену на смартфон, чтобы как можно быстрее выложить в социальных сетях, незваный гость резко обернулся.

– Даже не вздумай, – предупредил он так холодно, что сердца всех присутствующих тревожно сжались. – Огюстен, положи телефон, – пролепетал отец семейства.

Тот поколебался, потом послушался: приказ отца впечатлил его едва ли не больше, чем слова странного парня.

– Чего же ты хочешь? – продолжал Адриан Руа, обратившись к Добрячку Телегону.

– Остаться здесь.

– Что? Но это невозможно!

– Да ладно вам… Скажите прямо, что вы этого не хотите.

Жюльетта бросила на Адриана панический взгляд. – Есть у вас свободные комнаты? – спросил Телегон.

– Да, гостевая спальня, – пролепетала она.

– Тогда я хочу гостевую спальню, пожалуйста, могу заплатить вам.

С этими словами парень запустил руку в один из огромных мешков и вытащил полную горсть банкнот, грубо швырнув их на стол.

– Этого хватит? – спросил он.

Супруги не смогли скрыть изумления и беспокойства. – Тебе нельзя оставаться здесь, – ответил мсье Руа, придав голосу твердость и полагая, что это звучит убедительно.

– Почему? Деньги у меня есть.

– Дело не в деньгах!

– Дело всегда только в деньгах.

– Нет!

– Тогда в чем же?

– Ты еще мал… Твои родители или те, кто за тебя в ответе, наверняка беспокоятся, им нужно сообщить.

Крайне раздраженный, юнец шумно задышал.

– А чего это вы все талдычите, будто я мал? – гневно загремел он.

– Тебе… сколько лет-то? – отважился спросить Адриан Руа.

– Думаю, пятнадцать.

– А жил где?

– В загоне. Но сбежал.

Жюльетта с Адрианом переглянулись. В загоне? Каких еще ужасов пришлось натерпеться бедному мальчонке? Им сразу же пришло в голову, что малыш был похищен и его держали в невыносимых условиях, как пленника. Возраставшая тревога немного отступила под напором горячего сочувствия.

– Слушай-ка, – предложил Адриан Руа, – пойди прими душ, мы дадим тебе чистую одежду и ботинки, а потом позвоним тем, кто сможет помочь тебе и отправить в безопасное место.

– Те, кто с тобой такое сделал, ответят за это! – поддержала его жена.

– Зачем? – удивился Телегон. – Там было хорошо, меня кормили на убой, все ласковые, Изабель приходила со мной поболтать. С перва-то я и вовсе спал на ковре у ее постели. Потом вырос и стал жить в загоне, там развлекался тем, что валялся в грязи… Иногда выбегал в сад, и меня всего мыли, поливая из шланга, вот это я обожал! А потом…

Не замечая ужаса, исказившего лица хозяев, он повернулся к морю, видневшемуся сквозь застекленное окно, и, казалось, размышлял.

– А потом? – спросила Жюльетта Руа, от волнения у нее перехватило горло.

– А потом я снова стал человеком.

Он встал, должно быть, слишком резко, потому что Адриан и Жюльетта невольно попятились. Воспользовавшись тем, что юнец смотрел на родителей, Огюстен схватился за смартфон, лежавший рядом с ним на диванчике, и стал шевелить мозгами, вспоминая номер телефона службы экстренной помощи. Пятнадцать? Семнадцать? Пока он решался, смартфон издал сигнал, что пришло какое-то неважное сообщение.

Встревоженный, Телегон тотчас обернулся к нему. Когда он увидел Огюстена со смартфоном в руке, его взгляд стал жестоким, налился яростью. Вены на бычьей шее и висках раздулись от грозного гнева.

Казалось, его глаза сейчас вылезут из орбит, он крепко сжал кулаки.

– Я что тебе сказал?! – загремел он.

Огюстен рухнул на диванчик, взглядом моля родителей о помощи.

– Не причиняй ему зла, – умоляюще прошептала Жюльетта Руа.

Телегон вытянул руку в направлении четы, словно отстраняя ее от всего происходящего, а другой рукой порылся во внутреннем кармане полицейского мундира. – Я ведь хотел только комнату, – прошептал он.

В этом голосе, таком же глухом, теперь прозвучали и непонятная горечь, и глубокая усталость.

Парализованные ужасом, супруги Руа невольно подумали, что он наверняка вооружен. Этот паренек не просто странный – нет, он опасен, он сейчас всех убьет!

Но он просто вынул из кармана маленький зеленоватый шарик – не то жевательную резинку, не то конфетку. Сунул ее в рот и начал жевать. Это значительно уменьшило тревогу семейства Руа, и Адриан уже готов был броситься на него, чтобы нейтрализовать.

Опередив его, Телегон совершил нечто, чего никто не мог ожидать: он сделал мощный выдох прямо в сторону Огюстена. Сгусток слюны брызнул точно пучок света и попал прямо в мальчика, так и застывшего с раскрытым от изумления ртом.

Супруги Руа одновременно вскричали от ужаса.

– Да что ты натворил? – завопил Адриан.

На диванчике вместо молчаливого и благовоспитанного пай-мальчика Огюстена барахтался розовый, пухлый, яростно визжащий поросенок.

Глава 36

Гомеру было труднее, чем его одноклассникам, выполнять задание мсье Лыса, которому зачем-то понадобилось заставить учеников копировать наскальные рисунки. Да еще в понедельник с утра, когда все еще едва успели продрать глаза… Как будто у него не было сердца! Насколько лучше для Гомера был бы просмотр убийственно нудного документального фильма… Так он по крайней мере мог бы думать о своем, и никто бы его не потревожил.

– Го-о-оме-е-ер Пи-и-им!

Когда страшный преподаватель истории и географии чеканил его имя по слогам, это уж точно не предвещало ничего хорошего. Гомер почувствовал, как у него сразу опустились плечи.

– Ты и вправду считаешь, что нарисованное тобой соответствует тому, что ты видишь? – спросил мсье Лыс.

На белом полотне, на сей раз служившем экраном, висели изображения лошадей, зубров, носорогов. А на листочке Гомера был нарисован Цербер из цирка Итаки, трехглавый человек с напомаженными волосами в черной меховой накидке, которая так ему запомнилась.

– Учебный год еще не закончился, и могут быть наложены наказания! – гремел учитель. – Так что, если не хочешь позаниматься после уроков, от тебя требуется побольше прилежания, и это, право, не слишком много!

Гомер почувствовал, что краснеет. На самом деле он весь побелел от страха, пылая изнутри, заледенев снаружи. Вулкан, покрытый снегом. Если и был денек, когда он никак не мог позволить себе задерживаться, то это как раз сегодня! Вернуться нужно сразу после уроков, нельзя оставлять Телемаха одного надолго.

Тогда он взял чистый листок бумаги и сосредоточился на наскальных рисунках. Саша, сидевший за соседней партой, то и дело вздыхал.

– Ну и ну, задания как у первоклашек, – брюзжал он.

– Что такое, мсье Мартель? – тут же осведомился учитель.

– Ничего, мсье. Я просто заметил себе под нос, что эти неандертальцы были до смешного даровиты.

– Именно, мсье Мартель, именно!

И мсье Лыса тут же понесло в пылкие разглагольствования о талантах дальних предков человечества. Ничто не в силах было остановить этот поток красноречия. В иных обстоятельствах Гомер слушал бы с интересом. Но сегодня его ничем нельзя было увлечь. Поискав глазами Саша и Лилу, он заметил, что их одолевает зевота, лица у них были такими же усталыми, как и у него. Ведь прошлой ночью им тоже не удалось как следует выспаться.

Зазвенел звонок. За считаные секунды ученики побросали вещи в портфели и устремились к выходу из класса, не скрывая радости от того, что наконец-то избавятся от мсье Лыса, который с досадой уставился на мгновенно опустевшие стулья.

– Чуть не сдох со скуки, – вздохнул Саша. – Что же еще нас ждет на математике? Собирать лего-домики заставят?

– Может, дадут поиграть в судоку? – подсказала Лилу.

Причем таким насмешливым голоском, что оба мальчика невольно прыснули со смеху.

– Надеюсь, хоть не прикажут петь детские считалочки, – но это уж Саша хватил.

– Подожди, день еще не закончен, – возразила Лилу.

Они медленно побрели к кабинету математики.

– Как ты, Гом? – спросил Саша.

– Ну-у-у…

– Беспокоишься о Телемахе?

– Немного.

Когда он рассказал им о злоключениях прошедшей ночи, их реакция не заставила себя ждать: они встревожились так же, как и он.

– А что, если с полудня до двух сгонять на велике к тебе домой и одним глазком заглянуть?

Предложение Лилу попало в самую точку.

– Суперидея! – поддержал Саша.

Гомер, как и много раз до этого, колебался.

– Но как мы выйдем за территорию школы? Мы же не экстерны, права не имеем.

Саша явно был в недоумении.

– И с каких же пор надо получать разрешение, чтобы выйти?

– Ну-у… всегда так было вроде, – ответил Гомер.

– Итак, сбросим цепи – сейчас или никогда! – вскинув кулак, провозгласил Саша.

– Ну, знаешь, ты и правда больной, – поддразнила его Лилу.

– О-о-о!

Снова став серьезным, он посмотрел прямо в глаза Гомеру и Лилу.

– За кухней есть выход, – показал он. – Вы мне доверяете?

– Еще бы! – ответила девочка.

Гомер потер щеки, прежде чем кивнуть головой. Да он все равно не смог бы в такой день досидеть занятия до конца.

* * *

Работник кухни, увидев трех школьников, потихоньку убегавших через служебный вход, который вел прямо на улицу, ограничился тем, что с легкой усмешкой покачал головой, вспомнив детство: с тех пор как он и сам сбегал с уроков, минуло не так уж много лет. Да и вообще, он нанимался помощником повара, а не надсмотрщиком. Каждому свое.

Выскочив на улицу, беглецы пробрались к навесу парковки разнообразных транспортных средств – от самоката до скутера, оседлали велосипеды и помчались вперед.

У последнего перекрестка перед самым домом Гомера они затормозили настолько резко, что едва не свалились с велосипедов. С маленького плаката, висевшего на автобусной остановке, на них глянуло хорошо знакомое лицо.

Они прочитали объявление о поиске: родители Жоржа Финка обращаются ко всем, кто мог видеть их сына за последние двое суток. Дальше шло описание физических характеристик, прилагалась фотография, и еще упоминалось о его психической неуравновешенности, требующей постоянного медицинского наблюдения.

Гомер чувствовал себя так, будто сейчас развалится на кусочки.

– Что же мы натворили? – бормотал он.

– У нас не было выбора, – вздохнула Лилу, тоже очень взволнованная. – Телемах – ключ ко всему, он необходим…

– Просто ему нужно было успокоить Финков, – развил мысль Саша.

– Думаешь, это бы получилось? – спросил Гомер.

– Конечно, нет. Но они бы хоть знали, что он жив и с ним все хорошо.

– Ты прав, Саша, – согласилась Лилу, – нельзя оставлять этих людей в тревоге, это все для них, наверное, полный кошмар.

Ей было совсем нетрудно представить собственных родителей в том случае, если бы кто-то из детей пропал. От одной мысли об этом у нее навернулись слезы. Вынув смартфон, она сфотографировала плакат, чтобы при случае знать телефон для связи, и отправила Гомеру.

– Так, поехали дальше, – скомандовала она, снова садясь в седло.

Но вдобавок ко всему пережитому их ждал новый сюрприз.

Скверный.

У входа в дом была припаркована машина Нинон. – Это катастрофа, – простонал Гомер.

Растерянные Саша и Лилу обменялись вопросительными взглядами.

– Не впадай в панику из-за пустяка, – сказала Лилу, сама не очень веря в то, что говорит.

– Что бы там ни было, так мы ничего не поймем. Теперь мы здесь, и нужно пойти взглянуть! – воскликнул Саша.

Гомер удивил их, первым направившись по аллее прямо к дому. «Веди себя естественно, ес-тест-вен-но», – твердил он про себя.

Они положили велосипеды на землю, и Гомер сказал друзьям:

– Делаем вид, будто мы не видели извещения о поисках, ладно?

– Да, так лучше, – согласился Саша.

– Ага, – подтвердила и Лилу.

Гомер вдохнул поглубже и нажал на ручку двери. – Нин, это я! – крикнул он, входя в дом.

Гомер сам удивился, до чего фальшиво прозвучал его голос, вдруг ставший невероятно резким.

– Гом? А ты что тут делаешь? О, привет, Саша, привет, Лилу.

– Привет, Нинон, – хором ответили оба сообщника.

– А разве у вас кончились занятия?

В ее взгляде сквозило осуждение. Она, конечно же, была истинным воплощением «спокойной и милой тети», но при соблюдении известных правил, одно из которых было сейчас нарушено. Гомеру стало стыдно.

Если б ему только удалось справиться с волнением, вместо того чтобы глупо тревожиться. А еще и Саша с Лилу в это затащил…

В это время они должны быть в школе. И точка! Но как теперь отвечать на вопрос Нинон? Соврать? Для этого надо было хорошенько собраться с духом, а Гомер чувствовал себя страшно измученным, не столько из-за ватных ног, сколько из-за мозгов, парализованных тревогой и отказывавшихся соображать. Он казался себе рыбой, только что выуженной из воды: рот раскрыт, ноздри раздуваются, жадно хватая воздух, глаза выпучены от натуги. Струсившие Саша и Лилу стояли рядом, им тоже явно было не по себе.

Как будто сцена из какого-нибудь вестерна – враги-ковбои стоят, вызывающе уставившись друг на друга, до тех пор, пока один из них не выхватит револьвер и не выпалит.

– Мне очень жаль, – промямлил Гомер в знак капитуляции.

– Надеюсь! – бросила в ответ Нинон. – Как теперь объяснить все это твоей матери?

– Может, сказать, что я неважно себя почувствовал и Саша с Лилу вызвались довезти меня домой?

Нинон взглянула ему в глаза – пристально и как-то странно. Раньше он не замечал у нее такого взгляда: в нем, кажется, читалось разочарование. Она так для него старалась, а ей от него вместо добра одно беспокойство.

Она вздохнула, тихонько качая головой – вправо, влево, – словно бы говоря: «И что с тобой теперь делать, малыш-племяш?»

Но того, что она сказала вслух, из всей троицы беглецов не ждал никто:

– Да уж, так наверняка лучше, чем сказать ей, что в твоей берлоге прячется Жорж Финк, да?

Глава 37

Двумя часами ранее

Нинон получила приглашения на три собеседования к хозяевам магазинов и пивной. Радуясь, что сумела найти эти вакантные места для летней подработки, она не питала больших надежд: ведь у нее совсем не было опыта ни в области продаж, ни в ресторанном бизнесе, а конкуренция там жесткая. Здравый смысл говорил, что свойственный ей оптимизм и вера в себя еще далеко не всё. Поэтому она распечатала полтора десятка своих резюме вместе с мотивационными письмами – на тот случай, если ни в одно из трех мест ее не возьмут. Остаток дня планировалось посвятить их рассылке.

Напрасная предосторожность: после первого же собеседования хозяйка пивной «Занзибар» – как раз туда Нинон хотелось больше всего – взяла ее официанткой на испытательный срок. Девушке предстояло выйти на работу уже завтра вечером.

– Лучше не бывает, лучше не бывает, лучше не бывает! – не переставая напевала она.

Довольная, она уселась за руль своего маленького автомобиля и поехала домой, во весь голос подпевая одной песне британской группы, которая наверняка понравилась бы Гомеру – надо будет дать ему послушать.

Такая подработка была нежданной удачей. Вечерняя занятость позволит ей следить за племянником во время близившихся длинных каникул. Он и сам уже достаточно взрослый, чтоб занять себя чем-нибудь до того, как уедет на юг Франции в середине августа, тем более что и Саша, и Лилу проводили большую часть лета здесь. И все-таки Гомер немного тревожил ее. Он всегда был меланхоликом, но в последнее время казался ей еще и нервным, иногда вспыльчивым. Приближение отрочества, исчезновение отца, отчуждение матери… все это так его огорчает.

– Бедный парень… – невольно прошептала Нинон.

Собравшись выйти в магазин за покупками, она припарковала машину у гаража, потом прошла мимо берлоги Гомера и уже шла в дом, как вдруг ее остановил какой-то странный звук. Нинон готова была поклясться, что кто-то только что ударил палочкой по белому барабану ударной установки Гомера.

Сердце часто заколотилось в груди, когда она замерла и навострила уши, чтобы снова услышать тот же звук, который подтвердил бы ее подозрение.

И хотя звук раздавался совсем с другой стороны, она инстинктивно посмотрела на загон Добрячка, по-прежнему унылый и пустой.

Бродяга? От этой мысли Нинон поморщилась. Она не ощутила никакой опасности, а лишь удивление при виде голого и грязного юноши, опустошавшего их холодильник. В конце концов, всего лишь какой-то несчастный бедняк, изголодавшийся и потерянный. Больше страха нагоняли на нее некоторые типы, с виду куда более цивилизованные, но выражавшиеся неприлично и подкреплявшие слова еще более непристойными жестами.

И все-таки, как бы ни был безобиден этот бродяга, ей не хотелось бы снова столкнуться с ним лицом к лицу.

Новый звук заставил ее вздрогнуть. На сей раз он, несомненно, донесся из берлоги Гомера. Племянник уже пришел из школы? Вряд ли, сейчас только одиннадцать утра. Она неслышно подкралась и приложила ухо к закрытым дверям гаража.

Ничего. Полная тишина. Должно быть, в полуоткрытое окно прошмыгнул бродячий кот. Но в любом случае проверить надо. Отключив тревожную кнопку при входе в дом с помощью своего смартфона, она вошла внутрь. Сжав в кулаке перцовый баллончик, Нинон неслышно прошла по длинному коридору до двери в гараж.

Она прислушалась: из-за двери доносился тихий шепот. Кто-то шуровал в берлоге Гомера…

Замерев, не отрывая взгляда от двери, Нинон пыталась замедлить лихорадочный стук сердца, как можно дольше задерживая вдохи-выдохи.

Что делать? Войти, показаться незваному гостю и дать ему улизнуть? А кстати, как он вообще туда во шел? У девушки неприятно кружилась голова. Не лучше ли поступить осмотрительнее – позвонить в полицию, а не нарываться на глупую схватку с тем, кто может оказаться опасным?

Но Нинон все-таки шагнула вперед и очень медленно надавила на ручку двери.

– Ах! – не удержалась она от возгласа, различив чей-то силуэт, склонившийся к холодильнику.

Она заметила, как песчанка Гомера быстро подбежала к незнакомцу и вскарабкалась по его ноге, потом по обшлагу и наконец устроилась у него на плече. – Вы… кто? – пробормотала она. – И что вам здесь нужно?

Незнакомец не ответил ей. Глазами, уже привыкшими к темноте, Нинон теперь видела его лучше. Казалось, он испуган еще больше, чем она, и это сразу успокоило ее. Кроме того, девушка помнила его лицо.

Эти светлые кудри, тонкие черты, пылающий взгляд… С тех пор как Нинон видела его в последний раз, он успел подрасти и утратить детскую хрупкость, но она узнала его. Да ведь он как две капли воды походил на фотографию, которую показывали полицейские. Это был Жорж Финк. Нинон не сомневалась в этом.

Юноша что-то пробормотал. Она отступила на пару шагов, все еще сжимая в руке перцовый баллончик. Кто знает – а вдруг он кинется на нее, нападет? Полицейские говорили, что он склонен к буйству. Теперь она заметила, что на нем один из ее свитеров, серый с логотипом НАСА, тот, что Гомер подарил ей на прошлое Рождество. Она узнала его по чернильному пятну, которое сама же и посадила вскоре после того, как получила его в подарок.

Решив ни о чем не спрашивать юношу, так и стоявшего перед ней точно в столбняке, она приказала мозгу включиться и работать.

Жоржа Финка сюда привел Гомер. Кто его подговорил? Ее племянник, конечно, мальчик на редкость рассудительный. Но сейчас Нинон видела только тучи, растущие и сгущавшиеся над всей семьей, угрожающие тучи. – Я не причиню тебе зла, – сказала она, придав голосу всю медовость, на какую была способна. – Я Нинон, тетя Гомера. Наверное, ты меня не помнишь, но мы с тобой уже виделись, ведь ты играл в фильме Давида, мужа моей сестры.

Она увидела, что, услышав имена Гомера и Давида, юноша немного расслабился. Он погладил песчанку, гордо восседавшую у него на плече, и посмотрел прямо в глаза Нинон.

– Что ж, Жорж, сейчас я…

– Я не Жорж! – перебил он.

Она вздрогнула, услышав его несчастный, испуганный голос. Несмотря на охватившее ее беспокойство за него, Нинон сделала несколько шагов назад. Лучше не настаивать, опасность спровоцировать новый приступ безумия казалась вполне вероятной, а она понятия не имела, что делают в таких случаях.

К тому же и Биби заерзала на своем насесте, словно призывая ее бросить это дело.

– Меня тебе нечего бояться. Я оставляю тебя в покое, хорошо? – прошептала девушка.

И она тихо вышла, очень стараясь не выбегать слишком поспешно, чтобы не устрашить изумленного пришельца. Стоило ей закрыть за собой дверь, как на нее навалилась ужасная тревога.

Она прошла на кухню, затем в гостиную, потом вышла из дома и наконец тяжело присела на первую ступеньку лестницы – с нее был виден вход в имение.

Что делать? Позвать полицию? Или лучше Изабель? Или позвонить в больницу Гренатье?

– Плохая идея, – пробормотала она.

Нет – нужно дождаться Гомера и, главное, добиться от него внятных объяснений.

«И предупреждаю: в твоих интересах, чтобы они были серьезно обоснованы, милый мой племяшек…»

Глава 38

Глядя в посуровевшее лицо тетушки, Гомер понял, что отдал бы все, лишь бы сию же секунду провалиться сквозь землю. Если бы это можно было сделать одной силой мысли… Неприятная ситуация, непреодолимая проблема, тупик, и тут – фьюить! – он переносится в другое измерение или просто исчезает куда-то.

Но он жил в реальном мире и был самым обыкновенным мальчиком, с которым происходили совершенно необыкновенные события.

И сейчас ему предстояло ответить за свои поступки. – Итак, Гомер, как нам объяснить твоей матери, что делает у тебя в берлоге Жорж Финк? – настойчиво спрашивала Нинон.

Он чувствовал, что Саша и Лилу еле сдерживаются, готовые броситься на подмогу. Но он сам, только он один должен ответить за все перед тетей.

– Это не Жорж Финк, – услышал он собственный шепот.

– Твой гость сказал мне то же самое… – отозвалась Нинон.

Он посмотрел на нее растерянным и умоляющим взглядом.

– Если не Жорж, тогда кто? Скажи мне, Гомер! – продолжала тетя, явно тронутая его смятением.

– Ты ни за что не поверишь мне…

– А ты все же попробуй.

Он покряхтел, переминаясь с ноги на ногу, быстро-быстро захлопав ресницами, сердце колотилось с бешеной скоростью.

Нинон обернулась к Саша и Лилу. Те, опустив головы, упорно смотрели вниз.

– Полагаю, вы оба тоже в этом участвовали.

Гомер не дал ей развить эту тему.

– Нам надо вернуться в школу, иначе нас убьют, – затараторил он. – Но обещаю, что сегодня вечером все тебе расскажу!

Казалось, молодая женщина заколебалась, потом, еще раз взглянув на удрученные лица трех друзей, кивнула головой.

– Только ты не ходи к нему снова, пока я тебе все не рассказал, хорошо? – умоляюще сказал Гомер.

Прежде чем отпустить племянника и его друзей, она вздохнула. Вечер, кажется, будет долгим…

* * *

– Хочешь, мы пойдем с тобой? – предложила Лилу.

– Нет, все будет нормально, – отказался Гомер. Последние часы не только было тяжело пережить, они еще и тянулись нескончаемо долго. Кто-то наверняка нарочно задерживал ход времени, говорил себе Гомер, постоянно думая о Нинон и Телемахе. Выполнила ли она его просьбу? Не слишком ли встревожился Телемах? А крохотуля Биби – удалось ли ей достойно сыграть роль охранника?

Он совершенно не представлял себе, как объяснить все тетушке, и безрезультатно ломал над этим голову. – Поступи так же, как с нами, – посоветовал Саша, – начни с самого начала и расскажи все, как было.

– Она решит, что я сумасшедший.

– Мы тоже подумали, что ты бредишь, – возразил Саша. – А кончилось тем, что поверили и идем за тобой! Гомер глубоко вздохнул. Друзья, как всегда, были полны здравомыслия. Он сел на велосипед, закрепил сзади портфель и попрощался с ними взглядом.

– Ладно, но ты уж нас в курсе держи, да? – сказал Саша.

– Обещаю.

– Мы с тобой, Гом! – крикнула ему вслед Лилу.

Уже исчезая за углом, он все еще ощущал спиной их ободряющие взгляды. И тут же почувствовал себя очень-очень одиноким. Ведь даже если у тебя есть такие драгоценные друзья, как Лилу и Саша, бывают испытания, которые приходится проходить одному.

Всю дорогу ему смутно казалось, что какая-то вязкая пелена словно тянет его назад, не дает ехать домой. Даже колеса велосипеда, кажется, прилипали к асфальту. Он изо всех сил крутил педали, шумно дышал, надрывался. А ведь на улице не было ни малейшего ветерка.

Наконец он добрался до дома, не чувствуя ног, и рухнул на стул в кухне, сперва успев все-таки выпить большой стакан холодной воды.

– У тебя вид… совсем потерянный, – сказала Нинон, появляясь на пороге кухни.

– Я спешил, – объяснил он.

Это не вполне соответствовало истине, но надо же было что-то ей сказать. И, кто знает, вдруг эта полуправда сделает тетю немного снисходительнее.

Нинон вынула из духовки пирог, поставила на стол, отодвинула стул и села, взглянув Гомеру прямо в глаза. Потом, взяв длинный нож, разрезала пирог на две части, дала ему одну и сама откусила от второй.

У Гомера сжалось сердце, он никак не мог решиться. Говорить или есть? Есть или говорить? Так он и сидел, глупо застыв с куском пирога в руке.

– М-м-м, вот рецептик-то, один вред, – заметила Нинон.

Она облизала пальцы, по которым текло горячее масло, и добавила:

– Ох, до чего же вкусно… Но для фигуры – просто кошмар. Тут в каждой порции не меньше четырех тысяч калорий!

Несмотря на такую явную попытку разрядить атмосферу, Гомер есть не захотел и положил пирог обратно в форму из фольги.

– Следишь за фигурой? – подколола его Нинон. – Я смотрю, ты в этом деле настроен еще серьезней меня. – Я потом съем.

– Если я все раньше не проглочу!

Нинон всячески старалась приободрить его, и он был ей благодарен. Но это не означало, что ему можно отступать: сейчас придется нырнуть. Вот сию минуту. – Знаешь, это непростая история.

– Нет, не знаю, но ты мне все объяснишь, так ведь? – произнесла она нежно.

И хотя его рассказ получился на редкость бестолковым и путаным, она дослушала его до конца, не перебивая. Рекорд для такой любопытной болтушки. Иногда она хмурила брови и широко раскрывала глаза, словно произнося беззвучное «о-о-о!».

Вопреки первоначальным планам, он рассказал ей обо всем, абсолютно обо всем и сейчас испытывал странное чувство, что-то среднее между тревогой и облегчением. Поверит ли она в такое? И если да, то что же будет дальше?

Когда он наконец закончил, она положила обе руки ладонями на стол и откинулась на спинку стула.

Тишину разорвало ругательство. Бранные слова Нинон употребляла редко и не любила их – разве только в некоторых исключительных случаях.

Это совсем вывело Гомера из равновесия.

– Ты мне веришь? – прошептал он срывающимся голосом.

Взволнованная, она внимательно всмотрелась в его лицо, потом встала и, наклонившись к нему, прижала к себе так крепко, что он едва не задохнулся.

– Племяшек мой, знаю, каким бурным бывает твое воображение…

– Значит, не веришь, да? Считаешь, я все это придумал? Что я выдумываю себе фильмы из-за того, что мне так не хватает папы?

В его душе печаль и гнев слились в одну взрывчатую смесь. Гомер изо всех сил оттолкнул Нинон, но она удержалась за него и обняла еще крепче со слезами на глазах.

– Подожди, Гомер, подожди! Я очень хочу верить тебе…

Он так и застыл раскрыв рот.

– Ты очень хочешь? – пробормотал он.

Растерянный, он не знал, что и подумать, в голове все путалось. От смятения задрожали скулы, потом пальцы, словно по телу пробежал электрический разряд. Нинон прижала Гомера к себе еще сильнее, ее сердце бешено колотилось у самой его щеки, она тоже была в полном замешательстве.

– Ты так хочешь поверить – но не можешь, да? – вздохнул он.

То, что Нинон не ответила сразу, его совсем доконало. Это катастрофа, он испортил все. Теперь ему самое место в Гренатье. Отец навсегда останется заперт в своем чертовом фильме, вот как все кончится – то, что казалось единственной надеждой.

Он почувствовал, как тетина рука ерошит ему волосы – так нежно, что поперек горла словно встал клубок тревоги, от него стало больно.

– Как думаешь, Телемах любит пироги? – прошептала она.

Он посмотрел ей в лицо, суровое и серьезное. Нинон явно была не расположена к шуткам. Гомер ничего не понимал.

– Да, он гурман, – ответил он дрожащим голосом, – и вечно голодный.

– Как Саша?

– Вроде того.

Она отпустила его, отрезала большой кусок пирога, положила на блюдо и повернулась к племяннику.

– Ты не пойдешь? – спросила она, улыбнувшись краешком губ.

Гомер едва не упал со стула.

– Иду, – отозвался он тем голоском, который сам в себе ненавидел: когда его голос поднимался до неестественно высоких ноток.

Нинон спустилась в подвал, прошла его, потом тихонько постучала в дверь.

– Привет, – сказала она, входя в берлогу-гараж. Гомер затаил дыхание. Но случилось совсем не то, че го он так опасался: при появлении Нинон лицо Телемаха озарилось радостной улыбкой.

– Привет, – эхом отозвался юноша.

Гомер внимательно вглядывался то в нее, то в него, следил за их жестами и взглядами, а тетя в это время сооружала импровизированный столик для ужина. «Поверить не могу!» – про себя закричал Гомер. Было ясно, что Телемах с Нинон успели познакомиться поближе, и это скорее раздражало; ведь она обещала дождаться его, Гомера. Но как все-таки трудно сердиться на собственную тетю… А разве сам он устоял бы? Ему оставалось лишь понять ее. И простить.

Зато разыгрывавшийся на его глазах балет взоров и улыбок поверг его в полное изумление.

Между Нинон и Телемахом явно что-то происходило.

Они нравились друг другу. И даже очень.

Глава 39

Сообразительная Нинон поняла причину смущения Гомера.

– Я опасалась, что очень перепугала твоего гостя, вломившись к тебе в берлогу, – объяснила она, – и вернулась его успокоить, вот мы и поболтали немного. – Немного?

– Вполне достаточно.

Гомер почувствовал себя уязвленным. Нинон заставила его рассказать всю историю, а сама уже все знала. – Сердишься? – спросила она, протянув руку, чтоб взъерошить ему волосы.

Недовольно сморщившись, он уклонился и отступил на шаг. Тогда Нинон высказала все за него:

– Ну конечно, ты сердишься, ведь я не сдержала слова.

– Да ладно уж, – проворчал Гомер.

Не лучший момент для выяснения отношений.

– Эта история – сплошная абракадабра, – продолжала Нинон, присев на пуфик рядом с диваном, на котором сидел Телемах.

Гомер насупился еще больше. Попытка вызволить отца теперь разлетится в пух и прах, едва успев начаться.

– Поначалу я подумала, что вы сыграли со мной шутку, – заговорила Нинон, – притом дурную шутку. Знаешь, милый племяш, от тебя я такого никак не ожидала.

Гомер удрученно ссутулился. Плечи опустились, будто под напором потока упреков. С другой стороны – как обижаться на Нинон? Как ни крути, а рассуждала она верно. Но при этом была неправа.

Сидевший тут же Телемах ничем не помогал ему. Без молвен, недвижим, он как будто превратился в статую. Гомер даже усомнился: а дышит ли он? Отважившись на него взглянуть, он увидел его бледное лицо без всякого выражения. Статуя, точно, именно так это и называлось.

Чувства Нинон, наоборот, ясно читались в ее язвительном взгляде, а шея пошла красными пятнами – верный признак крайнего волнения, это уж Гомер знал о ней по прежним наблюдениям.

– И все-таки твоя версия полностью совпадает с версией Телемаха, – снова сказала она, – и некоторые подробности…

Задержав дыхание и шумно выдохнув, она закончила так:

– Вы не могли их выдумать.

С плеч Гомера словно свалилась гора, давившая на них уже несколько часов.

– Мне понадобится некоторое время, чтобы обдумать все это, но я тебе верю… я вам верю, – завершила она, глянув на Телемаха. – Пусть даже я такая же чокнутая, как вы.

Гомер сел на диван рядом с другом.

– Мы не чокнутые, – прошептал он.

– Знаю, – ответила Нинон тоже шепотом.

Оба мальчика сидели, не смея шелохнуться. В этот момент происходило что-то очень важное, касавшееся не только того, что возникло между Нинон и Телемахом, но и судьбы всей семьи Пим. Невероятная, немыслимая надежда становилась все более и более реальной!

Биби-Два, спустившись с плеча Телемаха, дотрусила до ног Нинон и встала там в выжидательной позе, на задних лапках, скрестив на выпиравшем брюшке передние.

– Что, и ты тоже хочешь мне что-то рассказать? – спросила с иронией Нинон.

Тут песчанка принялась энергично кивать головой, и девушка вскрикнула от изумления, несмотря на все рассказы Гомера и Телемаха.

– Ты что, правда понимаешь меня? – спросила она. – Понимаешь, но говоришь только если сама захочешь, так?

Биби снова энергичным кивком выразила согласие, после чего резко повернулась и вскарабкалась на плечо Гомеру.

– Вот это уж полный бред, – восхитилась Нинон.

Она улыбнулась, очарованная смышленой физиономией песчанки. А может быть, эту улыбку вызвал восхищенный взгляд, которым смотрел на девушку Телемах, отнюдь не такой бесчувственный, как сначала показалось Гомеру? И вместо того, чтобы обрадоваться этому, он почувствовал укол недовольства: так вот почему Нинон так легко поверила во всю историю! Не будь Телемах таким красавчиком, не покажись он ей таким милашкой – и все повернулось бы иначе. Сейчас Гомер с тетей уже вовсю бы ругались, а Телемаха срочно упекли бы обратно в Гренатье.

Гомеру показалось, что все было зря… Неуверенность в себе, так мучившая его, сейчас многократно усилилась, и он с трудом удерживался от слез.

– Хоть в глазах темно и пестро – вспоминай одно добро: тетушка горой за вас – прочее забудь сейчас, – прошептала ему на ухо Биби.

Услышав это, Нинон хлопнула себя ладонями по щекам и воскликнула:

– Oh my God, обожаю!

Потом, отломив крошечную часть от своего куска пирога, протянула ее Биби.

– Хочешь?

Песчанка не заставила упрашивать себя дважды. – Ну пирог, ну с жирком, съешь – и станешь толстячком! – прокомментировала она, поднимая сияющую мордочку с крошками на усах.

Нинон от души расхохоталась.

– Да она великолепна!

Ее смех был так заразителен, что заулыбались и Гомер с Телемахом.

– Можно Биби иногда будет гостить у меня? – спросила она у Гомера.

– Поглядим, поглядим.

– О, я обожаю ее!

– Я тоже.

Мальчики тут же последовали примеру Биби и взялись за еду, уже не такие напряженные, хотя еще ничего – абсолютно ничего! – не прояснилось.

– У нас ведь проблема, – вдруг вспомнил Гомер.

– Я бы сказала, даже больше… – заметила Нинон. – Ну, говори же.

Гомер обернулся к Телемаху, тот наконец перестал с наслаждением есть.

– Семья Финк развесила повсюду извещения о розыске. Они очень беспокоятся.

Телемах помрачнел.

– Все эти пять лет я только и делал, что причинял им печали и тревоги, и это все еще продолжается.

– Тебе надо их успокоить.

– Ладно. Что я должен сделать?

Гомер явно чувствовал: Нинон отстранилась, предоставив ему полную свободу действий. Несомненно, она поняла, что он раздосадован.

– Сейчас ты им позвонишь, скажешь, что находишься в надежном месте, у тебя все прекрасно, им не стоит тревожиться и все образуется.

– Все образуется? – удивился юноша.

– Конечно, образуется!

– Долой всякие бредни: надежда умрет последней! – провозгласила Биби.

Телемах снова принял позу, так встревожившую его друзей, когда они вчетвером были в домике: скрестив руки на груди, он принялся медленно раскачиваться взад-вперед. Должно быть, это помогает ему думать, предположил Гомер.

– Ладно, – повторил Телемах.

– Великолепно! – крикнул с нескрываемым облегчением Гомер.

Он вынул смартфон и стал искать среди эсэмэсок от Са ша и Лилу фотографию плаката, сейчас расклеенного повсюду.

– Перед звонком скрой номер, – предупредил Гомер.

Поймав недоуменный взгляд Телемаха, привыкшего понимать все в прямом смысле, он уточнил:

– Чтобы семья Финк не смогла засечь, откуда был звонок.

– А это вообще можно засечь?

Гомер удержался, не сказав ему, что некоторые службы, пользуясь новейшими технологиями, вполне могут отследить, с какого телефона позвонили. Но Саша, перед тем как они расстались, успел ему сообщить: никаких упоминаний в прессе не было, и, помимо изысканий самих супругов Финк, официального расследования тоже еще не начинали.

– Тебе уже приходилось… звонить? – охваченный сомнениями, спросил Гомер.

– Да, конечно, несколько раз! – ответил Телемах. – Но лучше ты сам набери номер.

– Ок. Может, нам пока выйти?

– Нет.

– Вот и хорошо. Остаемся здесь.

С бешено колотившимся сердцем Гомер набрал заветные #31# и скопировал телефон, указанный на плакате. Услышав первый гудок, он сразу же передал смартфон неуверенному Телемаху.

– Алло? Здрасьте, это я, Телемах.

До Нинон и Гомера долетело эхо криков четы Финк. В них звучало горестное облегчение.

– Да, у меня все хорошо, намного лучше, чем в Гренатье… Я не хочу, чтобы вы беспокоились… Нет, мне ничего не грозит… Нет, никто не делает мне ничего плохого… Все образуется… Жорж вернется… Да, скоро вернется… Наберитесь терпения и не тревожьтесь обо мне, все будет хорошо.

Он разъединился и отвел глаза. Дыхание стало прерывистым, он слишком переволновался.

– Как прошло? – наконец спросил он.

– Ты был идеален, – успокоила его Нинон.

– Железно! – подтвердил Гомер, не подумав, что и это выражение вызовет вопросы у Телемаха.

– Золото драгоценнее железа, – возразил тот.

– Тогда ты золотой парень! – исправился Гомер.

– Ну вот, теперь вы хорошо поступили, – сказала Ни нон. – А сейчас нужно понять, что следует сделать, чтобы все действительно получилось…

Глава 40

Зато живущее совсем неподалеку отсюда семейство Руа находилось на расстоянии световых лет хоть от какого-то улучшения своего положения. Телегон превратил их жизнь в совершеннейший кошмар. Настоящий тиран, чья уверенность в себе могла сравниться разве что с его же непоседливостью, он заставлял замиравших от ужаса Жюльетту и Адриана Руа исполнять все свои прихоти. Битых два или три часа он жрал с жадностью людоеда, потом полез в ванну и под душ. Проявив самую страстную приверженность к мытью мылом и шампунями, а также к солям для ванн, он оставил за собой затопленное водой поле битвы, где плавали мокрые полотенца и пустые флаконы. Супруги Руа не могли ничего понять. Трясясь, они выбивались из сил, промокнув насквозь, подтирая за своим злополучным гостем и готовя ему еду, пока он хохотал во все горло, смотря по телевизору ситкомы и рекламные ролики.

В довершение всех бед Огюстен, отныне в образе свиньи, часы напролет истошно визжал, оттого что его копытца разъезжались на паркете, или скребся в застекленную дверь, требуя выпустить его по нужде. Доведенная до предела мать в конце концов положила в его пюре снотворную таблетку – это был единственный шанс хоть как-то передохнуть.

Когда прошло почти тридцать шесть часов, супругам Руа начало казаться, что у них вот-вот треснет хребет. – Скажи, чего ты хочешь! – в тысячный раз возопил Адриан.

Телегон насмешливо взглянул на него.

– Да ничего… Просто чтоб вы дали мне отдохнуть, поесть, помыться, телевизор посмотреть.

– А… Огюстен? Долго он таким будет? – отважилась спросить Жюльетта.

– Понятия не имею, – ответил молодой человек. – Лично я пять лет жил как хрюндель.

– Но как такое… возможно?! – простонала Жюльетта, падая в объятия мужа.

– Э-э-э, привыкнете, – бросил им Телегон, выскребая последние орешки кешью из пакетика и кидая их в рот.

В это мгновение его внимание привлекла новость, которую передавали по телевизору; вслед за ним прислушались и супруги Руа.

Оба конвоира того фургона, на который было совершено нападение вечером в субботу, найдены живыми и невредимыми, хотя и в шоковом состоянии. Это дело могло бы остаться самым банальным ограблением, если бы преступники не подменили водителей свиньями. Напоминаем, что украдены были триста восемьдесят тысяч евро. Продолжается расследование…

Свиньи, полные сумки банкнот, форма охранника… Все стало ясно! Супруги Руа воззрились на Телегона, который перестал есть, уставившись в телевизор: там показывали конвоиров, растерянных, кутающихся в одеяла и окруженных толпой полицейских и спасателей.

– Так это ты, – завопил Адриан, – ты превратил этих людей в свиней, чтобы их ограбить!

Телегон окатил их ужасным взглядом ярко-изумрудных глаз, от которого Адриан и Жюльетта каждый раз леденели.

– Без трепыханий… – бросил он насмешливо.

Адриан отвел жену в сторонку.

– Надо исхитриться и позвонить в полицию, – прошептал он.

Голос Телегона прогремел с дивана, на котором он валялся:

– Вижу, кто-то еще среди нас хочет стать большой и жирной свиньей!

Супруги Руа задрожали, глядя, как его голова приподнялась над спинкой дивана и он угрожающе уставился на них.

– И что вы им скажете, копам-то? Ах, один злой мальчуган превратил нашего сынка в поросенка? Вот уж поржут над вами всласть! А когда отхохочутся, так и упекут вас в дурку, а то и в тюрягу, потому что никто не догадается, куда девался малыш Огюстен. Зато я буду здесь и охотно скажу им, где тело парнишки… Жюльетта едва не упала в обморок. Ее взгляд застыл на сынке-поросенке, жевавшем сухарик.

– Скажи, что тебе нужно, мы поможем, – бесстрастным голосом прошипел Адриан.

Телегон нахмурил брови.

– Думаешь, можешь мне помочь?

Адриан с живейшей надеждой кивнул.

– Ну так ты ошибаешься, – бросил парень.

Вот в этот самый миг Жюльетта твердо решила пойти ва-банк. Стоя возле кухонной плиты, она со множеством предосторожностей растворила в морковном пюре четыре таблетки снотворного – все, какие оставались в доме, – и подала мальчикам. Потом они с мужем стали ждать, как ходячие воплощения тревоги.

Огюстена оцепенение настигло первым. Завалившись набок, он блаженно захрапел, и тут Телегон, впервые с того момента, как переступил порог их дома, стал проявлять явные признаки сонливости.

– Лотос… вы дали мне… лотос…

Ни Жюльетта, ни Адриан не поняли, что он имел в виду, но было уже все равно.

Дальше события закрутились как в ускоренной киносъемке: Адриан вытащил смартфон из кармана свитера, который присвоил Телегон, и набрал «семнадцать». Полиция пообещала приехать через несколько минут, кошмар близился к концу.

И тут Телегон, как будто почувствовав что-то, все-таки внезапно проснулся. Вялый, он встал и, шатаясь, добрел до кухни под взглядом супругов Руа, парализованных страхом. Он сейчас спустит с них три шкуры, как пить дать. Но, к их вящему изумлению, страшный гость залпом опрокинул в себя оставшиеся поллитра холодного кофе, схватил мешки, открыл застекленную дверь и, не оборачиваясь, исчез в саду.

Ошеломленные супруги переглянулись. Все закончилось? Правда?

– Огюстен… – шепнула Жюльетта.

– Его полиции лучше не показывать, – перестраховался муж.

Торопливо подняв беднягу за ноги, они отнесли его в комнату и заперли, молясь только об одном – чтобы полицейским не вздумалось обыскать дом.

* * *

Разумеется, майор Дюрок был крайне разочарован, когда услышал от супругов Руа, что их ворюга сбежал. Он тотчас же отправил в погоню за ним группу захвата, а сам приступил к снятию показаний, которые супруги ему все-таки дали, несмотря на явное состояние шока. – Кажется, ему лет тридцать пять или сорок, – сразу солгал Адриан.

– Рост метр восемьдесят пять, вес килограммов семьдесят пять, – добавила Жюльетта, решив поддержать мужнино вранье.

– Волосы темные, глаза карие, черты лица тонкие, с легким южным акцентом…

Майор тщательно записывал.

– Папа? Мама? – вдруг прозвучал голос, еще совсем заплетающийся.

Супруги Руа одновременно обернулись, чувствуя, как у обоих зашлось сердце.

Жюльетта опомнилась первая: она вскочила.

– Котенок мой, ты уже здесь?

Адриан подхватил:

– Это наш сынок… К счастью, он был у бабушки, – объяснил он майору.

Жюльетта крепко обняла Огюстена, заметив ошарашенное лицо парня при виде полицейских, собиравших улики и снимавших отпечатки пальцев.

– Ты был у бабушки, – поспешно шепнула она ему на ухо.

– Но…

– Послушайся же хоть разок! – И она сильно ущипнула его за локоть.

Огюстен неохотно замолк. Но через два часа, когда полицейские наконец ушли, он дал волю нервам:

– Что это был за скетч? Вваливается какой-то придурок и превращает меня в… свинью, а я должен делать вид, будто ничего не произошло?

– Хорошо, мой котеночек, – согласилась Жюльетта с такой твердостью в голосе, какой трудно было от нее ожидать. – Вот тебе номер телефона майора Дюрока, осталось лишь позвонить ему и все рассказать, и тогда поглядим, как он к этому отнесется. Но после этого не удивляйся, если тебя упекут в психушку, идет?

Тут ей на помощь подоспел отец:

– Это был дурной сон, вот и все. Не станем вспоминать об этом, так будет лучше для всех.

Огюстен обвел их озадаченным взглядом, потом развернулся и пошел к себе в комнату, ворча на ходу:

– Вот чокнутая семейка, совсем с катушек долой…

Глава 41

Глядя, как мощный прилив колышет густые прибрежные водоросли, Телегон предавался раздумьям. Семья Руа предательски подставила его. Нет, ну ничего же себе – просто взять и подсыпать ему лотоса, а он и знать не знал… Трудно было ждать коварства от таких мямлей. Они заслужили суровую кару, и Теле гону очень хотелось вернуться и показать им, с кем они имели дело.

Но в эту минуту дом кишел полицейскими, которые искали хоть малейший след, чтобы броситься в погоню за ним. Ах, ведь надежда умирает последней, так что пусть себе ищут! Телегон нигде не наследил, а после катастрофических попыток войти в контакт с местными ему совсем не хотелось вновь подвергать себя риску. Теперь он сменит тактику.

Он похлопал по набитым банкнотами мешкам, придав им форму подушек, улегся сверху, как на матрас, и принялся размышлять.

Ему так не хватало матери… Несмотря на ее вошедшую в легенды свирепость, Телегону не терпелось с ней встретиться. Она сказала бы, что он изменился, что он больше не тот неугомонный малыш, всегда готовый поиздеваться над ближними, пользуясь всем тем, чему она сама его научила.

Непослушание и применение магии без разбора стоили ему пяти лет изгнания, а сейчас ко всему прочему грозили серьезными проблемами, что доказало все случившееся в семействе Руа. Он усвоил урок.

Когда они опять будут вместе, он докажет матери, что стал примерным сыном – мужественным, осмотрительным, сильным. Возвращение блудного сына во всем блеске! Она будет им гордиться. Тем более что он еще выполнит все, что она ему приказала.

Осознав грандиозность задачи, Телегон невольно глубоко вздохнул.

Доносившийся снизу шум моря напомнил ему о родном острове. Он уже привык жить здесь – ведь выбора-то не было! – в этом сыром краю, продуваемом всеми ветрами, но не забывал, как было жарко там, откуда он явился.

Откуда он… Спроси его об этом кто-нибудь вроде той идиотки Жюльетты Руа, и он не смог бы ответить. Ибо это и было главной проблемой Телегона – он понятия не имел, где его настоящий дом. Буквально за несколько секунд он был переброшен в иные места и уже не понимал ни откуда прибыл, ни куда.

А вторая серьезная проблема была в том, что прямо в тот самый момент, когда это перемещение совершалось, его наказала родная мать: потеряв терпение после его очередной выходки, она в одно мгновение превратила его в свинью – уж это она умела делать лучше всего.

И вот он попал в ту семью, где женщина жила одна с сыном, отец тихо смылся, как и его папаша за много лет до того. Все, что ли, отцы такие? Бегут от тех, кто их любит, ради поисков приключений во всех концах света?

Очень скоро между ним и этой грустной женщиной появилась какая-то связь. Ее звали Изабель Пим, и она разговаривала с ним как с человеческим существом, или, точнее, как со своим дорогим песиком, который исчез вместе с ее мужем. Спал Телегон у нее в комнате, в той корзинке, где раньше жила собачка, а то и прямо в ее кабинете, где она тихо сходила с ума, сидя и размышляя о чем-то с бокалом вина в руке.

Со временем он стал совсем своим в этой семье, своим для женщины, для ее сына Гомера и ее сестры Нинон. Они были добродушными, слегка простоватыми, но ведь все могло оказаться гораздо хуже: например, попади поросенок к другим людям, его могли бы просто сожрать.

В конце концов Телегон даже полюбил их, и это было взаимно. Когда девушка с мальчишкой усаживались смотреть фильм, то клали его посередке, а он обожал кино, особенно полицейские фильмы и триллеры.

Иногда они баловали его арахисом или попкорном из своих пакетиков, даже если у него из кишечника вырывались газы, что вызывало у них хохот и гримасы отвращения.

Потом очаровательный крошечный поросенок вырос в жирную толстобокую свинью. Он прекрасно видел, с каким сожалением женщине пришлось перенести место его обитания в загон за пределами дома. Впрочем, его самого это почему-то не очень удручало. Конечно, не роскошный дворец вроде того, в каком прошло его детство в окружении львов и волков, послушных, как агнцы… Но, во всяком случае, и здесь Телегон жил в тепле, его кормили, с ним играли – больше всего ему нравилось, когда его обливали водой, – и он был счастлив.

Относительно счастлив. Ибо, хоть жить свиньей в столь предупредительном семействе и было скорее приятно, он все-таки вздыхал: ему хотелось снова стать самим собой – что могло быть естественнее?

Но последние события заставили его усомниться и в этом. Непросто быть в этом мире человеком. Во множестве тех фильмов, которые он посмотрел вместе с Гомером и его тетей, проблема часто решалась деньгами – герои просто открывали набитый купюрами чемоданчик или размахивали кипой банкнот, и все разруливалось как по волшебству.

Телегон на своей шкуре узнал, как ошибался. Во всем… Деньги не решали абсолютно ничего. Впрочем, как и магия.

И все-таки он ни о чем не жалел. Хорошо было жить Добрячком. Но Телегоном – все-таки лучше.

Одежда, позаимствованная им у семьи Руа, немного жала, но была гораздо удобнее, чем строгая униформа конвой ных инкассаторской машины, а главное – куда скромнее. Ему еще прибавляло проблем то, что ходить приходится в ботинках: столько лет он трусил на четырех копытцах, и теперь было тяжело привыкать.

Но чтобы слиться с окружающей средой, не придумать ничего лучше, чем джинсы, свитер и кеды.

Телегон глубоко вздохнул и потянулся за тетрадкой, которую стянул у Пимов. Пробежав глазами несколько строк, он сразу понял – это важно: тот или та, кто это писал, рассказывали историю, смутно напомнившую ему семейные предания.

Но у него не было времени полностью и по-настоящему погрузиться внутрь всех этих перипетий.

ОСТРОВ ВТОРОГО ВЕЗЕНИЯ

Автор сценария и режиссер Давид Пим

Должно быть, это супруг Изабель, тот самый сбежавший муженек, подумал он.

Он перелистал тетрадку, задержав взгляд на эскизах, изображавших цирк Итаки, знаменитое местечко, населенное персонажами, которых он никогда не видел, но сразу узнал. Цербер, химеры… Эти сказки ему когда-то рассказывала мать.

Перелистывая дальше, он вздрогнул, заметив на какой-то странице свое имя. Полистал назад, возбужденно переворачивая листочки, волнуясь, и нашел это место.

Превратив спутников Одиссея в свиней, могущественная волшебница Цирцея удерживает Одиссея у себя целый год. В результате этого непрошеного гостеприимства рождается сын по имени Телегон, которому так и не суждено будет узнать своего отца, отправившегося бороздить моря.

– Ух ты! – оторопело воскликнул юноша.

Откуда об этом мог узнать Давид Пим? Наверняка он знавал его мать или отца. А значит, должен знать, где их теперь найти.

С трясущимися руками он продолжал читать. Больше Давид Пим не упоминал ни о нем, ни о Цирцее, зато два имени встречались то и дело: Пенелопа и ее сын Телемах.

Из прочитанного он понял, что Пенелопа была законной женой Одиссея, а Телемах сыном – то есть его сводным братом! И обоих бросили, так же вероломно, как его мать Цирцею и его самого. Поистине, этому Одиссею не стоило доверять. Обольщал женщин, плодил детей направо-налево, а потом раз – и был таков, мир посмотреть захотелось… Как знать, нет ли у Телегона сводных братьев или сестер повсюду в этом мире?

В этом мире… У юноши было чувство, что в этих словах и заключается вся проблема.

«…Автор сценария и режиссер Давид Пим…»

Телегон был мальчуганом смышленым, одаренным живым и беспокойным умом, ясность которого не ослабили пять лет, проведенные в обличье свиньи.

Он стал напряженно размышлять, подперев руками лицо, сжимая виски указательными пальцами, и собирать воедино все, что знал.

Фильм рассказывает историю.

Фильм – это не настоящая жизнь.

«Остров второго везения» был фильмом, в котором история его матери и его самого была всего лишь небольшим эпизодом.

И что, эта история… не настоящая жизнь?

Но ведь при этом он был здесь, он дышал, ноги чувствовали боль, кожа – морской бриз и солнечный жар, он хотел есть, пить, рыгать, ему необходимо было справлять нужду, спать.

Столкнувшись с этим абсурдным противоречием, он заметался, ворча.

Теперь он уже ничего не понимал.

Прояснить все это мог ему помочь только Давид Пим. Но где его найти? О нем ничего не знали даже его жена и сын.

Он должен вернуться туда, откуда все началось, найти улики, исполнить поручение матери. Он уже и так потерял слишком много времени.

Телегон окинул взором расстилавшееся впереди море, такое сверкающее, такое ослепительное… Он сжал кулаки – широкоскулое лицо стало жестким. – Я найду его, мать. Я найду отца, обещаю тебе, и сделаю все, что ты мне приказывала.

Глава 42

Такого прекрасного вечера у Гомера не было давно. К нему нагрянули Лилу и Саша, и все втроем репетировали песенки для маленького концерта, запланированного через две недели, на празднике в честь окончания учебного года.

На сей раз на репетиции присутствовали два слушателя. А точнее, три: Биби была так же внимательна – и доброжелательна! – как Телемах и Нинон.

– Музыкой полна душа, музыка так хороша! Какая игра – ура-а-а!

– Да ты и вправду совсем разошлась, – расхохотавшись, заметил ей Саша.

– А ведь она права, – возразил Телемах, – вы действительно хорошо играете.

– Мальчишки, зажигайте! – в восторге крикнула Нинон.

Телемах посмотрел на нее недоумевающе, почти тревожно, как всегда, когда слышал выражение, смысл которого оставался ему непонятным. Зажигать? Что зажигать? Одежду? Гитару?

Гомер пришел на помощь:

– Это значит, что все классно.

– То есть мы – супер, – уточнила Лилу.

Их друг вздохнул с облегчением.

– Нравится тебе? – спросила Лилу.

– Еще как!

– Это тяжелый рок.

– Тяжелый? Как… камень?

Саша закусил губу. Лилу мгновенно окатила его суровым взглядом, не дав ему вволю расхохотаться, хотя, надо признать, и сама едва сдерживалась.

– А ведь такую музыку можно сравнить с камнями, – подтвердила Нинон, – в смысле она немножко жесткая, взрывчатая…

Гомер прекрасно знал, как отзывчива его тетя, как она любезна и великодушна. Но с первого же дня их встречи с Телемахом он заметил, что оба они как-то особенно хорошо понимают друг друга. С тех пор Ни нон не упускала случая принести ему какую-нибудь конфету или стаканчик фруктового сока, предложить принять душ, пока Изабель нет дома, или погулять с ним в саду, подышать воздухом, полюбоваться морем и закатом, цветущим розарием. Для встречи годился любой предлог.

И Телемах слушался Нинон, очарованный словами, внешностью, коротенькими платьями и нежным сладким ароматом ее волос.

А ведь и Биби-Два подтвердила подозрения Гомера, сказав ему вчера перед сном:

– Телемах глядел так кротко, но твоя тетя – красотка! А теперь глаза горят, и блестят, и грустят; вот теперь скажи ты, ну-ка, что любовь простая штука!

– Да не преувеличиваешь ли ты?

Биби чуть задержала на нем проницательный взгляд и добавила:

– Вот уж нисколько, вот уж ничуть; обоим любовь не дает уснуть! Они любят друг друга, уверен будь.

В устах песчанки это, быть может, звучало слишком восторженно, но Гомер понимал, что она, в общем-то, близка к истине.

А сейчас Нинон ликовала, и все внимание Телемаха, кажется, было приковано к ней. Гомер ударил палочкой по металлическим тарелкам, так что оба они внезапно вздрогнули, и воскликнул, обращаясь к Лилу и Саша:

– Что, вернемся к «Believer»?[7]

– Заметано! – поддержал Саша, взяв несколько аккордов на клавиатуре.

Лилу наконец собрала волосы сзади в хвост и поправила ремень гитары. За этим последовал бурный поток оглушительной музыки, целых три минуты тридцать секунд трое друзей отдавались ей со всем пылом и виртуозностью.

При них Телемах и Нинон не скрывали своих эмоций. Девушка, улыбаясь, отбивала ладонью ритм на спинке дивана. Телемах же в такт извивался всей верхней половиной тела, особенно головой – она у него крутилась взад-вперед, как на пружинках.

Биби же и вовсе бегала туда-сюда вприпрыжку, дирижировала верхними лапками, махая ими по воздуху, дергаясь как сумасшедшая. Трое музыкантов старались не смотреть на нее – воодушевление зверька выглядело столь комичным, что им пришлось бы по много раз начинать заново с той же ноты.

Под конец фрагмента оба слушателя принялись вовсю аплодировать, а Нинон выразила свой восторг еще и оглушительным свистом, что вызвало общий хохот. – А хочешь, Биби, я покажу тебе, что такое «забой на гитаре»? – предложил Саша.

Песчанка энергично закивала, даже не поняв, о чем речь. Последовала очень забавная пантомима, в которой Саша показал себя непревзойденным преподавателем, а Биби – весьма способной ученицей.

Вдруг дверь открылась, и в проеме показалось лицо Изабель Пим. Все замерли, и даже Биби постаралась выглядеть больше похожей на… животное.

– Я стучала, но вы не слышали, – смущенно произнесла Изабель.

Гомер в панике почувствовал, что бледнеет. Сейчас мама узнает Телемаха. То есть она подумает, что перед ней Жорж Финк, и все будет кончено.

И правда – ее взгляд остановился на молодом человеке, ведь он был единственным, кто ей здесь незнаком. Разве только по той фотографии, которую показывали полицейские…

Он сидел в полумраке, рядом с Нинон, и на нем были принесенные ему девушкой очки с желтыми стеклами, а на голове – шапочка Гомера, к счастью, скрывавшая шевелюру – самую заметную деталь его облика.

В пижамных штанах и широкой майке он был неотличим от друзей Нинон, которых Изабель давно привыкла видеть в доме.

– Я попросила Тома послушать и сказать, что он думает о наших рокерах, – поспешно объяснила ей Нинон. – Вот мы и собрались вместе.

– Здрасьте, мадам Пим, – вежливо привстав, сказал Телемах.

– Здрасьте, Тома, – ответила Изабель, не проявив к нему особого внимания.

Гомер опять вздохнул с облегчением. «Чего беспокоиться? Она на него даже толком не взглянула!» – подумал он.

– Ладно, я пошла, а вы продолжайте, – сказала она.

Почти уйдя, она снова вернулась.

– Я с кухни вас услышала, классно, но адски громко. Браво!

– Спасибо, мама! – поблагодарил Гомер тем самым противным писклявым голосочком, который сам у себя так ненавидел.

Нежно улыбнувшись в ответ, она закрыла за собой дверь. Лилу сделала вид, что вытирает пот со лба.

– А я-то как струсил! – признался Саша.

Еще одна такая передряга, и Гомер не смог бы связать и двух слов.

– А что это она упоминала про ад? Кто-то умер? – спросил Телемах.

– Никто не умер! Это просто значит «гениально», – объяснила ему Нинон, – и я согласна: так и есть!

Телемах уставился в пространство, нахмурив брови: он напряженно размышлял.

– Ну ты что? – прошептала Нинон.

– Изабель… Она похожа на мою мать, в ней та же печаль, – признался он.

Медленно вдохнул-выдохнул, потом заговорил опять:

– У моей матери такой же взгляд, как будто скользит по поверхности, ни на чем долго не задерживаясь. Она смотрит, но как будто не видит. А если садится шить, это еще хуже, словно у нее самой внутри все зашито и ничто не выходит на поверхность.

Гомер вопросительно посмотрел на друзей и тетю. Что делать? Что тут скажешь? У всех были такие же растерянные лица.

– Моя мама тоже целый день сидит чем-то опутанная, – услышал он собственный голос. – Слишком странно все это, чтобы быть совпадением.

Но зачем он это сказал? Так оно все и было, но это не вполне соответствовало мыслям Телемаха. И он уже в который раз разозлился на самого себя.

– Изабель работает в швейном ателье, – объяснила Нинон Телемаху.

– Ваши матери переживают одно и то же, – вмешалась Лилу. – Обе ждут, когда вернутся их мужья… и обе полностью посвящают себя работе, чтобы не думать об этом.

– Я такое уже повидал, это ужасно… – прошептал Саша.

– Изабель и Пенелопа… Давид и Одиссей… Гомер и Телемах… – продолжала Лилу. – А Добрячок – как же он?..

– Раймон! – подсказала Биби.

Сначала никто не обратил внимания на слова маленькой песчанки. Саша первый сообразил:

– Погоди-ка… Ты что хочешь этим сказать?

– Раймон и Добрячок – исчез пес, а хулиган пошел вразнос.

По всей компании будто прокатилась волна ошеломления.

– Но как же… как так вышло, что мы сами раньше об этом не подумали? – пробормотал Гомер.

– Потому что это слишком бросалось в глаза, – бесстрастным голосом произнесла Нинон.

При этих словах Телемах вздрогнул.

– Иногда все так очевидно, что становится незаметным, – объяснила ему Лилу.

Кажется, юноша все равно ничего не понял, но не стал настаивать.

– Раймон с Добрячком поменялись местами в тот самый миг, что и мой отец, и Жорж, – пролепетал Гомер, от такого открытия его глаза раскрылись широко-широко.

Друзья и Нинон мрачно кивнули. Все обдумывали дальнейший ход ужасающего логического умозаключения, которое никто не осмеливался высказать вслух. Как будто слова могли помешать реальности того, что произошло…

Вероятнее всего, Добрячок погиб, утонув в море после неудачного падения с обрыва, или его утащили вороватые соседи – и тогда он давно превратился в ветчину или котлеты.

А в таком случае – прощай надежда вернуть в дом Раймона.

Представив себе, что его расчудесный шиба-ину обречен вечно блуждать за кулисами цирка Итаки, Гомер с грустью почувствовал, как у него щемит сердце.

Пол, потолок, дом, сад, город, тектонические пласты, небо над головой… все рухнуло.

– Ваш Добрячок полон сил и юн, и он никакой не хрюн, – пропела Биби со спинки дивана: она уже успела там пристроиться.

– Спасибо, что объяснила нам, Биби, – проворчала Лилу, сделав ей страшные глаза.

Она спустила с плеча ремень, державший гитару, сняла ее и поставила на подставку, подошла к Гомеру и встала прямо перед ним, все еще сидевшим за барабанной установкой. Несчастный, готовый расплакаться, он посмотрел на нее взглядом, больше похожим на призыв о помощи.

– Думай о своем отце, – прошептала она, дрожа от волнения. – Только о нем…

Она была права, Гомер знал это. Но как же его обожаемая собачка… и свинка… Одна мысль, что ему больше никогда с ними не поиграть… Это само по себе было невыносимо.

– Ишь какое Добрячку величье – просто он сейчас в другом обличье! – сочла уместным вставить Биби. – Биби! – одернула ее Нинон. – Хватит!

Песчанка пожала тем, что в ее фигуре называлось плечами, и смылась под машину, когда-то принадлежавшую Давиду Пиму.

– Чем глотку драть, умом берите! Меня послушать не хотите? Вам действовать пора, и смело! Я говорю вам дело, дело! – пискнула она из-под укрытия.

– Биби, заткнись же, наконец! – приказал ей Саша.

Потом обратился к друзьям:

– Мы это сделаем, Гом, мы найдем этого Одиссея и отправим на его остров. Все встретятся снова. Одиссей, Пенелопа и Телемах… Ты, твой отец и Изабель… и ты, конечно, Нинон… И это будет потрясающе, это будет великий праздник! Потом ты сможешь написать целую книгу об этой истории или снять кино, как твои отец и дедушка.

Едва заметная улыбка, мелькнувшая на лице Гомера, обнадежила его, и он продолжал, наморщив нос и состроив неожиданную для себя шаловливую гримасу:

– Хотя… насчет кино – наверное, не лучшая идея, тут бы теперь поостеречься…

Чувством юмора и забавной мимикой Саша все-таки удалось добиться, чтобы Гомер немного утешился и протянул ему руку в знак согласия.

– У меня есть план, – сказал он, поправляя свою яркую бандану. – Сейчас расскажу…

Глава 43

Притаившись под окошком берлоги Гомера, Телегон не упустил из всего сказанного там ни единого слова.

Под конец разговора, едва оправившись от потрясения – столько нового для себя ему довелось услышать, – он поистине возликовал. Конечно, положение было далеко не блестящее, его разыскивала полиция, мучила боль в ногах, он хотел пить и есть.

Хуже того – он снова вернулся туда, откуда ушел. Это лишний раз подтверждало мудрость его матери, которая говорила: в конце концов всегда возвращаешься туда, откуда вышел.

Но было и чему порадоваться! Теперь он знал ответы на почти все мучившие его вопросы, не шевельнув и мизинцем и не имея нужды никому угрожать.

Какая все-таки невероятная история…

Так, значит, сына Пенелопы занесло на ту же галеру, что и его самого. Судя по тому, что Телегон только что услышал, у его сводного брата Телемаха была слегка расстроена психика.

– Считай, наш Телемах за бортом, – вздохнул он с насмешливой улыбкой.

Он знал и остальных – конечно, Гомера и Нинон, но еще и Саша, и Лилу. Сколько лет он с ними прожил, как часто они вместе играли, и он смешил их хрюканьем и громким пуканьем. А сейчас они думали, что его пустили на ветчину. Это удручало его больше всего. И правда, каково было услышать о себе такое – уж он никогда бы такого не допустил! Но этого никто знать не мог.

Да ладно, пусть себе думают, что его перемололи в колбасу, так даже и лучше. У него будет хорошая фора, чтобы исполнить поручение, доверенное ему Цирцеей, его страшной матерью.

Единственным темным пятнышком казалась эта Биби. Выходило так, что она знает про него гораздо больше всех остальных.

Он улыбнулся, вспомнив ее старания намекнуть всем, что Добрячок не погиб, а существует в другом обличье, не в том, к какому они привыкли. Решительно, эти человеческие существа так глуповаты…

Откуда появилась эта козявка? Или у нее позади такое же превращение, как у него самого, у его отца Одиссея и Телемаха? Наверняка, ведь он никогда не слышал о том, что в этом мире грызуны наделены даром речи.

Как бы там ни было, необходимо присмотреться к ней поближе и при возможности избавиться от нее. Она крошечная, а он сильный, так что это будет легко, ведь косточки у нее такие хрупкие… Тем временем ему чертовски захотелось есть и пить.

Нинон решила подвезти Саша и Лилу на машине, а потом собиралась на работу в пивную; Изабель с Гомером съели очень скромный ужин, и он рассказал ей о школьном празднике и программе их мини-концерта.

А затем Изабель отправилась грезить к себе в кабинет, как делала почти каждый вечер с тех пор, как Телегон узнал ее. Он долго тайком следил за ней, подглядывая в краешек окна, и ему так хотелось войти и поваляться на персидском ковре, как уже бывало не раз. Но он был уже не тот Добрячок – милейший поросеночек, которому она так доверяла. Он уже был Телегоном – незнакомым ей верзилой со свирепым взглядом.

На мгновение в нем промелькнуло желание снова стать таким, каким его знала Изабель. Он нащупал в кармане пакетик травяных шариков и отогнал эту мысль куда подальше. Ничего бы все равно не вышло: даже проглоти он весь тот волшебный корень, какой был у него с собой, хоть десять шариков – этого все равно не хватит для нового превращения.

Телегон на корточках переместился к берлоге Гомера, прокрался вдоль стен и кустов гортензии и притаился под окном. За этим фасадом из серого камня, всего в нескольких метрах, был его сводный брат Телемах. Похож ли он на него? Из подслушанного он заключил, что их матери были очень разными женщинами. Цирцея – жестокая брюнетка, а Пенелопа – меланхоличная блондинка. А что Телемах унаследовал от отца? Вот у Телегона от него коварство и физическая мощь.

Может быть, попробовать заглянуть внутрь, приподнявшись на цыпочках? Он отважился на это, до того мысли разожгли в нем любопытство, и увидел, что Телемах вяло раскинулся на диване, желтые очки сползли на нос, одежда примерно такая же, как у него, – неряшливый стиль.

Тут он заметил бегущую к нему песчанку и угрожающе уставился на нее. «В твоих интересах стоять на месте и заткнуть свою маленькую пасть, иначе я сверну тебе шею: хрясь – и все…» – подумал он от души, ничуть не сомневаясь, что она верно поняла его взгляд.

Биби, едва увидев его, подпрыгнула и вскарабкалась на фанерные ящики, чтобы с них допрыгнуть до края окна. Телегон сразу нырнул прямо в огромный цветник и тут же растянулся во весь рост на теплой земле. – Что там такое? – встрепенулся Телемах, не успевший понять, чего хочет песчанка.

– Плохо пахнет, ой-ой-ой, плохо пахнет свиньей, – ответила Биби.

Телемах невольно втянул носом воздух – он ничего такого не замечал. Но Биби даже не успела договорить: она выпрыгнула буквально в пустоту, упав на раскидистый куст гортензий и уцепившись за него изо всех сил.

Ухватившись за стебли растения и легко спустившись по ним на землю, она сразу же оказалась перед Телегоном.

Тот двумя пальцами – большим и указательным – сжал ей шею, подняв с земли. Биби бессильно задрыгала лапками.

– У тебя, вижу, проблема… – тихонько прошептал Телегон.

– Хочешь себя перехитрить? Это твою проблему надо решить.

– А знаешь, я ведь могу тебя и убить.

Вдруг со стороны берлоги донесся голос. Гомер! – Биби? Ты где?

– Против нас ты настроен напрасно: хочешь вредить нам, а это опасно! Вспомнить нужно тебе кое-что. Тогда и утихнет твой гнев, а не то…

Тут она вывернулась, быстро перепрыгнула на стену и юркнула внутрь берлоги. Телегон выпрямился, прислушиваясь, слегка озабоченный словами маленького грызуна.

– Ах вот ты… А где была? – воскликнул Гомер.

– Эх, такому Добрячку вмазать бы по пятачку…

Гомер и Телемах ошарашенно переглянулись.

– Добрячок всего лишь свинья, – ответил Гомер грубее, чем ему хотелось. – И к тому же мертвая свинья.

И он протянул песчанке тыквенное зернышко. Она, не обидевшись, жадно принялась его разгрызать.

– Тебе, наверное, хочется взглянуть на студию моего отца? – вдруг спросил Гомер у Телемаха.

– Да, – вздохнул тот.

Невольно ответив сразу, он все же засомневался. – А твоя мама? – пробормотал он.

– Легла спать. А я стянул ключ из ее кабинета.

Они вышли из берлоги, стараясь двигаться как можно тише. Биби держалась настороже: сидя у Гомера на плече, осматривала окрестности. Опускалась ночная мгла, на закатном небе, исполосованном длинными розовыми и оранжевыми полосами, колыхались чернильно-темные тени густых дубовых и сосновых крон.

Телемах невольно восхитился столь живописной картиной природы, в отличие от Гомера, которому было не до этого: он был сосредоточен и чуточку взволнован.

Гомер вставил ключ в замок и, затаив дыхание, открыл дверь. По спине вдруг побежали мурашки: ему показалось, что под экраном что-то – или кто-то? – шевельнулось. На несколько секунд он даже поверил, будто один из актеров цирка Итаки проник сюда тем же загадочным способом, как вышло с ним самим и Биби две недели назад. От безумной надежды, что это отец нашел способ вернуться, его сердце забилось чаще.

Слегка дрожащей рукой он зажег свет. Никого не было. Только тот же удручающий беспорядок и странная уверенность, что здесь, в этом месте, может случиться все что угодно.

– Я вспоминаю… – прошептал Телемах, подумав о пяти прошедших годах. – Я был так напуган…

– И было чем, – отозвался Гомер.

Телемах прошел в студию и опять стал взволнованно осматривать то место, где впервые ступил на эту незнакомую землю, словно уцелевший после кораблекрушения. Он мягко, нежно гладил рукой все, что видел перед собой: монтажный столик, обрывки пленки, закрытые металлические коробки с чистой или уже отснятой пленкой, очки Давида Пима.

Вдруг лампочка на потолке начала потрескивать, свет замигал. Оба мальчика, испуганные, невольно прижались друг к дружке, впившись взглядами в лампочку, ища на ней комара или другую мошку, неосторожно подлетевшую слишком близко к раскаленному стеклу.

И тут свет погас совсем, погрузив студию во мрак.

Глава 44

Когда тьму прорезал ослепительный луч включившегося кинопроектора, Гомер и Телемах в ужасе застыли, раскрыв рты от изумления.

Биби вцепилась крохотными коготками в майку юного хозяина и держалась за нее изо всех сил.

– Поднимается ветер! Пробил час! Вихрь сейчас унесет всех нас! – закричала она.

И была права: Гомер и Телемах уже чувствовали, как отрываются от пола и плывут по воздуху в состоянии какой-то хаотичной левитации. Ударившись ногой о шкаф, Гомер едва удержался от крика. Он протянул руку, пытаясь найти руку Телемаха: это успокоило бы не только друга, но и его самого.

Несколько секунд они кружили над студией, ритм полета ускорялся, и вот все вокруг замелькало, уже едва-едва различимое…

Ни тот ни другой не заметили, что вместе с ними – и вопреки собственной воле – к этой призрачной пляске примкнул и нежданный гость.

* * *

Ураган внезапно стих, и мальчики оказались на усыпанном галькой побережье. Перед ними в море расстилался остров – гора, увенчанная шатром цирка шапито. – Итака… – прошептал Телемах, растроганный до слез.

Гомер, еще преодолевая тошноту, поспешил убедиться, что по дороге в незавершенный фильм не потерял Биби.

– Ох, нелегок этот путь – в небеса из катапульт, – сообщила ему песчанка, ее всю трясло.

Гомер взял ее в сложенные ладошки, чтобы погладить по спинке краешком большого пальца. Немного болела нога, но тут, скорее всего, он отделается большим синяком. Однако это было далеко не самое важное. Телемах вступил на причал, нависавший над мягко клокотавшим морем.

– Сейчас я встречусь с матерью, Гомер! – крикнул он другу.

И тут его лицо омрачилось. Встревоженный этим Гомер проследил за его взглядом и сам посмотрел туда же.

Ледяная волна страха обожгла его. За спиной, всего в нескольких метрах, стоял молодой человек, появлявшийся на видеокадрах с камеры слежения, которые Саша нашел в интернете, незваный гость, разгромивший студию его отца, укравший тетрадку, где были описаны подробности фильма, и, по-видимому, ограбивший бронированный фургон.

– Да что ж это…

Он не успел договорить: исполинская тень накрыла его сверху, и в безмолвии пляжа прогремел гулкий голос:

– Немедленнное отпр-р-равление на Остр-р-ров втор-р-рого везения!

Химера, такая же громадная, как и в первый раз, когда Гомер увидел ее, всем своим огромным туловищем повернулась к нему. Полы красного бархатного плаща развевались от легкого дуновения бриза, точно корабельные паруса. Гомер испугался, что морской ветерок может разжечь настоящее пламя из тех искорок, что пробегали у нее в волосах. «Ах вот что, оказывается, для тебя сейчас важней всего? – пожурил он самого себя. – Не время отвлекаться на мелочи!»

Химера протянула ему свою лапу в сабо, покрытом лаком с розовыми блестками, чтобы помочь взобраться в лодку-гондолу, потом настал черед Телемаха, дрожавшего от волнения, и незнакомца с горящим и немного устрашающим взглядом.

Поэтому Гомер почти не осмеливался смотреть на него, а тем более спрашивать, кто он на самом деле и что тут делает, не без оснований подумав, что объяснение у того наверняка есть. Все это, несомненно, имело смысл!

А внимание Телемаха было приковано к острову, который становился все ближе и ближе. Гомер видел: он едва сдерживается, чтобы не прыгнуть в воду и поскорее проплыть эти последние метры до суши.

Когда гондола пристала к причалу, он даже не дождался, пока обезьянки-матросы пришвартуют ее: вскочил прямо на причал и нетерпеливо обернулся к Гомеру, говоря всем своим видом: «Ну что же ты? Шевелись!»

Гомер осторожно встал, стараясь не терять равновесия, а незнакомец в это время уверенно спрыгнул в компанию деловитых мартышек. Химера опять помогла Гомеру, как и в его первый приезд. Ему стало немного стыдно.

– Туда, – сказал он, показывая на дорогу, поднимавшуюся вверх по крутому склону горы.

Охваченный небывалым волнением, Гомер двинулся в путь. Что сейчас произойдет? На вершине его ждет отец? Неужели все может закончиться так просто? О, как горячо он этого хотел – но в глубине души не верил, что так и будет. Все с самого начала было сложно. Чудовищно сложная и запутанная головоломка.

– И правда – радоваться погоди: препятствий еще много впереди, – вовремя предупредила его Биби. – Сам не знаю, почему меня это не удивляет, – проворчал он.

Все трое взбирались вверх по ступенькам в полной тишине: ее нарушали только крики странных птиц, паривших у них над головами, домашних пернатых с телами летучих мышей, отливавших всеми цветами радуги, как спинки стрекоз.

И вот наконец арка – вход в цирк Итаки.

Гомер, идущий впереди, увидел Цербера – три его головы пристально следили за каждым их шагом, а они подходили все ближе.

– Здравствуйте, вот мой билет! – заявил Гомер, изо всех сил стараясь сдержать дрожь в голосе.

Вынув из-под чехла смартфона кусочек кинопленки, он протянул ее бесстрастному Церберу.

Немного подальше, рядом с великаншей в шляпе-котелке, появился женский силуэт, повергший Телемаха в настоящий экстаз.

Держа в каждой руке по красному рединготу, женщина обернулась к ним. Гомер узнал ее по густому шиньону и удрученному взгляду.

– Мама! Ма-а-ама-а-а! – завопил Телемах.

Пораженная, она уронила одежду и приложила руку к сердцу. Телемах рванулся к ней, но Цербер сразу остановил его.

– Пустите же, это моя мать! – взмолился юноша. Пенелопа не пошевелилась, так и оставшись стоять на расстоянии всего нескольких метров, как будто замерший стоп-кадр в фильме.

Все три лица Цербера повернулись к Телемаху и незнакомцу, тщательно оглядели их с головы до ног.

– Одного не хватает! – сказала первая голова.

– Одного – но кого? – пролепетал Гомер.

– Странника! – ответила ему вторая голова, как будто это было и так всем понятно.

Мальчик понял, что все пропало. Цербер сунул ему обратно в руку билет. Все три головы наставительно прорычали:

– Телемах и Телегон – двое. Возвращайтесь с Одиссеем, и тогда сможете войти!

Гомер и Телемах одновременно повернулись к незнакомцу, до этого казавшемуся им немного странным и опасным.

– Телегон? – прошептал Гомер.

– Он самый, – подтвердил юноша. – А в прошлом – Добрячок, если тебе так больше нравится. Салют, Гомер, рад снова видеть тебя…

Потом он обратился к Церберу:

– А вернуться обязательно живыми?

Гомер почувствовал, как внутри все похолодело. В этом вопросе было что-то ужасное.

– Неважно, – изрекли все три головы разом. – Живые вместо живых, мертвые вместо мертвых.

Едва прозвучали эти слова, как мощный вихрь сбил их с ног и отбросил назад. Снова вспыхнул световой конус – это луч кинопроектора студии Давида Пима словно бы указывал им вынужденный путь к отступлению обратно в реальность.

– Помните же, – эхом долетел до них крик трехглавого Цербера, – найдите третьего странника, найдите Одиссея и возвращайтесь!

Луч кинопроектора с силой влек их обратно. Отдаляясь все дальше от острова, от цирка и прекрасных надежд снова встретиться с такими любимыми исчезнувшими близкими, Гомер и Телемах очень быстро вновь оказались в студии.

Первым порывом Гомера было найти Телегона. Он подбежал к двери, потом зажег фонарик смартфона и обыскал весь сад. Тщетно. Телегон исчез. Сразу же.

Растерянный, еще не успев прийти в себя после только что пережитого, Гомер вернулся к Телемаху. На того, осевшего на пол, прижавшись спиной к стене, жалко было смотреть. Гомер присел рядом. Что скажешь другу, который только что видел собственную мать в другом измерении, но ему не позволили к ней подойти? Ничего не придумаешь… И он просто безмолвно сидел рядом с ним.

Тут о своем присутствии напомнила Биби: она удобно устроилась на шее юного хозяина.

– Видишь сам, что Добрячок никакой не простачок.

Наконец-то догадавшись обо всех стараниях песчанки предупредить его, которым он не придавал значения, Гомер ужасно на себя разозлился.

– Чем заканчивается фильм? – вдруг замогильным голосом спросил Телемах.

– Ты это о чем?

– Одиссей… Чем все это кончится для него?

– Я… я не знаю.

Он немного кривил душой. Финала фильма, задуманного его отцом, он действительно не знал. Зато конец этой истории, настоящий конец, знал, да еще как: все то, о чем говорилось в мифах и что так страшно аукнулось им только что в вопросе, который Телегон задал Церберу.

Совершив долгое кругосветное путешествие, Одиссей возвращался к Пенелопе и Телемаху. Это была хорошая новость.

А плохая – то, что и Телегон в конце концов отыщет его.

И убьет…

Если Давид Пим не погрешил против мифологических сюжетов и если Телегон добьется своего, у Гомера нет никаких шансов снова обрести отца.

Никогда…

Благодарности

За то, что получился наш роман,

Спасибо от души

Сесили Теруан —

За тонкую отделку филигранью.

И Аурелии Гуайян —

За скромное ее старанье:

Садовых ножниц взмах – долой изъян!

За то, что книжечка смогла увидеть свет,

Благодарим и детское издательство «Ашетт».

Примечания

1

В России у этих фильмов возрастное ограничение 18+. – Прим. ред.

2

Редингот – мужская верхняя одежда конца XVII – начала XIX века, нечто среднее между пальто и длинным сюртуком. – Прим. ред.

3

Американский мультипликационный сериал «Симпсоны». – Прим. ред.

4

Воздушный шар, наполненный горячим воздухом. – Прим. ред.

5

Фахверк – особая техника постройки домов и стен, распространенная в Центральной и Северной Европе, при которой детали каркаса стен остаются видимыми: сначала создается каркас из горизонтально и вертикально пересекающихся деревянных балок, а промежутки между ними заполняются камнем, кирпичом и глиной.

6

Старинный провансальский народный танец, исполняемый в быстром темпе. – Прим. ред.

7

«Believer» – знаменитая песня американской рок-группы Imagine Dragons. – Прим. перев.

Content

Анн Плишота, Сандрин Вольф
Гомер Пим и секрет Одиссея

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Благодарности

Примечания